Синтия Д’Апри Суини

Гнездо

Cynthia D’Aprix Sweeney

The Nest

Copyright © Cynthia D’Aprix Sweeney 2016

© Ракитина Е., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Моей семье: родителям, Роджеру и Терезе; сестре Лауре; братьям Ричарду и Тони – которые больше всего на свете любят хорошо рассказанные истории

Всегда была дихотомия: что сохранить, что поменять.

Уильям Тревор «Жены настройщика пианино»

Я поняла, что эта история разобьет мне сердце,

Когда ты ее написал.

Я поняла, что эта история разобьет мне сердце.

Эйми Манн «That’s How I Knew This Story Would Break My Heart»

Пролог

Пока остальные гости бродили по террасе пляжного клуба под вечереющим летним небом, осторожно, оценивающе отпивая из бокалов, чтобы понять, не с верхней ли полки снимали бутылки бармены; пытаясь удержать крохотные крабовые кексики на бумажных салфетках и произнося всякое подобающее случаю о том, как им всем повезло с погодой, потому что завтра опять будет сыро; бормоча неподобающее по поводу тесного атласного платья невесты – к примеру, объясняется ли то, что она вываливается из выреза, неумением портнихи, дурным вкусом («что-то с чем-то», как сказали бы их дочери) или внезапным набором веса; подмигивая и перебрасываясь проверенными шутками о том, что тостеры можно будет обменять на подгузники – Лео Плам ушел со свадьбы кузины с одной из официанток.

Лео избегал общества своей жены, Виктории, которая с ним практически не разговаривала, и своей сестры, Беатрис, которая говорила без умолку – в основном о том, что им всем надо собраться на День благодарения. День благодарения. В июле[1]. Лео двадцать лет не проводил праздники с семьей, с середины девяностых, если память его не подводила, и начинать сейчас был не в настроении.

Лео был на взводе и как раз искал пустой бар, по слухам находившийся где-то снаружи, когда заметил Матильду Родригес, несшую поднос бокалов с шампанским. Она двигалась сквозь толпу в лучистом сиянии – отчасти потому, что заходящее солнце заливало восточную оконечность Лонг-Айленда неприлично розовым, отчасти потому, что синапсы Лео бушевали под действием очень, очень хорошего кокаина. Пузырьки, поднимавшиеся и опускавшиеся над подносом Матильды, казались неистовым призывом, приглашением, адресованным ему одному. Густые черные волосы были зачесаны наверх от широких плоскостей лица и собраны в удобный пучок; она вся была – чернильные глаза и пухлые красные губы. Пока она пробиралась среди гостей, Лео наблюдал за изящным покачиванием ее бедер, смотрел на уже пустой поднос, поднятый над ее головой, как факел. Он ухватил у проходившего мимо официанта мартини и пошел за ней следом сквозь распашные двери из нержавейки – на кухню.

Матильде (девятнадцатилетней, мечтающей стать певицей неуверенной официантке) казалось, что только минуту назад она разносила шампанское семидесяти пяти членам семейства Плам в расширенном составе и их друзьям – и вот уже мчится к проливу Лонг-Айленд в новеньком арендованном «Порше» Лео, запустив руку в его тесноватые льняные брюки, и подушечкой большого пальца неумело обрабатывает снизу его член.

Поначалу она сопротивлялась, когда Лео затащил ее в кладовку, схватив за запястья и забрасывая вопросами: «Ты кто? Откуда ты? А еще чем занимаешься? Ты модель? Актриса? Ты знаешь, какая ты красивая?»

Матильда знала, чего хочет Лео; к ней постоянно подкатывали на таких мероприятиях, но обычно мужчины были куда моложе – или до смешного старше, просто древние – и заходили с набором тупых пикаперских фразочек и неуловимо оскорбительных попыток польстить. (Ее постоянно называли «Джей Ло», хотя Матильда совсем не была на нее похожа; родители у нее были из Мексики, а не из Пуэрто-Рико.) Даже в этой состоятельной толпе Лео был неприлично красив: это слово она точно никогда не применяла к кому-то, чье внимание ее почти радовало. Она могла сказать «огонь», или «милый», или даже «шикарный», но «красивый»? Мальчики, которых она знала, до красивости еще не доросли. Матильда поймала себя на том, что смотрит на лицо Лео, пытаясь понять, из чего складывается красота. Как и у нее, у него были темные глаза и волосы, широкий лоб. Но черты его лица были острыми и угловатыми, а ее – округлыми и мягкими. Ему бы играть кого-нибудь выдающегося в телесериале – может, хирурга, ну а она была бы смертельно больной пациенткой, умоляющей об излечении.

Сквозь дверь кладовки она слышала, как музыканты – на самом деле целый оркестр, их было человек шестнадцать – играют обычный свадебный репертуар. Лео схватил ее за руки и станцевал короткий тустеп. Он пел ей на ухо, поверх музыки, приятно живым и полным голосом. «Однажды, когда мне будет плохо, когда будет холодно, я (та-да-дам) просто вспомню тебя и то, какой ты сегодня была»[2].

Матильда помотала головой и, рассмеявшись, отстранилась. Его внимание нервировало, но еще оно задевало что-то глубоко у нее внутри. Отбиваться от Лео в кладовке было куда интереснее, чем заворачивать спаржу в прошутто на кухне, чем она сейчас и должна была бы заниматься. Когда она робко сказала ему, что хочет быть певицей, он немедленно сообщил, что у него есть друзья в «Коламбия Рекордс», друзья, которые вечно ищут новые таланты. Он снова придвинулся к ней, и она встревожилась, когда он немножко споткнулся и ему, казалось, приходилось упираться ладонью в стену, чтобы сохранять равновесие, но ее беспокойство улетучилось, когда он спросил, есть ли у нее демозапись, что-нибудь, что можно послушать в машине.

– Потому что, если мне понравится, – сказал Лео, сжимая тонкие пальцы Матильды в своих, – я сразу захочу взяться за дело. Помочь тебе встретиться с нужными людьми.

Когда Лео ловко вел Матильду по парковке, чтобы не столкнуться со служителем, она оглянулась на дверь кухни. Эту работу ей нашел кузен Фернандо, и он взбесится, когда узнает, что она просто взяла и ушла. Но Лео сказал: «Коламбия Рекордс». Он сказал: «Вечно ищут новые таланты». Когда еще ей представится такая возможность? Ее и не будет-то всего ничего, ровно столько, сколько нужно, чтобы произвести хорошее впечатление.

– Томми Моттола нашел Мэрайю[3], когда она была официанткой, – сказала Матильда отчасти в шутку, отчасти пытаясь оправдать свое поведение.

– Правда?

Лео тащил ее к машине, посматривая на окна пляжного клуба, выходившие на парковку. Виктория вполне могла его увидеть с боковой террасы, где собрались все, и еще могла заметить его отсутствие и теперь рыскать по округе. В ярости.

Матильда остановилась у двери машины и сбросила черные тряпочные рабочие тапочки. Вынула из потертого пластикового пакета пару серебристых босоножек на шпильке.

– Для этого вообще-то не надо переобуваться, – сказал Лео, подавляя желание взять ее за тонкую талию прямо здесь и сейчас, на глазах у всех.

– Но мы же едем в бар? – уточнила Матильда.

Он что-то говорил про бар? Бар был совершенно исключен. В родном крохотном городке его все знали – и его семью, и мать, и жену. Он допил мартини и бросил пустой бокал в кусты.

– Если дама хочет выпить, найдем, – сказал Лео.

Матильда надела босоножки, бережно закрепила тонкий металлически блестящий ремешок над распухшей левой щиколоткой, потом над правой. Выпрямилась, и ее глаза оказались на уровне глаз Лео.

– Ненавижу плоскую подошву, – сказала она, слегка одергивая обтягивающую белую блузку. – От нее такое чувство, что ты вся вообще плоская.

Лео почти втолкнул Матильду на переднее сиденье, с глаз долой, за надежно затонированное стекло.

Матильду, сидевшую на переднем сиденье машины, поразил собственный металлический гнусавый голос, раздававшийся из неприлично качественных автомобильных динамиков. Он звучал совсем не так, как на старом компьютере сестры. Несравнимо лучше.

Лео слушал и постукивал ладонью по рулю. Обручальное кольцо посверкивало в рассеянных лучах потолочного светильника. С женатыми Матильда принципиально не имела дела. Она видела, как Лео пытается изобразить, что его заинтересовал ее голос, ищет, что бы такого лестного сказать.

– У меня есть записи получше. Я не то загрузила, – сказала Матильда. Она чувствовала, как у нее от стыда загораются уши. Лео смотрел в окно. – Я лучше пойду обратно, – она взялась за дверную ручку.

– Не надо, – сказал Лео, положив руку ей на бедро.

Она подавила желание отстраниться и выпрямилась; мысли путались. Как бы удержать его внимание? Она терпеть не могла работу официантки, но Фернандо ее просто убьет за то, что она исчезла в разгар обеда. Лео беззастенчиво пялился на ее грудь. Она посмотрела на свои колени и увидела на черных брюках маленькое пятнышко. Поскребла ногтем – капля заправки с бальзамиком; она ее литрами мешала. Внутри сейчас все, наверное, раскладывают по тарелкам месклан и креветки гриль, выжимая заправку из бутылочек по краю тарелки чем-то вроде волны, какие рисуют дети, чтобы изобразить море.

– Я бы хотела увидеть океан, – тихо сказала она.

И тут, так медленно, что она сначала даже не поняла, что происходит, Лео взял ее руку (на одно глупое мгновение ей показалось, что он сейчас поднесет ее к губам, как герой маминого сериала) и положил себе на колено. И она навсегда запомнит то, как он на нее смотрел. Он не закрыл глаза, не откинул голову, не набросился с мокрыми поцелуями, не принялся возиться с пуговицами ее блузки; он пристально и долго смотрел ей в глаза. Он ее видел.

Она чувствовала, как он отзывается на прикосновение, и это заводило. Лео смотрел ей в глаза, а она слегка сжала пальцы, и баланс сил в машине внезапно сместился в ее сторону.

– Я думала, мы поедем к океану, – сказала она; ей хотелось убраться подальше от кухни.

Он усмехнулся и включил заднюю передачу. Она расстегнула ему брюки, прежде чем он до конца защелкнул ремень.

Нельзя винить Лео за то, что он так быстро достиг кульминации. Жена уже несколько недель держала его на голодном пайке, после того как застукала милующимся с няней в дальнем коридоре летнего домика друзей. Гоня машину к воде, Лео надеялся, что сочетание выпивки, кокаина и велбутрина замедлит его реакцию, но, когда Матильда решительно сжала руку, он понял, что все происходит слишком быстро. На секунду закрыл глаза – всего на секунду, – чтобы собраться, отвлечься от пьянящего образа ее руки, коротко подстриженных голубых ногтей, движущихся вверх и вниз. Лео так и не увидел внедорожник, вылетевший на Оушен-авеню справа, наперерез их машине. Он слишком поздно понял, что визжала не Матильда в динамиках, а что-то совершенно иное.

Они оба и завизжать-то не успели.

Часть первая. Снегтябрь

Глава первая

Поскольку трое Пламов накануне вечером договорились по телефону, что при своем брате Лео пить не станут, все они – не подозревая о том – сидели сейчас в барах возле Гранд Сентрал[4], тайком наслаждаясь предобеденным коктейлем.

Стоял странный осенний день. Два дня назад на среднеатлантическое побережье обрушился северо-восточный ветер, столкнувшийся с холодным фронтом, надвигавшимся со стороны Огайо, и арктическими воздушными массами, спускавшимися из Канады. Буря, которая разразилась в результате, кое-где обернулась рекордными снегопадами, завалившими города от Пенсильвании до Мэна; чудовищно ранняя зима. В спальном пригороде в тридцати милях к северу от Манхэттена, где жила Мелоди Плам, деревья большей частью еще не сбросили листья, и многие рухнули под тяжестью снега и льда. Улицы были усыпаны обломившимися ветками, кое-где до сих пор не было электричества, и мэр поговаривал об отмене Хеллоуина.

Несмотря на пронизывающий холод и короткие перебои с током, поезд Мелоди добрался до Гранд Сентрал без приключений. Она уселась в баре отеля «Хаятт» на Сорок второй улице, точно зная, что там не столкнется ни с братом, ни с сестрой; она предлагала пообедать в ресторане отеля вместо их обычного места, «Устричного бара» на Гранд Сентрал, и Джек с Беатрис ее высмеяли, поскольку «Хаятт» не входил в список приемлемых заведений по каким-то таинственным критериям, разбираться в которых у нее не было ни малейшего желания. Она больше не собиралась чувствовать себя хуже этих двоих, не собиралась тушеваться из-за того, что не разделяет их преклонения перед всем староманхэттенским.

Сидя за столиком возле высоченного окна на верхнем уровне огромного вестибюля (приходилось признать, очень неприветливого – слишком большой, серый и современный, над головой маячит какая-то жуткая скульптура из стальных труб, она так и слышала, как смеются над ней Джек и Беа; хорошо, что их тут нет), Мелоди заказала бокал самого недорогого белого вина (двенадцать долларов, дома она столько и на бутылку не потратила бы) и понадеялась, что бармен нальет пощедрее.

Погода с самой бури так и держалась не по сезону холодная, но солнце наконец-то выглянуло, и температура начала подниматься. Кучи снега на всех перекрестках быстро таяли, превращаясь в несудоходные озера ледяной каши. Мелоди наблюдала, как одна особенно неэлегантная женщина пыталась перепрыгнуть стоячую воду и промахнулась на пару дюймов, приземлившись красной балеткой точно в лужу – должно быть, ледяную и грязную. Мелоди бы не отказалась от пары таких же симпатичных туфель, но ей бы уж точно не пришло в голову надеть их в такой день.

Она ощутила укол тревоги, подумав о том, как ее дочери приедут в центр и как им придется пробираться по столь ненадежным перекресткам. Отпила вина (так себе), вынула из кармана телефон и открыла свое любимое приложение, которое Нора называла «Сталкервилем». Нажала кнопку «Найти», подождала, пока загрузится карта и на экране материализуется точка, обозначавшая ее шестнадцатилетних близнецов.

Мелоди до сих пор не верилось в это чудо – устройство, которое помещается в руке и позволяет точно отследить, где сейчас Нора и Луиза, если только телефоны при них. А они же подростки, телефоны при них всегда. Когда начала появляться карта, сердце Мелоди привычно панически заколотилось, а затем в верхней части экрана выскочили два пульсирующих синих кружка и надпись «Найдено!»; приложение показывало, что девочки именно там, где и должны быть, – в учебном центре на севере города.

Они уже больше месяца ездили на занятия по выходным, и обычно Мелоди отслеживала их утренний путь от кухонного стола, наблюдая, как синие точки медленно скользят на север от Гранд Сентрал в точном соответствии с ее указаниями: от вокзала автобусом по Мэдисон-стрит до Пятьдесят девятой, там выйти и идти на запад до учебного центра на Шестьдесят третьей, сразу за Коламбус-авеню. Идти полагалось не вдоль парка, а по южной стороне улицы – мимо строя швейцаров в форме, которые услышат крик девочек, если те попадут в беду. Заходить в Центральный парк или отклоняться от маршрута было строжайше запрещено. Мелоди каждую неделю внушала дочерям страх божий, забивая им головы историями о пропавших девочках, о девочках, которых похитили, заставили заниматься проституцией, или убили, или выбросили в реку.

– Верхний Вест-Сайд – не совсем уж Калькутта, – мягко возражал ее муж, Уолтер.

Но ей было страшно. При мысли о том, что девочки бродят по городу, лишенные ее защиты, сердце у нее колотилось, а ладони потели. Они и сейчас потели. Когда они вместе сегодня вышли с Гранд Сентрал, Мелоди не хотела отпускать девочек. В субботу вокзал был полон туристов, сверявшихся с путеводителями и расписаниями поездов, пытавшихся найти шепчущую галерею[5]. Мелоди поцеловала девочек на прощанье и смотрела им вслед, пока видела их затылки – один светленький, второй темненький. Они не были похожи на приезжих; в том, как они двигались сквозь толпу, не было никакой неуверенности. Вид у них был такой, словно они – часть этого города, и от этого Мелоди стало не по себе. Она хотела, чтобы они были ее частью, чтобы перестали взрослеть. Они больше не делились с ней всеми своими мыслями, желаниями и тревогами; она не знала, что у них на уме и на сердце, как раньше. Мелоди понимала, что дать им повзрослеть и отпустить их – нормальный ход вещей. Она хотела, чтобы они были сильными, независимыми и счастливыми – больше всего на свете она хотела, чтобы они были счастливы, – но от того, что она больше не могла их направить, у нее кружилась голова. Если нельзя точно знать, как они идут по жизни, то можно хотя бы смотреть, как они просто идут – прямо здесь, на ладони. Хоть это у нее осталось.

– Лео никогда не вернет вам деньги, – сказал Уолтер, когда она собиралась на вокзал. – Вы все размечтались и тратите время впустую.

Мелоди боялась, что он прав, но ей нужно было верить, что он ошибается. Они взяли большой кредит на покупку дома, маленького исторического особнячка на одной из самых красивых улиц города, а после могли только наблюдать, как рушится экономика и падают цены на недвижимость. Процентные ставки по ипотеке были плавающими и должны были вскоре увеличиться, но они и так уже не могли себе позволить ее выплачивать. Неустойчивый рынок не позволял перекредитоваться. Дело шло к колледжу, а у них ничего не было на счетах; Мелоди все это время рассчитывала на «Гнездо».

Мелоди смотрела, как люди на улице стягивают перчатки и разматывают шарфы, поднимая лица к солнцу. С некоторым (едва заметным) удовлетворением она подумала, что, если захочет, может весь день провести под крышей. Главная причина, по которой Мелоди так любила бар в «Хаятте», заключалась в том, что попасть сюда можно было через малолюдный неприметный переход, соединявший отель с вокзалом Гранд Сентрал. Когда подойдет время обеда, она вернется на вокзал по своему тайному коридору и спустится в «Устричный бар». Она проведет в Нью-Йорке несколько часов, и ей не надо будет ни одной удобно обутой ногой ступать на его тротуары, ей можно вообще не дышать воздухом Манхэттена, который она всегда представляла полным серой взвеси. Когда они с Уолтером недолго и скромно жили в Верхнем Манхэттене после рождения близнецов, она вела яростную, но обреченную битву с городской копотью. Сколько ни протирай деревянные поверхности влажной тряпкой – черные крапинки появятся снова, иногда уже через несколько часов. Источник их был неясен, и осадок этот ее тревожил. Казалось, что это физическое проявление упадка, в который приходит город, словно кишащие в нем массы истираются в липкую, серую пыль на окне.

Она заметила на другом конце зала женщину, которая тоже держала в руке винный бокал, и не сразу узнала свое отражение. Волосы у нее были светлее обычного – она выбрала в аптеке более светлый оттенок, надеясь, что он смягчит вытянутый нос и мощный подбородок, который они с сестрой Беатрис унаследовали от отцовских предков из Новой Англии. Твердые черты в случае Беатрис каким-то образом сложились удачно (Лео звал ее «Мадам Икс», в честь портрета Сарджента[6]), но Мелоди они просто придавали излишне суровый вид. Особенно она не любила свое лицо перед Хеллоуином. Однажды, когда девочки были еще маленькими и вся семья отправилась покупать костюмы, Нора ткнула пальцем в рекламу с изображением ведьмы – не слишком уродливой, никаких бородавок, зеленой кожи или гнилых зубов, но все-таки ведьмы, – склонившейся над кипящим котлом, и сказала: «Смотри! Мама!»

Мелоди взяла со стола счет и протянула его официанту вместе с кредиткой. «Он никогда не вернет вам деньги», – сказал Уолт. «Еще как вернет», – подумала Мелоди. Нет уж, один идиотский разгульный вечер из жизни Лео не разрушит будущее их дочерей, слишком усердно они трудились, слишком она подталкивала девочек мечтать о чем-то большем. Они не пойдут в общественный колледж.

Мелоди снова взглянула на карту в телефоне. Была еще одна, тайная причина, по которой ей так нравились эти синие точки с расходящимися нарисованными волнами; они напоминали ей первое УЗИ, когда они с Уолтом увидели, как бьются сердца близняшек, два неправильных серых пятнышка, не в лад стучащие глубоко в ее тазу.

«Два по цене одного», – сказала веселая лаборантка, когда Уолт схватил ее за руку, и они оба уставились сперва на экран, а потом друг на друга и улыбнулись – наивно, но такими они и были. Она запомнила, что подумала в тот момент: «Лучше уже никогда не будет». И в каком-то смысле оказалась права: она уже тогда знала, что больше не будет такой сильной, такой несгибаемой защитницей, когда вытолкнет эти хрупкие бьющиеся сердца в мир.

Официант приближался к ней, и лицо у него теперь было встревоженное. Мелоди вздохнула и открыла кошелек.

– Простите, мэм, – сказал он, протягивая ей «визу», из которой, надеялась она, еще что-то можно было выжать. – Не принимает.

– Ничего, – сказала Мелоди, вытаскивая секретную карту, которую она завела, не сказав Уолту; он бы ее убил, если бы узнал.

Точно так же, как если бы узнал, что подготовительный центр в городе хоть и был дешевле частного репетитора в пригороде, которого она хотела нанять, стоил все равно вдвое больше, чем она сказала, почему ей и понадобилась дополнительная карта.

– Я хотела дать вам вот эту.

Она смотрела, как официант вернулся к терминалу и поводил по нему пальцем; оба они замерли и выдохнули лишь тогда, когда машина принялась выдавать чек.

«Мне нравится наша жизнь, – сказал ей Уолт тем утром, прижав ее к себе. – И ты мне нравишься. Ты не можешь сделать вид – хоть ненадолго, – что я тебе тоже нравлюсь?» Он произнес это с улыбкой, но она знала, что он иногда волнуется. Тогда она расслабилась в его успокаивающих объятьях, вдохнула его уютный запах – мыло, свежевыглаженная рубашка и мятная жвачка. Закрыла глаза и представила себе Нору и Луизу, милых и изящных, в атласных шапочках и мантиях на засыпанном листьями дворе кампуса в старинном новоанглийском городке, и утреннее солнце на их лицах, и будущее, разворачивающееся перед ними, как волнистый рулон шелка. Они были такие умные, такие красивые, честные и добрые. Она хотела, чтобы у них было все – возможности, которых никогда не было у нее, но которые она им обещала. «Ты мне нравишься, Уолтер, – пробормотала она мужу в плечо. – Ты мне так нравишься. Это себя я ненавижу».

На другой стороне Гранд Сентрал, на вершине покрытой ковром лестницы, за стеклянными дверями, на которых значилось «Апартаменты Кэмбелла»[7], Джек Плам отсылал напиток обратно, потому что считал, что мяту никто и не думал разминать.

– Ее туда просто бросили, как будто она украшение, а не составная часть, – сказал он официантке.

Джек сидел рядом с человеком, с которым прожил последние два десятилетия, а почти семь недель назад тот стал его законным мужем. Он был уверен, что остальные Пламы не знают это место, бывшую контору магната двадцатых годов, превращенную в навороченный коктейльный бар. Может, Беатрис знала, но заведение было не в ее духе. Слишком чопорное. Слишком дорогое. Здесь был дресс-код. Временами в баре бывало многовато жителей пригорода, но в этот субботний день они попадались отрадно редко.

– Версия 2.0, – сказал Уокер, когда официантка поставила перед Джеком новый бокал.

Джек попробовал.

– Превосходно, – сказал он.

– Простите за беспокойство, – улыбнулся Уокер официантке.

– Да, – сказал Джек, когда официантка отошла, себе под нос, но достаточно громко, чтобы Уокер услышал, – прощенья просим, что пришлось заставить вас выполнить свою работу.

– Она просто разносит напитки. Она их не смешивает, – миролюбиво отозвался Уокер. На Джека нашло. – Почему бы тебе не глотнуть от души и не расслабиться?

Джек вынул из бокала листок мяты и пожевал его.

– Любопытно, – сказал он, – предложение расслабиться хоть на кого-то когда-нибудь действовало? Это все равно что сказать «дыши» кому-то, у кого гипервентиляция, или «глотай» тому, кто подавился. Совершенно бессмысленное указание.

– Я не указывал, я просто предложил.

– Это все равно что сказать: «Делай что угодно, только не думай о розовом слоне».

– Ладно, – сказал Уокер. – Тогда давай я расслаблюсь, а ты делай что хочешь.

– Спасибо.

– Я с радостью пойду с тобой на этот обед, если это поможет.

– Ты это уже говорил. Раз тысячу.

Пытаться поддеть Уокера было делом подлым и бессмысленным, но Джек все равно пытался, потому что знал: сорвется на Уокера – и крученый узел ярости у него внутри ненадолго ослабнет. И он думал, не взять ли Уокера с собой на обед. Его семья в любом случае предпочла бы общество Уокера его собственному; а кто бы не предпочел? Уокер с его рокочущим смехом, добрым лицом и безграничным дружелюбием. Он был вроде чисто выбритого и чуть более подтянутого Санта-Клауса-гея.

Но Джек не мог позвать Уокера с собой, потому что еще не рассказал остальным Пламам о том, что в начале сентября они с Уокером поженились, о свадьбе, на которую никто из них не был приглашен, потому что Джек хотел, чтобы этот день был идеален, а идеальным для Джека было обойтись без Пламов. Он не хотел выслушивать тревоги Беатрис по поводу аварии Лео или как неуклюжий муж Мелоди сообщает любому, кто станет слушать, что его зовут Уолтер, а не Уокер. (То, что Джек и Мелоди выбрали спутников жизни с почти одинаковыми именами, мучило их обоих до сих пор, десятки лет спустя.)

– Прости, что я на тебя сорвался, – наконец произнес Джек.

Уокер пожал плечами:

– Да все в порядке, моя радость.

– Прости, что я веду себя как мудак. – Джек покрутил шеей, прислушиваясь к тревожащему, но почему-то приятному щелчку, который появился недавно. Господи, он стареет. Через шесть лет ему стукнет пятьдесят, и кто знает, какие свежие ужасы приберегло это десятилетие для его стройного, но обмякающего тела, уже подводящей памяти, пугающе редеющих волос. Он вымученно улыбнулся Уокеру.

– После обеда будет лучше.

– Что бы ни произошло за обедом, у нас все будет хорошо. Вообще все будет хорошо.

Джек ополз в кожаном кресле и принялся щелкать костяшками – он знал, что Уокер не выносит этот звук. Конечно, Уокер думает, что все будет хорошо. Уокер не знает о финансовых затруднениях Джека (еще одна причина, по которой Джек не хотел брать его на обед, если вдруг представится возможность просветить Лео, во что обошлась Джеку его небольшая эскапада на задворках Лонг-Айленда). Пенсионный счет сильно пострадал в 2008-м. Они снимали одну и ту же квартиру в Вест-Сайде, с тех пор как стали жить вместе. Антикварная лавочка Джека в Вест-Виллидж никогда не приносила особой прибыли, но в последние годы он считал везением даже отсутствие убытков. Уокер был юристом с собственной практикой, в их союзе именно он всегда зарабатывал. Единственным существенным их вложением был скромный, но обожаемый летний домик на Норт-Форк, под залог которого Джек тайком брал кредиты. Он рассчитывал на «Гнездо» – не только в смысле выплат за дом, но и потому, что оно было единственным вкладом в совместное будущее, который он мог предложить Уокеру. Он ни секунды не верил в то, что Лео разорен. И ему было наплевать. Он просто хотел получить то, что принадлежит ему.

Джек и Лео были братьями, но не друзьями. Они редко разговаривали. Уокер иногда настаивал («нельзя отказываться от семьи»), но Джек долго делал все, чтобы отдалиться от Пламов, особенно от Лео. В его обществе Джек казался себе ухудшенной версией старшего брата. Не такой умный, не такой интересный, не такой успешный; это приклеилось к нему еще в школе и так и не отвалилось. В начале девятого класса кто-то из друзей Лео прозвал Джека «Лео-лайт», и эта унизительная кличка прилипла, она осталась даже после того, как Лео окончил школу. В первый месяц в колледже Джек встретился с кем-то из земляков, и тот по привычке поздоровался с ним: «Привет, Лайт. Как жизнь?» Джек ему чуть не врезал.

Дверь в бар открылась, и вошла группа туристов, а с ней и порыв слишком холодного для октября воздуха. Одна женщина показывала всем свою насквозь промокшую туфлю, дешевую балетку безвкусного красного цвета.

– Теперь ей конец, – жаловалась женщина друзьям.

– Во всем есть светлая сторона, – сказал Джек Уокеру, кивая в сторону туфли.

– Тебе, наверное, не надо бы опаздывать, – Уокер поднял запястье, демонстрируя часы, свадебный подарок Джека – редкий «Танк» от Картье, сороковых годов. Обошлись они в небольшое состояние; Уокер об этом не подозревал. Это было еще одной причиной ненавидеть Лео за то, что он так облажался: теперь Джек не мог мысленно не наклеивать на все, что им принадлежало, огромный неоновый ценник, горько сожалея обо всех покупках последнего года, даже лет, включая все важные траты на их в остальном идеальную свадьбу.

– Обожаю эти часы, – сказал Уокер, и от нежности в его голосе Джеку захотелось швырнуть бокал в кирпичную стену напротив. Он почти ощутил сладостное облегчение, которое затопило бы его, когда свинцовый хрусталь разбился бы на миллион кусочков. Вместо этого он встал и поставил бокал обратно на стол, стукнув донышком.

– Не дай им себя разозлить, – сказал Уокер, ободряюще похлопывая Джека по рукаву. – Просто выслушай Лео, а потом поговорим.

– Поговорим.

Джек застегнул пальто и пошел вниз по лестнице к двери на Вандербильт-авеню. Ему нужно было подышать свежим воздухом перед обедом; может быть, пройтись вокруг квартала. Проталкиваясь сквозь ленивую субботнюю толпу, он услышал, как кто-то зовет его по имени. Он обернулся и не сразу узнал женщину в берете, улыбавшуюся изо всех сил поверх связанного вручную розово-оранжевого шарфа, махавшую и кричавшую ему. Он стоял, смотрел, как она приближается, а потом невольно улыбнулся. Беатрис.

Беатрис Плам была завсегдатаем «Мерфи’с», одного из пабов для пассажиров пригородных поездов на коротком отрезке Сорок третьей улицы, упиравшемся в Гранд Сентрал. Беа приятельствовала с хозяином – Гарри, ирландцем и старым другом Така. Так одобрял, как Гарри наливает пинту и как, когда в баре становится тихо, поет высоким пронзительным тенором – не всякий там туристический репертуар вроде «Danny Boy» или «Wild Rover», но что-то из ирландских песен протеста – «Come Out Ye Black and Tans» или «The Ballad of Ballinamore». Гарри одним из первых пришел к Беатрис, когда Так умер. Вынул из кармана бутылку «Джеймсона», налил им обоим, торжественно произнес:

– За Така. Да ложится дорога ему под ноги.

Иногда, при правильном освещении, Беатрис считала Гарри красивым. Иногда думала, что он на нее слегка запал, но выяснять не хотела – он был слишком близок с Таком.

– Ты сегодня рановато, – сказал Гарри, когда она вошла в бар незадолго до полудня.

– Семейный обед. Выпью кофе, плесни туда немного.

Гарри откупорил «Джеймсон» и щедро налил в кружку, прежде чем добавить кофе. Солнце светило ярко и висело в безоблачном небе достаточно низко, чтобы на мгновение ослепить Беа, когда она села на свое любимое место рядом с узкой витриной. Она встала и передвинула шаткую барную табуретку в тень, подальше от двери. Казалось, что сейчас не октябрь, а январь. В зале пахло печкой, грязной шваброй и пивом.

– Аромат богов, – говаривал Так.

Он больше всего на свете любил полутемные бары в солнечный денек. Включился музыкальный автомат, Розмари Клуни и Бинг Кросби запели «Baby, It’s Cold Outside». Беа и Гарри усмехнулись, переглянувшись… у людей совсем нет воображения.

Беа очень хотела увидеть Лео, но ей было тревожно. Он не ответил ни на один ее звонок в реабилитационную клинику. Наверное, был зол на них всех. Она гадала, как он выглядит. В последний раз, когда она его видела, в ту ночь в больнице, ему зашивали рассеченный подбородок, он был вымотанным и оцепеневшим. Да и за несколько месяцев до аварии он выглядел ужасно: обрюзгший, уставший, нехорошо раздраженный.

Беа волновалась, что сегодня за обедом случится скандал. Джек и Мелоди все больше сходили с ума из-за ситуации с «Гнездом», и она предполагала, что оба они готовы потребовать то, что им причитается. То, чего хотела от Лео сама Беа, волновало ее не в первую очередь. Сегодня ей хотелось как-то удержать своих вечно ругающихся братьев и сестру от ссоры, пусть всего на день, просто для того, чтобы Лео успел – она не знала, что именно. Нужно было придумать какой-то план, который утихомирит Джека и Мелоди, а еще даст Лео достаточно пространства, чтобы он не оттолкнул их вовсе – или не сбежал.

Беа чувствовала, как виски расслабляет ее конечности и успокаивает нервы. Она сняла со спинки стула свою сумку. То, какой тяжеленькой она была, уже наполняло Беа приятным волнением. Она была писателем. (Раньше была? Была писателем, бросившим – до недавнего времени – писать? Она толком не знала, что о себе думать.) Иногда – сейчас уже не так часто – кто-нибудь в литературных журналах, где она работала, узнавал ее имя. «Беатрис Плам? Писательница?» – так оптимистично начинались разговоры. Она уже выучила сценарий: счастливый проблеск узнавания, потом нахмуренный лоб, когда человек пытается что-то вспомнить о ее недавних работах и вообще хоть что-то, кроме старых рассказов. После десяти лет тренировок она мастерски уклонялась от неизбежного. У нее была наготове пригоршня отвлекающих тупиковых ответов на вопрос о долгожданном романе: потертая самоуничижительная шутка о том, что она слишком медленно пишет и что, если растянуть аванс на годы, он превратится в почасовую оплату в полпенни; притворное суеверное нежелание говорить о неоконченной работе; комическое раздражение по поводу вечного перфекционизма.

Она достала из огромной холщовой сумки темно-коричневую кожаную папку, которую Лео много лет назад заприметил, бродя по рынку на Портобелло в Лондоне, когда она еще училась в колледже и только начала писать всерьез. Он подарил ей папку на день рождения. Папка была начала 1900-х годов, размером с большой блокнот, и походила на портфельчик с маленькой ручкой и кожаными ремнями; такую мог носить кто-нибудь в Вене на рубеже веков. Беа ее любила и считала своей везучей папкой, пока не стало казаться, что все свое везение Беа выбрала. Несколько недель назад она нашла папку на верхней полке шкафа и отнесла ее в обувную мастерскую неподалеку, чтобы починить ремешки. Там кожу почистили и отполировали, так что папка стала почти как новенькая, только с правильными следами времени и использования, словно в ней годами хранили успешные рукописи. Беа расстегнула ремни и откинула клапан, вынула пачку исписанных петлистым почерком листов. Она в последние месяцы писала больше, чем за все последние годы.

И то, что она писала, было по-настоящему хорошо.

И чувствовала она себя ужасно.

Много лет назад, когда она только окончила школу, Лео уговорил ее поработать с ним над материалами журнала, который помогал запустить заново; тогда запуск журнала еще не казался глупой причудой. «Спикизи» был остроумным и достаточно дерзким, чтобы считаться чуточку скандальным, и это мгновенно сделало его хитом в замкнутом мирке нью-йоркских медиа – том самом, который он безжалостно высмеивал. Лео писал по колонке в месяц – медийные новости, приправленные сальными сплетнями, – без стеснения издеваясь над старой гвардией города с ее унаследованными деньгами, кумовством и нелепой закрытостью. Колонка принесла ему немножко известности и массу неприязни. Журнал через несколько лет свернулся, но почти все его сотрудники разошлись по более заметным изданиям, написали бестселлеры или еще как-то проявили себя на литературном поприще.

Самая заметная история успеха долгое время была у Лео. Он увел кое-кого из молодых сотрудников в онлайн-версию журнала, которой руководил из своей крошечной квартирки. Он сохранил то же ехидство, расширив охват, и вновь нацелился на любимые мишени – как отдельных людей, так и целые отрасли; бизнес его разросся с одного сайта до семнадцати за пятнадцать месяцев. Всего три года спустя Лео и его партнер продали свою малюсенькую империю за небольшое состояние медиахолдингу.

Беа до сих пор скучала по временам, когда журнал только начинался. Редакция походила на шумный летний лагерь, где все дети были умными и смешными, понимали твои шутки и умели пить. Тогда именно Лео заставил ее дописать первые рассказы. Лео не спал допоздна, вычеркивая абзацы, делая все лучше, емче и смешнее. Лео дал первый ее рассказ редактору отдела прозы «Спикизи» (ее нынешнему начальнику, Полу Андервуду) для первого спецвыпуска «Новые голоса Нью-Йорка: кого стоит почитать». Лео поставил ее фотографию на обложку журнала (с подписью очень в духе «Спикизи»: «Нашу любимую новеллу написала сестра редактора, живите с этим»). Та фотография Беа до сих пор временами всплывала, например, в памятных заметках о журнале («Где теперь они все?») или о группе молодых писательниц, в которую входила и сама Беа, один журналист обозвал их возмутительным «Звездописательницы». Фотографию сделали в Чайна-тауне, на Мотт-стрит, перед блестящей витриной, за которой свисали с серебряных крюков пекинские утки с развернутыми в одну сторону пока еще не отрубленными головами. На Беа было ярко-желтое платье с раздувавшейся юбкой, а на плече она держала лаковый зеленый зонтик, расписанный мелкими розовыми и белыми пионами. Длинные косы, которые она носила до сих пор, в ту пору темно-каштановые, были заколоты высоко на затылке. Подбородок опущен, глаза прикрыты, профиль залит клонящимся к закату августовским солнцем – все это походило на современную версию Благовещенья. Фотографию напечатали на задней стороне обложки ее первой (единственной) книги. Зеленый зонтик много лет свисал с потолка над ее кроватью. Желтое платье до сих пор лежало где-то в шкафу.

Беа махнула Гарри, он принес ее кофе и поставил рядом с ее чашкой бутылку «Джеймсона». Она заметила, что он глянул на ее записи и быстро отвел взгляд. За все эти годы он наслушался, как она ныла Таку про роман, который так и не появился, и знал, что о работе ее лучше не спрашивать. Беа почувствовала себя еще более жалкой, если такое вообще было возможно.

Лео понравился ее рассказ – и он его опубликовал, – потому что рассказ был о нем. Герой, которого Беа назвала Арчи, был слегка завуалированной версией молодого Лео, смешным, поглощенным собой, язвительным Лотарио[8]. «Пэрис Ревью» опубликовал вторую новеллу об Арчи. Третья вышла в «Нью-Йоркере». Потом у Беа появился агент – подруга Лео, Стефани, которая тоже только начинала и добилась для нее контракта на две книги за такие деньги, что у Беа закружилась голова и ей пришлось присесть в кабинете Стефани и подышать в бумажный пакет. Сборник ее новелл (главными в нем были, по общему мнению критиков, три рассказа об Арчи – «очаровательно ироничные», «уморительные и остроумные», «встанете вы на сторону Арчи или против него, вы окажетесь бессильны противостоять его сомнительному очарованию») разошелся без шума.

– Прекрасно, – сказала ей тогда Стефани. – Все это – задел для романа.

Беа гадала, общаются ли сейчас Стефани и Лео, знает ли Стефани вообще о том, что происходит. В последний раз Беа говорила с ней больше года назад, за крайне неприятным обедом в центре. «Давай встретимся где-нибудь в тихом месте», – написала ей по имейлу Стефани, готовя Беа к трудному, но ожидаемому разговору о ее долго откладывавшемся, тщательно вымучиваемом романе.

– Я вижу, сколько сил ушло на этот черновик, – сказала Стефани (очень великодушно – они обе знали, что силы уходили на этот черновик довольно долго). – И здесь многим можно восхищаться, но в то же время…

– О боже, – Беа поверить не могла, что слышит расхожую фразу, которую сама столько раз использовала, когда не могла придумать ни одной причины похвалить чью-то прозу. – Пожалуйста, не морочь меня этим «многим восхищаться». Прошу. Просто скажи, что собиралась.

– Ты права. Прости.

Стефани казалась разочарованной и почти сердитой. А еще, как с удивлением отметила Беа, она выглядела старше, чем они обе были бы должны. Стефани покрутила в руках пакетик сахара, надорвала уголок, потом загнула его и положила пакетик на блюдце.

– Хорошо, дело вот в чем. Все, что мне нравилось в твоих новеллах: их остроумие, изобретательность и неожиданность – все, что там работало… – Стефани снова замолчала, лицо у нее было растерянное. – Здесь я ничего этого не вижу.

Здесь разговор и вошел в пике.

– Ты меня бросаешь? – в конце концов спросила Беа, пытаясь пошутить и разрядить обстановку.

– Да, – ответила Стефани, явно не желая оставлять место двусмысленности и сомнениям. – Мне очень жаль, но да.

– Я хочу написать великий роман, – сказала Беа Лео и Стефани в тот вечер, когда они отмечали контракт на книги, долгий, пьяный вечер, когда ее охватил такой несокрушимый подъем, что она, словно погодный фронт, могла менять атмосферу в комнате, через которую шла.

– Это моя работа, – сказала Стефани. – Ты его напишешь.

– Я говорю о полотне. Я хочу, чтобы он сбивал с ног. Чтобы был необходимым. Хочу немножко поиграть, поэкспериментировать со структурой.

Беа махнула официанту и заказала еще бутылку шампанского. Лео закурил сигару.

– Эксперимент может быть удачной мыслью, – осторожно сказала Стефани.

Беа была очень пьяна и очень счастлива, она откинулась на банкетке и положила ноги на стул, взяла у Лео сигару, выпустила три дымных кольца, слегка закашлялась и стала смотреть, как они плывут к потолку.

– Но больше никакого Арчи, – внезапно сказал Лео. – Отправляем Арчи в отставку, так?

Беа удивилась. Она не планировала писать новые рассказы об Арчи, но и как об отправленных в отставку о них тоже пока не думала. Глядя на Лео, сидевшего по другую сторону стола, прочищая горло и пытаясь сфокусировать взгляд сквозь дым, шампанское и те крошечные ложечки кокаина в туалете пару часов назад, она подумала: да. Как там в Библии? Время забыть младенческое?

– Да, – услышала она свой голос. – Никакого больше Арчи.

Это прозвучало решительно.

– Хорошо, – сказал Лео.

– Ты в любом случае не настолько интересен.

Она вернула ему сигару.

– Нет, уже не настолько, – сказала Стефани, и Беа сделала вид, что не заметила, как пальцы Стефани двинулись по ноге Лео вверх и исчезли под скатертью.

Сколько страниц она написала с тех пор? Сколько выбросила? Слишком много, чтобы об этом задумываться. Тысячи. Роман был велик, не поспоришь. Пятьсот семьдесят четыре страницы величиной. Глаза бы ее на него не смотрели.

Она плеснула в чашку еще «Джеймсона», не заморачиваясь на этот раз по поводу кофе, и снова посмотрела на новые страницы, которых никто еще не видел – и даже не знал об их существовании. Это не была история об Арчи. Не была. Но в ней были энергия и движение, легкость языка, что так просто давалась ей в те годы, а потом будто ушла в одну ночь, словно она во сне разучилась делать что-то жизненно важное – завязывать шнурки, ездить на велосипеде или щелкать пальцами – и потом не смогла вернуть себе это умение.

Стефани во время их последней встречи оставила дверь чуть приоткрытой – если у тебя будет что-то новое, чтобы мне показать, сказала она, что-то действительно новое, может быть, сможем поговорить. Но Беа должна была сперва показать эти листы Лео. Наверное. Может быть. А может, и нет.

– Когда мы уже прочитаем что-то о твоей жизни? – сказал он, слегка поддразнивая ее, когда вышла последняя новелла об Арчи, та, в которой Беа слишком близко подошла к его менее обаятельным, хищническим чертам. Ну вот, пожалуйста. Она обратилась к своей жизни. Разве он посмеет возразить? Лео был у нее в долгу. Особенно после той ночи в больнице. То, что случилось в прошлом июле, случилось и с ней. Это была и ее жизнь.

Нора и Луиза шли по западному Центральному парку, держась за руки и задыхаясь от того, что пробежали три квартала от учебного центра, все в предвкушении.

– Ну вот, – сказала Нора, сжимая руку Луизы. – Прямой дорогой к верной смерти или сексуальному рабству – или и тому и другому.

Луиза засмеялась, но ей было не по себе. О том, чтобы прогулять курсы, они сперва заговорили в шутку.

– Можно оставить телефоны в шкафчиках и просто уйти, – сказала Луиза Норе после особенно мучительного занятия. – Единственная, кому есть дело до того, где мы, это мама.

По выражению лица Норы Луиза поняла, что, не подумав, привела в движение нечто неотвратимое. Они обе ненавидели курсы. Преподавательница, которая вела их группу, казалось, была едва ли старше их самих, редко приходила, никогда не помнила, кого как зовут, и не обращала внимания на то, кто чем занимается.

– Это все в большой степени самообразование, – говорила она утомленным тусклым голосом, глядя в окно, выходившее на Коламбус-авеню, и вид у нее был такой, словно больше всего на свете она хотела выпрыгнуть в это окно и вернуться к своим драгоценным выходным. – Вы получаете то, что вкладываете.

– Ты гений, – сказала Нора Луизе. – Давай так и сделаем!

– Да я прикалывалась. Мама с папой за все это платят.

– Все есть в книге! – Нора вытащила огромное пособие для курсов. – Они заплатили за нее. А преподавательница только читает нам вслух главу и заставляет делать упражнения. Можем заниматься в поезде и дома. Это не так сложно. У нас еще целый год до поступления. Мы же первогодки.

Искушение было велико, но Луиза нервничала. Она была согласна, что занятия бестолковые, но чувствовала себя виноватой. Дома что-то творилось, что-то, связанное с деньгами, – там всегда творилось что-то, связанное с деньгами, их никогда не хватало, – но на этот раз все, казалось, было по-другому, возможно, куда серьезнее обычного. Родители подолгу яростно шептались и даже ушли прошлой ночью разговаривать в ледяной заснеженный двор. Но Луиза знала: если Нора что решила, так и будет, это просто вопрос времени.

– Подумай, какой красивый сегодня будет парк, весь в снегу, – сказала Нора в ту же секунду, как они скрылись с внимательных материнских глаз. – Снег в городе такой эфемерный. Видишь? Я только что употребила слово с курсов. Ну давай. Сегодня идеальный день.

Никто их не остановил, когда они вылетели из здания через боковую дверь и побежали по улице, каждую секунду ожидая услышать за спиной свои имена. Они забросили телефоны поглубже в шкафчик, если вдруг маме придет в голову проверить, где они, по «Сталкервилю» (а она же их мама; она всегда проверяет, где они).

Луиза колебалась. Наставления Мелоди по поводу Центрального парка и его темных тропинок, полных злодеев, которые хотят чего-то смутно тревожащего и опасного, ее по-настоящему пугали. Но Нора хотела найти продавца хот-догов, и карусель, и замок Бельведер, и все остальное, о чем они слышали, но никогда не видели. Она скачала и распечатала карту, прежде чем они вышли из дома.

– Сегодня будем держаться центральных аллей, – сказала она, разворачивая карту и указывая на место, помеченное «Мемориал “Земляничные поля”». – Давай начнем отсюда.

Лео Плам заблудился. Он плохо ориентировался на севере города, и то, что он счел коротким путем через Центральный парк, завело его в какое-то незнакомое место. К тому же парк после снежной бури был похож на район стихийного бедствия. Снег и лед, покрывшие еще не сбросившие листья деревья, опасно перегрузили ветки, многие деревья сломались. Дорожки в парке походили на полосы препятствий, скользкие и заваленные обломками. Шла повсеместная расчистка, со всех сторон грохотали бензопилы. Некоторые участки были окружены полицейской лентой, из-за чего приходилось искать сложные обходные пути; Лео совершенно потерялся.

Он взглянул в небо, пытаясь разглядеть узнаваемые шпили и башни «Дакоты» на западном краю парка, чтобы найти ориентир, но оттуда, где он стоял, были видны только куда более высокие незнакомые здания. Лео опаздывал на встречу, ту самую, которую назначил по телефону в день выписки из реабилитационной клиники, со своим старым другом Рико у мемориала «Земляничные поля». Нужно было найти место повыше. Он раньше знал, как понять, где ты находишься в парке; что-то связанное с номерами на основаниях литых фонарных столбов. Он подошел к ближайшему. Да! На металлической пластиночке, прикрепленной к основанию, были выгравированы четыре цифры: 6107. Значит, он еще только на Шестьдесят первой улице? Но ведь 07 тоже что-то должно было означать? Ист-Сайд, Вест-Сайд или, твою мать, середина? К черту Олмстеда[9] и его плутающие псевдобуколические тропинки. Лео сунул руки в карманы и пошел в направлении, которое казалось ему западным.

– Круто. Наверное, – сказала Луиза, глядя себе под ноги на черно-белую мозаику со словом «Imagine» в середине. Она рисовала себе что-то совсем другое, может быть, с портретом Джона Леннона. Или с земляникой. Или с полями.

Нора аж подпрыгивала на носочках, потому что разволновалась и замерзла.

– Идем в парк. Смотри, как тут. Полно народу, все семьями. Лодочный домик прямо слева от того холма.

Нора была права. Парк совсем не казался опасным. Он был очень людным и светлым.

– Тут прямо-таки кипучая активность, – сказала Луиза, употребив еще одно слово с курсов. – Показывай дорогу.

Торопясь изо всех сил, насколько позволяла ледяная корка на тротуарах, Лео наконец добрался до знакомой тропинки. Отсюда уже виднелась «Дакота». На первый взгляд тропинка была закрыта: ее перегораживала полицейская лента, а за лентой опасно раскачивалась в нескольких футах от земли огромная сломанная ветвь старого вяза. Лео поднырнул под ленту и потрусил по дорожке. Она оказалась круче, чем выглядела, а подошвы его дорогих ботинок были толщиной с бумажный лист. Огибая упавшие ветки и стараясь держаться подальше от вяза, он поскользнулся на длинной, почти невидимой замерзшей луже, которая треснула под его весом, и, прежде чем Лео смог поймать равновесие, обе его ноги скользнули вперед и он приземлился на спину. Со всей силы.

– Черт, – сказал он стайке воробьев, истерически чирикавшей в ближайших кустах.

С минуту он лежал неподвижно. Он сильно вспотел, несмотря на то что руки и ноги у него оледенели. Ярко-голубое небо над ним никак не могло предвещать зиму; это весеннее небо, подумал он, небо, полное обещания. Ему почти захотелось закрыть глаза и забыть о встрече. (Встреча? В ушах у него зазвучал голос консультанта из клиники, ее насмешливый тон, знакомая издевка. Давайте называть вещи своими именами. Лео. Это покупка наркотиков.)

Он сел и услышал шум на тропинке. Две девочки-подростка вывернули из-за угла, направляясь вниз по холму. Они склонили головы друг к другу; одна девочка оживленно, быстро говорила и жестикулировала, вторая качала головой и хмурилась. Лео что-то понравилось в том, как они прижимались друг к другу на ходу, словно им связали плечи или локти. Блондинка подняла голову, заметила Лео, сидевшего посреди ледяной дорожки, и застыла. Лео улыбнулся, чтобы их успокоить, и помахал.

– Осторожнее, – крикнул он. – Тут внизу опасно.

На лице блондинки появилась тревога, она схватилась за подругу, смотревшую на Лео с – или он это додумал? – узнаванием. Пару мгновений они втроем смотрели друг на друга, потом блондинка сгребла брюнетку за руку, обе девочки развернулись и устремились вверх по дорожке.

– Эй! – крикнул Лео. – Я пришел с миром!

Девочки побежали быстрее, держась за руки, чтобы не потерять равновесия.

На мгновение Норе и Луизе показалось, что это Мелоди подстроила загадочное появление Лео, специально его там посадила, чтобы сказать: «Видите? Видите, какие беды поджидают вас в парке? Видите, как вам повезло, что я ваша мама?» Они постоянно расспрашивали Мелоди о братьях и сестре, о тех, что жили в городе и казались такими интересными, такими экзотическими, особенно дядя Лео, чьи фотографии иногда попадались в воскресном выпуске «Стайлс», фотографии с Викторией, их гламурной тетей. (Луиза как-то попыталась назвать ее «тетя Виктория» на одном из редких семейных праздников и не поняла, хочет та рассмеяться или плюнуть в нее.) Казалось, Мелоди задевало, когда девочки показывали ей эти фотографии, на ее лицо набегало облачко неодобрения и разочарования. Из-за этого выражения девочкам было настолько не по себе, что они перестали упоминать о фотографиях – и вместо этого стали складывать их в пластиковый контейнер в своем общем шкафу. Иногда они спрашивали отца про Лео, но он говорил только: «Он со мной всегда был очень мил. Несемейный он человек».

И вот, пожалуйста, он. Лео. Корячится, как перевернутая черепаха. («Он не корячился, – сказала Нора, отметая попытку Луизы описать этот неловкий момент, когда они позже ехали на поезде домой. – Он пытался подняться. Там был лед». Но Луиза была тверда, в духе Мелоди; он только вышел из реабилитационной клиники, настаивала она, нечего ему было делать в парке. Он должен был идти на обед с родными!) На вершине холма они остановились и спрятались за дерево, чтобы подглядеть за Лео.

– Точно он, – сказала Луиза.

– Нам надо что-нибудь сказать? – спросила Нора.

Луиза задумалась. Она тоже хотела подойти к Лео, но думала, что делать этого не стоит.

– Он скажет маме, – ответила она.

Нора кивнула, крепко сжав губы; она была разочарована. Они обе затихли, едва дыша, и несколько минут наблюдали за Лео. Он встал, отряхнул брюки. Сел на большой валун.

– Что он делает? – прошептала Нора, когда Лео уставился в небо.

Ей хотелось, чтобы они были нормальной семьей. Чтобы можно было сбежать по дорожке, помахать, и он бы улыбнулся, засмеялся, и они провели бы день вместе. А вместо этого – на тебе, они прячутся за деревом. Они не все знали о его пребывании в клинике, только что был какой-то несчастный случай, все вышло очень плохо и все это как-то связано с наркотиками.

– Кто вообще сейчас нюхает? – как-то прошлым летом сказала мама отцу, а Луиза услышала.

– Он мог прийти покупать наркотики, – сказала Луиза, с тревогой глядя на Нору. – Иначе зачем ему тащиться сюда перед обедом?

Лео вздохнул, поднялся, отряхнул с брюк веточки и грязь. Сел на камень неподалеку, оценил ущерб, нанесенный ободранным ладоням. Его что-то не отпускало, что-то, связанное с этими девочками. Он их всерьез напугал. Надо понимать, упал он неизящно, но и подумать не мог, что выглядел опасным. Чего они так испугались? Наверное, сейчас детей не пускают в парк без родителей – даже подростков, даже мальчишек. Девочки, поди, уже ищут полицейского.

Черт, подумал Лео. А если они и правда ищут полицейского? Если они решили, что он пьян или что похуже, и дали его описание полицейскому патрулю, и тот теперь его ищет? Нельзя, чтобы его поймали с наркотиками. Его адвокат высказался предельно ясно: «Держите нос в чистоте, пока не выйдет решение о разводе. Никаких приходов. Никаких подозрительных трат. Никаких неприятностей». Лео встал и пошел на звуки проезжей части. На вершине холма он свернул за угол и наконец точно понял, где он. Перед ним лежал Западный Центральный парк. Можно было поймать такси и отправиться прямиком на Гранд Сентрал; если все сделать по уму, он будет у «Земляничных полей» минуты через две-три.

Он задумался. Прямо над его ухом раздался оглушительный крик. Он поднял голову и увидел трех огромных ворон, сидевших на одном из немногих деревьев, которые уже сбросили листья. Они все каркали одновременно, словно спорили, как он поступит. Точно под ними, среди голых сухих ветвей, в развилке лежала грязно-коричневая куча листьев. Гнездо. Господи.

Лео взглянул на часы и пошел прочь.

Глава вторая

Никто не помнил, кто первым назвал светившее им наследство «Гнездом», но так и повелось. Мелоди было шестнадцать, когда Леонард Плам-старший решил основать для своих детей трастовый фонд. «Ничего значительного, – повторял он им, – скромный резерв, консервативные вложения, распределенные во времени, чтобы вы могли их использовать, но не тратить». Средства, объяснял Плам-старший, будут недоступны, пока Мелоди, самой младшей, не исполнится сорок.

Джек первым открыто возразил против такого распределения; он хотел знать, почему они все не могут получить свою долю раньше, и указывал на то, что Мелоди получит деньги, когда будет моложе их всех, а разве это справедливо? Но Леонард тщательно обдумал распределение фондов, сколько кому достанется и когда. Леонард был – и буквально думал о себе так несколько раз на дню – человеком, который всего добился сам. Он строил свою жизнь исходя из следующего принципа: деньги и связанные с ними вознаграждения должны появляться благодаря работе, усердию, преданности и четкому распорядку. Когда-то у Пламов из восточного Лонг-Айленда было семейное состояние и приличная недвижимость. Десятилетия ошибок, необдуманных браков и разорившихся предприятий привели к тому, что, когда Леонард пошел в старшую школу, не осталось почти ничего. Он ухитрился получить стипендию по инженерному делу в Корнелле, а потом работу в «Доу Кемикал» во времена, которые почтительно называл Зарей Революции Сорбентов.

Леонарду повезло попасть в команду, работавшую над новым веществом – синтетическим полимером, который мог поглощать в триста раз больше жидкости, чем привычные органические сорбенты вроде бумаги и хлопка. И когда его коллеги взялись определять, в каких областях может быть применен новый сорбент – сельское хозяйство, промышленное производство, архитектура, военные цели, – Леонард ухватился за кое-что совсем иное: потребительские товары.

Согласно легенде, которую часто повторял Леонард, бизнес, основанный им и двумя его партнерами, предлагал крупным корпорациям методы применения нового сорбента и в итоге почти полностью отвечал за появление более тонких средств женской гигиены (он неизменно упоминал об этом в смешанных компаниях, причиняя страдания своим детям), улучшенных одноразовых подгузников (этим он гордился больше всего, поскольку потратил небольшое состояние на подгузники с тремя первыми детьми) и клетчатых кусочков мерзкого пластика, который до сих пор лежит под любым куском мяса или птицы в супермаркете (он не считал ниже своего достоинства порыться в мусоре во время обеда и вынуть квадратик с торжественным «Мой!»). Леонард выстроил процветающий бизнес на сорбентах, и это было самой большой его гордостью, тем, что придавало всем его достижениям приятный блеск.

Он не был человеком материальных ценностей. Снаружи его просторный особняк в тюдоровском стиле был тщательно ухожен, внутри – едва ли не неопрятен. Он не любил тратить деньги на что-то, что мог починить сам, и считал, что может починить все. Имущество в доме Пламов пребывало на различных стадиях разрушения, дожидаясь внимания Леонарда. Ко всему были прикреплены написанные им ярлычки: фен можно было держать только кухонной рукавицей-прихваткой, потому что треснувшая ручка очень быстро перегревалась («Использовать с осторожностью!»), розетки легонько били током («Пользоваться верхней, не нижней!»), кофеварки текли («Использовать умеренно!»), у велосипедов не было тормозов («Пользоваться осторожно!»), бесчисленные блендеры, магнитофоны, телевизоры и музыкальные центры просто не работали («Не пользоваться!»).

Леонард осторожно, консервативно вкладывал в недорогие «голубые фишки»[10]. Он был только рад что-то отложить детям на будущее, но еще он хотел, чтобы они были финансово независимы и ценили усердный труд. Он вырос среди детишек с трастовыми фондами – он и теперь со многими из них поддерживал отношения – и видел, сколько вреда наносит ранний приток денег: слишком рано предоставленное изобилие вело к слабости и праздности, к смутной неудовлетворенности. Траст, который основал он, должен был стать soupçon, небольшим дополнением к их собственным, неизбежным финансовым достижениям – они же были его детьми, в конце концов, – и слегка смягчить им выход на пенсию, возможно, обеспечить курс или два в колледже внукам. Ничего такого, чтобы считать его серьезным.

Идея придержать деньги до сорокалетия Мелоди нравилась Леонарду по многим причинам. Он здраво оценивал зрелость – как эмоциональную, так и в других аспектах – четверых своих детей: ничего похвального. Он подозревал, что если они не получат деньги одновременно, это станет источником конфликта между теми, у кого деньги есть, и теми, у кого нет; они не будут друг к другу добры. И если кому-то из них и понадобятся деньги пораньше, Леонард полагал, что это будет Мелоди. Она не была ни самой умной из четверых (ею была Беа), ни самой обаятельной (Лео), ни самой изобретательной (Джек).

В длинном списке того, во что не верил Леонард, где-то в верхних строках значилось «нанимать чужих людей, чтобы они управляли твоими финансами». Так что однажды летним вечером он позвал своего троюродного брата, Джорджа Плама, который был юристом, на ужин, чтобы обговорить все, что касалось его состояния.

В тот вечер, пока они с Джорджем неспешно отдавали должное двум гибсоновским мартини, превосходному поммару, двадцати восьми унциям рибая со шпинатом в сливочном соусе, сигарам и бренди, Леонарду и в голову не могло прийти, что меньше чем через два года его настигнет обширный инфаркт, когда он поздно вечером будет возвращаться с работы за рулем своего пятнадцатилетнего седана BMW, тщательно поддерживаемого в идеальном состоянии. Он и представить не мог, что игра на повышение в нулевые, опиравшаяся на ипотечное обеспечение, даст его трасту взлететь куда выше, чем он намеревался; не мог он предвидеть и того, что консервативный, но пугающе дальновидный Джордж предусмотрительно переведет «Гнездо» в более безопасную гавань облигаций прямо перед обвалом рынка в 2008-м, защитив капитал, и что тот на глазах у детей Пламов все десятилетие до сорокового дня рождения Мелоди будет раздуваться до цифр, о которых они и мечтать не могли. Не представлял он и того, что вместе с ростом траста будет расти готовность его детей рисковать, делать то единственное, чего Леонард велел им не делать никогда, ни за что, с тех пор как они вошли в разум: считать цыплят до осени.

Единственным человеком, имевшим доступ к средствам, была Франси, и, несмотря на то что она лишь время от времени хранила верность Леонарду, пока он был жив (или благодаря этому – она вышла замуж во второй раз практически через несколько минут после того, как сняла траур), она строго исполняла волю Леонарда. Ее интерес к детям, вялый и в то время, когда она за них на самом деле отвечала, свелся к редким бранчам по праздникам и звонкам в дни рождения. Лео был единственным, кто ни разу не просил Франси о ссуде под «Гнездо». Было время, Джек, Мелоди и Беа просили ее подумать о более раннем открытии средств, но она упрямо отказывалась.

До аварии Лео.

Глава третья

В тот день, когда Лео выписали из реабилитационной клиники, за несколько дней до семейного обеда в «Устричном баре», он отправился прямиком в свою квартиру в Трайбеке, надеясь договориться о каких-то цивилизованных условиях временного проживания со своей будущей бывшей женой, Викторией. То, что у нее на этот счет были другие планы, стало очевидно, когда его ключ не подошел к замку входной двери.

– Не надо никакой борьбы, – сказал ему по телефону Джордж. – Просто найди гостиницу. Помни мой совет. Веди себя тихо.

Лео не хотел признаваться Джорджу, что Беа в ночь аварии забрала его бумажник. Он оказался в клинике лишь с ключами от дома, айфоном (который немедленно изъяли и вернули только в день выписки) и шестьюдесятью долларами в кармане (см. выше). Стоя на станции метро «Франклин-стрит» и листая контакты в телефоне, Лео с опустошающей ясностью понял, как мало на Манхэттене тех, кто с радостью пустит его к себе на диван. Скольким дружбам он позволил выдохнуться и сойти на нет за последние несколько лет, когда они с Викторией терзали друг друга и тратили деньги так, словно те каким-то магическим образом сами собой возвращались. Как мало тех, кто будет огорчен, узнав, что он в беде, и станет надеяться, что у него все наладится, вернется в норму. Он прожил в Нью-Йорке больше двадцати лет, и никогда не случалось такого, что ему некуда было пойти.

Клочок бумаги с номером, который сунул ему сосед по комнате в клинике, «на всякий случай», бился в заднем кармане мелкой рыбешкой. Лео вынул бумажку, забил цифры в телефон и, не дав себе времени подумать, отправил сообщение, что совершенно противоречило тому, о чем ему ежедневно талдычили в «Бриджес», реабилитационной клинике, куда его на три бесконечных месяца запихала семья. Его бесила каждая проведенная там минута. Индивидуальная терапия была еще куда ни шло; он почти без остановки говорил про Викторию и почти истощил злость, которую вызывала у него ее алчность. Ему уже казалось, что избавление от нее оправдывает огромный ценник. Почти. Но надо было как-то договориться насчет квартиры на ближайшую неделю-две.

Шерстяной пиджак, надетый на Лео, грел совершенно недостаточно. Стоял непривычно холодный для октября день. Лео смутно помнил что-то о зловещем прогнозе погоды. Заголовок «Нью-Йорк пост» на газетной стойке в метро кричал: «Снегтябрь!» Дожидаясь ответного звонка, Лео наблюдал, как двое попрошаек у входа в метро состязаются за мелочь. На одной стороне стоял старый бездомный, державший в руке вязаную шапку; он воодушевленно обращался к пассажирам с приветливым «Здрасьте! Не промокните! Сегодня холодно!». И – это показалось Лео отличным рекламным ходом – увещевал детей: «Читайте книжки!»

– Вы сегодня читали, молодой человек? – спрашивал он. – Не забудьте почитать!

Дети робко улыбались и кивали, грызли пальцы и клали в бумажный пакет у ног бездомного сунутый родителями доллар.

На другой стороне стоял молодой студент-музыкант без головного убора (умно, подумал Лео, его светлые кудри выглядели впечатляюще) со скрипкой под подбородком. Он играл популярные классические трели, бесконечного Вивальди, немного Баха, и пользовался повышенным вниманием женщин без колясок; тех, что постарше, в шубах, и тех, что помладше, в наушниках или с многоразовыми сумками для покупок.

Проливной дождь, шедший все утро, понемногу превращался в дождь со снегом. Кто бы ни был на другом конце провода, он не спешил перезванивать. у Лео не было зонтика, у него даже шапки не было, плечи дорогого пиджака промокли насквозь. Он снова перелистал контакты в телефоне, посмотрел пару секунд на имя Стефани и нажал «позвонить».

– Похоже, все хуже, чем я слышала, если ты умоляешь о переходе через мост в Бруклин, – сказала Стефани. Она ответила уже после третьего гудка.

– Я не умоляю. Мне нужно побыть с кем-то нормальным, с кем-то, кто мне на самом деле нравится.

Стефани молчала. Она не собиралась облегчать ему задачу.

– А что ты вообще слышала? – спросил Лео. – О моих делах.

Он собрался. Это было еще одной причиной увидеться со Стефани: узнать, что известно в городе, проверить, сделал ли Джордж то, что обещал.

– Почти ничего, – сказала Стефани. – Я слышала, ты лег в «Бриджес». И все. Твой консильери молодец. Так как оно?

– Как что?

– Поездка на карнавал, – съязвила Стефани, пытаясь понять, насколько сильно можно давить на него по телефону. Наверное, не очень сильно.

– Ты все еще не так остроумна, как тебе кажется, – ответил Лео, пытаясь решить, сколько ей открыть, прежде чем она пригласит его куда-нибудь. Наверное, не очень много.

– Как оно в «Бриджес», Лео? О чем еще я могу спрашивать?

– Все нормально. – У Лео начинали стыть от холода пальцы.

– Вы все благодарны за лучшее в себе? Продвигаетесь по шагам?[11]

– Это не такое место, – сказал Лео.

– А какое?

– Стеф, я не знаю, когда ты в последний раз выглядывала из окна, но я стою на улице, посреди урагана и дождя со снегом. Я промок до нитки. Тут очень холодно.

Он легонько затопал, пытаясь согреть пальцы ног. Он не привык к такому положению: ждать ответа на просьбу.

– Приезжай. Ты знаешь, где я живу.

– Какое метро?

Он поежился, услышав, как радостно и благодарно прозвучал его голос.

– Господи, – со смехом сказала Стефани. – В Бруклин – и не лимузином? Похоже, сильные мира сего и правда пали. Ты ведь знаешь, что жетонов больше нет, да? Надо купить такую штуку, называется «МетроКарта».

Лео не ответил. Конечно, он знал про «МетроКарты», но понял, что, кажется, никогда ни одной не купил.

– Лео? – спросила Стефани. – У тебя хватит денег на «МетроКарту»?

– Да.

– Тогда приезжай, – сказала она уже мягче. – Сядь на вторую или третью до Берген-стрит. Я жарю баранину.

Когда у Стефани зазвонил телефон, она разбрасывала пригоршни каменной соли на крыльце в ожидании предсказанной бури. Еще не взяв в руки телефон, она поняла, что это Лео. Она не была суеверна, не верила в тайное зрение, предзнаменования или призраков, но в том, что касалось Лео, у нее всегда срабатывала интуиция. Так что она не удивилась, услышав его голос, и поняла, что какая-то ее часть ждала этого звонка. Несколько недель назад она столкнулась с его женой перед бистро в Сохо, и та вылила на нее поток возмущения и злобы – подробностей мало, обвинений полно.

– Туда и дорога этому социопату-нарциссу, – сказала Виктория и взяла под руку того, с кем у нее явно было свидание – телеактера, которого Стефани помнила по какому-то полицейскому сериалу. Когда Стефани спросила, почему Лео в реабилитационной клинике, Виктория ответила туманно.

– Потому что он трус? – сказала она. – Потому что думает, что лучше переночевать в Коннектикуте, и надеется, что все простят и забудут? Как всегда.

– Простят и забудут что? – настаивала Стефани.

Бар был переполнен, толпа их слегка толкала, и они втроем покачивались, будто стояли на палубе корабля.

Виктория посмотрела на Стефани в упор.

– Ты меня никогда не любила, – заявила она, скрещивая на груди тонкие, как у скелета, руки и улыбаясь Стефани той самодовольной улыбкой, какой улыбается человек, только что разгадавший загадку.

– Я тебя не не люблю, – сказала Стефани, что было неправдой. Она очень даже не любила Викторию, вернее, то, что Виктория воплощала – все поверхностное, бездумное и безответственное в Лео. Все то, что только усугубилось с тех пор, как он продал «Спикизи Медиа» и бросил их всех, включая ее. – Я тебя толком даже не знаю.

– Ну так знай: когда Лео снова появится, – сообщила Виктория, придвигаясь к Стефани так близко, что та почувствовала запах чеснока, моллюсков и сигарет и увидела пятнышко сангиново-алой помады на одном из ее ненатурально белых передних зубов, – я заберу все, до последнего цента. Лео может гнить в клинике или в аду, мне все равно. Передай всем.

Поэтому, когда Лео позвонил из метро и так беспомощно (по его меркам) заблеял, прося убежища, Стефани стало любопытно. Любопытно узнать, изменила ли его клиника хоть немного – протрезвел ли он, обновился ли, исполнился ли сожаления? Она понимала, что, скорее всего, это все тот же Лео, просто добивается чего-то. И все-таки. Ей хотелось убедиться самой.

И, если быть совсем честной – а она была честна, потому что изо всех сил старалась ценить честность превыше всего, – ей льстило, что Лео обратился к ней, когда ему понадобилась помощь. Она была благодарна, что по-прежнему значится в его списках. И именно поэтому ей надо было вести себя очень осторожно.

Лео ничего не имел против Бруклина, он просто предпочитал Манхэттен и считал, что все, кто говорит иначе, врут. И тем не менее по дороге от станции «Берген-стрит» до Проспект-Хайтс и дальше, до дома Стефани, он вынужден был признать, что быстро падавший снег творил с улицами, вдоль которых стояли дома XIX века, что-то определенно романтическое. Машины, припаркованные в квартале, были уже укрыты сырой белой толщей. Местные жители чистили дорожки и ступени; рассыпанная по голубоватым плиточным тротуарам соль казалась белым конфетти.

Засунувший руки в карманы от холода Лео показался себе персонажем романа Эдит Уортон[12], когда открыл щеколду на черной кованой калитке и прошел мимо газового фонаря к дому Стефани. Деревянные ставни на закругленном эркере были открыты, и, поднявшись на крыльцо, он смог заглянуть в гостиную, где Стефани разожгла камин. Надо было зайти купить цветов, или вина, или что-то такое. Он стоял перед тяжелой входной дверью: красное дерево и стекло. Стефани повесила на центральные панели два пластиковых светящихся в темноте скелета в натуральную величину. Он подумал минутку и позвонил в дверь – три коротких, один длинный – их прежним кодом. Дверь распахнулась. Скелеты брякнули, закачались на штормовом ветру, и появилась она. Стефани.

Когда они долго не виделись, он всегда забывал, насколько она привлекательна. Не стандартно красива, лучше. Она была почти одного с ним роста, а в нем почти шесть футов[13]. Медные волосы и золотистая кожа, особая порода рыжих: никаких веснушек, быстро загорает, если только побудет на солнце; но она этого не любила. Она была единственной из его знакомых, у кого один глаз был карим, а другой – с зелеными искрами. Джинсы сидели на ней идеально. Ему захотелось, чтобы она повернулась и он мог заново оценить ее задницу.

Она поприветствовала его, подняв руку и заслонив ему путь через порог.

– Три условия, Лео, – сказала она. – Не употреблять. Не просить взаймы. Не трахаться.

– Когда я у тебя брал взаймы? – уточнил Лео, почувствовав приветливый поток тепла из дома. – По крайней мере, в последние десять лет.

– Я серьезно. – Стефани открыла дверь пошире. Улыбнулась ему, подставила щеку для поцелуя. – Рада тебя видеть, скотина.

Глава четвертая

То, что Лео так чудовищно облажался, было неприятно, но, неохотно согласились его родные, не удивительно. Однако то, что его выходка заставила их отстраненную мать использовать свою власть и почти опустошить «Гнездо», шокировало всех. Такой угрозы «Гнезду» никто из них и вообразить не мог. Это было просто немыслимо.

– Очевидно, это не было немыслимо, потому что мне эта мысль пришла, а ваш отец все устроил так, как устроил, – сказала Франси в тот день, когда, в конце концов, согласилась ненадолго с ними встретиться в нью-йоркском офисе Джорджа, пока Лео был еще в клинике.

– Это были и наши деньги, – сказал Джек. Голос его прозвучал не напористо, как он намеревался: больше походило на хныканье, чем на ярость. – А с нами не посоветовались, нас даже не известили, пока не стало слишком поздно.

– Это не ваши деньги до марта будущего года, – сказала Франси.

– Февраля, – сказала Мелоди.

– Прости? – Франси, казалось, слегка опешила, услышав голос Мелоди, как будто только что поняла, что она тоже здесь.

– У меня день рождения в феврале, – сказала Мелоди, – а не в марте.

Беа перестала вязать и подняла руку:

– В марте у меня.

Франси сделала то, что всегда делала, когда ошибалась: притворилась, что права, и поправила того, кто поправил ее.

– Да, так я и сказала. Деньги не ваши до февраля. И они не все потрачены. Вы все получите где-то по пятьдесят тысяч. Так, Джордж?

– Да, около того. – Джордж ходил по конференц-залу, наливая всем кофе; ему явно было неловко.

Мелоди не могла не пялиться на мать; та становилась старухой. Сколько ей? Семьдесят один? Семьдесят два? Ее длинные изящные пальцы слегка дрожали, вены на тыльной стороне ладони потемнели и стали выпуклыми, обмякшую кожу, будто перепелиное яйцо, испещрили старческие пятна. Франси всегда так гордилась своими руками, показывала, как далеко достают ее пальцы, сгибая их и касаясь внутренней стороны запястья. «Руки пианистки», – говорила она Мелоди, когда та была маленькая. Мелоди заметила, как она нарочно положила левую руку (не такую пятнистую) поверх правой. Голос у нее тоже истончился; в него просочилась легчайшая надтреснутость, не хрип, не скрежет, но колебание, тревожившее Мелоди. Увядание Франси означало, что и они увядают.

– Вы по-прежнему получите суммы, – продолжала Франси, – за которые большинство людей были бы несказанно благодарны.

– Суммы в десять процентов от того, чего мы ожидали. Так ведь, Джордж? – спросил Джек.

– Примерно так, – сказал Джордж.

– Десять процентов! – повторил Джек, практически выплюнул через стол в сторону Франси.

Франси сняла с запястья тонкие золотые часики и положила их на стол перед собой, словно показывая всем, что их время на исходе.

– Ваш отец пришел бы в ужас от этих цифр. Вы знаете, он хотел, чтобы фонд был для вас скромной поддержкой, а не настоящим наследством.

– Это все не имеет отношения к делу, – сказал Джек. – Он открыл счет. Он положил деньги. Джордж ими управлял – очень хорошо. Теперь приближается срок, и предполагается, что… погодите. – Джек повернулся к Джорджу. – Лео ведь не получит пятьдесят тысяч? Потому что если да, то это… охренеть.

– Выбирай выражения, – одернула его Франси.

Джек, открыв рот, посмотрел на Беа и Мелоди и развел руками. Мелоди не совсем поняла, было это жестом разочарования или приглашением к разговору. Она посмотрела на Беа, тщательно считавшую петли на своем вязании.

– Мы исполняем условия, – сказала Франси.

– Ваша мать права, – кивнул Джордж. – Лео может отказаться от своей доли, но мы не можем ему в ней отказать.

– Просто не верится, – сказал Джек.

Мелоди хотела заговорить, но растерялась, не зная, как обратиться к матери. Старшие братья и сестра начали называть Франси по имени еще подростками, но у нее это никогда не получалось, а сказать «мама» при Джеке и Беа было как-то неловко. К тому же она немножко побаивалась матери. Мать была недоброй. Годами Пламы твердили друг другу, что их мать – злобная пьяница. «Если бы она просто бросила пить! – говорили они. – Все было бы хорошо!» Незадолго до смерти Леонарда у нее ни с того ни с сего обнаружилась непереносимость алкоголя и она действительно бросила пить. В одночасье. (Годы спустя они поняли, что внезапная трезвость Франси была связана с Гарольдом, консервативным бизнесменом-трезвенником, местным политиком, за которого Франси выскочила замуж после смерти их отца.) Они с нетерпением ждали, когда она изменится, но обнаружили только, что уже и так знали ее истинную натуру: она просто была злой.

– Дело вот в чем, – произнесла Мелоди, откашлявшись и легонько помахав Франси, чтобы привлечь ее внимание. – Мы рассчитывали на эти деньги, у нас были планы, и…

Мелоди замялась.

Франси вздохнула и позвенела ложечкой в кофейной чашке, словно размешивала сахар или сливки. Уронила ложку на блюдце, дала ей подребезжать.

– Да? – сказала Франси, делая Мелоди знак, чтобы та продолжала. – У вас были планы, и?

Мелоди замялась, не зная, что сказать дальше.

– Это удар, – сказал Джек. – Это очередной финансовый удар после многих других за последние годы. Разве не разумно предположить, что ты – как мать Лео и с учетом твоих средств – примешь часть этих потерь на себя?

Пока Джек говорил, Мелоди кивала, пытаясь вычислить реакцию матери. Какая-то ее часть, крохотная сжавшаяся часть думала, что, возможно, удастся уговорить мать помочь с оплатой колледжа.

– Мать Лео? – спросила Франси, будто это ее забавляло. – Лео сорок шесть. И ты не единственный, кто за последние годы потерял в финансах. Не припомню, чтобы кто-то из вас потрудился узнать, как у нас дела.

– А что такое? – спросила Беа. – У вас с Гарольдом все хорошо?

Франси скрестила руки на груди и уставилась в стол. Начала было говорить, потом замолчала. Беа, Мелоди и Джек встревоженно переглянулись.

– У нас с Гарольдом все прекрасно, – в конце концов сказала она.

– Ну, тогда… – начал Джек, но Франси подняла руку.

– У нас все будет хорошо, но большая часть денег Гарольда вложена в коммерческую недвижимость, а это сейчас рынок неустойчивый. Это и так понятно.

– А деньги, которые тебе оставил папа?

– Их давно нет. С их помощью мы спасали бизнес Гарольда, пока тот не выйдет в плюс.

Франси расправила плечи и слегка повысила голос, как учитель, успокаивающий учеников во время пожарной тревоги:

– Все будет прекрасно, когда рынок сам собой выправится, как это обычно и бывает. А пока? Пока нам тоже пришлось ужаться. Гарольду нужно думать о своих детях. Сейчас доступных средств у нас нет, и так будет еще какое-то время. Нам тоже пришлось пересмотреть свои ожидания и планы с учетом нынешнего состояния экономики.

Франси откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди, оценивающе смотря на своих детей.

– К тому же Лео ваш брат. Мне и в голову не могло прийти, что вы не поможете ему в столь отчаянной ситуации…

– Которую создал он, и только он, – перебил Джек.

Франси наставила на Джека палец:

– Ваш отец составил такие условия пользования счетом, чтобы я могла к нему обратиться в случае необходимости, именно по этой причине. Это была семейная необходимость.

– Что именно было необходимостью? – спросил Джек. – То, что Лео годами развлекался и не работал? То, что женился на мотовке мирового уровня? То, что разбил «Порше» – а тот ему был даже не по карману! – потому что его член был в кулаке официантки?

Франси по другую сторону стола прижала кончики дрожащих пальцев к векам в морщинах, забитых фиолетовыми тенями, из-за которых казалось, что у нее вокруг глаз синяки.

– Я не хочу продолжать этот разговор.

Она открыла глаза, обвела взглядом стол, и выглядела удивленной – как всегда, когда видела своих детей.

Франси знала, что никакой награды как лучшей матери ей не положено – она и не стремилась к ней никогда, – но не так уж она была и ужасна, правда? Что Леонард сотворил с деньгами, которые предполагал оставить лишь как небольшой доход на вторую половину их жизни? Как они вырастили детей, настолько непрактичных и вместе с тем настолько уверенных, что им все должны? Может быть, это ее вина. Она часто об этом думала, да и какая мать не думала бы. Ей было двадцать пять, замужем она была меньше года, когда родился Лео, а за ним очень быстро последовали Джек и Беа. Ее это настолько ошеломило, что она почти впала в апатию. И только она начала возвращаться к прежней себе, только начала справляться – Лео было шесть, Джеку четыре, Беа почти три, все наконец начали спать – сюрприз! Мелоди. Узнав об этой беременности, она почувствовала, будто утратила что-то, и это чувство задержалось на много лет, в течение которых Франси считала часы до тех пор, пока не могла наконец выпить, чтобы смягчить тревогу. Сейчас, думала она, ей бы поставили что-то послеродовое, прописали таблетки, и, возможно, все сложилось бы иначе. Гарольд – основательный, уверенный, надежный Гарольд – ее спас.

Может быть, проблема заключалась в ее браке с Леонардом; отношения у них были напряженные, без взаимопонимания (во всем, кроме секса – она до сих пор вспоминала секс с Леонардом, его неожиданный ненасытный энтузиазм, свою способность быть в постели уступчивой и внимательной, как нигде больше; если бы только они вдумчивее подошли к планированию семьи), и, возможно, воспитание детей тоже в итоге пострадало, но разве они так уж отличались от других родителей своего поколения? Она так не думала.

– Мама?

Голос Мелоди рывком вернул Франси в конференц-зал, оторвав ее от приятных воспоминаний о Леонарде и неожиданных местах, где они занимались любовью, когда дети были маленькими и постоянно требовали внимания. Одним из любимых была прачечная с ее запирающейся дверью и грохотом стиральной машины и сушки, дававшим некоторое уединение в смысле звука. У нее до сих пор срабатывал павловский рефлекс: она возбуждалась от запаха «Хлорокса».

Вот они – ее дети. По крайней мере, трое. Джек, вышедший из ее утробы отстраненным и самодостаточным. Он вечно пытался продать Франси какой-нибудь второсортный антиквариат для ее дома, что-нибудь из своей лавки, слишком высоко оцененное и слишком дорогое. Она не понимала: это он глуп или считает глупой ее.

Беатрис казалась самой простой из четверых, но она писала эти свои рассказы. Когда вышел первый, Франси гордилась, готова была скупать десятки экземпляров и показывать друзьям – пока не прочла один, героиней которого должна была быть она, мать, описанная как «холодная и небрежно жестокая». Она никогда не говорила об этом рассказе с Беа, но все еще помнила кое-что оттуда – женщину, «смотревшую на мир сквозь призму бездонного желания; единственное, что давалось ей легко, – разочарование». К счастью, ее друзья не читали таких журналов; они читали «Таун & Кантри», читали «Ледиз Хоум Джорнал». У Беа всегда были тайны, всегда. Франси гадала, что творится в ее склоненной голове, пока руки летают туда-сюда со спицами и пряжей.

И Мелоди. Может, она подкинет Мелоди денег, чтобы хватило на ботокс или на что-то такое, чуть оживить эту мертвенность. Она была самой младшей и почему-то самой выцветшей, словно ДНК Пламов становилась жиже с каждым зачатием. Лео был сильным и крепким, а дальше каждому все больше недоставало. Она не могла сказать, что близка с Лео, но он всегда требовал меньше всех, и потому о нем она думала с наибольшим теплом.

Она помогла Лео, потому что Гарольд настаивал, чтобы она решила вопрос как можно быстрее. Он не хотел, чтобы кто-то из его многочисленных деловых партнеров, уже нервничавших из-за нынешнего финансового положения, связал его имя с публичным унизительным и, вероятно, разорительным судебным процессом. Связи Джорджа, многолетняя репутация семьи в городке и чек на солидную сумму сделали свое дело. Но помимо прочего ей понравился этот широкий жест. Она ощутила в себе силу и материнское начало; это было непривычно. Ей понравилось, как она смогла стереть все с доски и дать Лео второй шанс. Она верила во вторые шансы иногда даже больше, чем в первые, впустую потраченные по юности и неосторожности. Ее второй брак был тем, чего она заслуживала, даже если он вышел слегка консервативным, даже если ему не хватало драмы и физической гармонии, как с Леонардом. Но Гарольд хорошо к ней относился; о ней заботились; ее «бездонные желания» удовлетворялись.

И все же ей приходится противостоять расстрельному взводу – своим собственным детям, даже мадам Дефарж[14] имеется во главе стола. И кто теперь небрежно жесток? Так оно всегда и бывало: что бы она ни делала, всего было мало; то, что она делала для одного, расстраивало другого. Победить она не могла. Будет ли этому конец? Она снова всмотрелась в их лица, ища какой-нибудь знак, какой-нибудь малейший намек на то, что они родились от нее и Леонарда. Помимо физических черт, самой очевидной приметы, она не видела ничего. Ничего. Думать она могла только одно: я не узнаю никого из вас.

– Мама? – повторила Мелоди.

– Вам надо поговорить с Лео, – наконец сказала Франси. – Уверена, он сможет вам все вернуть, как только уладит дела с Викторией. Я так понимаю, он продает почти все: квартиру, коллекцию. Ведь так, Джордж?

Джордж откашлялся, сложил пальцы домиком и прищурился, как будто в конференц-зал (где не было окон) вдруг пробился яркий луч солнца.

– Да, но, должен сказать, большая часть отойдет Виктории.

– Что значит «большая часть»?

– Почти все. Кое-что останется, он сможет продержаться какое-то время, пока не найдет работу. – Джордж замолчал, понимая, что сообщает еще одну дурную новость. – Как вы понимаете, Виктория могла все сильно осложнить, и уладить дело удалось только так.

– А страховка Лео? – спросила Мелоди. – Разве ему не причитаются какие-то выплаты?

– Да… ну, это еще одно непредвиденное осложнение. Похоже, Лео не оплатил довольно много счетов, включая страховку.

Джек помассировал виски, словно пытался унять мигрень.

– Дайте я подытожу. Почти все имущество Лео уйдет на то, чтобы оплатить избавление от Виктории, ее молчание, что угодно, а наши деньги уйдут официантке, потому что Лео облажался.

Джордж пожал плечами:

– Я бы сформулировал это более детально, но в целом – да.

– Матильда Родригес, – сказала Беа.

Джек и Мелоди в замешательстве посмотрели на нее.

– Ее так зовут, – нетерпеливо произнесла Беа. – По крайней мере, мог бы назвать официантку по имени.

– Ты что, мычишь? – спросил Джек, поворачиваясь к Мелоди.

– Что? – вздрогнула та.

Она и правда напевала с закрытым ртом. У нее была такая привычка, от нервов, когда она волновалась или беспокоилась. Она пыталась не думать об аварии.

– Прошу прощения, – произнесла она, ни к кому прямо не обращаясь.

– Бога ради, – сказала Беа, – не надо извиняться за то, что поешь.

– Это та песня из «Кошек», – сказал Джек. – Я сейчас заору.

– Прежде чем мы закончим, – вмешалась Франси, прекращая эту слишком знакомую ей перепалку, – я бы хотела поблагодарить Джорджа. Не буду вдаваться в частности, достаточно сказать, что устроить Лео в клинику, договориться о соглашении, сделать все необходимое – на местном уровне, – позаботиться обо всем, не дать истории попасть в газеты – все это было блестяще, и мы бы повели себя неправильно, если бы не отдали ему должное, не поблагодарили за эту действительно блестящую работу, за профессионализм, и так далее и так далее.

Она кивнула Джорджу, как монарх, выражающий признательность верноподданному.

– Нам повезло, – сказал Джордж, стараясь не смотреть на Беа, руки которой замерли. – Все сложилось в нашу пользу. И ваша мать права. Все могло бы пойти гораздо, гораздо хуже. Я бы положил это в папку «лучший сценарий из возможных».

– Видимо, у нас разная система классификации, – сказала Мелоди.

– Так лучше для нас всех. – Франси встала и надела пальто. Мелоди пришлось собраться, чтобы не потянуться потрогать богатую темно-синюю ткань. – Мы не хотим, чтобы об этом говорил весь Ист-Энд.

– Мне наплевать, о чем говорит Ист-Энд, – сказал Джек.

– Мне тоже, – добавила Беа, понимая, что встреча заканчивается и что она, возможно, была излишне молчалива.

Франси оборачивала вокруг шеи лавандовый шарф. Мелоди не сводила с нее глаз. Шарф был таким тонким и воздушным, что напомнил ей фрагмент из той детской книжки, которую она читала девочкам, когда они были маленькими, – о принцессе, у нее было платье, сотканное мотыльками из лунного света.

– Какой у тебя шарф, – сказала Мелоди. – Красивый.

– Спасибо.

Франси, казалось, удивилась. Она пощупала ткань, потом размотала шарф, сложила его аккуратным квадратиком и подтолкнула по столу к Мелоди.

– Вот, – сказала она. – Возьми.

– Правда? – Мелоди невольно затрепетала. У нее никогда не было ничего настолько изысканного. Он, наверное, дорогой. – Ты уверена?

– Уверена, – подтвердила Франси, довольная благодарностью, отразившейся на лице Мелоди. – Твой цвет. Немножко тебя оживит.

– Ты в последнее время говорила с Лео? – спросила у нее Беа.

Франси смотрела, как Мелоди оборачивает шарф вокруг шеи. Цвет был не ее, но смотрелось все равно неплохо. Она поманила Мелоди к себе и поправила концы шарфа, подоткнув их.

– Вот так, – сказала она. Повернулась к Беа. – Я с ним говорила на прошлой неделе. Коротко.

– Как он?

Франси пожала плечами:

– Он Лео. Голос у него был вполне нормальный, учитывая обстоятельства.

– Он понимает, что ты задумала? – спросил Джек. – Что твоя невероятная щедрость от нашего имени – это не подарок, а ссуда?

– Уверена, Лео не нужно говорить, чтобы он ответственно относился к деньгам; он не дурак.

Франси уже надевала перчатки.

– Но он Лео, – сказал Джек. – Он что, чудесным образом должен начать заботиться о том, что будет с нами?

– Мы должны дать ему шанс, – возразила Беа.

– Вы все с ума посходили, – констатировал Джек.

Голос у него был уже скорее усталый, чем злой.

Недолгое ощущение успеха из-за подаренного Мелоди шарфа покинуло Франси. Она сухо и коротко улыбнулась, ни на кого не глядя.

– Я прослежу, чтобы он с вами связался, как только вернется в город, – сказала Франси. – Это я сделать в состоянии.

– И что тогда? – спросил Джек.

Франси пожала плечами:

– Позовите его пообедать.

Глава пятая

Встреча в «Устричном баре» на Гранд Сентрал была назначена отчасти для удобства – на вокзал приходил поезд Мелоди, и он был как раз на полпути между центром, где жили Джек и Лео, и квартирой Беатрис на севере, – отчасти из ностальгии. В те редкие дни, когда Пламы привозили всех четверых детей в город, они всегда обедали в «Устричном баре», заказывая целые блюда устриц с экзотическими названиями – «Чинкотиг», «Эмеральд-коув», «Пемакид» – и дымящиеся миски устричного супа. Детям Пламов нравился обеденный зал, где толпился народ (они никогда там не садились), и упорядоченное удобство просторной стойки, место у которой не нужно было бронировать (там они всегда и сидели). Им нравились головокружительные арочные потолки, покрытые плиткой Гуаставино[15], и гирлянды белых светильников, делавшие зал сразу и роскошно романтическим, и слегка стерильным.

Мелоди пришла пораньше, чтобы перехватить братьев и сестру, прежде чем они усядутся за стойку. Она пошла на смелый шаг, заказала им столик в обеденном зале. Есть за стойкой ей надоело до тошноты; трудно поговорить, усевшись вчетвером в ряд, если только не занять крайние места, что удавалось редко. А сегодня им нужно было поговорить, к тому же она всегда хотела поесть в обеденном зале, сидя за столом, как делают цивилизованные ньюйоркцы. Но Лео опаздывал, а метрдотель соглашался сажать за стол только всех сразу. Кончилось все тем, что они оказались за стойкой и отослали официанта, заказав креветочные коктейли и кока-колу.

– Могли бы просто сказать, что нас трое, а потом подставить стул, когда придет Лео, – сказал Джек. – Если придет.

– Он придет, – сказала Беа.

– Ты с ним говорила? – спросил Джек.

– Нет, но он придет.

Мелоди мрачно открывала новую упаковку устричных крекеров. Метрдотель чуть голову ей не откусил, когда она спросила, не сохранит ли он за ними угловой столик.

– Мадам, – желчно ответил он, – приятного отдыха за стойкой.

– Ты с ним говорила? – обратился Джек к Мелоди.

– Я? – удивилась Мелоди. – Нет. Лео мне никогда не звонит.

– Я в пятницу получила от него имейл, – сказала Беа. – Но поскольку его еще нет, может быть, нам стоит обсудить, что сказать, когда Лео явится?

Они все поежились на стульях, с опаской глядя друг на друга.

– Ну, – начала Мелоди, – я…

– Продолжай, – подбодрила Беа.

– Я думаю, нам, конечно, надо убедиться, что с ним все в порядке, – запинаясь, произнесла Мелоди; она не привыкла быть первой.

Джек смотрел на нее с сомнением. Беа ободряюще улыбалась. Мелоди чуть выпрямилась.

– Думаю, надо спросить, как он себя чувствует. Выяснить, где он живет. Поддержать его.

Беа кивала на каждое слово Мелоди.

– Согласна, – сказала она.

– А потом? – с нажимом спросил Джек.

– А потом, я так понимаю, спросить его про Гнездо, – ответила Мелоди. – Не знаю. Как ты хочешь начать?

– Я хочу вручить ему счет и спросить, когда он его оплатит, – сказал Джек.

Беа развернулась на стуле лицом к Джеку:

– Ребят, у вас какие-то финансовые проблемы? у Уокера нет работы или что?

Джек раздраженно фыркнул.

– У Уокера есть работа. у Уокера всегда есть работа. Я бы хотел дать Уокеру возможность немного отдохнуть от работы. В конце-то концов. Допустим, на будущий год, как мы планировали – всегда планировали, – Уокер мог бы сократить практику, и мы бы больше времени проводили за городом…

Джек умолк. Ему было неловко говорить об этом с сестрами. Он хотел остаться с Лео один на один, чтобы Беа и Мелоди не вмешивались, и донести до него, что прежде всего нужно отдать долг.

– Я тоже волнуюсь, знаете ли, – сказала Мелоди. – Нам скоро платить за колледж. Вы не представляете, сколько это теперь стоит. А дом…

– Что с домом? – спросила Беа.

Мелоди не хотела говорить о доме, о совершенно безумной и неприемлемой идее Уолтера насчет дома.

– Он дорого обходится!

Беа махнула официанту, жестом попросила долить в стаканы.

– Похоже, нас всех от этого воротит, – сказала она, – но и Лео я тоже знаю. Если мы сегодня на него надавим… – Она пожала плечами и посмотрела на Мелоди и Джека. – Вы знаете, что я права. Он просто от нас сбежит.

– Не сможет он от нас вечно бегать, – возразил Джек.

– А что мы сделаем? – спросила Беа. – Выследим его? Взыщем по суду его несуществующую зарплату? Умолять будем?

– По-моему, Беа права, – кивнула Мелоди.

– С каких это пор с Лео можно по-хорошему? – спросил Джек. – С каких пор можно как-то заставить Лео не ставить Лео превыше всего?

– Люди меняются, – сказала Беа, открывая еще одну пачку устричных крекеров.

– Люди куда чаще остаются такими же, как были.

– Не могу понять, почему он не бился с Викторией за квартиру и все остальное, – сказала Мелоди. – Почему он не постарался хоть что-то сохранить.

– Не можешь? – Перед глазами Беа встала та ночь в приемном покое, лицо Лео, его зашитый подбородок, шепот и стоны по другую сторону занавески, плачущие родители в коридоре, мать, тихо опускающаяся на колени и перебирающая четки. – Я понимаю. И ты бы поняла, если бы ты там была.

Мелоди очень старательно вытаскивала ломтик лимона из стакана и не думала об официантке. Их не было в городе в те выходные, когда состоялась свадьба, и она все пропустила. Джек тоже все пропустил; он никогда не посещал семейные мероприятия. Мелоди должна была сосредоточить всю свою энергию на том, что было действительно важно: на дочерях, муже и доме.

– Бога ради, – сказал Джек. – Едва ли все сводится к этому. Происходит что-то еще.

Он складывал уголок бумажной скатерти в крошечные складки, как оригами.

– Мы же говорим о Лео. У него где-то припрятаны деньги. Я знаю.

– Что значит ты знаешь? – спросила Мелоди. – У тебя есть доказательства?

– Нет, но это единственный разумный вариант. Я нутром чую. Подумайте. С каких пор Лео стал бояться драки?

– Беа? А ты что думаешь?

– Я не знаю, – ответила Беа, хотя ей тоже приходила в голову эта мысль. – Как он мог бы это провернуть?

– Ой, ну есть способы, – сказал Джек. – На удивление легко.

Вокруг них кружил раздраженный официант. Они распотрошили кучу упаковок с устричными крекерами, и теперь вся стойка перед ними была усыпана пустыми целлофановыми обертками и крошками. Беа принялась собирать крошки в кучку и стряхивать их на тарелку с хлебом и маслом.

– Он не придет, – сказал Джек.

Беа проверила телефон.

– Он просто явится вовремя – для Лео.

И тут, словно на реплику, Беа увидела, как Мелоди выпрямилась, подняла левую руку и нервно взбила свою слишком светлую челку. Джек тоже выпрямил спину. Его челюсть выдвинулась вперед, как всегда, когда он уходил в оборону, но потом он встал, помахал, и, не успев обернуться, Беа ощутила руку на своем плече, знакомую тяжесть и тихое особенное пожатие, и ее сердце сплясало тустеп, быструю джигу облегчения, и она обернулась, посмотрела вверх – и вот он, Лео.

Глава шестая

В тот день, когда Лео ступил на порог Стефани, она сразу приспособила его к делу: перетаскивать примерно полкорда[16] дров, сложенного на заднем дворе, на кухонную веранду под брезент – на случай если буря на самом деле окажется такой страшной, как предсказывали прогнозы погоды. Пока Лео складывал дрова, у него загудел телефон. Перезванивал «клочок бумаги» – и надо же, голос на другом конце принадлежал старому знакомцу, дилеру по имени Рико. Они быстро обменялись любезностями и поспешно договорились встретиться на своем обычном месте – в машине Рико, припаркованной у Центрального парка, рядом с «Земляничными полями», – через три дня, прямо перед семейным обедом. Ничего серьезного, немножко травки, чтобы расслабиться; и, возможно, немного викодина. Может, он даже и не пойдет. Может, попробует сохранить ясную голову еще на несколько недель, поглядеть, как оно. Лео любил, когда есть выбор. Стефани выглянула из-за двери и попросила его принести немного дров в гостиную. Проходя по первому этажу, Лео восхищался тем, как она переделала дом, как сохранила все старое, но вместе с тем создала ощущение современности, привнесла свое.

У Стефани хватило прозорливости купить дом на исходе правления Джулиани[17], всего через несколько недель после 11 сентября, во время того, что оказалось одним из кратчайших периодов падения цен на недвижимость. Когда она переехала в квартал на «неправильной» стороне Флэтбуш-авеню, не на стороне Парк-Слоуп, все, включая Лео, посчитали, что она с ума сошла. В одном из домов на углу процветал наркопритон. На окнах ее дома стояли уродливые железные решетки. Дверь кухни, выходившая на неиспользуемую гниющую веранду, была наглухо заложена бетонными блоками. Но в тот день, когда она смотрела дом, она заметила, что дорожные рабочие сажают вдоль улицы, на «ее» стороне, вишневые деревья, а это, как она знала, означало, что в районе активное сообщество соседей. Под ее квартирой можно было сдавать неплохую на первом этаже. Да и сам размер дома – на одном первом этаже поместились бы три ее студии в Верхнем Вест-Сайде. Прогуливаясь в тот день по району, она насчитала три пары с колясками. Ее агентство было на подъеме, а она всегда жила скромно, откладывая все, что можно. Она заплатила, сколько просили.

– Когда у тебя завелся такой прекрасный вкус? – спросил Лео. – Где весь тот хлам из «Икеи», который я помогал тебе собирать?

– Не ты один вырос и начал зарабатывать, Лео. Я уже много лет как избавилась от той икеевской мебели.

Она вышла в гостиную из кухни, вытирая руки посудным полотенцем, радуясь, что может вместе с Лео восхищаться домом. Она любила свой дом; он был ее детищем.

– В итальянском стиле, да? – спросил Лео, рассматривая вычурный мраморный каминный портал.

На центральном медальоне была вырезана девушка. Ее лицо обрамляли мраморные кудри, нос был длинным и прямым, губы пухлыми, она смотрела в упор. Он провел большим пальцем по ее губам, ощутил острый край крошечной выбоины посередине нижней; из-за этого повреждения рот молодой женщины казался и изуродованным, и странно притягательным.

– Разве она не совершенство? – сказала Стефани. – На большинстве порталов, что я видела, вырезаны фрукты или цветы. Никогда не встречала лиц. Мне нравится думать, что она что-то значила для того, кто построил дом. Может, это его дочь или жена.

– Она мне кого-то напоминает.

– Мне тоже. Не могу понять кого.

– Сиськи у нее классные.

– Не пошли́.

Стефани знала, что Лео ее провоцирует.

– Прости.

Он подошел к огню и подкинул дров, посмотрел, как взметнулось пламя, когда он поворошил угли железной кочергой.

– У нее красивое декольте. Так лучше?

– Прекрати пялиться на грудь беззащитной Лилиан.

– Не говори, что ты дала ей имя, – сказал Лео, качая головой. – Прошу, скажи, что кто-то другой назвал ее Лилиан.

– Я назвала ее Лилиан. Мы иногда болтаем. Не трогай ее грудь.

– Не настолько я озабочен.

Он сел на один из диванов, стоявших у камина, осмотрел комнату, ища следы мужского присутствия.

– Платочка больше нет?

Стефани невольно улыбнулась. Платочком Лео прозвал одного из ее любовников, уже после себя, того, с кем она прожила недолго и кто однажды опрометчиво надел на книжную вечеринку бархатный пиджак с шелковым шейным платком.

– Его здесь уже много лет нет.

– Не хватило места для его домашних курток?

Она покачала головой.

– Мне правда нужно защищать человека, сто лет назад неудачно выбравшего наряд?

– Я помню еще летнюю соломенную шляпу.

– У тебя всегда была прекрасная память на то, что позволяло чувствовать собственное превосходство.

– Что мне сказать? Шляпы и шейные платки – это не мое.

– Тут мы похожи.

Лео снял промокшие ботинки и поставил их у камина, чтобы просохли. Положил ноги на кофейный столик. Стефани села напротив.

– Ты всегда умела их выбирать, – сказал Лео.

– Иногда попадались отличные.

– Например? – спросил Лео, откликаясь на легкий отзвук флирта в ее голосе.

– Уилл Пек.

– Пожарный?

– Да, пожарный. Он был замечательным. С ним было легко.

Лео это поразило. Он видел пожарного всего один раз, тот запомнился ему тем, что был подозрительно хорош собой и подтянут. Бывший морской пехотинец или что-то настолько же брутальное.

– Помимо физической силы, развитой в морской пехоте…

– Не будь таким снобом. Уилл интеллектуал, человек эпохи Возрождения.

– Эпохи Возрождения? – Лео не мог удержаться от насмешливого тона.

– Да. Он путешествовал. Читал. Готовил. Делал что-то своими руками.

– Что? Строгал? Нет, нет, я забыл, мы же в Бруклине. Вязал? Это он тебе связал этот свитер?

– Это вряд ли, – сказала Стефани. – Это свитер из итальянского кашемира.

Она указала на книжный стеллаж, стоявший вдоль противоположной стены, тот, изящный минимализм которого так восхитил Лео.

– Вот, это он построил.

– Хорошо, признаю, – сказал Лео. – Хороший стеллаж.

– Потрясающий стеллаж.

– Так почему его здесь нет, если он такой прекрасный?

– Может быть, потому, что его еще не выгнала из дома жена.

– Понял.

Он это заслужил. Он не мог отвести взгляд от стеллажа; приходилось признать, тот и правда был потрясающим.

– И он хотел другого. – Стефани на секунду замолчала, задумавшись о том, как хорошо было с Уиллом и как она в итоге не смогла сделать его счастливым. Она иногда встречала его с новой женой. Детей у них вроде бы пока не было. Она подняла глаза и подумала: «Лео!»

А потом: «Осторожнее!»

Снаружи усиливалась буря. На улицах было тихо, ни пешеходов, ни машин. Казалось, весь город сжался от непогоды. Огонь трещал, шипел и согревал комнату. Лео начал расслабляться впервые за несколько недель, по сути, впервые после аварии. Он скучал по Стефани, по тому, как легко с ней было, по ее надежному и успокаивающему присутствию. Она сидела напротив него в свете камина и лучилась здоровьем, благополучием и добросердечием.

– Поверить не могу, что ты продала свой бизнес, – сказал он.

– Поверить не могу, какой ты лицемер.

– Я не лицемер, я говорю по опыту. Мне не следовало продавать.

– Это сейчас ты так говоришь. Я помню те времена. Тебя страшно заводил чек на крупную сумму. И к тому же я не продала, это слияние. Моя жизнь станет намного проще. Жду не дождусь.

– Говорю тебе, – сказал Лео. – Для меня это было началом конца.

Стефани пожала плечами, взяла из вазы на столе клементин, стала его чистить.

– Мог бы остаться. Нэйтан хотел, чтобы ты ос-тался.

Нэйтан Чаудери был партнером Лео по «Спикизи Медиа». Работал за кулисами, управлял финансовой стороной – и остался после слияния; теперь он был финансовым директором всего конгломерата. С точки зрения Стефани, началом конца для Лео была не продажа «Спикизи», а «приобретение» Виктории и то, что последовало за этим, – то есть ничего.

Она до сих пор помнила день, когда Лео сказал ей, что планирует продажу, день, когда она зашла к нему на работу, в то время они пытались – и у них почти получалось – «просто дружить». В его кабинет вошла Виктория.

– Привет, – сказала она Лео, чуть подняв брови, с ровной и самодовольной улыбкой.

В этом одном «привет» Стефани услышала все. Интимную монотонность нижнего регистра в исполнении Виктории. Такое «привет» означало, что они проснулись утром в одной постели, наверное, у них от рук все еще пахнет друг другом. Это «привет» не было вопросительным, сдержанным или извиняющимся; оно метило территорию. Стефани и раньше слышала такое «привет», оно исходило из ее собственного глупо самоуверенного рта. После того как Лео продал «Спикизи» и женился на Виктории, он практически пропал с радаров. Последнее, что нужно было Стефани, – это его советы о жизни или о бизнесе.

– Тебе надо было мне позвонить, – сказал Лео.

– Зачем бы мне тебе звонить, Лео? Когда мы в последний раз разговаривали?

Стефани не собиралась повышать его самооценку, признаваясь, что она на самом деле звонила. Она оставила сообщение в его голосовой почте, и кто-то, назвавшийся «личной помощницей» Лео, ей перезвонил.

– А в чем именно вы ему помогаете? – спросила Стефани девушку, которой, судя по голосу, было лет шестнадцать. – У Лео есть работа?

– Лео работает над несколькими проектами, – сказала девушка.

Она говорила до смешного робко и нервничала. Стефани предположила, что она притворяется помощницей, чтобы установить личность всех женщин, звонивших Лео. Ну что ж, подумала Стефани, удачи.

– Что мне сказать Лео, по какому вы вопросу? – спросила девушка.

Стефани повесила трубку и больше не перезванивала.

– Я тебе звонил, – сказал Лео.

– До сегодняшнего дня? Два года назад.

– Быть не может.

– Два года.

– Господи, – сказал Лео. – Прости. – Он рассмеялся. – Если тебе от этого станет легче, я перестал быть интересным как раз года два назад.

– Начнем с того, что мне не было особенно тяжело, но спасибо.

Он нахмурился и посмотрел на нее, все так же недоверчиво и уязвленно.

– Два года? Серьезно?

– Серьезно, – сказала она.

– Тогда иди сюда и расскажи, чем ты вообще занималась, – сказал он, похлопывая рядом с собой по дивану.

Несколько часов спустя, когда они съели баранину, подбросили дров в огонь и Стефани посвятила его в последние новости и сплетни издательского мира, после того, как Лео убрал со стола, загрузил посудомойку (кое-как) и ополоснул кастрюли (еще хуже), он открыл еще бутылку каберне, а Стефани разложила по мискам мороженое, и они вернулись в гостиную.

– Тебе можно это пить? – спросила она, указывая на бокал.

– Технически, я так понимаю, нет, – сказал он. – Но у меня проблемы не с выпивкой. Ты же знаешь.

– Я ничего не знаю, Лео. Ты можешь и героином колоться. Вообще-то я что-то слышала про героин, было дело.

– Полная чушь, – возразил Лео. – Были ли излишества? Да. Сознаю ли я, что надо бы держаться подальше от спидов? Да. Но это, – он поднял бокал, – для меня не проблема.

– Так ты мне расскажешь, что случилось? Хочешь об этом говорить?

– Не особенно, – сказал Лео.

Он не был уверен, что именно дошло до Стефани и о чем она умалчивает. Джордж заверил его, что этот скелет надежно заперт в шкафу. Он заплатил состояние, чтобы заставить Викторию молчать, но он просто никому не верил. Стефани помолчала, позволяя тишине набрать разбег. На окне, выходившем на улицу, скопился снег, с перил соседнего магазина свисала ненадежная толща дюймов в шесть. По заснеженной улице проползла одинокая машина, ее слегка заносило. Стефани слышала, как в соседнем дворе визжат и смеются дети. Их отец кричал: «Не ешьте снег! Он грязный!»

– Нам не обязательно это обсуждать, Лео, но я умею хранить тайны.

Перед ним один за другим всплывали образы той ночи: визг тормозов, острота соленого воздуха, удивительно нелепый голос Марвина Гэя, доносящийся из колонок ударившего их внедорожника, убеждавший их «не останавливаться». Лео задумался, надо ли об этом говорить. В клинике он даже не пытался. Интересно, что скажет Стефани, если он просто выложит ей все, здесь и сейчас. Когда-то они все друг другу рассказывали, или – мысленно поправил он себя – она рассказывала ему все, а он рассказывал ей то, что ей, по его мнению, нужно было знать. Вышло не очень хорошо.

– Лео?

Лео не понимал, как вообще начать об этом говорить. Он посмотрел на резное лицо на мраморе каминного портала и понял, отчего оно ему знакомо: волна волос, тонкий аристократический нос, оценивающий взгляд.

– Она похожа на Беа, – сказал он.

– Кто?

– Лилиан. Твоя каменная подружка. Она похожа на Беа.

– Беа, – простонала Стефани, закрыв глаза.

– Она ничего так. Беа.

– Нет, дело не в этом. Она мне несколько раз звонила, а я от нее бегаю. Что-то по поводу ее новой работы.

– Господи. Только не роман.

– Нет, нет, нет. Я ей давным-давно сказала, что больше не стану читать этот роман. Вообще-то я ей сказала, чтобы она искала другого агента. Она оставила мне сообщение про какой-то новый проект… но я просто не могу.

Стефани встала и собрала пустые миски из-под мороженого; умиротворение было нарушено.

– Это одна из многих причин, по которым я рада, что стану частью большой организации, – сказала она. – Ужасно чувствовать себя ответственной за бывшие таланты. Слишком расстраиваешься. Я могу передать ее кому-то, кто ее без всяких угрызений зарежет.

Мысль о том, что Беа зарежет какой-то безымянный ассистент, вызвала у Лео неожиданную печаль. Он не удивился, когда ее первые рассказы оказались чем-то вроде аномалии, вызванной юностью и бесстрашием (благодаря ему), но теперь она, судя по всему, исписалась. А ведь она была первым заметным клиентом Стефани, благодаря ей очень юную Стефани принимали всерьез редакторы и обозреватели. Ему не хотелось представлять, как Беа вынуждена будет всю оставшуюся жизнь работать с Полом Андервудом в каком-то литературном журнале и жить в одиночестве в своей квартирке на севере. О брате и сестрах тяжело было думать по разным причинам, так что он этого и не делал. Сейчас казалось, что его мыслям некуда устремиться, всюду были противопехотные мины – сожаление, злость или чувство вины.

– Ты прав, – сказала Стефани, остановившись и посмотрев на портал. – Она правда похожа на Беа. Черт.

– Не уходи, – сказал Лео.

– Я только на кухню.

– Останься, – сказал он.

Ему не понравилось, как прозвучал его голос, как он чуть-чуть дрогнул. И очень не понравилось, как внезапно, стремительно участился его пульс, что до сих пор бывало связано с определенным классом стимуляторов, а не с гостиной в Бруклине, Стефани и камином.

– Сейчас вернусь, – сказала Стефани.

Лео, казалось, слегка побледнел, и на мгновение вид у него сделался потерянный, почти испуганный; это ее встревожило.

– Лео?

– Все хорошо. – Он помотал головой и встал. – Это твоя старая вертушка?

– Да, – сказала она. – Поставь что-нибудь. Я просто сполосну их.

Из кухни Стефани слышала, как Лео роется в ее пластинках. Он крикнул:

– В музыке ты по-прежнему ничего не смыслишь!

– Музыка у меня, как у всех в Америке, в компьютере. Это старье. Я просто достала вертушку из подвала пару месяцев назад.

Лео зачитывал обложки альбомов:

– Синди Лопер, Пэт Бенатар, Хью Льюис, Пола Абдул? Это какое-то адское MTV, программа «Где они сейчас?».

– Скорее, «Угадайте, кто вступил в клуб „Коламбия Рекордс“ в восемнадцать».

Лео слегка поморщился, услышав о «Коламбии Рекордс». Отмахнулся.

– А, вот, – сказал он.

Стефани услышала, как закрутился проигрыватель и знакомое потрескивание, когда игла вошла в дорожку. Потом раздались первые, пугающе дисгармоничные ноты фортепьяно, и комнату заполнил вязкий, рокочущий голос Тома Уэйтса: «Пианино напилось, мой галстук спит».

Стефани не слышала эту песню много лет. Наверное, с тех пор, когда они с Лео были вместе. Альбом, скорее всего, принадлежал ему. Он будил ее в похмельное утро (их было много; почти все), напевая эту песню. Подтаскивал ее, сонную, к себе, обнимал, упирался привставшим членом ей в спину. Она вяло пыталась зарыться обратно в постель, цепляясь за сон и ощущение обнимающих ее рук, такое спокойное.

– От тебя воняет, – стонала она, изображая куда больше раздражения, чем чувствовала; она, в общем, и не возражала против его несвежего дыхания. – Пахнешь, как мой дядя Хауи после ночи в баре.

Он напевал ей на ухо надтреснутым от виски голосом: «Пианино напилось, а не я, не я, не я».

Стефани начала перемывать сковородку, которую Лео бросил на столе с жирной пленкой, пытаясь примириться с тем, что Лео у нее в гостиной, тот Лео, с которым она последний раз виделась почти два года назад, как-то вечером, и он был с Викторией; казалось, они оба под кайфом. Этот Лео был тоньше и, несмотря на то, что она слышала (и иногда наблюдала) – несколько лет активной ночной жизни, проблемы в браке и дебоши, – почему-то выглядел моложе. Он был тише, спокойнее. Такой же смешной. Такой же хваткий. Такой же красивый.

Она покачала головой. Она не собирается, совершенно точно не собирается снова втягиваться в орбиту Лео. Вообще лучше установить какие-то внятные твердые условия, на которых он может остаться. И еще надо сходить наверх и постелить на раскладном диване в кабинете.

А потом Лео вдруг оказался у нее за спиной. Положил ей руку на плечо.

– Хочешь, потанцуем?

Она рассмеялась.

– Нет, – ответила она. – Я совершенно точно не хочу с тобой танцевать. И еще: ты ужасно моешь посуду. Только посмотри.

– Я серьезно, – сказал он.

Он вынул ее руки из мыльной воды.

– Лео, – она была тверда, – я ясно выразилась.

Она держала оборону, но он услышал в ее голосе что-то новое, какое-то мимолетное колебание.

Он придвинулся ближе.

– Ты сказала: не трахаться. Я уважаю требование не трахаться.

Лео был полностью на ней сосредоточен. Желание было физическим, да (двенадцать недель воздержания, не считая пары быстрых моментов с помощницей терапевта в тренажерном зале клиники), но еще он помнил, как ему это нравилось – пробиваться сквозь ее защиту, раскрывать ее, как устрицу. Он давно об этом не думал, о том, какое наслаждение видеть, как ее стальной скелет слегка подается, слышать, как у нее перехватывает дыхание. Как хорошо побеждать. К черту пожарного.

Она вздохнула и посмотрела ему за спину, в окно, выходившее в бруклинскую ночь, на снежинки, бешено вращавшиеся в луче фонаря на кухонной веранде. Руки у нее были мокрые и холодные, тепло пальцев Лео на ее запястьях сбивало с толку.

Лео не мог понять, что за выражение у нее на лице. Сожаление? Надежда? Поражение? Желания он пока не видел, но помнил, как его вызвать.

– Стеф? – позвал он.

Она слегка улыбнулась, но улыбка была невеселой.

– Правда, Лео, – тихо сказала она, почти умоляюще. – Я счастлива.

Он стоял достаточно близко, чтобы зарыться лицом ей в шею и вдохнуть запах ее кожи, всегдашний, чуть отдающий хлоркой, из-за чего ему казалось, что он может поплыть в ней, уверенно и легко. Так они простояли какое-то время. Он чувствовал, как его колотящийся пульс постепенно замедляется, подстраиваясь под надежный ритм ее ровно бьющегося сердца. Он отстранился, чтобы взглянуть на нее. Провел большим пальцем по ее нижней губе, так же, как раньше по мраморному барельефу, только на этот раз губа подалась.

И тут на заднем дворе раздался оглушительный грохот, словно ударил гром. Потом замигал свет. А потом все погрузилось во тьму.

Глава седьмая

Явившись в «Устричный бар», Лео каким-то образом очаровал угрюмого метрдотеля. Через минуту Пламов усадили за столик, покрытый скатертью в красную клетку, и они как-то сами собой расселись по старшинству: Лео, Джек, Беа, Мелоди. Они сняли пальто и шапки и устроили целый спектакль, заказывая «только воду и кофе». Лео извинился за опоздание, объяснил, что живет у друга в Бруклине («Стефани!» – поняла Беа), сел не на тот поезд и пришлось возвращаться. Непременный разговор о том, как в Бруклине стало людно и дорого и почему на метро в выходные нельзя полагаться, а еще эта погода, снег в октябре! Потом все замолчали и воцарилась неловкая тишина – только Лео совершенно спокойно наблюдал за сестрами и братом, смущенно смотревшими на него в ответ.

Все трое гадали, как у него это получилось, как ему всегда удается сохранить невозмутимость, доведя всех до кипения, как даже сейчас, на этом обеде, когда это Лео должен был бы смутиться, признать свою ошибку, и баланс сил мог бы – должен был бы! – сместиться в их сторону, ему все равно удалось управлять их вниманием и излучать силу. Даже сейчас они почтительно ждали, надеялись, что он заговорит первым.

Но он просто сидел и смотрел на них, заинтересованно и выжидающе.

– Рады тебя видеть, – сказала Беа. – Хорошо выглядишь. Поздоровел.

От ее приветливости Джек расслабил плечи, а лицо Мелоди как будто стало мягче.

Лео улыбнулся:

– Я так рад вас всех видеть. Правда.

Мелоди почувствовала, что краснеет. Смешавшись, прижала ладони к щекам.

– Думаю, надо сразу перейти к делу, – сказал Лео.

В такси от Центрального парка он решил сразу разобраться со всем неприятным. Он понял, несколько неожиданно, что бесценно мало думал об этом за долгие недели в «Бриджес». Он так сосредоточился тогда на Виктории и разводе, что не принял во внимание последствия действий Франси. Честно говоря, он не вполне понимал, что именно сделала Франси, до позапрошлой недели. Тогда Джордж впервые сказал, что его мать дала денег откупиться от Родригесов, и Лео на мгновение понадеялся, что это были ее – или Гарольда – значительные средства. Увы.

– Я знаю, вы хотите поговорить о «Гнезде», – продолжал Лео, с удовлетворением наблюдая за их изумленными лицами – как прямо он подошел к проблеме. – И для начала я хочу сказать спасибо. Я знаю, вы не обязаны были соглашаться на план Франси, и я вам благодарен.

Беа посмотрела на Мелоди и Джека, которые заерзали на стульях; вид у них был смущенный и встревоженный.

– Что? – спросил Лео, осознав, что происходит, с минутным опозданием.

– Нам в общем-то не оставили выбора, – сказал Джек.

– Мы ни о чем не знали, пока все не было сделано, – подтвердила Мелоди.

– Правда? – Лео обернулся к Беа.

Она кивнула.

Лео откинулся на спинку стула и осмотрел собравшихся. Конечно. Он мысленно отругал себя за просчет, но все же на мгновение ощутил прилив воодушевления: Франси совершила ради него такой решительный, такой особенный поступок. Правда, Лео быстро понял, что и в этом ошибся. Франси пришла на помощь не ему; без сомнения, она спасала себя – и Гарольда. у Лео в ушах зазвучал гнусавый голос Гарольда, твердящего, что это разнесут «по всему Ист-Энду».

Беа настороженно следила за тем, как Лео воспринял новости.

– Я пыталась тебе позвонить, Лео, – сказала она. – Много раз.

– Ясно, – ответил он. – Ладно.

Все осложнилось.

Когда Лео и Виктория обручились, вскоре после того, как он продал «Спикизи» и «ушел в творческий отпуск» (как он это про себя называл), а она отказалась подписывать брачный договор, он открыл во время одного из их дайвинговых туров на Большие Каймановы острова офшорный счет. Действовал он, повинуясь внезапному порыву, пока Виктория ходила по магазинам. Счет был абсолютно законный, и хотя он планировал рассказать о нем Виктории, как-то так вышло, что не рассказал. Лео считал его небольшой страховкой, своего рода частной пенсией, возможно, способом сохранить какие-то деньги, если придет тяжелый день. Когда его брак начал разваливаться, он стал увеличивать баланс. В том, с каким размахом они с Викторией тратили деньги, был один плюс: она перестала замечать, на что эти деньги уходят. Пара тысяч туда, пара тысяч сюда; за годы и накопилось. Он постоянно думал об этих деньгах и о том дне, когда просто соберется и уйдет. От того, чтобы сделать это годы назад, его удерживала надежда, что Виктория устанет от него первой, влюбится в кого-то и уйдет от него, а он сможет избежать разорительного развода. Когда стало понятно, что она этого никогда не сделает (почему он не мог жениться на женщине столь же красивой, но не такой расчетливой?), он сдался более разгульной части своей натуры. Он без сожаления наблюдал, как тают деньги на их общих счетах. Так что хотя авария была унизительным и плачевным событием, она еще странным образом освободила его от жизни, из которой он уже отчаялся вырваться. Несколько месяцев он ждал, что адвокаты Виктории отыщут его заначку и торжествующе на нее укажут, но никто этого так и не сделал. У него было припрятано около двух миллионов долларов, почти столько, сколько он задолжал «Гнезду». Он ни гроша не взял из сберегательного вклада с низкими процентами; все было в целости и сохранности. В доступе. Если он пополнит фонд, чтобы заплатить брату и сестрам, два миллиона придется разделить на четыре. Математика работала совсем не в его пользу.

– Хотел бы я, чтобы у меня где-то лежали деньги, чтобы выписать вам чек, – сказал Лео.

Он положил ладони на стол и чуть наклонился вперед, глядя всем прямо в глаза. Он столько лет управлял компанией, что не мог не научиться на ходу производить расчеты и проводить совещания. Ему по-прежнему просто нужно было выждать время.

– Но у меня их нет. Мне понадобится время.

– Сколько времени? – слишком быстро спросила Мелоди.

– Хотел бы я знать, – сказал Лео так, словно больше всего на свете желал знать ответ на этот вопрос. – Но вот что я вам обещаю: я немедленно начну работать и приложу все силы, чтобы все восстановить. у меня уже есть кое-какие соображения. Я уже начал обзванивать людей.

– И какой у тебя план? – спросил Джек. Ему были нужны подробности. – Ты можешь занять деньги, которые нам задолжал? Заплатить нам и быть должным кому-то другому?

– Вполне возможно, – сказал Лео, понимая, что его шансы взять у кого-то в долг сейчас равны нулю. – Возможностей вообще много.

– Например? – спросил Джек.

Лео покачал головой:

– Я не хочу выкладывать все «а если» и «может быть».

– Ты думаешь, тебе удастся собрать деньги – или хотя бы часть – к тому времени, когда мы должны были их получить? – спросила Мелоди.

– К марту? – уточнил Лео.

– К февралю. У меня день рождения в феврале, – сказала Мелоди, слишком паниковавшая из-за того, как пошел разговор, чтобы возмутиться.

– В марте у меня, – напомнила Беа.

– Точно. – Лео побарабанил по стулу большим пальцем и мизинцем. Казалось, он производит в уме какие-то сложные вычисления. Все ждали. – А что, если так, – наконец сказал он. – Дайте мне три месяца.

– Чтобы с нами расплатиться? – спросил Джек.

– Нет, чтобы разработать план. Надежный план. Не думаю, что мне понадобятся три месяца, но вы же знаете, как сейчас с финансами. – Последнее было адресовано Джеку. – У тебя же у самого бизнес.

Джек кивнул, мрачно соглашаясь.

Беа подавила желание закатить глаза. Лео. Ну и говнюк же он.

– И учтите праздники, когда трудно будет застать кого-то на месте. Думаю, мне нужны три месяца, чтобы предложить вам какие-то варианты, – сказал он. – В идеале больше одного, чтобы вы получили полные выплаты как можно быстрее. Я не обещаю к февралю, но обещаю, что буду работать изо всех сил, как никогда ни над чем не работал, и все сделаю.

Он снова обвел взглядом стол.

– Прошу вас, доверьтесь мне.

Часть вторая. Поцелуй

Глава восьмая

Пол Андервуд управлял своим литературным журналом, «Пейпер Файберз», из ряда небольших офисов-клетушек, куда надо было подняться по вытертой лестнице слегка просевшего здания в тени Манхэттенского моста. Он купил четырехэтажный кирпичный дом до того, как Дамбо в Бруклине превратился в ДАМБО[18], когда высокие цены вытеснили мигрирующих манхэттенцев с Бруклин-Хайтс и Коббл-Хилл, но сердца их по-прежнему стремились к эстетически нетронутым, исторически ценным и относительно доступным браунстоунам[19] Парк-Слоуп и Форт-Грин. Он наткнулся на этот райончик однажды солнечным воскресным днем, когда перешел Бруклинский мост. Лениво направляясь на север, он забрел в квартал промышленной застройки и обошел его, восхищаясь серо-голубым бельгийским кирпичом, выложенным на мостовых сложными узорами, опутывавшими давно заброшенные колеи для тележек. Он с одобрением отметил отсутствие дорогих бутиков одежды, кофеен с завышенными ценами, ресторанов, выставлявших напоказ кирпичные печи с горящими дровами. В каждом четвертом здании, казалось, располагалась автомастерская или какая-то ремонтная служба. Ему понравилось настроение этого места; оно напомнило ему Сохо – тех давних лет, когда в Сохо еще были и энергия, и хватка, и немного театральная угроза. Знак у воды извещал, что грязный парк, населенный наркодилерами и их клиентами, подлежит расширению и реновации, а еще он заметил по всему району рекламные щиты того же девелопера, объявлявшие о перестройке складов в кондоминиумы.

В тот день, стоя на углу Плимут-стрит на излете двадцатого века, слушая лязг и грохот грузовиков, ревевших севернее на подходе к Манхэттенскому мосту, наблюдая за тем, как солнце озаряет массивные арки Бруклинского моста на юге, Пол Андервуд увидел свое будущее: знак «Продается» на, казалось, заброшенном здании на углу. На вершине красновато-коричневого фасада можно было различить выцветшие белые буквы рекламы давно почившего бизнеса, который когда-то размещался в этом здании: «ПЛИМУТСКАЯ БУМАЖНАЯ МАССА, ИНК.». Пол счел рекламу знамением. Он купил это здание на следующей неделе и на следующий год открыл свой литературный журнал – «Пейпер Файберз».

Пол жил на верхнем этаже здания (две спальни, хороший ремонт, аккуратная обстановка, потрясающие виды) точно над редакцией «Пейпер Файберз», ютившейся в передней половине третьего этажа. Задняя половина и весь второй этаж были заняты скромными, но прибыльными квартирами под сдачу. На первом размещался магазин белья. «Ла Роза» не торговала дорогим бельем, ничего кружевного, никакого пуш-апа и прозрачных штучек; там продавали белье, которое Пол называл бельем для пожилых дам, матронистое. Даже пластиковые торсы манекенов в витринах выглядели уютно, они были плотно опутаны бюстгальтерами и поясами, напоминавшими смирительные рубашки – ряды крючков, свисающие эластичные ремни и укрепленные плечевые бретельки. Пол понятия не имел, как они умудряются оставаться в деле, он никогда не видел в магазине больше одного покупателя за раз. У него были подозрения, но чек за аренду каждый месяц приходил вовремя, и, с его точки зрения, «Ла Роза» вольна была отмывать деньги или чулки или продавать какие угодно необычные товары клиентам мужского пола, как правило, уходившим с пустыми руками.

Пол приложил массу усилий, чтобы разделить работу и дом. Он никогда не брал работу «наверх», никогда не появлялся в «Пейпер Файберз» в том, что называл про себя «гражданской одеждой», всегда переодевался, чтобы отправиться на один лестничный пролет вниз. Каждое утро он облачался в один из своих изящно пошитых костюмов и выбирал галстук из обширной коллекции. Он полагал, что бабочка под подбородком составляет необходимый противовес его слишком вытянутому лицу и неэлегантным волосам, тонким, как у младенца, мышиного бурого цвета, норовившим торчать над ушами или на макушке.

– Ты можешь выкрутиться с помощью цветных галстуков, – сказала ему бывшая жена, дипломатично намекая на его довольно невыразительные черты – серые глаза, скорее водянистые, чем яркие, тонкие губы, мягкий, почти как у амурчика, нос. Пол никогда не переживал из-за своей блеклой внешности. В некоторых ситуациях она обеспечивала ценную невидимость; он подслушивал то, чего не должен был услышать, с ним были откровенны, ошибочно считая его безобидным. (Внешность не всегда работала в его пользу. Например, недавно он пригласил пообедать юную поэтессу, переписка с которой по имейлу приобрела характер флирта. То, что его внешность по сравнению с мускулистым остроумием на письме ее разочаровала, стало ясно сразу по выражению ее лица. Что ж, он тоже был удивлен. Удивлен, когда обнаружил, что она и близко не напоминает свою фотографию с обложки – с блестящими волосами, полуприкрытыми глазами и влажными губами в стиле иди-ко-мне.)

Пол ценил рутину и привычки. Он каждый день ел одно и то же на завтрак (миску овсянки и яблоко), потом шел на утреннюю прогулку вдоль Фултонского паромного причала. По выходным он не отклонялся от маршрута и стал специалистом по хронике набережной во всех ее сезонных изменениях. Сегодня дул яростный ветер, трепавший смельчаков, отважившихся выйти на улицу; Пол склонился ему навстречу, продвигаясь вперед, и покрепче затянул шарф на шее. Он любил реку, даже мрачной нью-йоркской зимой, любил ее стальное серое мерцание и грозные шапки пены. Ему никогда не надоедал вид на гавань; он всегда чувствовал, что ему повезло быть там, где он есть, в месте, которое он сам выбрал для жизни.

Направляясь к концу Фултонского причала, Пол увидел знакомую фигуру Лео Плама, сидевшего на одной из ближайших к воде скамеек. Лео и Пол временами работали вместе. Лео взглянул на него и помахал. Пол ускорил шаг. На самом деле он уже с нетерпением ждал дней, когда Лео присоединялся к нему на скамье. Надо полагать, думал он, в мире случались вещи и постраннее.

Пол был вне себя от злости, когда журнал «Спикизи» закрылся и Лео не позвал его делать сайт, который в итоге превратился в «Спикизи Медиа». Лео взял не всех из печатной версии журнала, но тех, кого считали самыми умными и самыми востребованными, а Пол всегда полагал, что он как раз из них. Возможно, он и не был самым талантливым автором, самым бесстрашным репортером, но он был надежным, способным и целеустремленным, а разве это ничего не стоит? Он соблюдал сроки, сдавал чистые экземпляры и впрягался везде, где был нужен, даже если это и не входило в его обязанности. Он делал все, что обычно нужно делать, чтобы получить то, что хочешь. Он был хорошим.

То, что никто не удивился, что Пол не уходит с Лео, тоже было ударом. Он ожидал пораженных взглядов, ожидал, что его будут манить пальцем за закрытую дверь и спрашивать: «Лео тебя не берет? Тебя?» Когда этого не произошло, он понял, что остальные тоже не считали его желанным выбором.

Он как-то собрался с духом и спросил Лео об этом.

– Андервуд, это просто не твое поле, – сказал Лео, положив тяжелую ладонь Полу на плечо и глядя ему в глаза, как умел только Лео – так, что тебе сразу становилось лестно, что ты занимаешь его внимание, и немножко мутилось в голове, ты терял мысль. – Тебе бы там не понравилось. Ты человек глубокий. Я с тобой так не поступлю. К тому же платить буду гроши.

Пол какое-то время утешался этим объяснением. Он, наверное, и в самом деле возненавидел бы сплетни; Пол и правда специализировался на долгосрочных культурных проектах. И работать задаром он не хотел. Но потом Пол выяснил, что Лео нанял редактором контента в новый «Спикизи» Гордона Фитцджеральда. Гордон интересовался сплетнями не больше, чем Пол, и Пол был уверен, что тот задарма работать не станет. Пол был начальником Гордона – он его и нанял! – он знал, что от Гордона одни проблемы, он пьет и он первостатейная сволочь. Спустя несколько месяцев после ухода Лео Пол охотно делился мнением по поводу его новой затеи: «Потонет через полгода». Он, конечно же, был до смешного неправ.

Пол не знал, почему Лео оказался в клинике: известны были только самые общие контуры, а Беа помалкивала. Жену Лео, Викторию, видели в городе с разными завидными холостяками. Лео, казалось, сошелся (опять) со Стефани Палмер и жил у нее в Бруклине. «Порше» у него больше не было.

Когда Лео однажды ноябрьским утром появился у Пола в офисе, якобы в поисках Беа, Пол не придал этому значения. Но Лео задержался на несколько часов, разнюхивал, что и как, задавал вопросы о расписаниях выпусков, о дедлайнах по рекламе, продажах печатных экземпляров, подписке и финансах. Он хотел знать, как журнал представлен онлайн (почти никак), какие у него отношения с авторами (крепкие) и как Пол планирует расширяться, если планирует – «Если у тебя будут необходимые средства?».

И тут Пол решил, что все понял.

– Тебя прислал Нэйтан, – сказал Пол. – Вы опять работаете вместе.

Это было разумным объяснением; они раньше были партнерами, и Пол думал, что его недавняя встреча с Нэйтаном была многообещающей. Лео посмотрел Полу в глаза, казалось, со значением, и сказал:

– Официально? Нет. Официально – просто заглянул по дружбе.

– Понимаю, – сказал Пол.

Он не понимал, но от души надеялся, что Лео пришел, неофициально или официально, как угодно, по делу Нэйтана. На одной из бесчисленных вечеринок, которые он посетил в декабре – он не помнил, на какой именно, они все слились воедино, с этим дешевым просекко, восковыми кубиками сыра и капкейками без глютена, – один из прежних коллег по «Спикизи» упомянул, что слышал, будто Нэйтан подумывает открыть литературный журнал – или вложиться в существующий.

– Убытки списывать? – спросил Пол, не представлявший себе другой причины.

– Думаю, тут больше вопросы эго, – сказал его приятель. – Нечто респектабельное и интеллектуальное, чтобы уравновесить все остальное.

«Все остальное», Пол знал, относилось не только к скандальной природе существования «Спикизи Медиа» онлайн, но и сайту мягкого порно, приносившему компании основной доход.

– Не знаешь, кто у него на примете?

– Понятия не имею. Ты бы ему позвонил. Деньги, которые он собирается выкинуть, для него тьфу, мелочь, но с твоей точки зрения, наверное, очень неплохи.

На следующий день Пол сел на телефон, пытаясь назначить встречу. Удерживать «Пейпер Файберз» на плаву иногда было все равно что пытаться переплыть Атлантический океан в дырявом ялике. Он постоянно затыкал одну дыру, чтобы тут же появилась другая, потом еще одна, и ему столько раз казалось, что его предприятие потонет, что он сбился со счета.

То, что здание принадлежало Полу, не только позволяло ему жить и работать здесь бесплатно, но и приносило кое-какой доход от арендаторов. Его хватало на (довольно скромную) зарплату себе, Беа и еще одному штатному сотруднику (выпускающему редактору которая тратила большую часть времени на заполнение заявок на гранты и разговоры с потенциальными жертвователями, а также на то, чтобы имеющиеся попечители не виляли). у «Пейпер Файберз» была надежная база подписчиков – пока была, – и журналу даже удавалось получать неплохие рекламные заказы, но этого не хватало, чтобы покрыть все расходы на авторов и поддержание всех сопутствующих проектов.

Внешнее финансирование поступало в основном от двух престарелых тетушек Пола, сестер его покойного отца, которые не вышли замуж и относились к Полу как к сыну. Они были из тех старых ньюйоркцев, что много десятков лет живут в одной квартире с фиксированной платой, где-нибудь недалеко от Линкольн-центра. Ненасытные читательницы, увлеченные путешественницы, завсегдатаи всевозможных чтений и бродвейских представлений по средам[20]. у них был абонемент на балет в Карнеги-Холл и в «92Y»[21], а еще ложа на стадионе Ши. Каждый январь, с тех пор как Пол начал выпускать журнал, они присылали ему невероятно щедрый чек. «Фонд Сестер», как он это называл (и как записал в перечень жертвователей, от чего они пришли в восторг) позволял ему платить авторам и пару раз в год выпускать небольшим тиражом книги – сборники поэзии, иногда новеллы или собрание эссе.

Два года назад январский чек слегка усох. Год назад усох еще, а в прошлом месяце сократился ровно вдвое по сравнению с тем, что бывало прежде. Пол никогда бы не стал задавать вопросы, но беспокоился, что что-то могло случиться, а тетушки ему не говорят. Он пригласил их, как всегда в январе, чтобы поблагодарить за взнос – выпить в отеле «Алгонкин» и пообедать в стейкхаусе «Кинс». Не успел Пол спросить, все ли у них в порядке, они сами заговорили об уменьшившемся чеке – по вечной своей привычке как один человек. Он уже привык к их эксцентричности, но, когда они иной раз заходили к нему в редакцию – «просто осмотреться», – понимал, как их воспринимают другие. «Как дамы из «Серых Садов»[22], – как-то с восхищением сказал один стажер, – только без деменции и кошек».

– Ты нас прости, – сказали они ему за обедом. – Похоже, мы расходуем пенсионные накопления несколько быстрее, чем было бы верно.

– Наш бухгалтер с нами строг, милый. Он пытается заставить нас вдвое сократить все расходы.

– Особенно те, которые называет «необязательными», всю благотворительность.

– Представляешь, как нам тяжело. Конечно, мы поначалу отказались, но потом…

– Он вызвал нас в офис! Как директор прогульщиков. Это было мучительно…

– Мучительно. У него там схемы.

– Не схемы, графики. Очень красочные.

– Очень.

Они обе серьезно закивали; Пол ждал.

– Видишь, сколько красного в разделе предполагаемого дохода…

– Красный – это плохо.

– Я понимаю: никому не нужен красный на схеме, – согласился Пол.

– На графике. – Они так волновались, так избегали смотреть ему в глаза и так быстро пили вино, что он заверил их, что все понимает.

– Вы уже столько сделали, – сказал Пол. – Больше чем достаточно.

– Чек от нас каждый год будет чуть меньше, но ты можешь рассчитывать, что мы дадим хоть что-то.

– Боюсь, мы слишком зажились. Кто бы мог подумать?

– Особенно учитывая, что мы столько лет курили! А все это красное мясо? Нам повезет, если останется что-нибудь на похороны, когда наш час придет.

Пол решил не обращать внимания на странную конструкцию предложения, из которого следовало, что у них будут одни похороны на двоих – в один час, – хотя и правда было невозможно представить одну сестру без другой.

Пол думал, что у него будет больше времени, но всегда знал, что этот день настанет; его тетушки не вечны. Он много раз пытался всерьез заняться деловой стороной вопроса, своими скудными финансами, но он ненавидел деловую сторону вопроса. Он как раз пытался понять, как собирать средства активнее, когда волей провидения услышал слухи о Нэйтане и договорился о встрече. Нэйтан ничего не обещал, но слушал внимательно, заинтересованно. Он задал множество вопросов, и Пол дал ему дельные, обдуманные ответы. А как иначе? Он все время думал о том, что станет делать, если у него будет больше денег. Сайт у журнала был жалкий, просто место, где можно подписаться и оставить отзыв, и многие авторы переживали, что их тексты недоступны онлайн. Он хотел выпускать больше книг, гораздо больше книг. Хотел расширить скромные-но-уважаемые чтения, которые проводил журнал, учредить летнюю конференцию и, возможно, открыть писательский центр для трудной молодежи. Но все это требовало больше денег, чем у него когда-либо было.

– Давай оба все хорошенько обдумаем, – в итоге сказал Нэйтан. – Я с тобой свяжусь через пару недель.

А потом в его редакции появился Лео, стал разнюхивать и задавать вопросы.

– Неофициально, – сказал Лео Пол, – есть ли что-нибудь конкретное, что ты хотел бы узнать о том, как тут все устроено?

С тех пор они с Лео встречались несколько раз, обычно на скамье по утрам. Они прогуливались, пили кофе и разговаривали – в основном о работе и о трудностях, с которыми сталкиваешься, издавая литературный журнал. Но и о разном другом: о недвижимости, быстро расширяющемся променаде Бруклин-Хайтс, городской политике. Пол по-прежнему не очень понимал, чего хочет Лео. Он предполагал, что за деньгами Нэйтана охотятся и другие, поэтому изо всех сил старался произвести на Лео впечатление, рассказывая обо всех стадиях подготовки летнего выпуска, временами притворяясь, что ему нужен совет Лео, а потом приятно удивляясь, какие замечательные вещи тот предлагает. Пол забыл – легко было забыть, учитывая постепенное превращение Лео из знаменитости в области новых медиа в ни о чем не жалеющего прожигателя жизни, – каким хитрым может быть Лео, когда речь идет о печати. Его инстинкты работали возмутительно легко и точно, и Пол невольно наслаждался его обществом и их живым разговором. В общем-то именно присутствие Лео заставило Пола Андервуда раздуть крохотный уголек, которому он отводил очень небольшое место, – мысль о том, чтобы поцеловать Беатрис Плам.

За годы у Пола было несколько тщательно отобранных любовниц. Они то появлялись, то исчезали, некоторые не по разу. Он был недолго женат, и похоже было, что это не его, но Беатрис Плам он любил почти всегда. Его любовь к ней была тихой и постоянной, знакомой и успокаивающей, почти самодостаточной, как потертый камешек или четки, которые перебираешь от волнения; что-то, что он временами брал и взвешивал в ладони, скорее утешительное, чем тягостное. Пол подозревал, что Беа его никогда не полюбит, но думал, что, возможно, однажды позволит ему себя поцеловать. Он очень хорошо целовался; ему это говорили достаточно часто, чтобы он уверился в своем мастерстве, а еще он понимал, что хороший поцелуй – в правильное время, правильно исполненный – может проложить путь в куда более интересные области.

Он столько лет думал о том, чтобы поцеловать Беатрис, что понимал: наверное, пытаться уже не надо, реальность практически обязана оказаться бледнее его многолетних фантазий о поцелуе, о том, как он состоится (на заднем сиденье такси мрачной дождливой ночью; в битком набитом вагоне метро, когда мигнет свет; под элегантными изразцовыми сводами террасы Бетесда[23], когда солнце будет стоять низко-низко; и его любимый сценарий – в саду скульптур Музея современного искусства, где их обоих так накроет роскошным, округлым Генри Муром, что они одновременно обернутся друг к другу, потому что им в одно и то же мгновение понадобится одно и то же прикосновение живой плоти).

Пол последние десять лет наблюдал, как тускнеет свет Беа, и это его тревожило. Не только потому, что он глубоко любил Беа как писателя и человека; он предполагал, что с ее медленным угасанием сходят на нет его эротические мысли о ней. Его не привлекала неудача; он предпочитал целеустремленных и энергичных женщин. Беа много лет назад перестала говорить о своих книгах. Он никогда не видел, чтобы она улучала время писать, хотя бы набрасывать что-то на карточках или в блокноте. Бывали дни, когда ему хотелось ее уволить, заставить ее уйти из редакции и заняться чем-то другим – чем угодно. Но он не мог. Не хотел.

В последнее время Беа, казалось, ожила, в ней появилось что-то по-новому притягательное и горячее. Он слышал, как она упомянула новый писательский проект. Пол понимал, что спрашивать не надо; ждал, что она сама об этом заговорит. Он гадал, показала ли она новую вещь Лео. Надеялся, что да, потому что суждению Лео он доверял. Если Лео сочтет, что в ее работе есть потенциал, кто знает? Могло ли что-то подойти для расширения серии прозы больше, чем долгожданный дебютный роман Беатрис Плам! Что бы она ни написала, это привлечет внимание, в том числе к издательству, которое опубликует ее работу. Возможно, надо отвести Лео в сторонку и спросить, не слышал ли он чего или не видел.

Пол прекрасно себе это представлял: издательская вечеринка в местном независимом книжном, Беа, окруженная жаждущей, восторженной толпой, у нее сверкают глаза, ее пальцы порхают, ее длинные косы подвернуты и заколоты на затылке – точно так, как ему нравится. Она обернется к нему, нежная и горячая от благодарности, разрумянившаяся от успеха, и он прикоснется к ее локтю, поцелует ее в щеку, как делал тысячу раз, но в этот раз чуть задержится, достаточно долго, чтобы она заметила, такое завуалированное признание. Первый поцелуй среди книжных стеллажей. До чего же романтично.

Глава девятая

Единственной причиной, по которой Беа Плам согласилась пойти с Полом Андервудом в Верхний Вест-Сайд на обед к Селии Бакстер, где точно должны были собраться люди – писатели, редакторы, агенты, – встречи с которыми она не могла избежать на работе, но старалась избегать все остальное время, было то, что Селия близко дружила со Стефани, еще с колледжа. Селия была не из издательского мира, она принадлежала к миру искусства, но эти миры часто сталкивались, особенно за коктейлями. Беа надеялась, что среди немногих приглашенных в намеренно пустую и скудно обставленную квартиру Селии будет и Стефани; к тому же квартира была всего в нескольких кварталах – но совершенно в другом мире – от места, где жила Беа; легко будет ускользнуть, если мероприятие окажется невыносимым.

Только что прошел Новый год, начинались самые серые недели календаря, с обеда в «Устричном баре» миновало почти три месяца, а Беа все еще не могла решить, показывать ли свою новую работу кому-то из троих (Лео, Полу и Стефани), кто мог и кому нужно было ее посмотреть. После телефонного разговора с Джеком в начале недели она ощутила, что появилась какая-то новая срочность. Джек сказал, что едет в Бруклин повидать Лео. С какой целью, не уточнил.

– Мне что, нужна причина, чтобы увидеться с братом? – сказал он. – Просто хочу узнать, как он.

– И?

– И да, хочу понять, что происходит. Он тебе что-нибудь говорил?

– Нет, – ответила Беа, пытаясь придумать, что может и смягчить Джека, и вместе с тем быть правдой. – Он хорошо выглядит.

– Прямо от сердца отлегло, – кислым тоном отозвался Джек.

– Я к тому, что он выглядит здоровым. Бодрым, сосредоточенным. Кажется, он полон оптимизма. Они общаются с Полом. По-моему, что-то планируют.

– Ты издеваешься?

– Почему это я издеваюсь?

– Это и есть великий план? Работа на этого недоделанного Пола Андервуда?

– Я работаю на Пола Андервуда, – сказала Беа.

– Я это понимаю, но – прими мои слова как комплимент – есть масса вещей, которые ты захочешь делать, а Лео нет.

– Знаю.

Беа и правда знала. Интерес Лео к Полу озадачивал. Пол, кажется, считал, что Лео снова работает с Нэйтаном Чаудери, но Беа в этом сомневалась. И Лео никогда не нравился Пол. Никогда. Он много лет за глаза звал его Пол-Ундервуда и интересовался «Пейпер Файберз» и тем, чем каждый день занималась Беа, только насмешки ради. Он испытал явный шок, когда узнал, что «Пейпер Файберз» процветает. Не то чтобы Беа когда-нибудь по собственной воле заговаривала о работе; никто не испытывал большего уныния, чем она, при мысли о том, что она все еще ходит каждый день в один и тот же офис. С годами ей удалось переключиться в основном на управленческие обязанности. Она с готовностью бралась за любые задачи, которые избавляли ее от работы с авторами, и позволяла Полу быть редактором и лицом журнала, что ему нравилось. Он по-прежнему ждал от нее участия, надеялся на ее острое перо, но об этом они говорили только наедине.

– Судя по всему, Лео встречается с Нэйтаном, – сказала Беа Джеку.

– С Нэйтаном? С тем самым Нэйтаном?

– Да.

Она знала, что Джек будет счастлив услышать имя Нэйтана. Любой был бы.

– Что ж, все это очень интересно. Похоже, самое время услышать отчет от непосредственного участника событий.

Она не сказала Джеку, что еще думала о Лео: несмотря на то что он временами казался таким здоровым и воодушевленным, почти таким, как раньше – намного, намного раньше, тем Лео, которого она так любила и по которому еще сильнее скучала, – ничуть не реже он выглядел отстраненным и встревоженным. Беа знала Лео лучше всех. На поверхности все было хорошо, просто супер. Но она видела, как он смотрит из окон офиса, как трясет ногой, как глядит на гавань и океан за ней, словно смертник из Алькатраса, гадающий, сколько именно выдержит тело в открытой воде в феврале. Отчасти поэтому она каждый раз трусила, когда хотела поговорить с ним о том, что пишет. Если Джек собирался надавить на Лео – а Беа понимала, что он чудом так долго от этого удерживался, – она должна была что-то предпринять. Как только развод Лео вступит в законную силу, он будет волен гулять. Беа не понимала, что происходило между ним и Стефани, но по сравнению с ними двоими Элизабет Тейлор и Ричард Бертон в смысле сойтись-разойтись были просто халтурщиками. Она знала одно: ей нужно было понять, что делать. Всерьез отдать себя тому, что она сейчас писала, или двигаться дальше, к чему-то новому, продолжая писать, пока ее не покинули уверенность и вдохновение. Опять.

Она пряталась в углу огромной гостиной Селии, делая вид, что изучает книжные полки, заставленные тем, что Беа считала «фальшивыми» книгами. Книги были вполне настоящими, но если Селия Бакстер читала Томаса Пинчона, или Сэмюэла Беккета, или вообще что-нибудь – хоть что-то! – у Филипа Рота и Сола Беллоу, выстроенных по линеечке, то Беа готова была съесть свои варежки. В дальнем верхнем углу книжного шкафа она заметила кислотно-фиолетовый корешок книжки какой-то знаменитости о похудении. Ха. Вот это уже похоже на правду. Беа привстала на цыпочки, вытащила книгу и перелистала захватанные, грязноватые страницы. Она вернула ее на полку – обложкой вперед, по центру, между «Мифологиями» и «Облачным атласом». После чего, удовлетворенная, смешалась с толпой, чтобы найти Пола; возможно, он не будет возражать, если она уйдет. Если Стефани до сих пор нет, значит, ждать больше нет смысла.

Беа услышала Лину Новак прежде, чем увидела ее, услышала этот давно знакомый смех гиены. Она застыла, думая, что быть этого не может, но в итоге увидела свою старую… кого? Они не были подругами, но и врагами были не совсем, просто двигались в этом направлении. Беа сейчас не могла справиться с Линой Новак, совершенно не могла. Она развернулась и сбежала в ближайший туалет, едва удержавшись, чтобы не хлопнуть дверью. Посмотрев на себя в зеркало, она почти не удивилась тому, какой ужас был у нее на лице.

Лина Новак была одной из «Звездописательниц», которая в отличие от Беа продолжала публиковать по книге, получавшей неплохие рецензии, раз в несколько лет. Беа недавно наткнулась в глянцевом журнале на заметку о Лине, ее красавце муже, архитекторе, их очаровательной дочери, их «изобретательно» отремонтированном бруклинском таунхаусе и конюшне, превращенной в летний домик, в Личфилде, штат Коннектикут. От каждого следующего абзаца ее тошнило все сильнее, и в конце концов она выбросила журнал в мусорную корзину на работе. «Эй, я хочу это прочесть! – воскликнула одна из стажерок, выуживая журнал из ярко-голубого мешка. – Обожаю Лину Новак!»

В туалете Беа вымыла руки и нашла в сумочке старую завалявшуюся помаду. Она аккуратно накрасила губы, проверила, не отпечаталась ли помада на зубах. Влажными пальцами пригладила волосы возле лица; они смялись под зимней шапкой. Двигалась она как можно медленнее, пытаясь вспомнить, куда отнесли ее пальто и каков кратчайший путь к входной двери. Осмотрела стеклянную полку, на которой помещалась внушительная коллекция крошечных винтажных флакончиков с духами. «Серьезно? – подумала Беа. – Откуда у людей столько времени? (А потом: «Кого я обманываю? Времени у меня полно»)». Кто-то тихонько поскребся в дверь.

– Минутку, – сказала Беа.

Она расправила плечи, порадовалась, что надела свое любимое платье с запахом, под зебру, купленное в любимом же секонд-хенде. Глубоко вдохнула и открыла дверь. Может быть, Лина ее даже не узнает, подумала она, выходя в прихожую. Но едва она закрыла дверь туалета, Лина с визгом налетела на нее, заключив в неприятно крепкие объятия.

– Я слышала, что ты здесь, но поверить не могла! – воскликнула она, слегка раскачивая Беа, будто они воссоединились после долгой и нежеланной разлуки.

«Звездописательниц» придумал какой-то журналист, просто для красного словца в городском журнале. Беа пришла в ужас, когда вышла статья, – они были выставлены в ней глупыми тусовщицами. («На крыше в Сохо томной летней ночью расположились самые обсуждаемые на Манхэттене писательницы, сверкающие, как бусины остромодного колье».) Этот задыхающийся стиль был чудовищен, но бессмысленная кличка приклеилась к группе людей, которые случайно жили в одно время в Нью-Йорке, были примерно одного возраста и по большей части не любили друг друга. В лучшем случае они были недобрыми знакомыми, объединенными прозвищем, которое каждая хотела бы с себя стряхнуть, – кроме Лины, она его обожала и приняла всерьез. («Зазвездила», – как-то пошутила Беа в разговоре с единственной нравившейся ей участницей группы, поэтессой из Хобокена, которая впоследствии тоже куда-то запропастилась.) Лина в те годы все время пыталась собрать «девочек» на коктейли или на обед, предлагала вместе пойти на какие-то мероприятия, как будто они давали шоу в Лас-Вегасе.

– Ты совсем не изменилась! – воскликнула Лина, ненадолго отпустив Беа на расстояние вытянутой руки. – Идем, посиди со мной.

Она захлопала в ладоши, и содержимое ее глубокого выреза слегка заколыхалось. Она себе и грудь новую купила, что ли? Беа не помнила, чтобы Лина отличалась пышными формами. Они сели в тихом углу столовой, возле огромного стола, заставленного подносами с тщательно изготовленными канапе. Беа расположилась спиной к комнате и собралась в ожидании допроса, но уже через пару минут поняла, что Лина, разумеется, хотела поговорить о Лине.

– Вот она, – сказала Лина, протягивая Беа свой телефон и пролистывая, казалось, сотни и сотни фотографий дочери. – Ей три. Я закончила редактуру последней книги в среду утром, отослала ее издателю, встала из-за стола, и у меня отошли воды.

– Ты всегда умела планировать.

– Я знаю!

– Как ее зовут? – спросила Беа, глядя на фотографию маленькой девочки в бумажном колпаке, сидящей перед капкейком со свечкой.

– Мэри Пейшенс.

– Пейшенс? – Беа не была уверена, что правильно расслышала.

– Ну, знаешь, – сказала Лина, словно это было очевидно, – одно из этих старинных имен, с «Мэйфлауэра»[24].

– Тебя удочерила новая семья? – Беа знала, что Лина выросла где-то в центральном Огайо, в трейлере, с матерью-одиночкой, которая умудрилась поднять четверых детей, сменяя одну низкооплачиваемую работу на другую. Сейчас приходилось прислушаться, чтобы уловить в речи Лины хотя бы тень широких и гнусавых среднезападных гласных, и ее непослушные черные волосы были выпрямлены, и в какой-то момент «Новаски» превратилось в «Новак» – и эта новая впечатляющая грудь, – но круглое веснушчатое лицо Лины с носом-картошкой, явно вскормленное колбасками, никак не могло иметь отношения к «Мэйфлауэру».

– Мой нелепый муж, – исполненным обожания голосом произнесла Лина. – Он есть в «Синей книге»[25].

Беа снова взглянула на фото дочери Лины и с тихим удовольствием убедилась, что нос девочка унаследовала по линии колбасок, а не от мэйфлауэрской части семьи. Девочка была довольно миленькая.

– Расскажи мне о ней, – сказала Беа, вбрасывая наживку пожирнее. – Расскажи все, как это – быть мамой?

Через сорок пять минут она аккуратно изъяла себя из предсказуемо скучного разговора. («Говорят, что быть матерью – самая трудная работа в мире, и это правда, – торжественно говорила Лина, – во много, много раз труднее, чем написать международный бестселлер, труднее, чем разобраться в заявке на грант NEA!»[26]) Беа встала и обняла Лину на прощанье.

– Не пропадай опять, хорошо? – сказала Лина, слегка встряхнув Беа и вдавив большие пальцы в ее предплечья чуть сильнее, чем нужно. – Свяжись со мной. Найди меня в «Твиттере».

Беа пошла забрать вещи и сказать Полу, что у нее разболелась голова. Ее пальто лежало в комнатке горничной возле кухни под необъяснимо большой кучей шуб (ньюйоркцы совсем потеряли стыд?), застряв под ней левым рукавом, куда Беа для сохранности сунула варежки. Она слышала, как Лина, перебравшаяся на кухню, оживленно беседовала с Селией.

– Понятия не имею, – говорила Лина, и в голосе ее было скорее оживление, чем смущение. – Тысячу лет с ней не говорила. Знаю, что она по-прежнему работает в «Пейпер Файберз».

Беа застыла.

– Господи, – произнесла Селия, и в ее голосе тоже послышалось удовлетворение. – По-прежнему? Как тоскливо. Она замужем?

– У нее долгое время был любовник, тот мужчина постарше. Поэт? Он умер, кажется? По-моему, он был женат.

– Так она что, совсем перестала писать?

– Насколько я поняла, да.

Беа слышала, что Лина жует что-то хрустящее – морковку, или стебель сельдерея, или палец низшего смертного.

– Ты что-нибудь слышала от Стефани? – спросила Лина. – Они ведь больше не работают вместе?

– Нет, не работают. Я никак не могу добиться от Стефани каких-то годных сплетен. Она только говорит, что они разошлись и что это по обоюдному согласию, но, уверена, это не так. – Селия слегка понизила голос. Беа придвинулась к дверному проему, распластавшись по стене. – Но я слышала кое-что интересное из другого источника.

– Дааа?

– Ей пришлось вернуть часть аванса много лет назад. Кучу денег.

Беа вздрогнула – и застыла на месте, боясь пошевельнуться.

– Сурово, – сказала Лина, и на этот раз голос у нее был по-настоящему озабоченный. На Беа накатила волна тошноты; внезапно скрутило живот. Когда Лина ее разглядывала, когда смеялась над ней, это было намного лучше, чем быть объектом ее жалости.

– Ужас, – согласилась Селия, мгновенно смиряясь от искренности Лины. – Правда, ужас.

Женщины замолчали, как будто только что прочли некролог Беа или стояли над ее могилой.

– Но знаешь что? – сказала Селия, возвращая себе присутствие духа. – Я просто скажу это, поскольку Стефани здесь нет. Мне никогда не нравились ее рассказы. Никогда не понимала, из-за чего шум. То есть они милые – те, что про Арчи, – остроумные, но «Нью-Йоркер»? Да бога ради!

– Они были к месту и ко времени, – возразила Лина, и ее голос понизился до того, который Беа помнила по интервью и публичным чтениям и уже тогда терпеть не могла. – Они сработали в конце девяностых, когда мы все созерцали свой пупок, откуда-мы-пришли и все такое. Мы все через это прошли. Молодые были. Не все поняли, как перейти к более зрелому материалу.

Беа ушам своим не верила: у Лины был такой царственный тон, словно кто-то назначил ее чертовой Императрицей Беллетристики.

– Ну, одежда у нее тоже из другого времени и места, – сказала Селия. – Господи, в чем она вообще пришла? Кто сейчас одевается в комиссионках? Она о клопах слышала вообще?

– Прекрати! – сказала Лина виноватым голосом, но все-таки засмеялась.

– И эти косички. Ну правда. Сколько ей лет?

– Мне ее так жалко, – сказала Лина. – Застрять в «Пейпер Файберз»… Люди в этом мире знают, кто она, все еще помнят ее имя. Это, наверное, трудно – быть Беатрис Плам.

Беа порадовалась, что по-прежнему стоит, прислонившись к стене, прижала ладони к холодной штукатурке и ощутила устойчивость, опору, силы вынести волну ярости и унижения, которая ее накрывала. Она закрыла глаза. В комнате пахло кошками, хотя никакой кошки видно не было и следов присутствия других животных тоже. Она задумалась, не просила ли Селия домработницу или соседку спрятать кошку, приглашая друзей в свою нетронутую квартиру, чтобы ее не портила миска с кормом или когтеточка; казалось, она способна на такое предательство.

Беа отошла от стены, поспешно застегнула пальто и натянула шапку. Селия и Лина сплетничали о ком-то другом, продвигаясь к гостиной. Беа вошла в опустевшую кухню, направляясь к входной двери; остановилась перед впечатляющим набором дорогого печенья, предназначенного для десертного стола. Открыла холщовую сумку и смела все печенье внутрь. Селия вернулась в комнату, как раз когда Беа накрывала добычу бумажными салфетками.

– Беа! – сказала она, остановившись; вид у нее был ошарашенный, но вместе с тем раздраженный. – Откуда ты взялась?

– Ниоткуда.

Селия посмотрела на пустой поднос и раздувшуюся сумку Беа.

– Не могу остаться до десерта, – сказала Беа. – Но спасибо за прекрасный вечер.

Они еще пару тягостных секунд смотрели друг на друга, вызывая друг друга на разговор, а потом Беа развернулась и вышла за дверь.

Глава десятая

Поднявшись по ступенькам со станции «Берген-стрит» в Бруклине, Джек совсем запыхался. Как вышло, что он настолько потерял форму? Он как-то был у Стефани, много лет назад, она тогда только переехала и у них с Лео как раз происходило то, что у них то начиналось, то прекращалось все эти годы: трахались, доводили друг друга, устраивали свои гетеромелодрамы. Они с Уокером тоже какое-то время думали о покупке браунстоуна, но Джек не хотел жить так далеко от магазина, а открыть новый в Бруклине было немыслимо; он считал, что потеряет слишком много клиентов, хотя сейчас этого, вероятно, не случилось бы, поскольку Бруклин и вздорожал, и переменился до неузнаваемости. Джек помнил улицу, на которой жила Стефани, изрядно запущенной. Теперь, казалось, перед каждым третьим домом стоял контейнер со строительным мусором. Перед одним браунстоуном, где шел ремонт, Джек остановился. Двери были открыты, так что виднелся изгиб лестницы из красного дерева и свежепокрашенные белые торцы ступеней. Джек видел весь дом насквозь, до выходившей во двор кухни, где двое рабочих устанавливали в нишу в стене массивный холодильник из нержавейки.

«Еще одна упущенная возможность», – подумал Джек. Что ж, сейчас так у всех, кто давно живет в Нью-Йорке и не успел запрыгнуть на карусель недвижимости в нужный момент. В последнее время, куда бы Джек ни глянул, город смеялся над ним и его финансовыми бедами. Он ускорил шаг и вскоре оказался перед домом Стефани. В коридоре на втором этаже погас свет. Хорошо. Кто-то дома. Джек надеялся, что это Лео, но если нет, то он посидит и подождет, пока тот вернется. У него весь день свободен. Понедельник, магазин закрыт.

«Три месяца, – сказал Лео в тот день в «Устричном баре». – Дайте мне три месяца, и я представлю вам какой-нибудь план».

Ему дали. Прошло три месяца и семьдесят два часа, если быть точным, а Лео не отвечал на звонки и имейлы, и лучше бы у него был план, мать его. Джек был близок к панике. Он почти не спал с тех пор, как встретился со старым другом, Артуром, который в свое время помог ему открыть кредит под залог дома.

Джек скрывал свои огромные долги от Уокера; целый дремучий лес денег и вранья. Уокер знал, что по большей части годовой доход Джека едва покрывает его расходы, но никогда не возражал, потому что Джек любил свою работу. Но Уокер понятия не имел, насколько за последние пять лет выросла аренда, которую платил Джек (резко, чудовищно), не знал он и о том, что Джек сохранил магазин на плаву за счет кредита, взятого под залог их летнего домика в Норт-Форке, Лонг-Айленд. Тогда это казалось логичным решением для выхода из, как думал Джек, временных финансовых затруднений, чем-то вроде желанного маленького чуда, о котором однажды вечером заговорил за коктейлями старый друг Артур, стоило Джеку пожаловаться на проблемы с бухгалтерией. Они с Артуром вместе учились в Вассарском колледже и в первый год на Манхэттене снимали пополам квартиру.

– Это легко, как кредитку завести! – Артур работал на интернет-агентство ипотечных кредитов и утверждал, что постоянно помогает друзьям «пристроить к делу их имущество». – Тебе это не будет стоить ни цента!

Джек знал, что не он один в середине двухтысячных повелся на эту соблазнительную схему, но с тяжелым сердцем понимал, что сделал это одним из последних, перед тем как финансовая система едва не просела под тяжестью всеобщей жадности и глупости. Что еще хуже, он знал, что этого делать нельзя. Он много лет слушал, как Уокер возмущается кредитами, как отговаривает друзей, знакомых, соседей и своих клиентов от участия в лихорадочном, немыслимом разрастании кредитов. «Это не просто глупо, – снова и снова говорил Уокер о раздутой практике ипотечных кредитов, – это граничит с беззаконием. Это мошенничество, и это совершенно неэтично».

Неэтично. Это слово звенело у Джека в голове, неэтичным было и то, как он воспользовался правом единоличной подписи, которое они с Уокером дали друг другу много лет назад во всем, что касалось загородного дома. Так им не нужно было вместе ехать на Лонг-Айленд каждый раз, когда требовалось подписать документы, или по любому другому связанному с домом делу.

Домик, которым они владели двадцать лет, не был ни роскошным, ни изысканным, просто симпатичное жилище у ручья, бежавшего через лесок, недалеко от морского берега. Они планировали жить там на пенсии, уехать туда, когда Уокер сможет сократить практику, расслабиться, уделять больше времени тому, что любил: готовить, читать, садовничать. «После „Гнезда“» стало любимым выражением Джека. После «Гнезда» они утеплят дом для зимы, перестроят и расширят кухню, купят машину, может быть, пристроят гостевую комнату; список все рос и рос. Уокер подтрунивал над Джеком. «После „Гнезда“ наступит мир во всем мире! – говорил он. – После „Гнезда“ хромые пойдут, а слепые прозреют!» Уокер относился к «Гнезду» пренебрежительно. Он провел слишком много часов с клиентами, которые появлялись у него на пороге вне себя от ярости, поскольку ожидаемое наследство им так и не отошло. Уокер не верил в наследства, он думал, это просто азартная игра, срезание углов; Уокер не верил в срезание углов и азартные игры.

Все время (все десять дней), пока Артур оформлял кредит, Джек ждал, чтобы его кто-нибудь остановил. Но нет. Попасть в ловушку ипотечного кредита оказалось пугающе легко. Стоило ему высказать сомнение, все – от Артура до банковского менеджера, открывшего ему кредитную линию на 250 тысяч – говорили, как разумно он поступает, какое мудрое решение объединить долги и воспользоваться выплатами с низкими процентами. Джек говорил себе, что потратит совсем немного, только на необходимое. Но каждый год ему нужно было все больше, а иногда он использовал эти средства, чтобы усовершенствовать магазин и попытаться привлечь больше клиентов. Улучшал освещение. Красил. Вводил новую компьютерную систему чеков и инвентаризации. Он говорил себе, что это вложение капитала. Кто захочет что-то купить в дорогом магазине, где не стоят свежие цветы? Нет эспрессо-машины? В конце концов он перестал бояться пользоваться картой, потому что он же сможет все выплатить после «Гнезда». Да, тогда придется во всем признаться, но Уокер всегда говорил Джеку, что деньги из «Гнезда» его, это подарок его отца и он волен делать с ними что пожелает. Так что он признается, выплатит ссуду, и еще останется куча денег, и загородный дом будет в безопасности. А если нет? Уокер его никогда не простит.

«Продление? – нахмурившись, сказал Артур несколько дней назад. Он тихонько присвистнул и слегка покачал головой. У Джека онемели пальцы; сердце так заколотилось, что он был уверен: стоит опустить глаза, его будет видно сквозь рубашку. – Это, друг мой, невозможно». Он сделал ударение на каждом слоге слова «невозможно», чтобы подчеркнуть отказ. «Мы открыли кредит в 2007-м, – сказал Артур, щурясь в лежавшие перед ним бумаги. – Все было иначе. До рецессии. Я бы сейчас не смог организовать тебе такой кредит, не говоря уже о продлении. Я вижу, тут запаздывание платежей… – Он пожал плечами. – Это что, такая проблема? У тебя какие-то серьезные трудности?»

«Никаких трудностей. Просто изучаю возможности».

Джек не собирался откровенничать с Артуром: тот был слишком болтлив. Он уже несколько ночей не спал, ворочался и про себя репетировал, как попросит Лео о немедленной помощи. Он взобрался на крыльцо Стефани и несколько раз позвонил. Сперва робко, потом дольше и настойчивее. Постучал. Ничего. Он вытащил из кармана телефон и набрал номер Лео. Ответа не было. Он хотел позвонить на домашний, но понял, что у него нет номера Стефани. Спустился с крыльца, вернулся на тротуар, пытаясь еще раз заглянуть в окно верхнего этажа, где, он был уверен, горел свет. Он представил, как Лео изнутри наблюдает за ним, затаившись в безопасности за неподвижной занавеской. Джек увидел в окне первого этажа кого-то высокого, явно мужчину. Лео! Зашел через калитку с тротуара. Подошел к окну первого этажа и постучал, твердо и настойчиво. Заглянул внутрь, прикрывая глаза ладонями, прижался носом к стеклу, которое слегка затуманилось от его дыхания.

Лицо, появившееся по другую сторону окна, было искажено от негодования и возвышалось над синей полицейской форменной рубашкой. Джек снаружи поднял руки, будто сдаваясь, и отступил назад.

– Простите! Простите, пожалуйста. Я ищу брата.

Лицо исчезло, через несколько секунд распахнулась входная дверь на крыльцо, и к Джеку двинулся со сжатыми кулаками разъяренный мужчина. Следом бросилась средних размеров собака, остановившаяся возле лодыжки Джека и зарычавшая тихо и угрожающе.

– Прошу вас, – Джек отступил назад и едва не споткнулся о кирпичную ограду, окружавшую небольшой палисадник, заросший английским плющом и чахлым кизилом, – не стреляйте.

Он был одновременно испуган и зол. Ему была отвратительна сама мысль, что он стоит с поднятыми руками перед этим коренастым краснолицым полицейским.

– Я просто ошибся, офицер. Я забыл, что Стефани сдает первый этаж.

– Я не полицейский. Я охранник, а вам лучше бы заглядывать в мои окна по уважительной причине и побыстрее мне ее назвать.

– Я ищу Лео Плама, – поспешно объяснил Джек. – Я его брат. Брат Лео! Он живет наверху.

– Я знаю, кто такой Лео.

– Еще раз, – сказал Джек, с облегчением заметив, что у полицейского – охранника или кто он там – не было при себе оружия, – примите мои искренние извинения.

Джек взглянул на собаку, которая с лаем подбиралась к его лодыжке.

– Иди сюда, Синатра. – Мужчина щелкнул пальцами, и собака подошла к нему, поскулила, села на задние лапы и снова принялась облаивать Джека.

Томми О’Тул несколько минут рассматривал Джека. Он явно был в родстве с Лео – те же черты белого новоанглийского протестанта, тонкие губы, нос немножко клювом, темные волосы. У Лео из всего этого получалось что-то более впечатляющее. Томми понравилось, как испугался незваный гость. Его чисто выбритое лицо позеленело, на верхней губе и обширном лбу выступили капельки пота. В таком твидовом пальто, как у него, мог бы ходить Шерлок Холмс. Господи. Да кем он себя вообразил?

– В этом районе в некоторые окна заглянешь, так сначала станут стрелять, а потом уж спрашивать, – сказал Томми, зная, что Джек не заметит преувеличения.

– Вы совершенно правы. Впредь буду осторожнее. – Джек опустил руки и нерешительно шагнул прочь из палисадника. Собака бросилась, и Джек прыгнул обратно за кирпичную ограду.

– Синатра! – Томми нагнулся и погладил собаку по спине. – Фрэнсис Альберт. Тихо.

Собака лизнула Томми руку и взвизгнула.

– Простите, – сказал Томми Джеку. – Он заводной. Надо было назвать его Джерри Льюис[27].

– Очень смешно, – ответил Джек, не улыбнувшись.

Он смотрел на собаку какого-то мопсоида с короткой коричневой шерстью, черной мопсовской мордой и немного выпученными голубыми глазами, пугающе напоминавшими Синатру. Джек снова вышел из плюща и посмотрел на свои замшевые ботинки, сырые от того, что, как он оптимистично надеялся, могло быть задержавшейся утренней росой, но, скорее всего, было собачьей мочой.

– Как, вы сказали, вас зовут? – спросил Томми.

– Джек. Плам.

Он протянул руку, и Томми нехотя шагнул к нему, чтобы ее пожать. Томми не доверял этому парню; что-то в нем было уклончивое, не совсем искреннее. За таким парнем глаз да глаз, если он шатается по вестибюлю или магазину.

– У нас тут был подглядывающий, – сказал Томми. – Какой-то псих, подходил к окнам, искал внутри женщин и рукоблудил прямо средь бела дня. Больной извращенец.

– Уверяю вас… – Джек прижал руку в перчатке к сердцу. – Это не я.

– Да уж явно.

– Вы не знаете, они дома? – спросил Джек. – Лео или Стефани? Мне показалось, я видел наверху свет пару минут назад.

– По-моему, они ушли на весь день, – сообщил Томми. Он подозревал, что говорит неправду. Ему казалось, что он несколько минут назад слышал шаги Стефани.

– Послушайте, – сказал Джек, вынимая из кармана телефон. – Я бы хотел позвонить, на случай, если они по какой-то причине не слышали звонка. У вас есть номер Стефани? Я приехал аж с Манхэттена.

– С Манхэттена?

– Да, – сказал Джек. – Из Вест-Виллидж.

– Далековато. Сколько вы уже в дороге? Два, три дня?

Джек выдавил из себя (как он надеялся) самоироничный смешок. Господи, как он всех ненавидел.

– Я просто хотел сказать, что обидно будет переехать обратно за мост и выяснить, что они были в душе или еще что.

Томми посмотрел на Джека. Если Стефани прячется, она и телефон не возьмет. А еще надо, наверное, дать Шерлоку бумажное полотенце или тряпку; у него собачья моча на ботинках.

– Я быстро, – пообещал Джек. – Буду вам невероятно благодарен.

– У меня ее номер в доме, – Томми указал на открытую дверь у себя за спиной.

Джек пошел за Томми и собакой в прихожую, где было темно и почти пусто, если не считать нескольких шерстяных курток, кучей висевших на крючке возле двери, карточного столика с городским телефоном и плаката с ретроспективы Матисса в Музее современного искусства, оставшегося, как предположил Джек, от предыдущего жильца. В прихожей необъяснимо пахло пот-пурри. Что-то с большим количеством корицы. Томми остановился в дверях и посмотрел на Джека. Успокоившаяся собака обнюхивала его щиколотку.

– Стойте тут, – сказал Томми. – Я посмотрю телефон. Он там.

Он пошел по коридору в глубь квартиры, где Джек разглядел кухню. Собака, фыркая, побежала за ним. Джек заглянул сквозь открытые двери в гостиную. Мебель выглядела разнородной, Джек про себя назвал ее набором разведенного. Два слишком пухлых цветастых потертых дивана, скорее всего, пожертвовала заботливая родственница или подруга. Просевший книжный шкаф, на полках детективы в бумажных обложках, старые телефонные справочники и покинутый аквариум, на четверть заполненный мелочью. Кофейный столик покрывала куча номеров «Нью-Йорк пост», раскрытых на разгаданных судоку.

Вполне приличный столик-тумба, который когда-то, наверное, стоял в комнате посимпатичнее, был заставлен семейными фотографиями в рамках. Джек зашел в гостиную посмотреть на столик. Милый, но не старый. Он осмотрел фотографии, множество фотографий, как он предположил, бывшей жены и всякие семейные сцены: свадьбы, младенцы, дети в форме Младшей бейсбольной лиги, девочки с выпавшими зубами держат биты в половину себя размером.

Столовую тоже было видно, она была пуста, если не считать складного пластикового стола, окруженного складными стульями, и, странно, в темном углу на деревянном столике на колесах стояла скульптура. Джеку показалось, что он узнал знакомые очертания «Поцелуя» Родена. Фигуры, подумал он, такие же китчевые, как и все здесь, заказал, наверное, в каком-нибудь полуночном магазине, чтобы понравиться подружкам-разведенкам.

Джек слышал, как Томми в глубине дома открывает и закрывает шкафы, шуршит бумагами. Он быстро подошел к статуе. Что-то было не так с этой отполированной до блеска копией Родена. Подойдя поближе, Джек увидел, что она сильно повреждена. Изначально отливка, судя по всему, была почти два фута высотой, но утратила дюймов шесть основания. Правая часть туловища мужчины отсутствовала, след его оторванной руки все еще виднелся на левом бедре женщины. Женщина, частично сидевшая у него на коленях, была в целом нетронута, только вот левая нога словно оплавилась ниже колена. «Оплавилась? – подумал Джек. – Она что, пластиковая?»

Он слегка качнул скульптуру; та не шелохнулась, но колеса столика пришли в движение. Вот почему она стоит на нем: она тяжелая. На поверхности металла виднелись глубокие щербины. Джек понял, что перед ним сильно поврежденная бронзовая копия «Поцелуя». Само по себе это не было редкостью – на рынке их предостаточно, есть ценные, есть не очень, зависит от того, где и когда они сделаны. Один из клиентов Джека собирал Родена, и Джек за годы добыл для него несколько бронз. Самыми ценными были так называемые оригиналы, отлитые в мастерской Барбедьенна в пригороде Парижа. Устанавливать их подлинность было тем еще ночным кошмаром. Если на скульптуре есть клеймо мастерской… Джек знал, где оно будет, но он ни в коем случае не мог бы перевернуть эту штуку в одиночку.

– Вы что тут делаете? – спросил Томми.

Джек поднял глаза и увидел на пороге гостиной Томми с мятым и заляпанным клейким листочком в руке. Выглядел он рассерженным.

– Восхищался вашей вещью, – сказал Джек. – Хорошее литье. Откуда она у вас?

– Это подарок. – Он протянул Джеку бумажку. – Вот номер Стефани, телефон в прихожей.

– Что с ней случилось?

– Повредилась во время несчастного случая. – Томми указал в сторону прихожей, и Джек видел, что у него немного дрожит рука. – Телефон там.

– Что за несчастный случай?

– Пожар.

– Царапины на ней, однако, не от пожара, – заметил Джек, обходя скульптуру. – А чтобы бронза поплавилась, огонь должен быть невероятно жарким, невероятно сильным.

– Ну, я бывший пожарный, – сказал Томми. – Я видел, как огонь творит невероятные вещи.

– Вы ее спасли из пожара?

– Я этого не говорил.

Джек присел на корточки перед скульптурой.

– Вы сказали, это подарок?

Томми вышел в прихожую, молясь, чтобы Джек последовал за ним. Теперь у него выступил на губе и на лбу предательский пот. О чем он думал, когда пускал этого мужика в дом?

– Я сейчас наберу для вас Стефани, – сказал Томми.

Повреждение статуи не давало Джеку покоя; что-то в нем казалось важным. Он ощутил знакомое покалывание в пальцах и затылке, этому ощущению он научился доверять, когда бродил по блошиным рынкам, распродажам имущества и антикварным салонам, тихое тик-тик-тик, которое предупреждало его, что он, возможно, нашел что-то ценное среди кучи хлама. Томми в прихожей стоял, поднеся трубку к уху. Джек ушел из его поля зрения и украдкой быстро снял отливку телефоном.

– Не отвечает! – крикнул Томми. – Я им скажу, что вы заходили. Если я больше ничем не могу вам помочь…

– Ничем, – сказал Джек, выходя в прихожую; теперь ему не терпелось добраться домой и кое-кому позвонить. – Вы мне очень помогли.

Томми открыл дверь. Джек быстро помахал собаке, стоявшей на страже рядом с Томми. Собака пошла следом за Джеком, когда он зашагал по короткой дорожке и открыл калитку. Едва калитка лязгнула у него за спиной, Джек обернулся и слегка поклонился, намекая на единственную песню Синатры, которую смог вспомнить.

– Увидимся[28], Фрэнк, – сказал он, отчего собака зарычала, прыгнула, бешено залаяла Джеку в спину и не смолкала, пока он совсем не скрылся из виду.

Глава одиннадцатая

Первые несколько недель после того, как у него оказался «Поцелуй», Томми ликовал. Он поверить не мог, как легко его оказалось добыть (так он это про себя называл, когда вынужден был подыскать глагол для своих действий: добыть). Скульптура появилась в последний день его работы на развалинах Всемирного торгового центра, в начале апреля 2002 года. К тому времени Томми работал на развалинах семь месяцев подряд, с ночи двенадцатого сентября. Как бывшего пожарного (его как-то подвела спина – и с тех пор подводила уже много лет) его одним из первых допустили к спасательной операции и разбору завалов. Кашель, появившийся неделе на шестой, становился все хуже, и его дочь Мэгги на стенку лезла из-за того, что он каждый день туда ходит.

– Ма бы этого не позволила. Она бы хотела, чтобы ты себя поберег, ради меня и сестер, ради своих внуков, – говорила она, накладывая ему все больше и больше еды.

Она в последние семь месяцев пристрастилась всех кормить (всех, кроме себя) с тревожащим рвением. Готовила целыми днями, забивала морозилку поддонами с лазаньей и энчиладос, контейнерами с чили и домашним супом, семья столько в жизни не смогла бы съесть. Руки ее не знали покоя. Если она не готовила, то чистила кастрюлю, или полировала столовые приборы, или истово протирала столешницы, словно вымывала цингу с опасно загрязненного корабля. Между бровями у нее появилась непроходящая складка. Три месяца назад она родила Томми первого внука и уже сбросила вес, набранный за время беременности, а потом и еще; кожа у нее на челюсти непривычно обвисла. Ее красивые карие глаза, такие внимательные и живые, теперь часто слезились, были налиты кровью и растеряны.

– Ты себя в могилу загонишь, – говорила Мэгги отцу.

– Выбирала бы ты слова, – отвечал Томми, стараясь говорить легко, без желчи.

– Ты знаешь, о чем я, пап.

Томми знал. Он каждый день приходил на развалины, потому что это и была могила – его жены, во всяком случае, ничего более похожего на могилу у нее никогда не будет. Ронни была офис-менеджером в финансовой компании на девяносто пятом этаже северной башни Всемирного торгового центра. Перед тем как в то утро в башни врезались самолеты, Томми и Ронни пересеклись в переходе между зданиями, как бывало много раз, когда Томми шел домой после ночной смены в охране, а Ронни приходила на работу. В тот вторник у нее должен был быть выходной, но она решила прийти, чтобы помочь боссу разобрать залежи заявок.

– Я на будущей неделе возьму дополнительный выходной, – сказала она Томми. – От него будет больше радости, если разделаться с работой.

Они поцеловались в вестибюле, поговорили о том, что будет на обед.

– Посудомойку загрузи, – сказала она, слегка сжав его руку пониже локтя.

– Вас понял, – сказал он.

Она улыбнулась и закатила глаза; они оба знали, что он забудет. Он устал после ночной смены, но не настолько, чтобы не заметить ее короткую юбку, то, какой высокой и классной выглядела ее задница под центральным швом на серой шерсти, какие у нее подтянутые и красивые ноги после трех дочерей, одна из которых должна была вскоре родить.

В мучительные часы, дни и недели, отсчет которых пошел с того утра, он снова и снова думал об одном: Ронни широким твердым шагом уходит в ярком утреннем солнце; эти ноги могли бы принести ее в безопасное место; надо было ее остановить. Он помнил, какие на ней в тот день были туфли: красные лаковые с вырезом под пальцы. Она всегда надевала кроссовки, пока добиралась от дома в Рокэуэйз, но в зале ожидания останавливалась, чтобы переобуться в каблуки. Для нее такие вещи были важны.

– Внешность имеет значение, – говорила она детям. – Если хотите, чтобы люди судили о вас по содержанию, не отвлекайте их формой.

Он следил за ней взглядом в то утро, пока она шла к лифтам. Он всегда будет благодарен хотя бы за это, за то, что остановился полюбоваться, как она чуть покачивает бедрами, посмотреть, как прокатывает карточку пропуска, нажимает кнопку лифта, одергивает подол юбки. Как у него смягчилось сердце, когда он подумал, какая офигенная она женщина и как повезло, что она принадлежит ему.

– Мама бы не одобрила, что ты туда ходишь каждый день, – повторяла ему Мэгги месяц за месяцем. – Она бы не одобрила, что ты собой рискуешь.

Томми было наплевать, что могла бы подумать Ронни о том, что он целыми днями разбирает завалы, но тревога на лице дочери его подкосила. Ее муж недавно отвел его в сторонку, чтобы рассказать, как по-прежнему плохо она спит, как часто ей снятся кошмары, как она плачет. Как скорбь переродилась из тоски по матери в тревогу за здоровье отца, в липкую уверенность, что он использует развалины, чтобы медленно себя убивать, и что он не доживет до рождения первого внука. Мэгги все время спрашивала Томми, будет ли он помогать с ребенком, чтобы она могла вернуться на неполный рабочий день. Он знал, что эта просьба – просто способ попытаться заставить его уйти с развалин. Всего за пару недель до окончания расчистки он решил написать рапорт и помочь с внуком, чтобы Мэгги и ее сестры немножко успокоились. Они это заслужили.

Томми провел все последнее утро на работе, обходя площадку и пожимая руки тем, с кем работал бок о бок на двенадцатичасовых сменах, по шесть дней в неделю, несколько месяцев. Скоро они все разойдутся отсюда, эта небывалая, противоречивая семья пожарных, сварщиков, электриков, монтажников, полицейских и врачей. Они провели несколько месяцев, разбирая развалины зданий, и пришло время им всем вернуться к своим жизням, в том числе и Томми, что бы это ни значило, какая бы жизнь ни ждала по ту, невообразимую, сторону завалов. Томми взял грабли и пошел на обычный пост, все еще веря, что сегодня, в последний свой день, как раз и может статься, найдет что-нибудь, принадлежавшее Ронни.

Желание было глупое, неисполнимое – но он не мог от него отделаться. Каждое утро, переходя мост Джила Ходжеса и направляясь по Белт-Паркуэй в Нижний Манхэттен, Томми представлял, как, просеивая обломки, наткнется на какую-то ее вещь – что угодно: ее очки для чтения в кожаном футляре цвета фуксии, ее ключи от дома на брелоке с Кейп-Кода, который она таскала много лет, одну из тех красных туфель.

В худшие дни он злился на Ронни, злился, что она не подала ему знак, какой-нибудь маленький предмет, чтобы ободрить. Он знал, что это всего лишь одна из многих иррациональных мыслей, которые он передумал за последние месяцы. Много недель он был уверен, что найдет ее, все еще живую, погребенную под обломками, грязную, уставшую, покрытую вездесущей серой пылью; она поднимет на него глаза, протянет руку и скажет: «А ты не спешил, да, О’Тул?»

С первых мучительных секунд, когда увидел катастрофу по телевизору, еще даже до того, как рухнули башни, он знал, что у нее ни малейшего шанса. И все-таки первые несколько недель он как одержимый копал там, где, по его прикидкам, она могла находиться. А потом несколько выбивавших из колеи недель ему нестерпимо хотелось попробовать пепел, сунуть его в рот. Единственное, что его останавливало, это страх, что кто-нибудь увидит, его отошлют в палатку к психологам и не позволят вернуться. В конце концов он добился назначения на ближайшую к северной башне площадку, различие глупое, потому что никакой логики в том, как обломки падали к его ногам, не было; но это его все равно обнадежило. Он проводил дни с садовыми граблями в руках, рыхля все в поисках артефактов. Желание придало ему наблюдательности. Он находил множество предметов. Больше бумажников и очков, чем мог сосчитать, выцветших игрушечных зверей, ключи, рюкзаки, обувь; он следил за тем, чтобы все подписали и упаковали, надеясь, что от этого станет легче какой-то другой семье, пусть ненамного.

Но от одной мысли он отделаться не мог: он найдет что-то, принадлежавшее ей, и, пока он копался в развалинах, это было возможно – это случалось, просто не с ним. Сальваторе Мартин, работавший раньше на «Скорой» и семь дней в неделю отрабатывавший смену с 5.30, как-то пронизывающе холодным зимним днем прошелся граблями по куче спутанных кабелей и грязи, и на него уставилась фотография его сына, Сэла-младшего, с ламинированного пропуска компании, слегка обгоревшего по краям, но фотография была нетронута. Сэл уволился на следующей неделе, и все думали, что пластиковая карточка его доконала, это было слишком. Томми знал правду. Сэл нашел то, что искал – подтверждение, талисман, – и теперь мог уйти.

Последний день Томми на развалинах. Он решил найти что-то на память в этом месте, где Ронни в последний раз была живой и дышала, – что-то, что можно спрятать в карман, чтобы потом положить на стол или на подоконник над кухонной раковиной, что-то, на что будет выносимо смотреть каждый день. Перебирал обломки, прикидывал варианты (кусочек камня, щебенка – это не могло быть чьим-то личным, так он бы не поступил), когда его позвал один из товарищей:

– Томми!

Это был его приятель, Уилл Пек. Уилл потерял почти всю свою компанию по производству двигателей в Бруклине, когда рухнули башни; сам он в то утро остался дома с желудочным гриппом. Оба они, и Уилл, и Томми, были на площадке с первого дня, принимая и изгоняя своих личных демонов. Уилл помахал Томми, подзывая его туда, где экскаватор только что сбросил груду грязи, пыли и покореженного металла.

– У нас тут кое-что есть, О’Тул. Подошел бы ты, поглядел.

Очистив скульптуру от обломков и поняв, что перед ним, Томми едва мог сдержать радость. О, она оказалась с характером, эта штучка, дождалась едва ли не последнего часа в последний день, но все-таки успела! Едва он увидел кусок металла, появившийся из грязи и пыли, он понял, что тот от Ронни. Несмотря на повреждения, Томми видел, с какой нежностью обнимается пара. Женщина на скульптуре обвила одной ногой ногу мужчины, точно так же, как сидела Ронни, когда они бывали одни; она подходила так близко, забрасывала свою ногу на его, обнимала одной рукой за плечи, второй привлекала к себе.

«Я не слишком тяжелая?» – спрашивала она.

Никогда. Даже на девятом месяце беременности она не была слишком тяжелой для его коленей. Ему нравилось чувствовать ее мясистое бедро поверх своего, нравилось, как она прижимается к его груди. Поза была настолько ее по сути, настолько интимной и знакомой, что когда Томми увидел статую, даже покрытую сажей и грязью, ему пришлось изо всех сил взять себя в руки, чтобы не заорать и не заголосить, не рассказать всем, что значит ее появление, от кого она. Но он не мог повести себя так жестоко, не мог кичиться удачей перед остальными. Он на мгновение закрыл глаза и молча поблагодарил жену.

«Поцелуй» оставался на месте, пока у Томми в тот вечер не кончилась смена. Статую убрали в тачку с плоским дном, и Томми вызвался откатить ее во временный трейлер Портового управления, где вещь должны были описать и сфотографировать, прежде чем передать ответственным за артефакты. Ему неожиданно повезло: сотрудник Управления в тот день рано ушел домой. Стоя у двери трейлера, Томми понял, что должен сделать. Закатить статую по доске в кузов пикапа и увезти домой оказалось до нелепости легко. Он знал, что пройдут недели, а то и месяцы, прежде чем ее хватятся, а может быть, этого и вовсе не случится. Посреди груд обугленных обломков – личных вещей, кусков зданий, покрышек и машин, пожарных машин и самолетов – кто вообще о ней вспомнит? Кому придет в голову спрашивать, куда она делась?

Глава двенадцатая

Мелоди сидела в машине возле маленькой комиссионки на Мейн-стрит уже почти час. Стаканчик кофе, стоявший в держателе, остыл. Она впустую жгла бензин, потому что было слишком холодно, чтобы заглушить машину и просидеть больше пары минут, не включая печку, но она никак не могла собраться с силами и войти в магазин, чтобы поговорить с Джо Малколмом, которому магазин принадлежал, – Мелоди была с ним знакома, потому что дети Джо, двое сыновей, тоже учились в старшей школе и еще потому, что временами продавала ему что-то из мебели. Вещи, которые она покупала, переделывала, но которые не вписывались в интерьер дома и были, как ей казалось, слишком хороши для газеты бесплатных объявлений и слишком громоздки для «Ибея». Джо всегда нравилось то, что приносила Мелоди. Большая часть ее вещей продавалась, и Мелоди выручала немножко денег за то, чем действительно любила заниматься. Сегодня перед ней стояла совсем другая задача.

Мелоди повернула ключ зажигания, чтобы убрать выхлоп, но оставила обороты, позволявшие работать радио. Когда ей станет совсем холодно, она пойдет внутрь и покажет Джо фотографии всей мебели в доме, всех вещей, за которыми годами охотилась по блошиным рынкам и распродажам имущества, своих любимых находок, ценных предметов, купленных за гроши у продавцов, не понимавших, насколько те хороши; потрепанный столик от Stickley, который кто-то преступно покрасил губкой, но теперь ошкуренный и восстановленный; черное кожаное кресло Barcelona, которое было все в ожогах от сигарет и других неприятных пятнах – она поменяла обивку на яркий бирюзовый твид; и ее любимец, прекрасный дубовый чертежный столик с наклонной столешницей. Нора и Луиза годами за ним рисовали, делали домашнее задание или просто сидели рядом, читая книжку. Она готова была продать все, лишь бы успокоить, утихомирить Уолта. Она бы что угодно продала. Почти.

Мелоди знала, что Нора и Луиза за глаза называют ее Генералом, но ей было все равно. Все равно, потому что еще она знала, каково это – вырасти в анархии, в доме, где родители настолько небрежны, что почти невидимы. Мелоди знала, каково это, когда учителя с сомнением и тревогой спрашивают, придут ли ее родители на собрание. Она знала, каково напрасно искать их лица в зале во время школьного спектакля или концерта. Она поклялась, что будет совершенно другой матерью, и то, что у нее родилась двойня, не сбило ее с курса. Иногда она чуть с ума не сходила, мечась между внешкольными занятиями дочерей. Она составляла таблицы, сколько времени проводит с каждой, стараясь выравнивать его, насколько это было в человеческих силах. Она ни разу не пропустила ни единого концерта, спектакля, футбольного матча, забега, совместного выпекания брауни, выступления хора. Она каждый день паковала здоровый ланч, по пятницам добавляя конфету, – гулять так гулять. Она писала им ободряющие записки и приезжала забирать на четверть часа раньше срока, чтобы девочки не стояли одни на парковке, думая, не притормозит ли кто, чтобы подвезти их домой; гадая, заметит ли кто-нибудь вообще, что их нет.

Она помнила их первые исследовательские вылазки, как будто те были вчера. Ехать на север, смотреть, как чахлые городские деревья сменяются величественными вязами и вековыми соснами гор Таконика. Нора и Луиза спят сзади в своих детских сиденьях, сосут одинаковые пустышки. Мелоди сразу полюбила эту деревеньку, с милыми одежными магазинчиками и пекарнями, где все женщины катили перед собой коляски, а одеты были в спортивные костюмы цвета фруктового мороженого. Ничего общего с грязью и какофонией их улицы, технически располагавшейся в Испанском Гарлеме[29].

Они сняли кондо в менее востребованной части города. Два года подряд Мелоди сажала близнецов в коляску и шла на улицы по другую сторону рельсов (в буквальном смысле). Электричка делила город на желанную часть (ближе к воде) и менее желанную (ближе к торговому центру). Она не знала, что ищет, до того дня, как увидела его. Маленький домик, умудрившийся пережить повальную реновацию и расширение, затронувшие большинство окрестных улиц. Дом с верандой в стиле «Искусств и ремесел»[30], явно пришедший в упадок. В то утро, когда она проходила мимо, мужчина примерно ее лет загружал в машину коробки.

– Выезжаете? – спросила Мелоди, стараясь, чтобы это прозвучало приветливо, но не слишком любопытно.

– Маму вывожу, – сказал мужчина; он смотрел на девочек, как и все. – Близняшки?

– Да, – ответила Мелоди. – Им почти три.

– У меня тоже близняшки.

Он склонился к коляске и минутку поиграл с девочками, делая вид, что отрывает нос, а потом приставляет его обратно; это была их любимая игра.

– А что будет с домом? – спросила Мелоди.

Мужчина выпрямился и вздохнул. Прищурившись, посмотрел на дом.

– Не знаю, такое дело, – сказал он убитым голосом. – Столько всего нужно сделать, чтобы привести его в порядок для продажи. Риелтор говорит, что он и работы-то не стоит, его наверняка снесут и построят что-нибудь вот такое.

Он с отвращением показал на соседний дом, новый, на который Мелоди смотрела – восхищаясь тайком – последние месяцы.

– Да, просто кошмар, – сказала она. А потом, не успев подумать: – Мы с мужем как раз ищем дом, но все настолько больше, чем нам надо и чем мы можем себе позволить. Я бы с удовольствием нашла что-нибудь, что нужно подлатать, не изменить, а отреставрировать.

Едва произнеся эти слова, она поняла, что это правда.

Уолт был против дома. Он думал, что тот не стоит своих денег, боялся, что недвижимость упадет в цене. Продавцу нравилась Мелоди, но, даже с учетом необходимых работ – а нужны были все, – настаивал на цене, превосходившей сумму, которую они могли взять в кредит, раз уж Мелоди не работала. (Ее зарплата никогда не покрывала услуг няни, да и кто ее теперь возьмет?) Уолт, компьютерный техник «Перл Ривер», получал неплохо, но недостаточно.

Интерьер дома устарел, но Мелоди видела его сквозь мерзкое ковровое покрытие и обои в стиле семидесятых до самых прекрасных костей и понимала, чем он может быть: домом, местом, где ее девочки будут чувствовать, что им ничто не угрожает, что их любят. Ей нравились крошечные окна с освинцованными стеклами, огромный дуб перед домом и сахарные клены на заднем дворе, окрашивавшиеся в яркие оранжевые тона. Они с Уолтом займут спальню, выходящую на улицу, ту, что под свесом крыши. На задний двор выходят две маленькие комнатки, идеально подходящие Норе и Луизе. Мелоди видела, как они отмечают дни рождения во дворе под кленами, завтракают ранним утром в отделанной панелями гостиной; она точно знала, где поставит елку. Риелтор оторвал уголок коврового покрытия в гостиной, чтобы показать Мелоди родной пол из ядровой сосны. Мелоди боролась за этот дом, как никогда и ни за что прежде.

– Нужно обновить все коммуникации, – сказал Уолт, нахмурившись. – Все наши деньги уйдут за стены, в подвал, под полы – мы потратим сбережения на то, чего даже не видно.

– Хорошо, – сказала Мелоди.

И оно было хорошо. Она знала, как делать все остальное, как снимать краску и отпаривать обои, как заново полировать. А чего не умела, тому выучится. Дом станет ее делом, ее проектом. Алан Гринспен[31] был на ее стороне! И Уолт не мог возразить против железного аргумента: «Гнезда».

Но он возражал. Неделями. И когда она подумала, что они слишком долго ждали и собственность ушла кому-то другому, она с головы до ног покрылась крапивницей. Она отмокала в ванне, полной овсяного отвара, безутешная, когда Уолт пришел и сказал, что дом – и солидный кредит – теперь их. Она знала, что его вычисления в итоге свелись к следующему: он ее любил, он хотел, чтобы она была счастлива.

«Почему мы не можем переехать в город, где не все кругом опупеллионеры?» – часто спрашивал ее Уолт, обычно когда Мелоди дергалась из-за чего-то, что было нужно девочкам – одежда, внеклассные занятия, летний лагерь. Но она не хотела переезжать. Они жили в районе с одними из лучших школ на Северо-Востоке. Мелоди выяснила, в какие магазины ходить, где искать то, что нужно девочкам. Она научилась ждать распродаж и знала, кто даст скидку, когда она скажет, что покупает для близнецов. Она всегда находила деньги, когда было нужно – например, на особые школьные экскурсии или инструменты, чтобы девочки могли учиться музыке. Когда они вступили в лыжный клуб, она пролистала все старые школьные журналы, обзвонила семьи близнецов, уже поступивших в колледж, чтобы спросить, не хотят ли они продать какое-то снаряжение, и сорвала джекпот, когда один из отцов скучающим голосом сказал, что она может приехать и освободить его гараж от лыжного снаряжения – а еще от коньков, теннисных ракеток и велосипедов, к которым его дочери вообще ни разу не прикоснулись, – и все это даром.

Все эти годы, пока она вырезала купоны, работала над домом по выходным, пока не начинали болеть колени, а руки не трескались до крови, редко покупала что-то себе – или Уолту, – впереди сиял ее сороковой день рождения, словно далекий маяк, вспыхивавший спасительным лучом. Ей исполнится сорок, и на их счет упадут деньги. Большая часть уйдет на колледж, а кое-что – на оплату кредита за дом, и все в мире если и не наладится, то станет куда лучше, чем когда-либо. Она не любила думать о моменте, когда девочки уедут в колледж, о том, каково ей будет без них, но позволяла себе думать о том, как всем им станет чуть легче после «Гнезда». У девочек наконец появится что-то, купленное не из-за цены. Они смогут выложить в ряд письма о приеме в колледж, и Мелоди скажет: «Какой хотите». Она наконец-то сможет расслабиться. Наконец-то, черт возьми, отдохнет.

Она сделала погромче радиостанцию классической музыки, которую слушала, только когда ее разум был слишком занят для слов или разговоров. «Занят» было вежливым обозначением ее нынешнего состояния – кипящих мозгов. Если бы она припарковалась не на виду у торгового района своего крохотного, любящего сплетни городка, то легла бы на переднее сиденье и уснула. Она в последнее время так уставала. Ночью получалось поспать всего пару часов, прежде чем ее выбрасывало в состояние возбуждения и тревоги. Она могла лежать без сна часами, веля себе встать и заварить чаю, или принять теплую ванну, или почитать, но ничего из этого у нее не получалось; она просто лежала рядом с Уолтом, слушая, как он тихонько похрапывает (даже во сне он был безупречно вежлив), напряженная, парализованная беспокойством о Норе и Луизе, о деньгах и закладной, о плате за колледж, глобальном потеплении, пестицидах в еде, утечке личных данных в интернете и раке – господи, сколько раз она грела еду в микроволновке, в пластиковых контейнерах, когда девочки были еще маленькими? – и о том, не снизила ли она безнадежно их умственные способности тем, что не кормила их грудью, и каковы были последствия того, что она целый месяц позволяла им весело ковылять по гостиной с ходунками, отданными доброй соседкой, пока недобрая соседка помоложе не сказала ей: всем известно, что ходунки задерживают двигательное и умственное развитие. Ее мысли крутились вокруг того, что случится с девочками, когда они уедут из дома и скроются от ее бдительного взора (на каком расстоянии работает «Сталкервиль»? на сколько миль? надо будет выяснить), и гадала, кто сможет любить их и заботиться о них так, как они с Уолтом – вот только в последнее время чувствовала, что с треском провалилась по части любви и заботы. Ох! А еще она толстая! Она набрала минимум десять фунтов с того обеда с Лео, может, и больше: она боялась взвешиваться. Вся одежда была ей тесна, в ней было неудобно. Мелоди приспособилась прятать незастегнутые джинсы под рубашками, одолженными у Уолта; она не могла позволить себе новую одежду. Пальто Норы было в отвратительном состоянии, но если она купит Норе пальто, придется покупать и Луизе (у нее было такое правило: равенство во всем!), а два она определенно не может себе позволить.

Мелоди вспомнила давний день, когда у девочек разбушевалась ушная инфекция. Две лихорадки, две орущих всю ночь малышки, одинаково ненавидевшие любые лекарства. Глядя, как врач выписывает рецепт, она гадала, как исхитриться закапывать в ушки и давать амоксициллин двум капризным больным младенцам (четыре уха, два рта) три-четыре раза в сутки в течение десяти дней.

– Потом становится легче, да? – спросила она тогда педиатра, держа в каждой руке по извивающемуся потному ребенку; ни одну нельзя было положить ни на минуту.

– Зависит от того, что для вас «легче», – сочувственно рассмеялся доктор. – У меня двое подростков – и знаете, как говорят?

– Нет, – ответила Мелоди, у которой кружилась голова от недосыпа и избытка кофе. – Не знаю, как говорят.

– Маленькие детки, маленькие бедки, а вырастут велики – большие будут.

Мелоди захотелось ударить доктора. С близнецами было так тяжело, когда они были маленькими, особенно пока они жили в городе. Сейчас она скучала по тем дням, когда самым сложным было одеть детей и загрузить их в неподатливую двойную коляску, а потом дойти до площадки, где она сидела с другими мамами. Зимой они все являлись с дымящимися латте, летом с капучино со льдом и с бумажными пакетами в жирных пятнах – в них была всякая выпечка, которой они делились друг с другом. Они болтали, передавали друг другу куски лимонника, или черничные маффины, или что-то клейкое с корицей, называвшееся «мартышкин хлеб» (Мелоди любила его больше всего), и разговор часто сворачивал на жизнь до детей, на то, каково это было – спать допоздна, влезать в джинсы-скинни, дочитывать книгу до того, как между главами пройдет столько времени, что придется начинать сначала, каждый день ходить в офис и заказывать ланч навынос.

«Мне, конечно, приходилось лизать задницы, – сказала одна женщина, – но вытирать их было не надо».

«Я была важным человеком! – вспомнила Мелоди слова другой матери. – Я управляла людьми и бюджетами, и мне платили. А теперь посмотрите на меня. – Она показала на пристегнутого к груди младенца. – «Я сижу тут в парке, полуголая, и мне все равно, кто меня видит. И что хуже всего, никто даже не смотрит». Женщина отняла спящего младенца от соска и мягко провела пальцем по его пухлой щеке. «Из-за этой груди много чего случалось, знаешь ли. Но от вида этой груди никто раньше не засыпал».

Мелоди невольно засмотрелась на вены, проступившие под светлой кожей, на потемневший, раздувшийся сосок. Она пыталась кормить близнецов грудью, очень этого хотела, но отказалась через шесть недель, не сумев выстроить хоть какое-то расписание и едва не рехнувшись от недосыпа. Она смотрела, как другая мать застегнула лифчик для кормящих и вскинула младенца на плечо, ритмично похлопывая, чтобы он срыгнул. «Я прочитывала по утрам три газеты. Три. – Она понизила голос, чтобы не потревожить ребенка. – Знаете, откуда я теперь узнаю все новости? От Опры, мать ее». Лицо у нее было печальное, но вместе с тем покорное, она круговыми движениями поглаживала спинку ребенка. «А что делать? Это же все временно, да?»

Мелоди никогда не знала, как вступать в такие разговоры, поэтому не вступала. Она сидела и улыбалась, пытаясь со знанием дела кивать, но, если бы набралась смелости, сказала бы, что до рождения дочерей она была никем. Секретаршей. Машинисткой. Кем-то, кто провалил колледж, потому что отец умер осенью, когда она перешла в выпускной класс, мать была не в себе, и сама Мелоди оцепенела от горя и смятения. Это если не упоминать, что оценки у нее были никакие.

Но потом однажды рядом с ней в кафетерии компании сел Уолт. Он представился и протянул ей кусок шоколадного торта, сказав, что это был последний и он его взял для нее, потому что заметил, что она по пятницам позволяет себе кусочек. Когда Уолт пригласил ее на пиццу и в кино, а всего через несколько месяцев попросил стать его женой, а всего через год после этого она стала мамой не одной, а двух неописуемо прекрасных девочек? Это было что-то; она стала кем-то.

Она откинулась назад и закрыла глаза. Может быть, получится подремать минуту-другую. Она подумала о пальто Норы, о том, помогут ли новые пуговицы. Что-нибудь декоративное – деревянные, или оловянные, или, может быть, цветные стеклянные, может быть, изумрудного цвета. Это она может, два набора новых пуговиц она может себе позволить. Иногда маленькая перемена меняет все.

Глава тринадцатая

После того как они повстречались в парке с Лео, у Норы ушло три недели на то, чтобы снова уговорить Луизу погулять, и в тот день их заметила Симона и спросила, можно ли ей с ними.

– По-моему, я видела, как вы вдвоем вырвались из этого круга ада пару недель назад, – сказала она, остановившись на крыльце, чтобы закурить. – Я тут живу неподалеку. Хотите ко мне?

В следующие недели, если они прогуливали занятия, Симона шла с ними и полностью руководила их экскурсиями. Была зима, и единственное, чем теперь занимались Нора и Луиза, это ходили в Американский музей или Музей естественной истории (потому что у Симоны была семейная карточка, по которой пускали бесплатно), или тусовались у Симоны дома, где никогда никого не было, потому что ее родители работали юристами и почти всегда уходили по субботам в офис. Луизе это смертельно надоело. Надоело не только обманывать – она была уверена, что их поймают, это просто вопрос времени, и что тогда? – надоела квартира Симоны, и даже музей надоел, хотя раньше она его любила: сюда они ходили семьей, это было одно из немногих одобряемых Мелоди мест в Нью-Йорке, но то, что в детстве казалось сверкающим и экзотичным – залы с акулами и динозаврами, витрины с драгоценными камнями, живые бабочки! – потускнело в последние месяцы, запачкалось фамильярностью, виной и скукой.

И потом, была сама Симона – красивая афроамериканка, которая всегда сидела на первом ряду и заканчивала задание раньше всех, после чего принималась ходить по классу, предлагая помощь всем, кто в ней нуждался. Она тоже только перешла в старшую школу, и Луиза слышала, как преподавательница сказала, что Симона, возможно, сумеет получить высшие оценки без особого труда. «Возможно», – сказала Симона, пожимая плечами. Было в ней что-то, из-за чего Луиза нервничала. Она казалась намного старше их всех. Луиза думала, что это, наверное, просто из-за того, что Симона выросла на Манхэттене и была смелее и искушеннее. И мнение свое о Норе и Луизе она высказывала так свободно, что делалось не по себе.

Каждую субботу, когда они собирались, она оценивала Нору и Луизу, осматривала их с ног до головы и выносила суждение по поводу каждого предмета одежды и аксессуара: нет, да, боже, нет, нет, нет, а вот это ничего, пожалуйста, вот это больше никогда не надевай. Смеясь, она откидывала голову и подвывала так громко, что люди оборачивались. Она курила. Она красилась ярко-оранжевой помадой, даже не глядя в зеркало, проводя мизинцем по выемке верхней губы и углам рта, чтобы убедиться, что все идеально.

«Это мой фирменный цвет, – говорила она, защелкивая патрончик с помадой и убирая его обратно в карман. – Черные женщины могут такое носить. Вам двоим о таком лучше даже не думать». В тот день она уложила свои длинные косы на макушке в крученый узел, что прибавило ей роста, и без того немалого, и удлинило лицо, которое выражало равнодушие или любопытство в зависимости от настроения. Она носила футболки в обтяжку из какого-то просвечивающего хлопка, не оставлявшего воображению ничего выше талии. Ее лифчики с формованной чашкой, которая увеличивала размер, были яркими, кружевными и отчетливо выделявшимися под любой ее одеждой. Норе и Луизе большую часть одежды по-прежнему покупала Мелоди, она выбирала для них на распродажах удобное белье, иногда даже почти симпатичное – с узором из щенков, сумочек или ракушек, – но без малейшего намека на сексуальность.

Временами Симона тыкала во что-нибудь, надетое на одной из девочек, и говорила: «Как мило», – вовсе не имея в виду сказать комплимент. Насколько Луиза понимала, «мило» в словаре Симоны означало сочетание глупого и безвкусного. Еще Симона яростно критиковала все – если пользоваться ее любимым ругательством – популярное, ее ярко-оранжевый рот превращал это слово в оскорбление. Если Симоне что-то нравилось, оно было «в натяг», что Луизе казалось бессмысленным. «Разве «в натяг» – это не отрицательное? – спросила она Нору. – Ну, неудобно, стесняет, ограничивает. Вот как старые штаны в натяг?»

«Не все слова с курсов», – сказала Нора, растягивая гласные, как Луиза никогда раньше от нее не слышала, из-за чего голос прозвучал точно как у Симоны. С точки зрения Симоны, многое из любимых песен, сериалов, передач и фильмов близняшек было популярным. Ни с того ни с сего то, что нравилось Норе и Луизе, оказалось запятнано – по крайней мере, для одной из них.

Луиза сидела на линолеуме, на музейном полу, с блокнотом для набросков уже почти час, подвернув под себя ногу, и та начала затекать. Она неловко встала и попыталась потопать, чтобы вернуть чувствительность бедру и ягодице, от чего началось неприятное покалывание. Она похромала взад-вперед под вывеской над входом в коридорчик, где рисовала: «Зал птиц Северной Америки имени Леонарда С. Сэндфорда». Ей по многим причинам нравилась эта часть музея. Во-первых, она была названа в честь Леонарда, как и сама Луиза – в честь дедушки, которого она не знала (Нору назвали в честь папиного отца, Нормана). Ей нравилось, что в этом зале народу куда меньше, чем у более популярных экспозиций, например у динозавров или синего кита – по выходным в тех залах было не протолкнуться, а уж найти место спокойно посидеть с блокнотом тем более не удавалось. «Птицы Северной Америки» были старой пыльной экспозицией, полевыми образцами, прикрепленными к стенам за стеклом. Это был скорее проходной коридор, чем место назначения.

А ей нравились чучела птиц, пусть они и были старомодными и немного жутковатыми. Ее любимой витриной были «Ласточки, мухоловки и жаворонки»: птицы, представленные в полете, казались почти живыми. Меньше всего ей нравились «Цапли, ибисы и лебеди», потому что большие птицы выглядели нелепо и неловко. По причинам сугубо лингвистическим ей нравилась витрина, перед которой она сидела сейчас: «Крапивники, поползни, древолазы, синицы, пересмешники, сойки и вороны». Хотела бы она знать, кого пересмеивают пересмешники и едят ли крапивники крапиву. Наверное, можно было погуглить, но она предпочитала гадать.

Но даже в этом малолюдном коридоре покоя ей не было. Ей постоянно заглядывали через плечо, ее спрашивали, что она рисует и зачем, или еще хуже – просто стояли и смотрели в неловком молчании. А дети! Лезли к ней без конца, спрашивали, можно ли им тоже порисовать. Родители были не лучше.

– Может быть, если вежливо попросишь, – сказала одна мамочка сыну, пока Луиза пыталась зарисовать жаворонков в полете, пока нога еще не онемела, – добрая тетя поделится с тобой бумагой и научит рисовать.

– Это не для детей, – резко сказала Луиза и начала собирать угольные карандаши и пастель с пола.

– Почему она не делится? – заныл мальчик.

– Не знаю, милый, – ответила ему мать. – Не все такие добрые и щедрые, как ты.

– Господи! – Луиза захлопнула блокнот.

Мамаша злобно на нее посмотрела и пошла прочь. Луиза принялась собирать разбросанные вокруг листы. Один набросок оказался ничего. Это был мальчик, устроивший истерику после того, как отец не купил ему плюшевого тюленя в сувенирной лавке. Он упал на пол и зарылся лицом в руки, плечи у него тряслись. Луиза быстро его зарисовала, и ей удалось передать горестную постановку плеч, молотящие в отчаянии ноги, то, как вытянулась одна его рука с растопыренными пальцами в сторону магазина, где, так жестоко недоступен, пребывал объект его желания.

– Тюленчик! Тюленчик! – завывал мальчик, и в конце концов отцу пришлось отнести его в ближайший туалет, а он лягался и орал.

Остальные быстрые наброски людей, проходивших через длинные залы, не то чтобы никуда не годились, но были не очень. У нее никак не получалось передать пропорции лица. Мальчик получился хорошо, потому что его лицо было скрыто, она это понимала. Она не хотела задумываться о том, что значит ее неспособность нарисовать глаза, зеркало души, самое главное, что нужно постичь любому художнику. От нее не укрылось, что у птиц из зала Леонарда С. Сэндфорда не было глаз: в их глазницы были вставлены крошечные ватные шарики.

– Так ты будешь поступать в школу искусств? – как-то спросила Симона, когда Луиза показала ей кое-какие наброски.

– Нет, – ответила Луиза.

Она как-то заговорила о школе искусств, и мать пришла в ужас. Школа искусств, по мнению Мелоди, была ненастоящим образованием.

– Почему нет? – спросила Симона.

– Потому что мне нужно хорошее общее образование, – сказала Луиза, подражая Мелоди. – Школа искусств – это, скорее, специальное.

– А что не так со специальным образованием?

Луиза нервно рассмеялась. Она не понимала, всерьез Симона говорит или иронизирует.

– Я серьезно, – сказала Симона, продолжая перебирать рисунки Луизы. – Медицинский – это специальное образование, и юридический тоже.

– Но там есть магистратура, это другое, – возразила Нора. Иногда ей казалось, что Симона слишком цепляется к Луизе.

– Есть, – согласилась Симона. – Но если ты любишь искусство и хочешь рисовать или писать, почему не пойти туда, где тебя научат лучше делать то, что ты любишь?

– В некоторых колледжах, которые мы смотрели, отличные программы по искусству, – пояснила Луиза.

– А сколько вы посмотрели?

– Четырнадцать, – сказала Нора.

Симона расхохоталась.

– Вы уже посмотрели четырнадцать колледжей?

– Это прикольно. Нам нравится, – сказала Луиза. Она понимала, что прозвучало это, как будто она защищается, и, честно говоря, она была бы рада не смотреть никогда больше ни одного колледжа. – Хорошо, когда можно сравнить и понять, что нам подходит.

Симона покачала головой и фыркнула.

– Вы так серьезно относитесь к поступлению.

Она вытащила из пачки рисунок и протянула его Луизе; это был один из ее любимых, мягкая пастель, фасад музея в сумерки. Она нарисовала его быстро и не стала отделывать; музей больше походил на гору, чем на здание, а улица с потоком машин напоминала бегущую реку движения и цвета.

– Вот это очень красиво, – сказала Симона; Луиза не могла припомнить, чтобы она говорила так искренне. – Я точно знаю, что это, то есть он как бы реалистичный, но вместе с тем и абстрактный.

Она перевернула лист вертикально.

– Смотри, даже под таким углом работает – я о перспективе.

Луиза с удивлением и радостью увидела, что Симона права. Та протянула ей рисунок.

– Это просто в натяг. Обрамь его. Тебе надо больше рисовать вот такого. И присмотрись к Пратту и Парсонсу[32]. И к РИСД[33]. Я подумаю и еще тебе подскажу несколько мест.

Луиза посмотрела на часы. Было уже поздно, и ей нужно было найти Симону и Нору, вечно забывавших про время. Они договорились встретиться в зале Тихоокеанских народов, который оказался пуст, если не считать французской семьи, собравшейся вокруг изображения острова Пасхи из стекловолокна, нависавшего над одним из концов зала. Когда Луиза подошла ближе, они попросили сфотографировать их на телефон и очень благодарили, когда она показала им снимок, где все улыбались и глаза у всех были открыты. Луиза решила быстренько взглянуть на экспозицию Маргарет Мид, которую очень любила. По дороге к стеклянным витринам она миновала маленький темный коридорчик и смущенно отпрянула, застав там обнимавшуюся парочку, а потом, еще не успев отвернуться, поняла, что на девушке были красные шведские клоги в дырочку, как у нее. И у Норы.

Луиза почувствовала, как загорелись шея и лицо. Ей хотелось убежать, но она не могла двинуться с места. Нора стояла, прислонившись к стене, ее блузка была расстегнута до пояса. Руки Симоны шарили под блузкой. Глаза Норы были закрыты, руки бессильно висели вдоль тела. Луиза видела, как рука Симоны движется к белому практичному лифчику Норы. «Пожалуйста», – услышала она голос Норы и увидела, как большой палец Симоны гладит ее сосок сквозь застиранный хлопок. Обе они застонали. Луиза развернулась и побежала прочь.

Глава четырнадцатая

Капрал Винни Массаро знал, что детишки, которые ходят в пиццерию его отца, зовут его Робокопом. Ну и пусть. Когда-нибудь он схватит одного из них клешней на конце своего ужасающе сложного ручного протеза, возможно, пухлого рыжего; он ему сопли-то утрет. Может, схватит хорошей рукой, рукой из плоти и крови, и даст ему поболтаться в паре дюймов от земли, пока станет гладить его толстую веснушчатую щеку стальным пальцем, чтоб плакал и просил пощады, извиняясь сквозь рыдания. Винни так и видел, как у него пузырятся сопли.

Стоп.

Перемотка.

Это был не тот тип воображаемого сценария, какой Винни должен был себе позволять: он не был ни позитивным, ни аффирмативным, не так его учили управлять гневом. Остановиться и перемотать – это было одной из «техник», которые он должен был «применять», по словам терапевта по гневу; не путать с физиотерапевтом, или терапевтом-протезистом, или терапевтом по движению, который и предложил управление гневом, когда Винни металлическими щипцами новенькой, оплаченной государством конечности распотрошил игрушечную уточку на миллион кусочков пенопласта, когда не смог ни разу ее поднять и опустить.

Винни сделал глубокий вдох. Закрыл глаза. Перемотать. Перемотать. Перемотать. Он представил, как подходит к столику, смеется с детьми, показывает им свою руку, добродушно объясняя, какая это сложная технология, как ему хирургически восстанавливали нервные окончания, чтобы он мог управлять искусственной рукой с помощью мозга. Наверное, я Робокоп, сказал бы он, отчасти человек, отчасти робот.

Ух ты, сказали бы ребята. А можно потрогать? Конечно, ответил бы Винни, потом рассмеялся бы и легонько похлопал одного из них по плечу (настоящей рукой). Давай, сказал бы он, потрогай. Не хуже старой руки. Не жарко, не мерзнет, не порежешься, не ушибешься. Даже лучше старой руки!

То есть лучше, если ты не Эми, бывшая невеста Винни, тогда новая рука точно не лучше старой. Если ты Эми, ты притворишься, что с новой рукой все в порядке, приклеишь к лицу улыбку, будешь фонтанировать банальностями вроде «важно то, что внутри», пока однажды Винни, которому наконец-то стало полегче, мимоходом не обнимет тебя за талию и ты не вздрогнешь. Винни, конечно, этого не почувствовал (Знаете что, ребят? Новая рука не чувствует предательства!), но увидел; он же не был слепым. Хуже того: поскольку он не подумав прикоснулся к ней искусственной рукой, он даже не испытал удовольствия от того, как пальцы немного погружаются в мягкую ленточку плоти над бедрами, которая ему так нравилась, ничего не почувствовал до тех пор, пока не увидел, как она сжалась, а потом, оцепенев, взглянула на него и…

Стоп. Перемотка.

Он мысленно вернулся к разговору с ребятишками за столом и представил, как даже рыжий перестанет хихикать. Как они все ахнут, когда он поднимет крошечную и жирную пластиковую солонку. Не картонку побольше, с чесночной солью; само ее присутствие казалось ему оскорбительным. Даже не заговаривайте с ним о том, как местные мексиканцы покрывают свою идеально приправленную пиццу чесночной солью, а иногда еще и острым соусом; носят его в карманах, в походных бутылочках, как будто дед, по рецепту которого Винни и его отец Вито готовили до сих пор, не научился делать томатный соус в Неаполе, где, твою мать, томатный соус и изобрели.

Стоп.

Он возьмет настоящую солонку и бережно вытряхнет несколько крупинок на ладонь из плоти, а потом бросит через левое плечо, чтобы отогнать дьявола, как учила nonna. Дети зааплодируют.

Да, скажет Винни, заканчивая демонстрацию чем-то «позитивным» и «ориентированным на будущее», стараясь избегать «горечи» и «ненависти к себе». Я из везучих, скажет он, подмигнув им, как чертова кинозвезда.

Дело было вот в чем: Винни и правда был из везучих – и знал это. Он мог бы лишиться не одной конечности. Он мог бы погибнуть. Когда рванула бомба-самоделка, он мог бы идти не по правой стороне дорожки, а по левой, как его приятель Джастин, который был как бы и жив, но нет. Травматическое повреждение мозга, так это называли, вместо того чтобы сказать как есть: чертов слабоумный. Джастин целыми днями сидел у себя дома в Вирджинии перед телевизором, пуская слюни, мать его купала, отец кормил с ложки, его выкатывали на веранду на солнышко, чтобы свежим воздухом подышал, а соседи могли бы попялиться из окон и ощутить, какие они счастливые, покачать головой и сказать: боже упаси. Джастина каждый вечер относил в постель брат, чтобы на следующий день он проснулся и вся эта тоска началась по новой, пока, наконец, он не двинет кони и не освободится от своих печалей навеки. Джастину оставалось пять чертовых дней до конца командировки и отправки домой – в целости.

Так что да. Винни был из везучих. Счастливчик. Он был по-прежнему силен, в целом здоров. Мог в любую минуту принять управление семейным бизнесом – не только пиццерией, но и симпатичным итальянским бакалейным магазинчиком через дорогу, торговавшим по большей части импортом, дед открыл его на Артур-авеню, когда район был итальянским, только итальянским, и сюда еще не начали приезжать семьи мексиканцев – с каждым десятилетием все больше. У него была семья, она помогала и поддерживала. К черту Эми. Может, он иногда слишком злился, но он над этим работал. Старался.

Сейчас, когда из пиццерии ушли дети (посмеиваясь над ним, он это знал), ему стало поспокойнее. Поспокойнее, пока он не увидел Матильду Родригес, шедшую по улице, и его ярость не запылала заново, потому что ну поглядите на нее, идет себе, опять на костылях, раскачивается, как будто она, мать ее, царица Савская, а Артур-авеню в Бронксе – ее царство. Ждет, что люди будут уступать ей дорогу, придерживать двери, предлагать донести ее сумки. Что дальше? Рикшу ей? Бархатный плащ поверх замерзшей лужи?

Не должно так быть. Она должна ходить.

Он опустил голову, сделал глубокий вдох. Перемотать, перемотать, перемотать. Он попытался применить технику создания образа, используя позитивную историческую референтную «картинку».

Он подумал о том, как познакомился с Матильдой, когда она только попала в центр реабилитации, а он занимался утомительной работой, осваивая новую руку. Подумал о том, какой живой, целеустремленной и кокетливой она тогда была, не только с ним – он же не идиот, – со всеми, но все-таки это было приятно. Сколько она пела, как звала всех «мами» или «папи», независимо от возраста и разницы в годах. Он вспомнил ее колышущиеся темные волосы и ослепительную улыбку, а это напомнило тот особенный розовый свитер, который она носила в первые недели. Он думал о том, как розовый свитер натянется у нее на груди, когда ее поставят на костыли, и станет ясно, что она не заморачивалась с лифчиком, и свитер задерется, обнажая ее тонкую талию. Думал о том, как бы ему могло захотеться дотронуться до этого розового свитера, а это заставило его задуматься о своей механической руке и о том, что, если он дотронется до свитера, ткань может зацепиться, а то и порваться и начать распускаться. Матильда опустит глаза на свой порванный свитер, и ее лицо исполнится печали, а может быть, отчасти и отвращения. И тогда она снова посмотрит на него своими красивыми миндалевидными глазами, и – он это ясно видел – в них появится жалость.

– Капрал! – Матильда уже стояла на пороге пиццерии.

Она была с кузеном Фернандо, который ее все время навещал в клинике, когда не было занятий на юридическом. Он нес ее сумку и пакеты из магазина. Глаза у Матильды слезились от холода, улыбка была робкой; она знала, как Винни относится к костылям и к тому, что она не пользуется протезом.

– Я так хочу есть. Честное слово, пять кусков бы сейчас съела, – сказала она, входя в ресторан и направляясь к одной из кабинок.

Винни смотрел, как Фернандо помогает ей сесть и устроиться, убирает ее костыли под стол. Винни сосредоточился на том, чтобы поздороваться без осуждения. Досчитал до десяти, прежде чем подойти, заткнув мокрое посудное полотенце за пояс джинсов. Матильда сидела и с тревогой смотрела, как он подходит ближе, вытирая нос, из которого немножко потекло, салфеткой «Пиццерия Вито». Винни слегка оперся на стол хорошей рукой, придвинул лицо к ее лицу.

– Где, твою мать, твоя нога, – сказал он.

Глава пятнадцатая

В ночь аварии прошлым летом Лео сидел в приемном покое в жесткой, ужасающей готовности. С похмелья. Оцепеневший. Он все проигрывал миг столкновения, крики Матильды и куда более пугающий момент, когда она перестала кричать и он испугался, что она умерла.

Их положили в соседние палаты в отделении экстренной помощи, его и Матильду. Он временами слышал, как она стонет и как врачи обсуждают возможность пришить ногу. Ее правую ступню почти оторвало у щиколотки. Больничный переводчик разговаривал с ее родителями.

Старый друг семьи из управления шерифа позвонил Джорджу Пламу с места аварии одновременно с тем, как Лео позвонил Беа. Джордж и Беа уехали со свадьбы и вместе прибыли в больницу.

Джордж тут же обсудил с ним порядок действий.

– Мне все равно, что ты помнишь, – тихо сказал он. – Сейчас ты не помнишь ничего. у тебя травма головы, – он кивнул в сторону кровоточившего подбородка Лео. – Понимаешь?

Лео смотрел, как Беа прислушивается сквозь занавеску, не зная, стоит ли надеяться, что она по-прежнему хорошо понимает по-испански, или это иссякло, как и другие ее таланты. Она слушала внимательно; голову она наклонила, и Лео увидел, что плечи у нее сверху немножко обгорели. Платье на ней, как и почти все, чем она владела, было винтажным – короткое, без рукавов, черное, – и она обнимала себя за плечи, как будто пыталась согреться в прохладной кондиционированной больнице.

Беа не было холодно; она сосредоточилась на том, чтобы понять из разговора все, что можно, – то есть почти все. Она упускала некоторые медицинские термины, но поняла, когда переводчик объяснил родителям Матильды, что шансы сохранить ногу исчезающе малы. Он подробно описал сложности, возможность отторжения, тяжелые лекарства, длительную госпитализацию и реабилитацию, которые Матильде понадобятся в ближайшие недели и месяцы. Очень, очень долгий путь, если сохранять ногу, а привести он может все к той же ампутации. Отец Матильды сказал переводчику, что у них нет страховки, что они, в сущности, в стране нелегально.

– Это сейчас неважно, – услышала она голос переводчика, он говорил настойчиво, но по-доброму. – Вам полагается должное лечение.

Одна из медсестер мягко их прервала:

– У нас не так много времени, чтобы вы решили, хотите ли вы сохранять ногу. Нам надо ее подготовить.

Беа слышала, как мать Матильды обратилась к врачу и мужу по-английски, с сильным акцентом.

– Что за жизнь без ноги? – сказала она. Боль в ее голосе была мучительна. – Что за будущее у нее будет? Как она будет ходить? Как будет работать?

– Нет, мами, нет, – заговорила с койки Матильда; голос у нее был невнятный и сонный от шока и морфина. – Тот человек из машины мне поможет. У него есть знакомства. В музыке. Это был просто несчастный случай. Просто авария. Он мне поможет. Я больше не буду официанткой.

– С твоей музыкой? – недоверчиво спросила мать. Она снова перешла на испанский, заговорила с горечью и испугом: – Ты потеряешь ногу, а этот человек сделает тебя звездой?

– Мне надо отсюда выбраться, – взмолилась Матильда.

Переводчик говорил с врачом, но Беа не могла разобрать о чем. Она подошла к Лео, который сжимал в руках окровавленный обрывок белой блузки Матильды. Медсестра очистила рану и пошла за материалом, чтобы зашить Лео подбородок. Джордж кивнул в сторону занавески:

– Слышно что-нибудь интересное?

Беа колебалась. То, что она только что услышала, было не ее делом; не ее это была история, чтобы рассказывать дальше. Она знала Джорджа.

– Беа?

– Вроде того, – сказала Беа. – Обсуждают, нужна ли ампутация.

Джордж вздохнул.

– Новости не очень.

Беа повернулась к Лео. Во флуоресцентном свете экстренного отделения, с рассеченным подбородком, с налитыми кровью слезящимися глазами и блуждающим взглядом Лео выглядел раздавленным и напуганным. Он попытался улыбнуться. На мгновение он показался Беа похожим на маленького мальчика, и она взяла его за руку.

– Я не понимаю, что произошло, – сказал ей Лео. – Мы просто ехали, а потом…

– Тссс, – Джордж прервал его, подняв руку. – Это все потом.

Лео так сжал руку Беа, что у нее онемели пальцы.

– Осторожнее, Супермен, – сказала она, высвобождая пальцы и слегка ослабляя его хватку.

– Супермен. Да уж. – Лео потрогал подбородок и поморщился. – Я бы сейчас не отказался побыть Суперменом. Слетал бы, заставил землю вращаться в другую сторону, чтобы вернуться во времени.

– До того как подали те сухие крабовые кексы? – пошутила Беа, пытаясь отвлечь Лео от плача, который слышался из-за занавески.

– Скорее, в 2002-й.

Для Беа это прозвучало неплохо: 2002-й, за год до того, как он продал «Спикизи Медиа» и познакомился с Викторией; Так был еще жив; ее книга только что вышла. Тот год для Беа был водоразделом между Лео, которого она любила, Лео, который был одним из ближайших ее друзей, и его постепенным исчезновением и превращением в кого-то неузнаваемого.

У Лео было такое лицо, как будто он сейчас заплачет. Беа за него испугалась.

– Как я сюда попал? – спросил он.

Она старалась не глазеть на рану у него на подбородке. Останется шрам.

– Как я так облажался?

Несмотря на все обстоятельства, сердце Беа встрепенулось от того, что она услышала нечто, похожее на самоанализ и сожаление, какой-то намек на извинение со стороны Лео. Такого давненько не бывало.

– Все будет хорошо, – сказала она, чувствуя себя беспомощной.

– Не знаю.

По другую сторону занавески что-то происходило. Казалось, родители спорят по-испански, а переводчик пытается вмешаться.

– По-моему, хорошего ждать не приходится, – сказал он.

Беа положила руку Лео на спину, и он прислонился к ней. Она сделала Джорджу знак подойти поближе и тихо, быстро заговорила, чтобы не успеть передумать:

– Я еще кое-что услышала.

– Что? – спросил Джордж.

– У родителей нет документов.

Джордж улыбнулся впервые с тех пор, как приехал в больницу.

– Вот это уже куда лучшие новости. Молодец. – Он указал пальцем на Лео: – Тебе это все равно обойдется в чертово состояние, но я смогу этим воспользоваться.

С той стороны занавески поверх все продолжавшейся перепалки послышался голос Матильды, прозвучавший громко и настойчиво:

– Tómelo, Mami, tómelo!

Tómelo. Заберите. Заберите ногу. Потом переводчик заговорил с хирургом:

– Они хотят, чтобы вы ампутировали ногу.

– Думаю, это верное решение, – сказал хирург. – Будет чистый разрез. Оставим как можно больше кости.

Глава шестнадцатая

Утро, западная Шестьдесят шестая улица. Беа сидела в предрассветной темноте, обеими руками держа чашку ромашкового чая, и дожидалась, пока тепло любимой кружки – она ее купила в том одиноком году, когда сдалась во время публичного сбора средств на радио и объявила о вознаграждении, – согреет ее окостеневшие пальцы. Кухонный стол стоял на «зимнем» месте, неловко втиснутый в угол; он отчасти перекрывал дверь в гостиную, но был достаточно далеко от наружной стены и двух щелястых окон, выходивших на вентиляционную шахту, населенную неприятным количеством голубей и бог знает сколькими грызунами. Беа понимала: ей повезло, что у нее в кухне есть окна, вообще повезло, что у нее достаточно большая кухня, чтобы поставить стол, но изоляции от подъемных окон было как от полиэтиленовой пленки. Изношенное дерево разбухало в летнюю жару, слои старой краски и замазки становились тягучими и клейкими, и окна невозможно было открыть. Зимой дерево усыхало, пропуская внутрь возмутительно много холодного воздуха. Сидя в громоздком свитере поверх ночной рубашки, Беа ждала характерного шипения и стука батареи, означавшего, что уже 6.30 и всего через десять минут комната прогреется до приличного состояния. Она встала слишком рано; было холодно.

Беа не могла спать по двум причинам. Первой была ужасная вечеринка у Селии. Вторая, несомненно, была непосредственно связана с первой: ей приснился грустный сон про Така. Она нечасто видела его во сне, и это было хорошо, потому что снился он ей обычно напряженным и расстроенным. Во сне Такер не мог говорить, точно как в конце жизни, после удара. Иногда он что-то записывал во сне, но она никогда не могла прочесть что – то слова расплывались, то она умудрялась куда-то задевать бумажку, а в редких случаях ей удавалось прочесть, что он написал, но она ни разу не смогла утром вспомнить, что там было. Иногда сны не отпускали Беа весь день, из-за чего она становилась беспокойной, дерганой и мрачной. Как сегодня. Она думала, почему отношения, в жизни дававшие столько сил, такие ровные, во сне оказывались такими сложными. Она решила, что Такер представляет ту часть ее бессознательного, которая сражается с процессом письма, и это было для нее совершенно логично: почему нечто в самой глубине ее мозга и души ухватилось за Такера как за верное средство, чтобы выразить ее неудовлетворенность самой собой. Его не было в живых уже почти три года, а она все еще постоянно о нем думала, в основном о том, каким он был, когда они познакомились, как стоял перед аудиторией, читал стихи студентам, завораживая их своим звучным голосом, голосом, так жестоко отнятым у него в конце жизни.

Беа пошла на занятия к Такеру после того, как вышла ее книга, после года в Севилье, где почувствовала, что совсем потерялась и плывет по течению, а потому ничем особенно не занималась, просто сидела в барах, где подавали тапас, курила и потягивала херес, упражнялась в испанском и отправляла смешные открытки друзьям. Она вернулась домой с почти свободным испанским, но с пустыми руками в смысле количества слов.

– Может, пойдешь на писательскую группу или курсы? – предложила Стефани, еще ни о чем не беспокоясь.

– Курсы?

– Не на курсы прозы, что-нибудь другое. Поэзия. Документалистика. Просто чтобы смазать шестеренки. Может оказаться весело.

– В смысле, пойти в Новую школу[34] и записаться на «Введение в поэзию»?

Беа разозлилась. У нее был диплом магистра искусств.

– Нет, конечно, нет. Что-то твоего уровня. Вроде занятий Такера Макмиллана в Колумбийском. Он потрясающий. Можешь походить вольнослушателем.

Беа собиралась проигнорировать предложение Стефани, но через несколько дней столкнулась с Такером на вечеринке. Он ее заворожил. У него была привлекательно грубоватая внешность, так иногда бывает с мужчинами среднего возраста, которые словно наконец-то дорастают до своих крупных черт. Она видела его фотографии тех времен, когда он был молодым и худым, когда его, казалось, угнетала его фактура: слишком большой нос, слишком крупный рот, слишком могучие уши – но, когда они познакомились, какая-то алхимия времени, объемов и выветривания сделала его лицо красивым. И голос. Одной из величайших печалей в жизни Беа (а это что-нибудь да значило) было то, что у нее не сохранилось ни одной записи его голоса.

– А, Беатрис Плам, – сказал он, взяв ее руку в свои и сосредоточив на ней все внимание. – Такая же красивая, как на фотографии.

Беа не поняла, смеется он или нет. Это было вскоре после выхода статьи про «Звездописательниц», и хотя фотограф наснимал для нее, по ощущениям, сотни кадров – Беа за письменным столом, прислонилась к окну, свернулась в кресле, – выбрал он в итоге одну из трех фотографий, сделанных уже в самом конце дня, когда Беа вымоталась и на минуточку осела на кровать, пока фотограф менял объектив.

– Не шевелись, – сказал фотограф, встал на стул в изножье кровати и сфотографировал ее сверху, лежащую с руками вдоль тела, сонную и откровенно соблазнительную (она немножко флиртовала с фотографом, но не со всем же миром).

Над фотографией смеялись на разных медийных сайтах, о ней писали больше, чем о чем-либо, сказанном Беа в статье. Она все еще злилась из-за этой глупой фотографии, которая в любом другом, не рабочем, контексте ей бы очень даже понравилась.

– Я бы выбрала другую, – сказала она, стараясь, чтобы в этом звучало пренебрежение, а не попытка защититься.

– Да почему? – Так настолько пристально на нее смотрел, что она попятилась. – Желтое платье, зонтик, эти висящие утки. Мне показалось, блестящий снимок. Сильный.

– А, – с облегчением сказала Беа. – Эта фотография мне тоже нравится.

– Я не знал, что есть другие, – ответил он. – Надо будет поискать.

– Эта лучшая.

Она чувствовала, как у нее загораются лицо и шея, и попыталась отойти. Он так неотрывно смотрел. От этого кружилась голова.

– Побудьте со мной. – Он положил руку ей на запястье, и все ее существо озарилось. – Здесь все такие скучные. Останьтесь, расскажите мне что-нибудь интересное.

Она пришла к нему на занятия на следующей неделе и ходила каждую неделю до конца года. Она была хорошей студенткой, серьезной и усердной, тихой и без претензий. Великим поэтом она не была, но Стефани оказалась права; было интересно заниматься чем-то новым, чем-то без определенного результата или давящей необходимости показать себя.

Беа дождалась, пока перестанет быть студенткой Такера, прежде чем начать с ним спать. Он счел, что она этого избегает, потому что он почти на двадцать лет старше, женат и у него взрослые дети, но дело было не в этом. Беа просто не хотела заниматься сексом с преподавателем, не хотела, чтобы их история началась с этого, а к тому времени – когда то, что они будут вместе, стало вопросом «когда», а не «если» – им обоим было уже ясно, что история у них будет.

По крайней мере, таков был сюжет, сплетенный ею для Такера; и отчасти этот сюжет был правдой, но правдой было и кое-что другое: ей нравилась власть, которую ей давало его желание. Она не могла выдать нечто значительное – написать роман, – и это заставляло ее чувствовать себя такой самозванкой, так ее пугало, что его желание стало бальзамом. Ей нравилась тайна вокруг того, чем они, безусловно, собирались заняться. Поначалу она с ним немилосердно флиртовала. Просила о частных консультациях и одевалась на них так, словно собиралась раздеться, хотя знала, что этого не будет. Она носила его влечение с собой, как заколдованную монету в кармане, которую могла потратить, как только решит, что готова.

Вскоре после того, как у них начался роман, он снял квартиру в Верхнем Вест-Сайде, чтобы у них было место побыть вдвоем – и не в кишевшей тараканами студии, которую она снимала в Нижнем Ист-Сайде, в доме, в холле которого время от времени вырубался какой-нибудь наркоман. Он бы ушел от жены – дети выросли, жена большую часть года преподавала в Дублине, – но Беа нравилось, как все сложилось. Ей нужно было уединение.

Когда она собирала прошедшие годы в логические последовательности, земля не так уходила из-под ног. Вышел сборник новелл, потом год в Севилье, попытка (и провал) написать то, что она называла своим bildungsroman[35]. Год после Севильи, когда она вернулась в Нью-Йорк, принимала все приглашения – чтения, конференции, интервью, круглые столы – и познакомилась с Таком. Следующий год, когда Так заставлял ее отказываться от всех приглашений, потому что она писала (наконец-то!), и следующие два года (все еще писала), когда приглашать перестали. Год, когда она отложила то, что начала называть «духовным взрослением», и стала работать на Пола Андервуда, потому что давно потратила аванс. Год, когда отбросила это и вернулась к bildungsroman’у. Удар у Такера и его последствия – два года, когда она за ним ухаживала, любила его и не писала. Его смерть и год, который она прожила, сломленная горем, в попытках все-таки спасти роман (ставший теперь сочетанием первого и второго, не-очень-духовной громоздкой катастрофой взросления). Прошлый год, когда она отказалась от романа навсегда. Одиннадцать лет жизни, разбитого сердца, работы и неудавшихся абзацев – если разложить их вот так, все казалось не таким необъяснимым, но что она делала каждый день? Как столько лет, состоявших из стольких дней, ушли, не оставив ничего, что можно было бы предъявить, кроме работы в «Пейпер Файберз»? Ни солидной зарплаты. Ни детей. Ни пары. У нее даже паршивой домашней зверушки не было.

Когда умер Такер, она собралась освободить квартиру. То был единственный раз, когда она попросила Франси о досрочной выплате из «Гнезда», единственный раз в ее жизни, когда она вообще подумала о «Гнезде». Она остолбенела, когда ей позвонил юрист Такера и сказал, что квартира теперь ее. Чистое владение, без ипотеки. Так о ней побеспокоился; он с презрительным сомнением относился к неясной юридической и финансовой структуре «Гнезда».

– Если тебе и в самом деле причитается траст, должны быть какие-то финансовые бумаги, какой-то душеприказчик помимо твоей рехнутой мамаши, кто-то, кто защищал бы твои интересы.

Она смеялась над Такером.

– Ты не понимаешь, о ком говоришь. Так устроена моя семья.

Что ж, он оказался куда прозорливее, чем она могла вообразить. Но благодаря ему ее не волновало, как и когда Лео вернет ей деньги. Квартира была ее гнездом, в прямом и переносном смысле. Она могла остаться здесь навсегда и прожить на небольшой доход. Могла ее продать, переехать в какое-нибудь жилье подешевле и спокойно жить много лет. Ее семья не знала, что квартира принадлежит ей; это никого не касалось.

Беа не задумывалась о сумме, завещанной ей Такером, – почти точь-в-точь равной части аванса, которую ей в итоге пришлось вернуть издателю. Она предпочитала считать это тревожным, но счастливым совпадением, а не тем, что знала в глубине души: Такер видел в ней что-то, что она сама признать не могла.

В сегодняшнем сне Такер пытался сказать нечто важное. Он яростно царапал что-то рабочей рукой на клочке бумаги, а Беа не могла разобрать слова, открыть глаза и сосредоточиться. Она не впервые задумалась о том, как бы ему пришлась ее новая работа. Ей казалось, он бы одобрил.

Она встала и начала наводить порядок на столе: стопки блокнотов, россыпь перьевых ручек и два пузырька чернил; мотки мериносовой шерсти и ручное веретено. Беа хотела связать варежки для близняшек Мелоди, у нее была пара мыслей о том, какой выбрать узор. Она взяла пластиковый пакетик с травой и листы для самокруток. На мгновение задумалась, не притвориться ли, что сегодня все еще воскресенье, не накуриться и не провязать ли весь день. Можно было позвонить на работу и сказаться больной; Полу было все равно. Но нельзя. Она так не делает.

Наконец-то включилась батарея. Беа взяла со стола «Избранное» Эдны Сент-Винсент Миллей[36]; эту книгу она читала с тех пор, как однажды проснулась, думая о Таке и стихах, которые он любил. Пальцы у нее так окостенели, что она уронила все 758 страниц, и книга приземлилась на неровный деревянный пол со стуком и здоровым эхом. Беа не успела даже собраться с силами, как сосед снизу принялся стучать в пол шваброй. Он, наверное, носит швабру с собой по квартире, подумала Беа. Наверное, спит с этой чертовой шваброй. Он вообще спит? Или просто сидит наготове, сжимая свою швабру, ждет, когда Беа нарушит его звуковые границы?

– Виновата, Гарри, – прокричала она в батарею.

Виноватой она себя не чувствовала. Она не любила Гарри, семидесяти-с-чем-то-летнего вдовца, который всегда жил этажом ниже. За годы она выяснила, что его легко утихомирить постоянным потоком устных извинений. Чем меньше внимания она обращала на его стук, тем чаще он лупил шваброй в потолок. Он стучал, когда она роняла яблоко, когда проходила два шага в сапогах на наборных каблуках. Гарри был неприятным, но она понимала, что он одинок, что этот их ритуал его утешает, связывает шумы ее жизни с его тишиной и что, даже если связывала их только неустанная жалоба и извинение, это взаимодействие по требованию его успокаивало.

Но все-таки: когда он немножко оглохнет? Разве он не слишком дряхлый, чтобы жить одному? Иногда она фантазировала о том, что Гарри умрет и его семья предложит ей его квартиру по хорошей цене, ниже рыночной стоимости. Его сыну она нравилась; он иногда звонил, чтобы удостовериться, что у Гарри все хорошо. Он жил в Чикаго и приезжал не так часто, как следовало бы. Если она получит квартиру Гарри, то сделает проем в полу и поставит простую винтовую лестницу, как в квартире D, дальше по коридору. у нее будет два уровня, и переезжать больше не придется никогда. Будет настоящий кабинет с настоящей библиотекой. Комната для гостей.

Конечно, даже с учетом какой-нибудь неимоверной скидки для своих она сейчас была не в том положении, чтобы что-то покупать, – без «Гнезда». Вспомнив о «Гнезде», она задумалась о своих новых страницах (они были хороши!), а потом о Лео, и это привело ее обратно к сну о Такере, и тогда она закурила косячок. Она гадала, заедет ли Лео сегодня в редакцию. Может, пригласить его на обед и рискнуть. Она представила, как протягивает ему свою новую работу, как он читает и принимает все с воодушевлением и волнением, как говорит: я знал, что в тебе это есть!

Когда-то он был самым большим ее поклонником. Он за ней приглядывал. Она вспомнила, как в тот год, когда она пошла в старшую школу, а Лео был в выпускном классе, позволила Коннору Беллингему делать с собой всякое на заднем сиденье его машины на школьной парковке после собрания редакции литературного журнала; Лео был редактором, а она помогала. Пока они с Коннором обнимались, она чувствовала одновременно и восторг, и разочарование. Восторг, потому что она заглядывалась на Коннора уже несколько недель. Он был не просто красив и популярен, не просто президент класса: он подал в журнал обалденный рассказ, и она не могла перестать думать о нем, о Конноре, о последней фразе рассказа: «Злой, наполовину влюбленный, терзаемый сожалением, я отвернулся». А разочарование – потому что он отказывался говорить о писательстве. Она этого не понимала. Не понимала и того, как кто-то, казавшийся, честно говоря, слегка туповатым, мог написать что-то настолько трогательное.

– Выпей еще, – сказал он, протягивая ей маленькую фляжку. Фляжка мерцала серебром, тяжело ложилась в руку. – Ирландское виски. Отцовское. Отличная штука.

– Некоторые мои любимые писатели ирландцы, – сказала она.

– Да? Ну, они точно это пьют.

– Кто твои любимые писатели? – она широко улыбнулась, пытаясь заставить его посмотреть на нее, а не в окно.

Коннор покачал головой и коротко рассмеялся.

– У тебя в мозгах односторонее движение, ты в курсе?

Она пожала плечами, потянулась носом к фляжке и глубоко вдохнула, представляя, что нюхает Ирландию – неожиданно сладкое брожение, а потом быстрый укол и тепло, крепкий аромат торфа и дыма.

– За край отцов, – сказала она, опрокидывая фляжку и делая большой глоток.

Ей понравилось. Коннору нравилось. Коннору нравилась она! Она выпила еще, они посмеялись, она точно не знала из-за чего, а потом они снова стали целоваться и его руки опустились ниже, и она напряглась.

– Расслабься, – сказал Коннор.

Она сделала большой глоток из фляжки, потом еще один. Она что-то нащупала на холодной стальной поверхности. Поднесла фляжку к окну и в свете уличного фонаря прочла гравировку.

– А что значит «зверолов»? – спросила она Коннора.

– Ничего. Глупое прозвище.

– Мне, наверное, надо идти. – Она поняла, что ее совсем развезло.

– Не уходи, – сказал он.

– Выгляни наружу, – голос у нее был хриплый. – Снег пошел. Мне надо домой.

За окном было темно, а у Беа все плыло перед глазами. Коннор придвинулся ближе, и на этот раз его рука проскользнула ей под юбку.

– Газеты были правы, – шепнул он ей на ухо. – Снег шел по всей Ирландии.

– Джойс, – шепнула она, снова поворачиваясь к нему.

– Да, – сказал он. – Джойс. Мне нравится Джеймс Джойс. Вот тебе мой любимый писатель.

И вот оно. Ее решимость растаяла, ее сжатые колени раскрылись, как лепестки распускающегося пиона. Она ничего такого не подумала, когда он не позвонил на выходных. И сказала себе, что он, наверное, ее не заметил, когда она прошла мимо его шкафчика рано утром в понедельник. За обедом она подошла к столу, за которым он сидел, и с минуту стояла, дожидаясь, когда он улыбнется и пригласит ее сесть. Сердце ее стукнуло слишком много раз, его друзья уже на нее пялились, кто смущенно, кто со смешками, и только тут он на нее посмотрел и поднял бровь.

– Привет, – сказала она, стараясь продлить непонимание, потому что дальше, она уже знала, будет только хуже.

– Ты что-то хотела, Беатрис?

Она знала, что ее лицо заливает краска, знала, что она, наверное, краснеет с головы до ног; она чувствовала, как у нее даже колени взмокли. У нее как-то получилось не задохнуться, собраться с силами и уйти. Она слышала, как он что-то пробормотал, обращаясь к сидевшим за столом, и они заржали, а некоторые замолотили по столу, заходясь от веселья.

(Много лет спустя на курсе по феминистической литературе во время обсуждения порнографии она впервые услышит термин «бобер»[37] и с сокрушительной ясностью вспомнит вкус той фляжки во рту, сернистый привкус серебра, запах виски и торфа. Она несколько дней, несколько недель будет сгорать со стыда, осознав, что означало слово «зверолов» и почему Коннор, сунув руку под резинку ее белья, в ту ночь прошептал почти про себя: «Семнадцать»).

– Я такая дура, – повторяла она Лео, рыдая и вытирая нос. – Поверить не могу, что была такой дурой.

– Коннор Беллингем? – Лео этого не понимал. Парень же неудачник.

– Он написал лучший рассказ, – сказала Беа. – Ты его читал? Прочел последнее предложение?

– То, которое он содрал из «Великого Гэтсби»?[38] Да, прочел. Ему повезло, что я не заложил его за плагиат.

Беа не думала, что ей может быть еще хуже, но тут согнулась пополам и застонала:

– Какая дура, какая дура!..

Лео на следующий день сочинил лимерик, подписавшись «Аноним». Он его напечатал на машинке в нескольких экземплярах, и перед обедом вся школа насладилась его работой, в которой описывался неназванный ученик, череда его романтических завоеваний и мгновение на заднем сиденье его машины, когда парень оставался с девушкой наедине и неизменно прискорбно рано кончал. Личность парня была очевидна всем, но все было сделано так умно, так легко можно было отпереться, что у Лео не было никаких неприятностей. И еще кое-что: если бы Коннор стал возражать, это означало бы, что он сам себя предлагает на роль недозрелого скорострела, а Лео знал, что этого он не сделает никогда. Поначалу все думали, что Аноним – это Беа, и она этого не отрицала, но любая из тех, с кем Коннор плохо обошелся, готова была подписаться под стихами, а вскоре девушки начали писать собственные мстительные тексты о Конноре (что Лео исподволь поощрял и чему часто помогал), а там и о других школьных негодяях. В конце концов вмешалась администрация, положившая конец публикациям пресловутого многоглавого Анонима, ставшего звездой того учебного года. Позднее Беа не раз думала, что тот глупый лимерик стал первой ласточкой того, что Лео предстояло создать в «Спикизи» – по крайней мере, поначалу, когда журнал еще не был отчаянным и грязным.

Она открыла сборник Миллей на одном из любимых стихотворений Така, которое он ей иногда читал: «Прошу, если любишь, стерпи мою радость». Она была слишком взвинчена, чтобы прочесть стихотворение целиком. Налила себе еще чаю. Боже, ей хотелось секса. Впервые за сколько? Она пошла в комнату, порылась в ящике прикроватной тумбочки, нашла свой миниатюрный вибратор. Вытащила его, включила. Ничего. Батарейки сдохли.

Беа подняла глаза и увидела себя в зеркале: косы обвисли и разлохматились со сна, у лица торчат седые жесткие волоски. По-зимнему бледная, глаза красные и плывут из-за травы. Что, она теперь такая? Женщина средних лет с разряженным вибратором и стопкой отпечатанных страниц, которые она копит, как мертвых кошек? Она накурилась до изумления. Ей слышался голос Лины Новак, как будто та стояла у нее в спальне. «Наверное, это нелегко – быть Беатрис Плам».

– Наверное, трудно быть мной, – сказала она своему отражению. – Трудно быть Беа.

Она бросила вибратор обратно в ящик и пошла за пальто. Стерпи мою радость, вот что она скажет Лео. Прочитай эти страницы и скажи, что они хороши, позволь мне их, стерпи, твою мать, мою радость.

Глава семнадцатая

Через несколько недель после окончания колледжа (почти сразу) Джек переехал в Гринвич-Виллидж с совершенно определенной целью: секс, много-много секса. Вассар в этом отношении был изрядным разочарованием. Поначалу Джек списал отсутствие свободного и легкого траханья, которое, как он предполагал, начнется с получением студенческого билета и желанной комнаты на одного в общежитии, на статистику: в бывшем женском колледже гомосексуальных мужчин было меньше, чем женщин. Потом он решил, что проблема в СПИДе, выкашивавшем гей-сообщество. Но гомосексуальное население Вассара казалось скорее злым, чем испуганным. В девяноста милях южнее, в Нью-Йорке, Ларри Крамер[39] издавал призывный крик негодования, и большей частью благополучные, большей частью белые сыновья и дочери Вассара подчинялись – толпами. Они объединялись, маршировали, протестовали, критиковали, дискутировали и требовали. Негодование, выяснил Джек, не работает как афродизиак; оно выматывает.

Джек ничего не имел против собственно активизма, просто политика кампуса казалась ему банальной, почти смехотворной. То был активизм самого легкого толка, в нем упражнялась молодежь, едва вышедшая из подросткового возраста, никогда не покидавшая миленький анклав своего кампуса в Покипси. Просвещение, подпитанное обостренным ощущением смертности, казалось, конечно, логичным, но еще – вопиюще эгоистичным, и Джека это бесило. Годы спустя он с той же нетерпимостью отреагировал на патриотический подъем, прокатившийся по Нью-Йорку после 11 сентября – когда американскими флагами размахивали те же люди, которые вполголоса признавались, что недавно выставили свое жилье на продажу, а сами подыскивают что-нибудь в Нью-Джерси, или Коннектикуте, или в родных городах где-то на Среднем Западе; «никто же не протаранит самолетом Ворота Запада[40]». Настоящим патриотизмом со стороны сограждан-американцев, полагал Джек, было бы после 11 сентября обратить взгляд на самих себя и признать за собой немножко вины, признать, что теракты случились отчасти из-за того, как американцы вели себя в мире, а не вопреки этому. Но нет. Внезапно на всех общественных мероприятиях его прежде ни во что не верившие соседи принялись вставать, положив руку на сердце, зачитывать Клятву верности флагу и петь «Боже, храни Америку».

– Хотел бы я, чтобы Кейт Смит[41] вовсе не появилась на свет, – как-то сказал Джек на званом обеде, спровоцировав отвратительный спор о патриотизме и его относительных достоинствах. Женщина, сидевшая напротив, все разорялась про гражданский долг во время войны и перед лицом терроризма, пока он не отломил кусок багета и не бросил в нее. Он хотел ее просто напугать, заставить заткнуться, а не ударить изо всех сил в челюсть. Они с Уокером ушли до десерта.

Мини-протесты Act Up в Вассаре казались Джеку чистым самолюбованием. Нужна ли смелость для того, чтобы устроить флешмоб с поцелуями среди самого разнообразного в сексуальном отношении и все приемлющего населения на много миль вокруг? Во всем этом была какая-то фривольность, бестолковость и портивший все эгоизм.

И все-таки, когда лучший друг Джека по колледжу, Артур, стал работать на «Кризисный центр здоровья для геев» и пригласил Джека снять пополам квартиру на Барроу-стрит, Джек ухватился за эту возможность. Он бы предпочел Челси, где гомосексуальная среда была чуть помоложе, помоднее, но Барроу-стрит тоже была прекрасна. Здесь был шик, которого в Челси не было; исторический район, всего в паре кварталов от «Стоунволл-инн»[42]. Конечно, он сказал Артуру, что с радостью пойдет волонтером в КЦЗ, что ему не терпится оказаться в первых рядах, делать что-то значимое.

Но чего Джек хотел на самом деле, так это секса. Не серьезного, левацкого, университетского секса, секса, подразумевавшего бесконечные разговоры и недостаток смазки, а секса Гринвич-Виллидж, Кристофер-стрит, приспусти-штаны-а-чапсы-кожаные-оставь, бездумного, крышесносного, анонимного секса.

Поэтому было какое-то кармическое возмездие, как потом понял Джек, в том, что всего через три месяца после переезда в Вест-Виллидж он встретил любовь своей жизни – Уокера Беннета.

Уокер любил говорить, что уже родился геем средних лет. Он вырос в Гринвич-Виллидж; его родители были кочующими преподавателями-почасовиками, самопровозглашенными социалистами, время от времени практиковавшими открытый брак, баловавшимися бисексуальностью и отказывавшими от постоянных должностей, потому что ими защищал себя и без того изнеженный высший класс. Когда Уокер в старшей школе признался им в своей ориентации, «бури и натиска» по этому поводу было столько же, как если бы он объявил, что решил поменять скрипку на виолончель.

Уокер еще в юности понял, что хочет жить не так, как родители, перебивавшиеся от зарплаты до зарплаты, забиравшие оставленную на улице мебель, пока ее не увезли на свалку, и считавшие монетки на диванной подушке, чтобы заплатить за жареный рис навынос. Окончив юридический в середине восьмидесятых, он вернулся в Вест-Виллидж, планируя работать на ту же корпоративную юридическую фирму, в которой стажировался летом, но его тут же осадили соседи и старые друзья семьи, в основном геи, внезапно начавшие болеть и умирать в пугающих количествах и при загадочных обстоятельствах. Они хотели, чтобы Уокер помог им написать завещание, или избежать выселения, или разобраться со страховкой по инвалидности. За пару месяцев работы у Уокера сделалось больше, чем он мог осилить, кое-что ему передавали из КЦЗ, кое-что – из солидного, часто все еще скрывавшегося делового гей-сообщества. Уокеру доверяли. Гонорары, выставляемые клиентам побогаче, позволяли ему брать много дел на общественных началах, что ему очень нравилось. Всего через год он смог нанять помощника и снять офис. Вскоре район уже нельзя было без него представить: без Уокера, добродушного, слегка располневшего юриста, бравшегося почти за все, – даже если вы были банкротом, особенно если гомосексуальным.

В тот вечер, когда Уокер познакомился с Джеком, он, поддавшись порыву, зашел в шумный бар возле пирса на Кристофер-стрит выпить пинту. Обычно он предпочитал гей-водопои потише, но день выдался длинный. Он был в костюме, и, пробираясь сквозь веселую пятничную толпу, углядел Джека, которого трудно было не заметить – тот с голой грудью и в чрезвычайно коротких шортах отплясывал в одиночестве под «I Will Survive». Уокер ненавидел эту идиотскую мудацкую песню. Вокруг него определенно не было выживающих. Двое его клиентов, заболевших и лежавших на карантине в больнице «Сент-Винсент», умерли на прошлой неделе, и всего умерших за последний месяц стало шестеро. Ему надо было выпить. Надо было всерьез, очень всерьез напиться. Когда он подошел к барной стойке, Джек принялся ему махать и звать его. Уокер задумался, не знакомы ли они. Может, это клиент? Друг кого-то из клиентов?

– Мы знакомы? – крикнул он Джеку, стараясь, чтобы тот его услышал поверх оглушительного грохота диско.

Джек покачал головой и осмотрел Уокера с головы до ног. Потом придвинулся к уху Уокера; щека у него была влажная, от него пахло потом и каким-то слишком сладким одеколоном.

– Костюм на вид страшно неудобный, – сказал Джек хриплым от пения голосом.

И протянул Уокеру рюмку текилы.

И совершенно нехарактерно для себя, удивительно не по-уокеровски, спонтанно, дерзко и с надеждой Уокер опрокинул текилу, проглотил, поставил пустую рюмку на барную стойку, сгреб Джека за мокрый затылок и крепко поцеловал в губы.

Джек ответил на поцелуй, потом отстранился, улыбнулся и сказал:

– Может, начнем выходные с того, что расстегнем тебе ремень?

С тех пор они не расставались.

Стоя у окна их с Уокером спальни в Гринвич-Виллидж (технически на дальнем, самом западном его краю; их дом был последним на западе, если не жить на барже на Гудзоне), Джек смотрел, как посередине реки ползет круизный лайнер, направлявшийся забрать пассажиров с причала 88. Наверное, вечером он снова увидит этот корабль, когда его будут буксировать обратно, пока он не выйдет в открытую гавань и не сможет двинуться на юг. Круиз бы Джеку сейчас не повредил, что угодно, чтобы выбраться из Нью-Йорка, выкинуть из головы Лео и чудовищную из-за Лео мигрень.

День стоял такой холодный, что велосипедные дорожки вдоль реки были пусты. Причал на Кристофер-стрит, через дорогу, уже не был пришедшим в упадок открытым для всех павильоном развлечений, каким был больше двадцати лет назад, когда они с Уокером сюда переехали; не был местом, куда можно пойти повеселиться или позагорать голышом в хорошую погоду. Джулиани расчистил пирсы и превратил всю набережную в чистенькие дорожки и мини-парки для гуляющих и велосипедистов. («Дебилиани», – сказал бы Уокер; он ненавидел род диктатуры, практикуемый Джулиани, почти так же, как решение Коча[43] не разглашать ориентацию.)

Даже вычищенный пирс остался местом, где собиралась гей-молодежь. В любой пронизывающий холод там толклись несколько упертых душ, которые, ежась, пытались заслонить зажигалки от ветра. Джек гадал, почему они не в школе, если они приходили на пирс потому, что больше им идти было некуда. Он завидовал подросткам на набережной, прыгавшим, чтобы согреться, пившим пиво из бумажных пакетов, – ни забот, ни тревог. О чем тревожиться в семнадцать, когда ты молод, тебе все по плечу и ты в Нью-Йорке? Что у них может быть плохо, в самом-то деле? Они вообще волнуются из-за того, что геи, из-за того, что придется открыться семье? Хотелось бы ему, чтобы это было единственным, из-за чего ему приходилось переживать. Он все бы отдал за то, чтобы ему надо было признаться именно в этом.

Джек вынул телефон и открыл «Сталкервиль». Мелоди показала ему приложение в тот день, когда они обедали вместе, и, хотя он над ним посмеялся, возражать, когда она загрузила приложение в его телефон и «соединила» с Уокером, не стал.

– Это затягивает, – сказала она. – Увидишь.

Все это озадачило Уокера.

– Я же тебе всегда говорю, где я. Я или на работе, или с тобой, без вариантов. Зачем тебе надо еще и по телефону проверять?

– Мне не надо, – сказал Джек. – Просто интересно знать, что могу. Диковато, но интересно.

Оно и правда было диковато, но Джеку пришлось признать, что Мелоди была права: это затягивало – включаешь экран и видишь, как появляется значок с лицом Уокера, а потом блуждающая синяя точка – в аптеке, в магазине, в офисе. Вот сейчас он в спортзале, скорее всего, сидит в сауне, вместо того чтобы заниматься, думает, что приготовить на ужин. И почему-то из-за того, что можно было весь день наблюдать за перемещениями Уокера, видеть, как связаны их жизни, какой небольшой у Уокера мир, насколько он крутится вокруг Джека – вокруг них, – финансовая неразбериха, в которой оказался Джек, удручала его еще сильнее.

Теперь Джек думал об этом реже, но знал, что и жив-то он, наверное, благодаря Уокеру. Когда они познакомились, много лет назад, он как раз куролесил на воле в Челси, на Файр-Айленд, в бассейнах и клубах, и это Уокер настоял на презервативах, а потом потребовал верности. Сначала Джек оскорбился; среди знакомых пар почти не было тех, кто состоял в закрытых отношениях. Они были молоды, свободны, они жили в лучшем городе земли! Но Уокер признавал то, что Джек отказывался видеть: люди болели, им отказывали в лечении, они умирали. Уокер работал с врачами в «Сент-Винсент»; он верил в то, что они говорили о предохранении, и напугал Джека до усрачки.

«Если хочешь каждое утро осматривать свое изысканно прекрасное тело в поисках незаживающих болячек или каждый раз переживать по поводу легкого кашля, это твой выбор, – сказал Уокер как-то в самом начале их отношений. – Но не мой».

Уокер был дотошным: презервативы и верность не обсуждались. «Хочешь погулять, бога ради, – сказал Уокер, – просто не пока мы вместе». Поначалу Джек пытался не уступать Уокеру, но обнаружил, что его тянет к этому человеку что-то, чего он сам не понимает и не может объяснить. Чем-то Уокер был привлекательнее – порядочностью, состраданием (и, ладно уж, размером члена, Уокер был огромным), – чем возможность трахаться направо и налево. Если Джек и мог сказать о себе что-то хорошее, то вот оно: он оценил Уокера. Перед тем как съехаться они оба сдали анализы, и Джек не помнил, чтобы ему когда-нибудь было так страшно, как в тот день, когда они пошли за результатами. Они рухнули друг другу в объятия со слезами и смехом облегчения, когда выяснилось, что у обоих отрицательные.

Уокер спас ему жизнь. Он был в этом уверен. И если из-за этой уверенности в их отношениях возникало некоторое неравенство, какой-то патерналистский оттенок – что, приходилось признать, иногда было не слишком сексуально, не то чтобы прям огонь, – если Джеку иногда претила «святость» Уокера, его порядочность, и свет, и ответственность, и ему надо было немножко покуражиться, потратить деньги, которых у них не было, очень редко и очень украдкой провести вечер с кем-то, кому не требовалось чистить зубы, бриться и мазаться увлажняющим кремом, прежде чем снять штаны, – ну что с того? Какая-то часть Джека все еще гадала, что было бы, если бы он не последовал совету Уокера, плюнул на безопасность и потратил еще немножко времени, чтобы потрахаться вволю, прежде чем осесть. Может, он давно бы умер, а может, и нет. Может, у него все было бы отлично – жив-здоров, лучше себя нынешнего, потому что опыт богаче. Если бы Уокер его не поцеловал прямо в первый вечер, может, он бы даже так и не запутался.

Придя в магазин, Джек поднял роликовые ставни и отпер дверь. Он всю неделю изучал свои товарные описи, пытаясь понять, не припасено ли у него что-то, о чем он забыл, что можно продать, на чем можно выручить немного денег, – и всю дорогу знал, что нет, не припасено. Он знал свой товар наизусть, до последней хрустальной дверной ручки. Когда он находил что-то стоящее – а это бывало часто, у него был наметан глаз, – он точно знал, кому позвонить, чтобы пристроить вещь. Что-то по-настоящему ценное редко задерживалось у Джека в магазине. Прибыльные сделки были сплошь частными операциями со старыми клиентами – дизайнерами, архитекторами и достопочтенными дамами из Верхнего Ист-Сайда. С началом экономического спада этот бизнес большей частью замер. Все понемногу налаживалось, но времени на то, чтобы собрать хотя бы приблизительно ту сумму, которая ему была нужна, уже не было.

Если бы у Джека в телефоне не было фотографии поврежденной скульптуры Родена, он бы подумал, что ему все это привиделось. Отменив визит к Лео и вернувшись домой, он за пару минут за компьютером понял, почему она показалась ему знакомой: это была одна из находок на руинах Всемирного торгового центра, о которой он читал много лет назад. История едва промелькнула среди материалов о разборе завалов – нашли поврежденную отливку «Поцелуя» Родена, а потом она загадочным образом исчезла. Джек обратил на это внимание, потому что у него тогда был очень хороший клиент, коллекционировавший Родена.

Джек не знал, что делать с этой информацией. Можно было, конечно, не делать ничего. Ему на самом деле не было никакого дела до охранника в доме Стефани или до статуи. Он мог бы позвонить кому-нибудь в Музее 11 сентября, который как раз взялись создавать, и дать наводку – анонимно или от своего имени; может быть, назначена награда, может быть, его упомянут в прессе, и это будет хорошо для бизнеса. Или – от этого варианта он пытался (и не мог) отказаться – можно было обратиться к Томми О’Тулу и предложить продать статую за, Джек был уверен, сумму настолько значительную, что Томми не смог бы отказаться. А солидные комиссионные Джека решили бы его нынешние финансовые проблемы, избавили бы его от необходимости ждать, что сделает или чего не сделает Лео.

Он зашел в маленький кабинет в глубине магазина и распечатал фотографии скульптуры с телефона. Джек поспрашивал и выяснил, что его приятель Роберт знает какого-то парня по имени Брюс, тот работает с неоднозначными сделками в области предметов искусства и антиквариата. «Я как-то пользовался его услугами, – сказал Роберт. – Он свое дело знает. Скажешь, что ты мой друг». Спросить не повредит, подумал Джек. Никогда не повредит собрать сведения и знать все возможности. Прежде чем надеть пальто, он достал телефон и карточку, лежавшую в кармане, и набрал номер.

– Привет, – сказал он парню по имени Брюс. – Я друг Роберта. Я еду к вам.

Глава восемнадцатая

Лео был дома один, сидел у Стефани в крошечной, выходившей во двор комнате на втором этаже, которую приспособил под кабинет, и пытался проработать предложение для Нэйтана; с ним Лео наконец-то сговорился встретиться на следующей неделе.

Голые январские деревья и сбросившие листья кусты за окном открывали полный обзор соседних дворов сбоку и позади дома. Он мог заглянуть прямо в кухню браунстоуна, стоявшего за домом Стефани, с такой же планировкой, только зеркальной; комнаты там были поярче и, может быть, чуть более облезлые. Тощая блондинка в черных джинсах и мешковатом красном свитере раскладывала на тарелке нарезанные фрукты для двух мальчиков, ерзавших и подскакивавших на высоких табуретках возле кухонного острова. Мальчики были одного размера и расцветки, наверное, близнецы. Лео задумался, когда близнецы стали таким же обычным делом, как простуда. Вот дочки Мелоди, он смутно помнил, были счастливой случайностью. Ее, должно быть, бесило, что все вокруг считали, что она как-то лечилась от бесплодия, и не отдавали им с Уолтером должное за то, что два его целеустремленных сперматозоида проникли в две ее деятельные яйцеклетки. Такие вещи ее обычно с ума сводят. Лео смотрел, как один из мальчишек спихнул другого с табуретки и тот пропал из вида, видимо, упал на пол, потому что мать метнулась, нагнулась, а когда распрямилась, мальчик был у нее на руках, обхватил ногами ее талию и зарылся лицом ей в плечо. Лео видел, как вздрагивают его плечи, как мать гладит его по спине и ее губы произносят «шшш, шшш», пока она тихонько его укачивает. В соседнем доме мужчина средних лет ходил по кухне с человеком, похожим на строителя. Строитель указывал на потолочный карниз выдвинутой лентой рулетки, а хозяин дома кивал. А в первом доме между тем мамаша в красном свитере открыла дверь во двор и выбросила фруктовые очистки с тарелки в, предположил Лео, компостный контейнер. Живые картины за домом Стефани казались ему бесконечно увлекательными. Он часами мог сидеть и наблюдать за тем, как разворачивается эта тихая жизнь, американская мечта. Было в этом что-то необъяснимо утешительное. Бруклин понемногу им завладевал.

Хотя по поводу наркотиков и денег Стефани была настроена серьезно (он, в общем, и не употреблял сейчас, и в деньгах не нуждался), с сексом она сдалась без боя. Пока не было света, они почти все время провели в постели раздевшись, исполняя своими телами прежний, знакомый мотив. «Можешь остаться, пока не найдешь жилье», – сказала она через пару дней.

Виктория наконец-то прислала Лео его вещи, не больше десятка коробок; ему было нужно немного. Надо было оставить позади жизнь с Викторией, чтобы понять, насколько эта жизнь была выстроена ей (на его деньги) и насколько он по этому устройству не скучал – и тем более не хотел его воссоздавать. Безжалостно нейтральные тона с вкраплениями темно-коричневого или черного («Как будто живешь в огромном грибе портобелло», – как-то пожаловался он Виктории), аскетичная современная мебель, стерильные металлические итальянские светильники, ее своеобразные (и, как выяснилось, почти ничего не стоившие) пристрастия к творчеству нескольких начинающих-но-все-равно-дико-дорогих художников – Лео с восторгом все это покинул. Кроме желания вернуть себе годы, потраченные на ухаживания за Викторией, ее обретение и сожаления об этом, все, что Лео было от нее нужно, – это кучка личных вещей и несколько коробок со старыми материалами «Спикизи». Он распаковал необходимую одежду, а остальное убрал в подвал Стефани. Временно, так они говорили.

Когда Стефани впервые упомянула в разговоре с Лео слухи о новом проекте Нэйтана Чаудбери, он сумел сохранить незаинтересованное лицо.

– Точно не знаю, в чем там дело, – сказала Стефани. – Мы были на вечеринке, там было шумно и ужасно жарко, и Нэйтан себя вел, ну, знаешь, как всегда: миллион миль в минуту в семнадцати направлениях. «Настоящие писатели. Дерзкие, но мощные. Умные, но сексуальные. Блестящие, черт возьми».

Она очень похоже изобразила Нэйтана, с его смутно британским выговором, сохранившимся с молодости, проведенной в Килберне[44].

– Ты бы ему позвонил, – сказала она как-то уж слишком небрежно. – Может, ему нужен спец по контенту.

– Может.

То, что описала Стефани, не было новой идеей Нэйтана; это была старая идея Лео. В те времена, когда «Спикизи Медиа» открывало новые сайты быстрее, чем можно было вообразить, Лео хотел создать писательский хаб. Что-то самостоятельное, что привлекло бы серьезных писателей, беллетристов и авторов нон-фикшена, репортажников, интеллектуалов высокого уровня. Поначалу надо было заниматься скандалами, потому что это было дешево, легко и весело, плюс это читали – но, встав на ноги и накопив побольше денег, Лео захотел уравновесить скандальность и светские сплетни чем-то респектабельным. Для начала нужны были деньги, а их можно было заработать на скандалах.

Интересно, что Нэйтан, который тогда не загорелся идеей Лео («Ты говоришь о сливной трубе, куда будут вылетать деньги, и ни цента не вернется»), теперь был готов оживить этот замысел. В одиночку.

– А поточнее можно? – спросил Лео у Стефани.

– Нет, там все, похоже, только затевается. Он сказал, что подумывает о приобретении какого-то нового издания, чтобы взять его за основу. (Еще одна идея Лео из прежних лет.) Спрашивал, нет ли у меня чего на примете. Я сказала, чтобы присмотрелся к «Пейпер Файберз».

– Он может и получше найти.

– Пола уважают, Лео. Я его уважаю. Ему бы не помешал приток средств. И Пол как раз занимается публичными школами и грамотностью, а Нэйтана интересует и филантропический аспект.

– С каких это пор Нэйтана интересует филантропия?

– С тех пор как он женился, завел пару ребятишек и, видимо, хочет произвести впечатление на приемные комиссии частных школ. Он несколько месяцев назад ездил в Дарфур.

Лео тихонько фыркнул. Грамотность? Дарфур? Он сейчас мог думать только про тот особенно разгульный вечер в каком-то баре в Нижнем Ист-Сайде, когда уже очень, очень поздно (или уже рано?) окосевший Нэйтан набросал финансовую модель «Спикизи Медиа» на нескольких салфетках: как заработать первый миллион, как быстро раскрутиться и сделать на нем еще больше, скольким людям на их пути придется подчиниться его планам – «сопутствующий ущерб, ничего не поделаешь», – как быстро они уйдут в отставку. Лео сидел рядом с ним на барном табурете, слушал вполуха, пока с ним флиртовала молодая музыкантка – с экстравагантным пирсингом, но ничего так; потом она прижалась к Нэйтану, а потом снова к Лео, обозначив отчетливый интерес к ним обоим.

– Ну что, мальчики, хотите поехать ко мне? – наконец сказала она, когда бармен выпроваживал их за дверь. – Оба?

Лео выдохнул с облегчением, когда Нэйтан отрубился, едва опустившись на ее диван. Если он и был готов на тройничок, то не с Нэйтаном. Пропирснутая, как он до сих пор иногда ласково называл про себя музыкантку, не давала Лео спать до рассвета; научила его кое-чему.

– Я сейчас чувствую себя Рипом ван Винклем[45], – сказал Лео Стефани. – Как будто я проснулся, а все превратились в свою противоположность. Пол Андервуд – значимая литературная фигура. Нэйтан – филантроп.

– Ну да. Все поменялось, пока ты был занят другим.

Поначалу Лео просто делал вид, что ему интересна новая затея Нэйтана, просто убивал время в ожидании решения о разводе, это было забавой, которая помогала от всех отвязаться и предотвращала идиотские предложения насчет работы. Но чем больше он беседовал с Полом Андервудом, тем отчетливее понимал, какой во всем этом скрыт потенциал.

Контент у Пола был звездный (на Лео произвело впечатление, кого и что он печатал), и верстка тоже, и дизайн, и оформление. Но все остальное никуда не годилось. Дела в редакции велись хаотично и неэффективно, как почти везде в издательском мире. Лео без особых усилий мог предложить с десяток изменений, которые могли бы мгновенно поднять качество и продуктивность журнала и расширить его охват массой интересных способов, начиная с более активного присутствия онлайн. Социальные сети. Блог. Приложение! «Пейпер Файберз» могла бы – должна была – публиковать каждый год по несколько книг. Штат надо было увеличивать.

Едва Лео решил оформить предложение, отнестись к работе с Полом всерьез и представить Нэйтану разносторонний, хорошо продуманный план усиления и расширения, работа превратилась в удовольствие. У него поднялось настроение. Он впервые за годы стал хорошо спать, просыпаться раньше Стефани и уходить на пробежку в Проспект-парк, как бы холодно ни было. Он целыми днями читал, изучал, обдумывал и временами так упорно работал, что терял счет времени. Он забыл, как хорошо бывает, когда ты заинтересован, поглощен и вдохновлен. По вечерам он иногда готовил ужин: яичницу по-мексикански, тушеную говядину, французский луковый суп.

– Я из-за тебя растолстею! – как-то пожаловалась Стефани. – Не позволяй мне брать добавку.

Если у него получится что-то сдвинуть с места, думал Лео, можно будет и денег одолжить, чтобы и возместить убытки родным, и не трогать вложения, возможно, даже и у Нэйтана занять. В том, чтобы все начать заново, не было ничего невообразимого. Он и раньше это делал. А если интерес ко всему этому исчезнет? Если удовольствие уйдет? Деньги в банке у него все равно останутся. И останутся варианты. Изучить вопрос, разработать план, встретиться с Нэйтаном – и, как любил говорить сам Нэйтан, «все в офигенном плюсе».

В дверь позвонили. Лео прошел в комнату, выходившую на улицу, и выглянул в окно. На крыльце стояла Беа, дрожавшая и что-то державшая в руках. Он спустился и открыл дверь.

– Это моя вещь, – сказала она, протягивая Лео кожаную папку, которую, кажется, он купил ей сто лет назад. – В смысле, я это написала.

– Она жива, надо же, – удивился он, рассматривая папку. – Я забыл, что она так хороша. А она правда хороша.

– Честно говоря, я ее много лет не доставала. Раньше я думала, что она приносит удачу, потом – что неудачу, и, в общем, вот она, и вот то, что в ней, и я тоже вот. Ха.

Лео всмотрелся в лицо Беа, пытаясь взглянуть ей в глаза. Похоже было, что она под кайфом. Он расстегнул ремни и заглянул в папку.

– Тут много.

– Думаю, ты быстро прочитаешь. Я пока не знаю, что это, но… – Видно было, что Беа неловко. – Я надеялась, что ты прочтешь и передашь Стефани.

– Ты хочешь, чтобы я сначала прочел? – удивленно спросил он.

– Да.

Она засунула руки поглубже в карманы и взглянула на него с робкой улыбкой:

– Как в прежние времена, а?

Ее лицо озарилось. Ей как будто снова было восемнадцать, такой воодушевленной и сияющей она выглядела.

– Хорошо было бы. Я скучаю по прежним временам.

Лео вспомнил ночь в больнице и то, как Беа склонилась к нему и сказала: «Я услышала кое-что еще». Ему неожиданно захотелось чуть пригнуться, обнять ее и сказать, что тревожиться не надо, все будет хорошо, успокоить ее, как она его успокоила в ту ночь. Это странное побуждение исчезло так же быстро, как появилось, и на его месте вспыхнуло раздражение. Даже злость. Она когда-нибудь вырастет? Он за нее не отвечает, тем более за вычитку ее сочинений.

– Хорошо. Не терпится начать. Как только смогу. Наверное, на этой неделе не выйдет.

– Не спеши. Когда получится. Правда.

Она попыталась понять, что только что произошло. Секунду назад Лео был рядом, а потом уже нет. Беа в смятении стояла и кивала, пока не начала походить на игрушечную собачку с болтающейся головой.

«Точно обдолбалась», – подумал Лео.

– Зайдешь? – Он начинал терять терпение.

– Нет, нет. Мне надо на работу. Просто хотела занести. – Она вздохнула и, показалось Лео, передернула плечами. – Я была на обеде у Селии Бакстер. Там была Лина Новак.

– Черт. Она сейчас, наверное, стала совсем невыносима.

Беа устало улыбнулась.

– Она так, мать ее, невыносима, что ты даже не поверишь.

– Верю.

Они оба рассмеялись, и все снова стало чуть легче, стало хорошо. Беа открыла сумку и вынула пакет с застежкой, полный печенья.

– Я украла их с обеда, – сказала она. – Весь поднос.

– Одобряю, – кивнул он. – Я тоже не в восторге от Селии Бакстер.

Лео как-то много лет назад переспал с Селией, потом она ему названивала, а он так и не перезвонил, и в конце концов она явилась в офис с опухшим лицом, в слезах и в таком состоянии, будто несколько дней не принимала душ.

– Возьми, – сказала Беа, протягивая ему пакет. – у меня дома еще полно.

Она быстро чмокнула его в щеку и направилась к Флэтбуш-авеню, помахав ему на ходу. Он запер дверь, открыл пакет с печеньем и съел парочку. Отнес кожаную папку наверх, поставил на полку. Займется ею после встречи с Нэйтаном. На этой неделе только Нэйтан.

Глава девятнадцатая

Несмотря на холод, Мелоди крепко уснула за рулем припаркованной машины. Ей снились ее малышки, их основательная, надежная тяжесть на ее груди, коленях, руках. Тук, тук! Тук, тук! Кто-то в ее сне стучал в окно, хотел войти. Тук, тук! Мелоди резко проснулась и, когда две женщины, стоявшие возле машины, приблизили ухмыляющиеся лица к стеклу, отпрянула в смущении и замешательстве.

– Слишком рано, чтобы дремать! – сказала одна из них.

Мелоди подавила стон и попыталась улыбнуться. Это была Джейн Хамильтон, одна из мамаш, которых она знала по школе, и она смеялась, словно только что уморительно пошутила. Вот это Мелоди сегодня точно было не нужно.

– Покемаришь на выходных! – добавила вторая.

Мелоди никак не могла запомнить, как ее зовут, эту, с дурацкими кудрями, про себя она называла ее Пуделицей. Джейн и Пуделица входили в шайку (сперва Мелоди не хотела использовать это слово, но, на удивление, ни одно другое не описывало социальную стратификацию родителей школьников точнее), которая иногда звала Мелоди поучаствовать в ежемесячном «Отрыве мамочек». Обычно эти вечера проходили у кого-нибудь дома (и тогда Мелоди шла, потому что напитки были бесплатные), а иногда в местном баре (туда она не ходила и надеялась, что никто не заметит разницу). Все хлебали шардоне, и разговор неизбежно превращался в смазанное вином повизгивание про секс, про то, что мужьям слишком часто надо и что можно выпросить за минет.

Мелоди не хотела слушать ни про чью сексуальную жизнь, особенно от пьяных мамаш из пригорода, которым, похоже, даже не слишком нравились их мужья – или дети. Мало того, что это было неподобающе (что ее ужасало, она никогда бы не стала в таком духе обсуждать Уолта, она думать бы о нем так не стала); она считала, что эти женщины нарочито поверхностны и утомительны. Мелоди обычно сидела на этих вечерах почти молча, иногда смеялась вместе со всеми или кивала, соглашаясь с чьими-то более умеренными замечаниями по поводу школы: детям слишком много задают; завуч – стерва; учитель английского в одиннадцатом – просто огонь, но явный гей.

Мелоди вынула ключ зажигания, взяла сумку и открыла дверцу машины, приготовившись почувствовать пронизывающий зимний ветер.

– Мы тебя ждали на собрании, – сказала Пуделица.

– Каком собрании? – встревоженно спросила Мелоди. Она никогда не пропускала школьные собрания.

– Ей не обязательно, – возразила Джейн. – Да и скукотища была жуткая.

– Ужасная скукотища, – подтвердила Пуделица.

– Каком собрании? – настаивала Мелоди.

– Ну, про финансовую помощь для колледжа, – ответила Джейн. – Формы, требования, все такое.

Ох. У Мелоди все оборвалось внутри, когда она поняла, что, тщательно перенося расписание собраний из школьного календаря в свой в конце прошлого лета, все семинары по финансовой помощи просто отбросила. Как же все так быстро переменилось? И почему она раньше не вспомнила об этой высокомерной редактуре…

– Жаль, что я все пропустила, – сказала Мелоди. – Я собиралась. Информация есть онлайн?

– Я думала, у вас все схвачено, – удивилась Джейн. – Думала, вы с Уолтом откладывали на колледж с первого свидания – или что-то настолько же понтовое.

Мелоди слегка поморщилась, вспомнив, как хвасталась на одной из мамских вечеринок прошлой весной. Про «Гнездо» она не упоминала, просто заметила, что у них с Уолтом есть «фонд для колледжа» и что им, наверное, не понадобится финансовая помощь. Она пожалела об этих словах, едва они сорвались у нее с языка, и теперь готова была по шее себе надавать, особенно вспоминая, как бесцеремонно и небрежно тогда выразилась: «Мы поставили сбережения во главу угла».

– Вы же знаете, как сейчас с инвестициями, – выдавила Мелоди, совсем не умевшая публично говорить о деньгах; сейчас она, наверное, была цвета свеклы. – Просто нам все-таки может понадобиться помощь.

– Давай я сэкономлю твое время, – сказала Пуделица. – У вас и так слишком много денег, а колледжам не то чтобы нужны детишки из Уэстчестера[46], так что, если вы не собираетесь объявить себя банкротами или остаться без работы, вы в пролете. Все эти собрания – пустая трата времени.

– Там только взглянут на этот шарф и выгонят тебя без разговоров, – добавила Джейн, показав на шею Мелоди и красивый лавандовый шарф, который ей подарила Франси.

– Это подарок.

– Прелесть, – сказала Джейн. – Тебе идет.

Когда-то Мелоди больше всего на свете хотела дружить с этими женщинами, ничего так не хотела, как натыкаться на них в городе и слушать, как они восхищаются чем-то, что на ней надето. Сейчас ей хотелось сбежать и спрятаться. От их разговоров ей хотелось кричать. Они жаловались на нехватку денег и вместе с тем на одном дыхании перечисляли дорогие покупки в дом («И во сколько минетов обошлась морозилка?» – хотелось спросить Мелоди) и недавние отпуска в Европе («Сколько за поездку в Париж? Десять? Один?»). А потом они всегда смотрели друг на друга, пожимали плечами и говорили: «Проблемы богатых» – и ржали, словно какой-нибудь современный, одетый в джинсы-скинни двор Марии-Антуанетты.

«Сок из кейла[47], который вы пьете, стоит шесть долларов! – хотелось сказать Мелоди. – У вас кухня размером с весь мой первый этаж!» Она из-за них так злилась и нервничала, что постепенно научилась их избегать. Мелоди пощупала уголок своего миленького шарфа и посмотрела на часы.

– Надо мне бежать, – сказала она, махнув в сторону комиссионного магазина. – Еще сюда зайти, прежде чем ехать домой.

– Хорошо, – одобрительно кивнула Джейн. – Немножко розничной терапии.

– Мы только что так мило поболтали с Уолтом, – сказала Пуделица.

– С Уолтером? – Уолт должен был закупать продукты, но не в деревне, где продуктовых магазинов было мало и все очень дорогие. – Где?

– Он с Вивьен, – пояснила Джейн, указывая через дорогу.

Мелоди была благодарна судьбе, что столько тренировалась не показывать реакцию на насмешки этих женщин и сейчас смогла сохранить спокойное лицо.

– Да, конечно, – сказала она. – Увидимся.

Когда она поспешила прочь, ее сердце так колотилось, что она боялась, как бы оно не оказалось на той стороне улицы до нее. Прежде чем ворваться в дверь Вивьен, она думала о том, каково это, застать мужа с любовницей; in flagrante delicto, всплыла откуда-то фраза, на месте преступления. Предательство. Вот что должна была чувствовать Виктория после аварии Лео, поняла Мелоди, ощущая искорку сочувствия к женщине, которая никогда не обращалась с ней по-человечески. Шагнув на обочину, осторожно, чтобы не поскользнуться на покрытом тонким слоем льда тротуаре, она поняла, что лучше было бы застать Уолтера в любовном объятии с Вивьен, лучше бы он нагнул ее в офисе к столу, заваленному местными картами, журналами и купонами ресторанов, и брал сзади, чем это – они спокойно сидели у всех на виду за столом в риелторской конторе «Рубин и Дочери». Вивьен Рубин была риелтором, продавшим им дом.

Глава двадцатая

Когда Симона впервые поцеловала Нору, украдкой, на кухне у себя в квартире – они на минутку остались одни, потому что Луиза пошла в туалет в конце коридора, – она двигалась очень быстро, пока Нора не поняла, что происходит, и не отшатнулась; пока Нора не возразила – или не ответила, или не уступила против воли, или не включилась в процесс. В тот день, услышав шаги Луизы по коридору, Симона просто вернулась к рисовому печенью, которое мазала миндальным маслом и джемом. Нора не могла понять, как Луиза не заметила явной перемены в комнате, даже не обратила внимания на то, что молекулы в кухне ненадолго соединились во что-то пьянящее и обжигающее, а потом быстро пересобрались в привычную картину: миска отполированных яблок на столике, мраморная столешница с шестью конфорками, блестящий чайник с пластиковым свистком в виде красной птички на носике. Симона из-за Луизиной спины маняще улыбнулась Норе, которую весь оставшийся день сжирала одна мысль: еще.

Нора и Луиза иногда сидели с маленьким мальчиком из дома напротив, и ему больше всего нравилось, когда они брали его за руки и ходили по лужайке перед домом, раскачивая мальчишку в воздухе. «Еще!» – радостно кричал он, едва они обходили двор. Тогда они разворачивались и шли в обратную сторону, и, прежде чем они доходили до забора на противоположном конце, он снова начинал вопить: «Еще! Еще!» Когда он видел их на улице, то начинал подпрыгивать в прогулочной коляске. «Еще!» – кричал он и махал им. «Завтра, Лукас! – кричали они в ответ. – Завтра поиграем!» Лукасу всегда было мало «еще». Сколько бы Нора и Луиза ни раскачивали его на лужайке, пока у них не уставали руки и не начинали болеть плечи, сколько бы ни пытались отвлечь его печеньем, или качелями, или игрой в прятки – стоило им остановиться, и он все плакал и плакал.

После Симоны Нора точно понимала, что он, должно быть, чувствовал. Это ощущение ему, наверное, и нравилось – когда его отрывала от земли и швыряла вперед какая-то превосходящая его внешняя сила, раскачивание, обрыв в животе, невесомость, чувство полета; оно должно было быть почти чувственным, младенческим прекурсором подросткового желания, похоти, жажды.

«Еще» – именно это Нора чувствовала после того, как Симона ее поцеловала. Нора не могла перестать думать о поцелуе, о бархатистом ощущении языка Симоны – миндального на вкус – у себя во рту, о почти неощутимом прикосновении пальцев Симоны к своей талии – и о том, когда это снова может произойти.

Ждать пришлось недолго. На следующей неделе они пошли в магазин мерить одежду, и Симона проскользнула в примерочную к Норе. Едва закрылась дверь, Симона прижала Нору к стене, и Нора сделала то, о чем думала сутки напролет всю неделю, – поцеловала Симону в ответ. Она исследовала рот Симоны языком, прикусывала ее яркую пухлую нижнюю губу, захватывала длинные косы и наматывала их на кулак, слегка оттягивая, так что голова Симоны чуть запрокидывалась назад, открывая длинное тонкое горло, и Нора пристроилась ртом, кончиком языка точно к тому месту на шее Симоны, где трепетал пульс. В тот день они прижимались друг к другу до тех пор, пока продавщица не постучала тихонько в дверь и не спросила:

– Ну как у вас? Что-нибудь подошло?

– Еще как, – ответила Симона, сжимая попу Норы и улыбаясь. – Нам все прекрасно подходит.

Вскоре Нора и Симона поняли, что Музей естественной истории – лучшее место, чтобы избавиться от Луизы. Как это часто бывает в Нью-Йорке, в толпе уединиться было проще, чем в двухкомнатной квартире Симоны. Луиза брала блокнот и устраивалась рисовать, а Нора и Симона говорили: «Ну, до скорого» – и скрывались в одном из множества слабо освещенных коридоров, пустых туалетов, затемненных мест у экранов. Они от и до изучили различные части тела, вызывавшие определенные ощущения, даже без раздевания. Поначалу они вели себя робко: быстрый палец тут, касание языка там, – но быстро выяснили, где можно быть посмелее, как ловко обойти пуговицы, пояс, крючки лифчика, оставаясь в одежде. В туалете Зала беспозвоночных Симона впервые довела Нору до оргазма, даже не сдвинув с места фиолетовые стринги, которые Нора тайком купила и спрятала в рюкзаке как раз с этой целью. Когда Нора впервые взяла в рот грудь Симоны в конце пустынного коридора с кабинетами, закрытыми на выходные, их едва не застукала заблудившаяся мать с двумя маленькими детьми, искавшая туалет. Симона поспешно одернула футболку, когда они услышали, как дети бегут по коридору, а мать орет им в спину: «Не трогайте стены, народ. Руки держать при себе!», – и они едва не рухнули в истерике. Сидя в пустом последнем ряду в IMAX (после ни одна не могла вспомнить, о чем был фильм), Нора спустила колготки Симоны до колен и скользнула пальцами в ее трусы, а потом в Симону, теплую и мокрую.

– Скажи, чего ты хочешь, – прошептала на мгновение осмелевшая Нора, у которой кружилась голова.

Симона совершенно замерла и тихо сказала Норе на ухо:

– Чтобы ты меня языком.

Когда они позднее встретились, Луиза нахмурилась, взглянув на Нору, и спросила:

– Чем вы там занимались?

– В смысле? – у Норы обмякли руки и зазвенело в ушах.

Она ведь проверяла, не было ли в зале Луизы.

– У тебя коленки грязные. – Луиза была искренне озадачена, она вглядывалась в Нору, которая, казалось, была не в себе, ее почти лихорадило. – Вы что, обдолбанные?

Она понизила голос и подошла поближе, чтобы посмотреть им в глаза.

– Нет! – сказала Нора. – Мы только из IMAX.

– Я сережку уронила, – пояснила Симона. – Мы с Норой ползали по полу, искали. Было темно.

Симона опять включила этот голос, этот тон, от которого Луизе становилось не по себе, словно она ляпнула что-то не то, какую-то глупость.

– А, – сказала Луиза. – Нашли?

– Ага. – Симона потрогала ухо с рядом крошечных серебряных колечек вдоль мочки.

Луиза не понимала, как одно из этих колечек могло упасть. И как они его смогли отыскать в темноте. И почему они ей врут.

Нора никогда не врала Луизе, никогда в жизни. Они уже несколько лет не рассказывали друг другу все подряд – каждую случайную мысль, промелькнувшую в уме, сны, недовольства, откровенные подробности своих увлечений и желаний, – но они никогда друг другу не врали. Нора хотела поговорить с Луизой, но не знала, как начать. По утрам она стояла в их общей ванной, когда Луиза уже завтракала внизу, и репетировала, как скажет что-нибудь – что угодно – перед зеркалом.

– Привет, я лесби, – начинала она. У нее не получалось сказать это не скривившись; это казалось таким мелодраматичным и тупым. – Привет, – говорила она своему отражению. – Мне нравится девушка.

Это тоже звучало тупо. «Я сплю с девушкой»? Тупо. «Трахаюсь с девушкой»? Не то. «Я влюблена в девушку?» А она влюблена? Она пока не была уверена. «Просто хочу быть честной». Она слышала в голове голос матери: «Сказать правду – это всегда правильно и всегда легче».

– Привет, – пробовала она. – Я с ума схожу по девушке и не знаю, влюблена я – и вообще лесби ли я, – но я так ее хочу, что в глазах темно.

Ну, это, по крайней мере, было правдой.

– О боже, – сказала Симона, когда Нора попыталась поговорить с ней об этом в музее; они сидели на полу, прислонившись к стене, в относительно тихом месте, их ноги лениво соприкасались. – У тебя внутри все шиворот-навыворот? Прям стоишь, смотришься в зеркало и думаешь: «Что это значит? Кто я? Что я теперь, когда поцеловала девушку?»

Нора смутилась. Она не любила попадаться Симоне на язык (ну, только в определенном смысле).

– То есть ты такая: «Я что, теперь должна весь день слушать Мелиссу Этеридж[48] и перестать брить ноги?» – Тут Нора легонько шлепнула Симону по руке. – Будет так грустно, когда тебе придется постричься под правильный лесбийский ежик, – продолжала Симона, взяв в руку густую прядь Нориных каштановых кудрей. – Я буду скучать по этим волосам. Но правила есть правила.

– Проехали, – сказала Нора. Теперь она чувствовала себя дурой и злилась. – Забудь, что я что-то говорила.

– Прости, что я тебя дразню, – улыбнулась Симона, продолжая играть с волосами Норы. – Ничего не могу с собой поделать. Мне нравится смотреть, как ты краснеешь. Это мило. Ты розовеешь только тут, – она прикоснулась кончиками пальцев к центру Нориной щеки. – Как будто такой фокус.

Нора отпихнула руку Симоны.

– Просто… у меня в прошлом году парень был!

– И у меня.

– Правда?

– Да. Теперь нет. Он был очень красивый. Такой секси, просто огонь, но тупой, как кирпич. Все говорил, как хочет съездить в Китай, потому что свинина му-шу – идеальная еда. Господи, такой тупой. Но красавчик! – Симона вспыхнула ослепительной улыбкой. – Не такой красивый, как ты. Ты мне нравишься больше, если ты из-за этого переживаешь.

– И что ты говоришь?

– Кому?

– Ну, не знаю. Всем. Друзьям, родителям. В смысле… ты призналась?

– Ну, для начала я им ничего не говорю, потому что это их не касается. Я привожу домой мальчиков. И девочек привожу. Ничего такого. – Нора, не веря своим ушам, уставилась на Симону. Не могло же все быть так легко. Не могло. – Я задеваю твои чувства? – спросила Симона. – Я не пытаюсь тебя задеть. Просто не люблю ярлыки.

– Я тебе не верю.

– Почему? Ну, если бы я была парнем, тебе надо было бы «признаваться»? Ты бы пришла домой и сказала: «Мама, мне надо тебе кое-что сказать. Я поцеловалась с парнем, и мне понравилось».

– Это не одно и то же. Или мои родители просто не такие, как твои.

Симона пожала плечами.

– Я бы сказала, тут без вопросов. – Она застегнула свой кардиган цвета лайма и встала. – Мои родители крутые. Мамин брат гей, и ему было нелегко. Бабушка с дедушкой были очень верующие, они ему спуску не давали. Никогда. Но они с мамой – его зовут Саймон, меня назвали в его честь, – очень близки. Теперь мы его семья.

– У моей мамы тоже брат гей. – Нора так и сидела на полу, глядя на Симону снизу вверх.

– Правда? – спросила Симона. – Она его не одобряет?

– Нет, нет, – начала Нора, пытаясь как можно проще объяснить, что такое семейство Плам, что их связывает и разделяет. – Они не близки, но все сложно. Они все немножко странные.

– Все вокруг немножко странные. – Симона протянула Норе руку и помогла подняться. – Твоя проблема в том, что ты переживаешь, как тебе быть для всех зеркалом, а это вообще не твоя задача.

Нора напряглась; она понимала, что Симона набирает обороты для одной из своих частых – и часто сбивавших с толка – спонтанных лекций. Нора уже знала, что нужно просто слушать, кивать и говорить: «Ух ты, я об этом никогда под таким углом не думала», – и тогда Симона скажет: «Я живу, чтобы просвещать» – и можно будет поговорить о чем-то еще.

– Зеркалом? – спросила Нора, потому что Симона, судя по ее лицу, ждала.

– Все всегда ищут зеркало. Это основы психологии. Ты хочешь видеть свое отражение в других. А другие – твоя сестра, родители – хотят смотреть на тебя и видеть себя. Они хотят, чтобы ты была льстящим им отражением – и наоборот. Это нормально. Думаю, это правда нормально, если вы близнецы. Но быть чьим-то зеркалом? Это не твоя задача.

Нора привалилась к стене. В том, что сказала Симона, был смысл, много смысла, но он был и в том, чтобы хотеть увидеть себя в тех, кого любишь. И отражать тех, кого любишь.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила она Симону.

– Некоторым приходится выучить это все раньше других.

Норе не надо было уточнять, что Симона имеет в виду. На прошлой неделе они были в музейной сувенирной лавке, выбирали конфеты, когда к Симоне подошла пара и спросила, не знает ли она, где найти набор для полировки камней.

– Нет, не знаю, – ответила она, рассматривая полку с конфетами.

Они не отставали.

– Ну, может быть, найдете кого-нибудь, кто нам поможет?

Симона повернулась к ним и скрестила руки на груди.

– Нет, не найду, – сказала она. – Потому что я здесь не работаю. Я, как и вы, покупатель.

Даже по меркам Симоны тон у нее был разъяренный.

Сконфуженная пара извинилась.

– Мы просто перепутали, потому что вы без пальто, – объяснила женщина.

– О, я точно знаю, почему вы перепутали, – сказала Симона.

– Эй? – Симона постучала носком ботинка по ботинку Норы, привлекая ее внимание. – Ты понимаешь, что я говорю? Быть чьим-то зеркалом – не твоя работа.

– Понимаю. Я все поняла. Но это не просто кто-то; это и я тоже. Я люблю определения. Люблю быть уверена в том, что понимаю, что происходит.

Симона утешающе обняла Нору за плечи:

– Во мне ты можешь быть уверена.

Нора хотела остаться с ней наедине. Хотела, чтобы можно было пойти куда-то и просто побыть вдвоем. Если бы она рассказала Луизе, что происходит, может, и получилось бы. Возможно, стоило отказаться от этих глупых дней в музее, перестать прятаться.

– Если кто-то станет настаивать на определении, – сказала Симона, – говори, что ты билюбопытна. Все заткнутся, поверь.

Нора представила, как говорит родителям, что «билюбопытна». Господи. Она точно знала, что скажет Мелоди, и сказала это Симоне:

– Какое-то ненастоящее слово.

– Может быть. А ощущение? – спросила Симона, прижимая Нору к затененной стене в дальнем углу Зала биологического разнообразия. – Как ощущение?

Нора и Луиза постоянно говорили о мальчиках, и Луизе ни разу не приходило в голову, что Нора вообще-то может захотеть поговорить о девочках. В их школе было полно лесбиянок, но они все были такими драматичными лесбиянками с короткими стрижками, в черных ботинках, с татуировками и обильным пирсингом; такие а-вот-вам-всем лесбиянки, державшиеся за руки и обнимавшиеся в машинах на парковке. Были еще девушки, изображавшие лесбиянок, обычно они пытались так флиртовать с парнями: трогали друг друга за волосы, робко целовались в губы, иногда с языком, а потом со смехом отталкивали друг друга и вытирали губы ладонью. Но Луиза знала: то, за чем она застала Нору и Симону, не было ни тем ни другим; ни заявлением, ни модой. То, что она увидела в музейной темноте, было чем-то иным. Страстью.

Если Нора лесби, а они близнецы, это значит, что она тоже лесби? Ей нравились парни, но приходилось признать, что когда она увидела, как Симона целует Нору, как у Норы поднимается и опадает грудь, как рука Симоны скользит по Норе, все ее сознание схлопнулось вокруг одного последнего образа: палец Симоны, гладящий сосок Норы. Но чего она хотела? Чтобы к ней прикоснулся другой человек? Парень? Девушка? Просто кто-то? Оба? Она всегда представляла себя с парнем, но, когда увидела Нору с девушкой, в ней что-то открылось, обозначилась новая возможность, существовавшая благодаря тому, что они были близнецами. В этом и была суть того, что у тебя есть близнец, всеобъемлющая, успокаивающая, сбивающая с толку суть: они были равными частями одного целого, и увидеть, как другая что-то делает, было все равно что сделать это самой.

«Вы – сердцебиение друг друга», – все время повторяла им Мелоди, и Луиза в это верила; ей это не всегда нравилось, но она в это верила. Когда отец учил их ездить на двухколесном велосипеде, Луиза ужасно боялась. Каждый раз, как он отпускал ее велосипед, она чувствовала, как шатается заднее колесо, и от ужаса переставала крутить педали, велосипед замедлялся, вилял, падал, и ей приходилось спрыгивать, освобождаться от вращавшихся спиц и жужжавших педалей.

– Давай Нора попробует, – наконец сказал Уолт.

Настала очередь Норы, Норы, которая всегда была бесстрашнее, всегда проворнее двигалась, и когда Луиза смотрела, как отец бежит рядом с ее велосипедом, а потом отпускает заднее колесо и Нора налегает на педали, все быстрее двигая ногами, придает велосипеду скорость и вес, необходимый, чтобы держаться прямо, она словно сама это делала. Она чувствовала все до мелочей. Наблюдение за тем, как тело Норы что-то делает, давало ей соответствующую мышечную память.

Когда Луиза снова попробовала сесть на велосипед и отец отпустил колесо, она просто полетела.

Глава двадцать первая

«Женщина. Бегаю. Литературный агент. Одинокая». Стефани перечитала свой список – четыре понятия, которые поспешно набросала, чтобы описать себя собравшимся, большей частью незнакомцам.

– Не задумывайтесь, – сказала Шерил, жизнерадостная женщина, проводившая тимбилдинг. – Запишите первые четыре понятия, которые придут вам в голову. Никаких правок первого импульса и никаких должностей.

Стефани вычеркнула «литературного агента» и вписала вместо него «читателя», что в любом случае было точнее: этим она должна была бы заниматься целый день, но на это у нее на самом деле не хватало времени, кроме как по вечерам и выходным. Ее немного покоробило то, что она написала «одинокая»; удивительно, что это слово явилось из рыхлого ила ее лишенного кофеина подсознания. Уже четыре дня назад она тайком поменяла кофейные зерна на бескофеиновые (Лео даже не заметил), и теперь ее клонило в сон, как будто ее мозг большую часть утра был приспущен. Но она никогда не думала о себе как об «одинокой». Она еще раз перечитала список, подумала, не вычеркнуть ли «одинокую», не заменить ли на что-то другое («жительница Нью-Йорка»? «кулинар»? «садовница»?), но это было бы жульничеством, да и все остальные за столом уже, похоже, закончили.

Стефани очень хотела, чтобы этот день закончился, первый из трех раздражающих, но обязательных дней ориентации сотрудников. Корпорация, которой она продала свое агентство, левиафан со штаб-квартирой в Лос-Анджелесе, представляющий индустрию развлечений – кино, телевидение, музыку – и искавший спеца по литературе в нью-йоркский офис, настояла на обучении. Стефани знала, что это лишь первое из множества раздражений, которые ей придется претерпеть после того, как она столько лет управляла своей конторой с любимыми, пусть и не от мира сего, сотрудниками. Она пыталась быть терпеливой, но все это было полным бредом – айсбрейкинг, групповая динамика и семинары по сексуальному харассменту. Какое отношение все это имело к ней или ее сотрудникам? Они уже умели вместе работать и делали это хорошо, потому что всех и каждого Стефани отбирала вручную за особые интеллектуальные таланты, за разборчивость и, самое главное, за их способность сработаться с ней.

Шерил (представившаяся как консультант по человеческому капиталу, что вызвало первый за утро смешок у Стефани и ее давней помощницы Пилар) прогоняла их через второй айсбрейкинг за утро. Первый прошел хорошо. Это была старая добрая классика, «Две правды и ложь». Стефани уже проходила это несколько раз, на конференциях и собраниях, когда всем приходилось по очереди вставать и зачитывать три утверждения о себе: два правдивых и одно ложное, а остальные должны были догадаться, где что. Стефани всегда говорила одно и то же.

«Я снималась в фильме, получившем «Оскар» (Правда. Когда ей было семнадцать, она работала в Куинсе на кейтеринг, который обеспечивал съемочную группу «Славных парней». Однажды она заметила, как на нее пялится из-под полей панамы Скорсезе, пока она вытряхивает салат из огромного пакета на белый пластиковый поднос. Она ему улыбнулась. Он подошел, взял со стола четыре овсяных печенья и спросил: «Хочешь в кино сняться?» Отправил ее к парикмахеру и гримеру и взял в сцену в «Копакабане». Восемь дублей, все за один день. Она несколько часов простояла, шатаясь на высоких каблуках, в тесном платье из золотого ламе и палантине из черной норки, с закрученными башней в милю высотой волосами. Именно ее рыжие волосы и понравились Скорсезе; он поставил ее впереди по центру в кадре, где Рэй Лиотта ведет Лорейн Бракко вниз по лестнице к их столику)».

«Я могу заколоть свинью (Правда. Старшеклассницей она прожила одно лето на ферме у дяди в Вермонте. У нее был летний роман с сыном местного мясника, и она целыми днями сидела на металлической табуретке, глядя, как ходят под белой курткой его лопатки, завороженная тем, как умело он разрубает блестящие бока говяжьих или свиных туш. Он научил ее резать вдоль жира, делать цыпленка табака, делить ковалочек на рульку и окомелок. Ночами они ездили по городу в его пикапе и пили «Уайлд Терки» из крошечных пластиковых стаканчиков в цветочек, парковались у озера и трогали друг друга, пока не начинала кружиться голова. Она подносила его крепкие руки к лицу и вдыхала; эти запахи для нее до сих пор были связаны с жаркими новоанглийскими ночами: кастильское мыло и монетки, медный запах животной крови)».

«Я родилась в Дублине, в Ирландии (Ложь. Она родилась в Бейсайде, в Куинсе, но с ее волосами и зеленовато-карими глазами вполне могла бы и в Дублине)». Никто никогда не угадывал, что ложь – это про Ирландию; все всегда ставили на свинью.

Первый участник, который в то утро встал перед всеми и зачитал свои правды и ложь, был недавно нанят в группу интерактива. Худой, чуть за двадцать, в винтажном кардигане и очках как у Кларка Кента, увеличивавших его размазанную подводку. На левом предплечье у него была татуировка в виде кальмара. Он сутуло поднялся и представился:

– Привет. Я Гидеон. В общем, вот.

Он сунул руки в карманы и стал читать с листка, лежавшего перед ним на столе, быстро и монотонно:

– Я чуть не умер от передозировки таблетками. Я чуть не умер от потери крови. Я чуть не умер от эротического самоудушения.

– Стоп, стоп, стоп! – Шерил вскочила и замахала руками, прежде чем кто-либо успел ответить. – Гидеон, спасибо за откровенность, – она сделала секундную паузу, – но, наверное, я должна была чуть уточнить направление. Мы хотим, чтобы вы рассказали о себе что-то интересное, но не настолько личное. И, пожалуйста, ничего, имеющего отношение к сексу. Думайте о профессиональном.

– Извините, – сказал Гидеон, лениво пожимая плечами. – Клиническая депрессия и мысли о самоубийстве встречаются гораздо чаще, чем думает большинство, но и то и другое – важная часть меня.

– Понимаю. – Шерил держала в нижней части лица приклеенную улыбку. – Мы просто ориентируемся на что-то полегче.

– Ложь была про эротическое самоудушение, – добавил Гидеон. – Просто к сведению.

Стефани открыла молескин и попыталась отключиться от происходящего, пока Шерил просила кого-то зачитать свои четыре понятия. Она начала составлять список покупок к ужину.

– Вы сказали не править, – заговорил добродушный мужчина на другом конце стола, – так что у меня получилось вот что: «Толстый. Счастливый. Гольфист. Женат».

Сотовый Стефани, лежавший перед ней на столе, начал вибрировать. Даже не взглянув на номер, она махнула Шерил. «Я должна ответить», – произнесла она одними губами и вышла из комнаты тихо, как только могла. Какое облегчение.

Она взглянула на определитель. Беатрис Плам.

Стоя в коридоре у конференц-зала, Стефани с удивлением поняла, что счастлива слышать голос Беа. Она извинилась, что не может говорить, сказала ей, что хотела бы пообщаться, но сейчас на совещании (правда) и надо положить трубку (правда), и да, Лео упоминал ее новую вещь, но они оба невероятно заняты и, возможно, обсудят ее сегодня вечером (ложь).

Голос у Беа был такой обеспокоенный, что Стефани ощутила желание ее защитить, почти материнское. Она не знала, прочел ли Лео ее текст; сомневалась, но можно было спросить. Она на мгновение удивилась, почему Беа отдала рукопись Лео, а не ей, но, если подумать, это, наверное, были не новые страницы, а старые, которые она выдавала за новые, и Лео не увидит разницы. Стефани напомнит Лео, чтобы прочел, и поможет ему придумать, что сказать Беа – что-то милое, ни к чему не обязывающее. Надо будет внести это в список.

Когда она вернулась в конференц-зал, Гидеон снова стоял у стола, на этот раз зачитывая свои четыре понятия (музыкант, пессимист, волшебник, демократ). В животе у нее поднялась легкая волна тошноты; она отхлебнула прихваченной с собой лимонной воды. Надо поскорее что-нибудь съесть.

Стефани вытащила из кармана жакета телефон посмотреть, сколько времени. Едва он оказался у нее в руках, она, не удержавшись, открыла приложение, которое отслеживало развитие ребенка, основываясь на предполагаемой дате родов. «На этой неделе ваш ребенок размером с яблочное семечко! На этой неделе ваш ребенок размером с ядро миндаля! На этой – с оливку!» Она нажала кнопку, и появилась фотография девятинедельного эмбриона: что-то вроде крошечной креветки, свернувшееся ракообразное с огромной головой и наметившимися ручками, как в научной фантастике. И, как почти каждый раз, когда она смотрела на эти странные картинки, Стефани ощутила, что краснеет. Просто ни в какие ворота, насколько она была сбита с толку тем, что в сорок один год, не будучи замужем, она случайно забеременела от Лео Плама, самого – в этом не было ни малейшего сомнения – безответственного и самого не годившегося в отцы из всех мужчин, которых она любила в этой жизни.

Она понимала, что это безумие, она миллион раз в день говорила себе, что это безумие, но обнаружила, что не может совсем подавить мимолетные мгновения оптимизма – по поводу ребенка, безусловно; по поводу Лео… возможно. Ее удивляло, насколько ответственным он был в последнее время, насколько был рядом. Он помогал по дому. Он, казалось, работал целыми днями и с нетерпением ждал встречи с Нэйтаном. Он все время читал. Ничто в его поведении не наводило ее на мысль, что он не совсем чист и трезв. Она не могла не думать о том, не подводило ли все в ее жизни к этому моменту – продажа агентства, деньги на счете, свободное время, Лео, который, казалось, вернулся в ее постель, пытаясь что-то кому-то возместить. То, что она получала от этого «нового» Лео, то, чего она желала столько лет и на что столько лет назад перестала надеяться, сочтя усилия напрасными – Лео в гостиной, строчащий что-то в блокноте, Лео в ее постели по утрам, проводящий пальцем по ее спине, Лео вечерами на кухне, закрывающий книжку и сажающий ее к себе на колени, – что ж, она решила не слишком все это анализировать. Она решила эгоистично, жадно это взять. Все сразу. Может быть, даже этот новый поворот, это нежданное последствие отключения света.

За многие годы она не раз думала завести ребенка с разными мужчинами. Замужество в ее планы не входило; она была не против, просто и за тоже не была. Она относилась к появлявшемуся временами желанию завести ребенка так же, как к периодическому желанию завести собаку. Пусть будет, посмотрим, пройдет ли; всегда проходило, и она принимала это как добрый знак. Потому что другие желанные ей вещи (дом, договор с определенным автором, стол середины века в хорошем состоянии) не ускользали, они укоренялись до тех пор, пока она не превращала желание в обладание. Мысли о материнстве никогда по-настоящему ее не преследовали, как, скажем, преследовало желание посадить во дворе малиновые пионы, и это утешало, когда она представляла, как ее яичники высылают остатки жизнеспособных яйцеклеток за границу ее репродуктивной системы.

А потом эта буря. И неожиданно-ожидаемое появление Лео. Отключение электричества. Лео. Чуть больше вина, чем надо (для нее), знакомые губы (его). Лео казался несколько подавленным. Она его рассмешила. Они поговорили. Он взял ее за запястья, обхватил их большим и указательным пальцами, притянул ее к себе (совсем как в тот первый вечер, когда их дружба стала чем-то еще, в тот вечер, когда он повернулся к ней в закрытой кабинке маленькой бургерной и сказал: «Я все думал, что у тебя под блузкой»), а потом провел в танце через кухню, в темноте, при луне, и поцеловал с таким намерением присвоить, что ей показалось, будто она сейчас воспламенится. Лео. Что еще было делать, когда погас свет – выл ветер, ломались и падали ветки, – кроме как разжечь огонь, дать ему снять ее свитер через голову, расстегнуть на ней джинсы и трахать до одурения под немигающим мраморным взглядом Лилиан.

Она еще раз взглянула на то, что написала. Ее четыре понятия. Надо будет поговорить с Лео, и очень скоро. Что бы он ни сказал, как бы ни отреагировал, решение оставалось за ней. Это принадлежало ей. Она сняла колпачок с ручки, вычеркнула «одинокая» и написала «мать».

Выглядело не так и ужасно.

Глава двадцать вторая

Когда Матильда, приходившая в себя в больнице, узнала, сколько денег получит от семьи Пламов, какие только фантазии ни приходили ей в голову – на что их потратить. (Она со стыдом вспоминала, что первой невольной мыслью была пара замшевых сапог, которые она вожделела, тех, до середины бедра; потом она вспомнила.) Она думала о поездках и одежде, о машинах и телевизорах с плоским экраном. Думала купить сестре собственный салон красоты, та всегда о нем мечтала. Думала, не оплатить ли матери развод.

Сотрудники клиники старались подготовить ее к грядущим расходам – не только на протез (а его еще надо будет менять раз в несколько лет) и разные связанные с ним медицинские вопросы и траты, но и на изменения, которые надо будет провести дома.

– Судя по описанию, условия жизни у вас не идеальные, – сказал один из соцработников. – Возможно, вам нужно будет их пересмотреть.

Матильда взяла финансовый опросник и кивнула, но слушать не слушала. В реабилитационном центре все казалось куда солнечнее, она была там немножко звездой, такая молодая, такая целеустремленная, упрямо жизнерадостная. Она всему быстро училась и была готова к выписке раньше большинства пациентов. Вернувшись в тесную квартирку родителей в Бронксе, Матильда начала понимать, с чем столкнулась.

Проблемы начались прямо у входной двери; она открывалась на три пролета грязной, неровной, покрытой рваным линолеумом лестницы, которая и в обычных-то обстоятельствах удручала, а на костылях была вовсе чудовищна и не стала лучше, когда был готов протез. В квартире слева от двери шел коридор, слишком узкий для коляски (коляска иногда была нужна, особенно по ночам), и коридор этот вел в единственную в квартире ванную и тесную кухню. Прямо, четырьмя ступеньками ниже, помещалась на другом уровне гостиная, в тринадцать лет казавшаяся двуногой Матильде верхом дизайнерской изысканности, а Матильда-с-одной-ногой теперь готова была рыдать из-за нее в отчаянии.

И были еще мамины украшательства, которые Матильда с сестрой называли «китчем с южной стороны границы»; разрозненные коврики из Мексики, цветные корзинки с тканью, крошечные колченогие столики, уставленные религиозными статуэтками, – теперь все это казалось продуманной попыткой ее убить. Мелочи, которые она раньше не замечала в квартире, увеличились в масштабах: унитаз был слишком низким, в душ надо было залезать через край опасно глубокой ванны, а поручней, чтобы ухватиться, не было – даже перекладины для полотенец.

Помимо физического неудобства и вопиющего недостатка уединения, который выматывал психологически, был еще и эмоциональный стресс из-за пребывания рядом с родителями. После аварии они были друг к другу непривычно добры, впервые за годы объединившись в тревоге и горе, но не давали Матильде покоя. Зорко следили за тем, как она перемещается по комнате, – мама, сжимая в руках четки, и отец, пытаясь смотреть в сторону.

Ей надо было оттуда выбираться.

Матильда верила не столько в бога, сколько в знаки. (Она знала, что ей был знак в вечер аварии, когда она сидела на переднем сиденье «Порше» Лео Плама: заходящее солнце блеснуло на его обручальном кольце, а она не обратила внимания, и вот теперь посмотрите – Господь отнял у нее правую ногу.) Каждое утро, едва проснувшись, она читала молитву; молилась о том, чтобы понять, что делать и где жить. Поэтому, увидев рекламный щит перед новеньким кондоминиумом на своей любимой улице, той, вдоль которой росли вишневые деревья, буйно расцветавшие по весне, она поняла: это и есть знак.

«ЦЕНЫ РУХНУЛИ» – было написано на щите. А ниже мелким шрифтом: «В продаже доступные квартиры».

Она купила две. Одну на верхнем этаже для сестры, у которой было трое детей и муж-халявщик, а вторую, поменьше, на первом – для себя. Заплатила наличными, попросила сестру оплатить только расходы на ремонт ее квартиры. Оставшаяся сумма все равно казалась колоссальной. У Фернандо был друг-юрист, он помог ей открыть краткосрочный счет, привязанный к чековой книжке. Она экономила как могла, но деньги улетали так быстро! Кто-нибудь из родни вечно просил в долг: на выплату за машину, на билет в Мексику, повидаться с семьей, на новое платье дочке на выпускной. Этому конца-края не было, и разве могла Матильда сказать «нет»? Не могла. Потому что стоило подумать о том, откуда у нее деньги, как ей становилось стыдно.

А теперь ей было еще и страшно, потому что надо было думать, как шевелиться проворнее. Надо было искать работу. Когда выветрился морфин, который ей дали в ночь после аварии, она признала то, что всегда понимала: она никогда не станет певицей. «Ты умная, Матильда, – сказала одна из медсестер в центре. – О какой карьере думаешь?» Никто раньше не употреблял в разговоре с ней это слово – карьера. Ей нравилось, как оно звучит. Нравилось представлять, как она каждый день ходит в офис. После школы она хотела поступать в колледж, но денег не было, а в тот день, когда она пришла домой, воодушевленная пятнадцатиминутным разговором с одним из перегруженных школьных консультантов, и принесла бланки заявления в общественный колледж и студенческого займа, родители приняли все в штыки. Она понимала, что они боятся, потому что у них нет документов, боятся, что это откроется и они потеряют работу. Позже в тот вечер она слышала, как они ругались, обсуждая, можно ли позволить ей подать заявление, отец все сильнее злился и заводился. На следующий день она попросила Фернандо устроить ее в кейтеринг.

Теперь у нее были кое-какие деньги; можно было пойти учиться куда хочется – но не на костылях и не с постоянной болью.

Винни не был первым в центре, кто заговорил о плановой ампутации, не первым, кто мягко (или, в случае Винни, агрессивно) пояснил, что из всех ампутаций ей досталась особенно поганая и надо бы ей подумать о новой операции – об ампутации ниже колена, которая даст ей доступ к более качественным протезам. Матильда не могла этого понять, потому что поначалу все так радовались, что ей сохранили столько ноги. Она мало что помнила о реанимации, но не забыла, с каким торжеством хирург ей сказал, что отнял «так мало кости, как только мог». Когда она повторила это хвастовство физиотерапевту, которая, нахмурившись, осматривала ее культю, та сказала: «Иногда много кости – это хорошо, иногда – не очень».

Она была права. Матильде почти все время было больно от протеза. Как бы медленно она ни пыталась идти, сколько бы ни отдыхала, как бы ни старалась укрепить другие мышцы, сколько бы защитных носков (много или мало) ни надевала и сколько массажей ни делала, через час-другой на протезе культя начинала пульсировать, боль постепенно поднималась по лодыжке, за колено, пока на задней поверхности бедра, там, где крепилась снизу ягодичная мышца, не завязывался плотный узел напряжения и почти невыносимой боли. (В каком счастливом неведении насчет устройства верхней части бедра и задницы она пребывала до аварии! Всего-то гадала, есть ли средство от мелких целлюлитных комочков, выглядывавших из-под ее очень коротких шортов.) Почти каждый день боль вползала в ее бедро; чуть реже случались дни, когда к полудню начинала болеть шея, и Матильда вынуждена была лечь еще до обеда.

Громко, настойчиво и сердито прозвенел дверной звонок. Винни. Матильда открыла дверь и увидела его – с коробкой пиццы, которую он удерживал левой рукой, и зеркалом в полный рост, сунутым под бионическую руку. Он зашел в квартиру, и она с опаской посмотрела на длинное зеркало.

– Не хочу, чтобы оно было в доме.

– Может, и не хочешь, но оно тебе нужно. С ногой совсем беда, так?

Едва взглянув на Матильду, он понял, как ей больно. Она все равно смеялась и улыбалась, но взгляд плыл. Винни все понимал.

– Да все не так плохо, – соврала Матильда.

В хорошие дни несуществующая нога зудела или просто давала о себе знать, словно была на месте, и это призрачное присутствие сводило Матильду с ума. Но в плохие дни нога болела до того, что туманилось в голове. Сегодня ей казалось, что в отсутствующую ногу впиваются иголки. У Матильды несколько недель чесался палец, которого не было. Она поймала себя на том, что представляет себе, как ей ампутируют уже несуществующую ногу, – полный бред.

– Сядь, – сказал Винни, положив пиццу на кухонный стол. – Возьми кусочек, пока горячая. Можешь поесть, пока суд да дело.

Она нехотя села на один из кухонных стульев. Взяла кусок пиццы и подула, прежде чем откусить.

– Как ты умудрился ее принести еще горячую? – спросила она.

– Секрет фирмы, – ответил Винни.

– А что в соусе, что он такой вкусный?

– Хорошая попытка. О моем чудо-соусе поговорим потом. Давай-ка поработаем.

Винни уже не первую неделю говорил о зеркальной терапии, и Матильда думала, что это нелепо, совсем как вуду. И все-таки вот он, пришел, притащил ей зеркало, так что она неохотно сделала, что он велел. Выпрямила колени и позволила Винни поставить зеркало между ними так, что, глядя вниз, она видела по одну сторону целую ногу, а по другую – ее зеркальное отражение.

– Ой, – сказала она.

– Пошевели левой ногой, – велел Винни. Она пошевелила и увидела оптическую иллюзию: две безупречных ноги, движущихся синхронно. – Почеши палец, – сказал Винни, – тот, который зудит.

– Как?

Он ткнул рукой:

– Почеши там, где чешется, на левой ноге, но смотри в зеркало.

Она наклонилась и осторожно почесала.

– О господи, – сказала она. – Помогает.

Почесала сильнее.

– Поверить не могу, помогает. Не понимаю.

– Да никто на самом деле не понимает. Проще всего думать, что ты помогаешь прежним сигналам проходить в мозг. Обучаешь его новой истории.

Она помотала ногой влево и вправо, потянула носок на себя, потом вытянула, потом опять на себя. Пошевелила пальцами. Повращала лодыжкой, и нога в зеркале, ее несуществующая нога словно вернулась на место и заработала. Она снова почесала, и это снова помогло.

– Мне уже легче, – сказала она. – Не то чтобы все прекрасно, но разница есть.

– Хорошо. Четыре-пять раз в неделю по пятнадцать минут. И используй зеркало каждый раз, когда нога болит или чешется. Поняла?

Матильда кивнула и улыбнулась.

– Казалось, что это такая чушь, – сказала она. – Я не хотела покупать зеркало просто для того, чтобы делать что-то, казавшееся таким тупым. Спасибо, Папи, – сказала она. Она говорила мягко, потом легко положила руку ему на плечо. – Спасибо, что принес зеркало.

– Это временно, – сказал Винни, резко вставая.

Разряд, пронзивший его руку, грудь и другие места, о которых он не хотел задумываться, когда Матильда к нему прикоснулась, поверг его в смятение.

– Я куплю свое. Это можешь забрать…

– Нет, нет, – сказал он. – Я не к тому, что зеркало у тебя временно; оно твое. Я его тебе купил. Я к тому, что тебе все равно придется заниматься основной проблемой.

Это прозвучало зло; он так не хотел. Матильда нахмурилась. Он глубоко вдохнул. Стоп. Перемотать. Он начал заново, ровным голосом:

– Зеркало – это просто временная мера, я вот о чем.

В глубине души Матильда знала, что Винни прав. Из всего, что ей говорили за прошедшие полгода – бестолковых советов, бессмысленных банальностей («Бог не дает больше, чем тебе по силам», «ничто не случается просто так») и библейских цитат, – самым разумным было то, что сказал Винни о плановой ампутации. Матильда выросла, зная, что ничего нельзя получить, не отдав что-то взамен. В ее мире эта точка зрения была преобладающей. Дело было только в том, сколько ты готов потерять, сколько фунтов плоти, что в ее случае было буквально. («Если нога твоя соблазняет тебя, отсеки ее» – вот эту цитату из Библии она понимала.)

Когда она была в центре, одна из медсестер сказала ей, что Винни из тех, кого они называют «супергерой». Он так быстро восстанавливался и обучался, что его выбрали для испытания новейшего протеза, который он с тех пор и носил. А она едва могла перемещаться, хромая на своей неуклюжей, уродливой резиновой ноге. Она была полной противоположностью Винни. Она была не супергерой, а суперотстой.

Но новая операция, снова в клинику, менять протез? Все это будет стоить денег. Немалых денег.

– У меня нет на это страховки. У меня нет таких денег, и я не знаю никого, у кого они есть, – сказала Матильда.

В ее голосе звучали поражение и безнадежность.

– Знаешь, – сказал Винни. – Еще как знаешь.

Не с первой попытки, но до того как принести Матильде зеркало, он сумел убедить ее кузена Фернандо встретиться с ним наедине. Фернандо поначалу держался подозрительно, и Винни быстро понял, в чем причина этой настороженности, тайны и обороны вокруг Матильды: страх депортации. Понемногу Винни вытянул из Фернандо всю историю – свадьба, поездка на крутой тачке, «Скорая», поспешно созванное собрание у адвоката всего через пару дней, поспешное подписание бумаг и выдача чека, отказ судиться с Лео Пламом или претендовать на страховку. Семья не хотела, чтобы полиция составляла протокол, потому что на родителей Матильды – и мать Фернандо, которая тоже была нелегалкой, не говоря уже об остальной многочисленной родне, – обратили бы внимание миграционные власти, чем им не раз угрожал Джордж Плам, если верить Фернандо. Винни пытался понять, какое именно соглашение подписала Матильда (в больнице, обколотая морфином; нелепость, издевательство). В конце концов он убедил Фернандо, что разговор с Лео Пламом не повлечет за собой никаких юридических последствий.

– Я просто хочу по-дружески с ним побеседовать, – сказал Винни.

Фернандо расхохотался:

– Ты понимаешь, почему мне это кажется не совсем правдоподобным?

Фернандо едва не дал Винни в челюсть, когда тот наорал на Матильду в пиццерии; он ему не доверял.

– Клянусь, – сказал Винни. – Могилой матери. Я бы не сделал ничего, что может повредить Матильде. Поверь. Я никогда, никогда не причиню Матильде вреда.

В это Фернандо как раз верил, потому что Винни явно был от нее без ума. А еще Фернандо ощущал немалое чувство вины из-за недель, последовавших за аварией. Он запаниковал; они все запаниковали. Его, как и всех, ослепила сумма, которую предложили Пламы, и ему было стыдно думать о том, что Матильда помогла ему выплатить некоторые ссуды за учебу на юридическом. Он испытал такое облегчение, что почти не возражал.

– Ладно, – наконец сказал он Винни. – Но ты должен рассказать Матильде, что задумал, и она должна согласиться. Обещай, что будешь вести себя осторожно.

– Даю слово.

Он никого не боялся, и таинственный Лео Плам уж точно его не пугал. Он уважал сомнения Фернандо, но ему не надо было встречаться с Лео Пламом, чтобы понять, что тот за человек: трус он гребаный.

Матильде было так стыдно за вечер, когда случилась авария, что она не все понимала – в отличие от Винни. Что за человек бросает жену на свадьбе и враньем заманивает молодую девочку в свою машину? Что за человек даже не задумывается, стоит ли садиться за руль с таким уровнем алкоголя и наркотиков в крови? Что за человек, твою мать, не извинится и не узнает, как там девочка, у которой из-за его прекрасного стояка больше нет ноги? Трус, вот он кто. А Винни кое-что знал о трусах: их легко прогнуть.

У Винни был план. Он попросит Лео Плама о встрече и даст понять, что деньги им не нужны, потому что не в деньгах дело. Винни нужен был доступ. Он навел справки и выяснил, что Лео вращается в нужных кругах. Лео мог свести Матильду с нужными людьми и помочь ей с любыми программами, где решат ее вопросы с протезами, вплоть до новой операции, если потребуется. Он хотел, чтобы Лео нажал на определенные рычаги, и не собирался давать ему выбор. Он собирался донести до него, что не побоится выставить Лео трусом, которым тот и был. Он наденет форму, встанет рядом с Матильдой и так унизит Лео Плама, что тот прогнется. Лео может напасть в ответ, и Винни только рад будет драке, но не случится никакой драки. Потому что он знал еще кое-что о трусах. Больше всего они боятся, что их разоблачат. Все получится само собой.

– Нет, – сказала Матильда. – Ни за что.

Она отпустила зеркало, и то упало на пол, и теперь Матильда в ярости прыгала по кухне.

– Я даже обсуждать это не стану.

– Придется обсудить. – Винни был непреклонен.

– Уходи. Пожалуйста. Спасибо за пиццу, за зеркало. Я устала, я хочу…

– Это все, – перебил Винни, тыча пальцем в культю Матильды, – дерьмо собачье.

Матильда стояла к нему спиной, держась за кухонную раковину.

– Почему ты орешь? – спросила она, обернувшись. – Почему все время лезешь в драку? Вечно злишься на всех и вся.

– А почему ты нет? – Левая рука Винни то сжималась в кулак под жестким кухонным светом, то разжималась. – Почему ты, твою мать, не злишься?

– Потому что ничего хорошего в этом нет.

– Я не согласен.

– Может быть, тебе стоит рассказать своему мозгу новую историю. Давай, воспользуйся зеркалом. Посмотри на свое лицо, посмотри, какое оно уродское, когда ты злишься.

Он глубоко вдохнул и ударил ладонью по холодильнику рядом с Матильдой. Она вздрогнула.

– Почему ты не разозлишься настолько, чтобы попросить того, чего заслуживаешь? – спросил он.

Она тяжело опустилась на кухонный стул, лицо у нее было опрокинутым и тусклым. Казалось, она сейчас заплачет; Винни ни разу не видел, чтобы она плакала. Матильда не могла на него даже посмотреть. Она так часто пыталась усилием воли вернуться в ту кладовку, когда еще ничего не случилось, когда Лео вальсировал с ней под музыку. Если бы только можно было начать все заново, не ввязываться во все это, уйти от Лео, вернуться к Фернандо на кухню и взять мягкую бутылочку с уксусной заправкой. Она мрачно посмотрела на Винни.

– Я больше не могу ни о чем просить, потому что получила по заслугам, – сказала она. – Я получила именно то, чего заслуживала.

Глава двадцать третья

Нэйтан Чаудбери был вне себя, когда Лео захотел продать «Спикизи Медиа».

– Он наш, – сказал Нэйтан. – Мы этот гребаный ресурс создали, и наконец-то все наладилось, он разрастается и улучшается, а теперь ты хочешь передать его кучке корпоративных зануд? Почему? И чем заняться?

Нэйтан спорил несколько недель, но Лео уперся, а Нэйтан не мог себе позволить выкупить его половину бизнеса.

– Я все, – сказал Лео Нэйтану. – Я ухожу.

Лео устал. Устал работать круглые сутки, устал от обшарпанных офисов, которые пусть и были лучше его гостиной, но ненамного. Устал от молодых, умных, вечно недовольных переоцененных стажеров, которых они брали и которыми приходилось постоянно во всем руководить – Лео то и дело чувствовал себя матерью семейства. Он дважды за неделю зашел в крошечный конференц-зал и застукал там парочки. Кто-то вечно оставлял в маленьком холодильнике еду, и она покрывалась плесенью; раковина всегда была полна грязных чашек из-под кофе.

Он устал от того, что вечно нет денег. Устал сталкиваться с приятелями по колледжу и слушать о дорогостоящих поездках и долевой собственности в Хэмптонс, устал восхищаться тем, что они одеты лучше него. Устал от собственного нежелания принимать гостей, потому что так и жил в удручающе безликой послевоенной двухкомнатной квартирке на втором этаже, – ее окна выходили на крышу вентиляционных компрессоров этажом ниже, и, когда они все разом включались, квартира ходила ходуном; одну комнату он всегда нелегально сдавал.

Он устал от светских сплетен. Господи, как он от них устал. К тому времени, как он продал «Спикизи Медиа», журнал окончательно превратился в то, что Лео ненавидел сильнее всего на свете. Он был теперь жалкой пародией на самого себя, и того, чем можно было восхищаться, честности и прозрачности в нем стало не больше, чем в изданиях и персонажах, которых они безжалостно высмеивали – от двадцати двух до тридцати четырех раз в день, если быть точным. Эти цифры представили бухгалтеры, столько текстов в день надо было публиковать на четырнадцати сайтах, чтобы обеспечить достаточно просмотров и осчастливить рекламодателей. Абсурдное количество; оно означало, что во главу угла надо ставить будничное, светить прожектором насмешки на невезучих и часто того не заслуживавших; публиковать сюжеты, которые все немедленно забывали, кроме бедных идиотов, скормленных вечно голодной машине «Спикизи Медиа». «Тараканы Интернета» – так их назвал один федеральный журнал, проиллюстрировав статью карикатурой: Лео в образе Короля Тараканов. Он устал быть Королем Тараканов.

Сумма, которую предложила медиакорпорация, казалась Лео огромной, к тому же он с ума сходил по своей новой рекламщице – Виктории Гросс, которая пришла с более денежного места, а потому привыкла к деньгам и, впервые побывав в квартирке Лео, оглядывалась с таким видом, будто зашла в приют для бездомных. («Когда ты сказал, что живешь возле Грамерси, – смущенно сказала она, – я думала, у тебя будет ключ от парка[49] или что-то в таком духе».)

Направляясь на встречу с Нэйтаном, Лео вспомнил, каково это – быть заряженным адреналином, исполненным волнения и предвкушения. Он едва не прошел мимо Нэйтана, который сидел, склонив голову, возле барной стойки перед открытым ноутбуком. Лео был рад, что у него есть минутка рассмотреть старого друга, давнего товарища по бизнесу и развлечениям – и победному сезону «Джетс»[50]. Тепло, затопившее его при виде знакомого профиля Нэйтана, было абсолютно искренним. Нэйтан, способный, казалось, бесконечно рассматривать графики и диаграммы и увидеть в них историю. Нэйтан, так и ходивший в коротковатых брюках и тесноватом пиджаке и пивший все тот же «Ширли Темпл».

А когда Нэйтан оторвался от работы, он тоже явно был рад видеть Лео. Он встал, они обнялись. Не похлопывая друг друга по спине, как привык Лео, приятельским объятием, которое больше походило на сильное рукопожатие с наклоном головы, чем на телесный контакт, но по-настоящему. Нэйтан прижал Лео к себе и крепко обнял, и Лео распереживался из-за того, что к глазам подступили слезы. Если бы кто-нибудь наблюдал их воссоединение со стороны, то мог бы принять его за встречу по более печальному поводу. Потом они выпрямились, от души хлопнули друг друга по спине и несколько секунд поразглядывали.

Нэйтан улыбнулся и кивнул:

– Да-да. Я по-прежнему лучше выгляжу. В мильон раз.

Это была старая шутка. Сказать, что Нэйтан не был красив в общепринятом смысле, было бы слишком великодушно. Для высокого мужчины плечи у него были необыкновенно узкие, а вес собирался в средней части тела. Тело это было грушевидное, какое чаще встречается у женщин. Огромная щель между передними зубами каким-то образом придавала ему очарования. Волос он полностью лишился, но лысая голова хорошо сочеталась с крупными чертами, мясистым носом и сурово выгнутыми бровями, почти что жившими своей жизнью.

– Ничего поосновательней не хочешь? – спросил Лео, кивнув на стакан Нэйтана и заказав себе виски.

– Боюсь, что нет. У меня ровно двадцать минут, а потом надо ехать на благотворительное мероприятие, и мне представлять гостя, так что…

Лео не окрылило то, что ему отведен такой маленький ломтик от дня Нэйтана. Придется говорить быстро. Он проделал все необходимые процедуры: спросил о семье Нэйтана, посмотрел пару фотографий, выслушал рассказ о «кошмарном» ремонте в его городском доме.

– Слышал про вас с Викторией, – сказал Нэйтан. – Сочувствую.

– Не стоит. Так лучше для нас обоих. – Лео надеялся, что выдал верную пропорцию обретенного спокойствия и сожаления. Он был рад, что Нэйтан упомянул о разводе, потому что хотел этим воспользоваться. – Ты был прав, когда сказал мне, что мы пробуждаем друг в друге все самое худшее.

Нэйтан вынул из своего имбирного эля яркую вишенку, съел ее и пожевал черешок.

– Меня не радует, что я не ошибся.

– Знаю. Просто говорю начистоту со старым другом. Надо было тебя послушать – и не только насчет Виктории, насчет многого.

– Дело прошлое, – сказал Нэйтан. – Ты хорошо выглядишь. И если только народ не повторяет в отчаянии старые сплетни, по-моему, я что-то слышал про тебя и Стефани. Это правда?

– Правда. Да. Пока да. Мы никуда не торопимся, но пока все хорошо.

– Рад за тебя, дружище. Не облажайся на этот раз.

– Не планирую, – сказал Лео, немного ощетинившись от этого лицемерного замечания. Нэйтан в свое время загубил отношения со многими женщинами. – Я готов вернуться в игру, так сказать. Это одна из причин, по которым я хотел с тобой увидеться.

– Я так и думал. Слышал, ты то и дело поминаешь меня в городе. Рассказываешь, что мы вместе работаем.

– Неправда, – возразил Лео, поразившись тому, что о его действиях уже доложили Нэйтану.

– Я это слышал от разных людей.

– Стефани рассказала мне о твоей идее, и я заинтересовался. Правда заинтересовался. Сделал несколько звонков, кое-что разведал, поспрашивал, но я ни разу себя ни за кого не выдавал. Я никому не говорил, что работаю с тобой или что у нас какое-то официальное сотрудничество. К выводам, которые люди делают, когда слышат мое имя и твое в одном предложении, я отношения не имею.

Нэйтан пару минут оценивающе смотрел на Лео.

– Ладно. Понимаю, откуда все это могло пойти. Надеюсь, это правда.

– Правда.

– Потому что я не могу взять тебя на работу.

– Мы можем сделать шаг назад? – Лео поверить не мог, что разговор так быстро вышел из-под его контроля. – Начать заново? Я знаю, что ты занят, и я подготовился.

– Я понять не могу, почему ты хочешь участвовать в этом довольно-таки скромном проекте.

– Он не выглядит скромным. Он выглядит амбициозным и стоящим.

– Поверь мне, он скромен.

– А еще он выглядит как то, что когда-то было моей идеей. – Лео замолчал; он не собирался об этом заговаривать, уж точно не так быстро. Нельзя было позволять Нэйтану выбить себя из колеи.

Нэйтан поднял взгляд к потолку, словно взыскуя терпения свыше.

– Вряд ли ты придумал концепцию литературного онлайн-журнала. Не изображай передо мной Эла Гора[51], Лео.

– Понимаю. Прости. Я не то хотел сказать. у меня – у нас – есть опыт. Мы были хорошей командой. Ты что, даже не хочешь выслушать мои соображения? Ты же знаешь, на что я способен.

Нэйтан рассмеялся своим гулким смехом. Лео занервничал; так небрежно у него это получилось, так естественно.

– К несчастью, знаю, и еще как.

– Давай я просто в общих чертах расскажу, как, на мой взгляд, ты можешь расширить «Пейпер Файберз» в действительно интересных и многообещающих направлениях.

Лео открыл папку и вынул стопку распечаток.

– Господи, – сказал Нэйтан. – Ты что, презентацию в PowerPoint сделал?

Лео не обратил на это внимания, разложил листы и вытащил тот, на котором был макет логотипа.

– Сразу перейдем к приложению. На основе событий, а еще будет продвигать контент. – Лео положил лист перед Нэйтаном, и тот уставился на него в замешательстве.

– Приложение?

– Тебе нужно приложение.

– Я это знаю, Лео. Каждый шестнадцатилетний подросток в Нью-Йорке пытается создать приложение.

Лео не сдавался:

– Это только один крошечный элемент. У меня тут целая…

Нэйтан его перебил:

– Лео, я ценю то, что ты все это придумал. И я правда рад был узнать, что ты вернулся к Стефани. Честно. Когда я об этом услышал, я подумал: ладно, мало ли какое дерьмо случалось в последние годы, он опять думает головой. Надеюсь, так оно и есть. Надеюсь, ты найдешь проект, который сделает тебя счастливым. Но даже если бы я хотел с тобой работать – а я не хочу, – мне нужен кто-то молодой, кто будет работать почти задаром. Кто-то, кто уже разбирается в этом, а не, – Нэйтан презрительно показал на лежавшие перед ним листы, – считает революцией приложение на основе событий.

– Но как насчет опыта? Как насчет узнаваемого имени?

– Узнаваемого имени? – Нэйтан был искренне удивлен. – Это, друг мой, часть проблемы. Что ты сделал с тех пор, как мы продали «Спикизи»? Серьезно, Лео. Что ты сделал?

Что он сделал? Сначала они с Викторией полгода прожили в Париже, потом во Флоренции, и он ни на йоту лучше не заговорил ни по-французски, ни по-итальянски. Те дни и недели сливались в сплошное марево гостивших друзей, обедов, поездок «на природу», за которые почему-то в итоге платил он. Потом Виктория объявила, что в Нью-Йорке «тоска», и они переехали на запад и несколько лет снимали квартиру в Санта-Монике. Предполагалось, что он будет работать над сценарием, но на самом деле он каждый день ходил на пляж и пытался освоить серфинг, а потом накуривался, пока Виктория подолгу медитировала и занималась какой-то вонючей ароматерапией. Они без конца говорили о том, чтобы открыть маленькую художественную галерею, но так и не сподобились. Когда дерматолог Виктории обнаружил на ее в остальном безупречном декольте опасную родинку, они вернулись в Нью-Йорк, и она убедила его спонсировать небольшую театральную труппу в центре, чтобы они могли «помогать растущим талантам». В основном это означало, что Виктория «продюсировала» плохие пьесы, написанные теми, с кем она выросла в Вест-Виллидж, и играла в них главные роли. Лео подолгу гулял и выучил все об однобочковом виски. Он читал, тихо ненавидя все, что казалось ему хорошим. Он месяцами проектировал кастомизированный велосипед, на котором так ни разу и не ездил.

– Я бы хотел многое сделать по-другому, – сказал Лео. – Но не могу вернуться во времени.

– Согласен, – кивнул Нэйтан. – Ты и я? – Он помахал пальцем, указывая на себя и Лео. – Это попытка вернуться во времени. Мы хорошо пожили. – Он хлопнул Лео по руке, сильно; Лео поморщился. – Пожили что надо.

Лео знал, что встреча окончена, если Нэйтан заговорил как британец. Он смотрел, как тот собирает свои папки и сует ноутбук в портфель.

– Мой помощник тебе позвонит. Пообедаем. Ты, я, моя жена и Стефани. Будет весело. Приезжай ко мне на север, посмотришь, куда я влил кучу денег, посмеешься над моей дуростью.

Лео так и не сумел сказать ничего из того, что планировал.

– Давай назначим новую встречу. Надо было отправить тебе свои соображения до начала переговоров…

– Это не переговоры. – Нэйтан бросил на стойку кредитку и начал натягивать пальто.

Теперь Лео охватило раздражение. Он заслуживал лучшего.

– Да ладно тебе, Нэйтан. Не надо так.

– Как? Спешить?

Лео попытался придумать, как убедить Нэйтана остаться. Лежавшая на стойке кредитка была черной AmEx[52]. Лео поверить не мог, что дела у Нэйтана идут настолько хорошо.

– Тебе деньги нужны? – спросил тот, заметив, как Лео смотрит на кредитку.

– Что? Нет.

– Потому что, если дело в деньгах, я могу тебе одолжить. Правда, могу.

– Дело не в деньгах. Господи. С чего ты взял, что мне нужны деньги?

Лео разозлился, вспомнив, что думал попросить у Нэйтана взаймы. Да раньше ад замерзнет.

– Я иногда разговариваю с Викторией.

– Фантастика. Просто офигеть. Виктория – самый ненадежный рассказчик всех времен.

– К ее чести, мне пришлось вытаскивать из нее информацию.

– Это не к ее чести; она подписала соглашение. Вообще-то очень интересно, что она пытается настроить всех против меня…

– Прекрати нести чушь, Лео. Я спросил о тебе как друг. Я беспокоился. Никто не настроен против тебя.

Лео сделал глубокий вдох.

– Запиши меня в календарь. Давай я устрою для тебя презентацию. Просто выслушай меня.

– Говоришь, ты подготовился? – спросил Нэйтан.

– Да.

– Ты знаешь, кто наш финансовый директор?

– Я не учил штатное расписание наизусть. Нет.

– Питер Ротстин.

Нэйтан подписал чек бара и принялся рвать его на мелкие кусочки, а потом аккуратно сложил их на краешек пластикового блюдца, на котором чек и принесли. Лео отчаянно пытался вспомнить, почему это имя должно что-то значить. Ничего.

– Он брат Ари Ротстина, – сказал Нэйтан.

Лео ощутил смутный укол узнавания, но по-прежнему – ничего.

– Я его знаю?

– Можно и так сказать. Тот, кто все это провернет. Припоминаешь?

У Лео оборвалось сердце. Ари Ротстин был одной из последних историй «Спикизи» под его началом. Парнишка из общественного колледжа – полноватый, скучный на вид – прислал видеорезюме на должность в техподдержке. Как-то утром Лео пришел в офис и обнаружил, что все столпились у монитора, хохочут и улюлюкают. Запись начиналась с того, что Ари Ротстин в плохо сидевшем костюме излагал, какой у него технический опыт, а потом нелепо и неуместно сам себя прервал, снял пиджак, надел бейсболку и зачитал идиотскую пародию на рэп про техподдержку. Припев был бестолковым и незапоминающимся: «Я тот, кто все это провернет» («Я ТОТ. Я ТОТ. Я ТОТ, КТО ВСЕ ЭТО ПРОВЕРНЕТ»). Жуть полная, невозможно не ржать.

– Ставим это на сайт, – сказал Лео, даже не досмотрев четыре минуты тридцать две секунды записи.

Сначала все подумали, что он шутит, но он с первого взгляда видел идеальный кликбейт. Тот ролик стал первым вирусным видео «Спикизи Медиа» и разошелся невероятно широко, Ари Ротстина поливали грязью и осмеивали несколько недель со всех сторон – онлайн, в печати, по телевизору. В итоге его запись попала в «Тудей-Шоу», в раздел «Как НЕ получить работу мечты».

– Кто этого парня нанял?

– Нееет, – протянул Нэйтан так, будто говорил с последним идиотом. – Этот парень умер. Пару лет назад от передоза. А его брат работал в компании до того, как они нас купили, и он со мной больше года не разговаривал. Я долго завоевывал его доверие, убеждал, что не имел к тому случаю отношения и сожалею о нем, что правда. То, что мы тогда делали… тогда это было нормально. Смешно. Но ничего достойного в этом не было, Лео. Я не хочу, чтобы обо мне помнили именно это.

– Я тоже. В этом весь смысл.

– Не могу, Лео. Не могу. Я не хочу сказать, что случившее с Ари – твоя вина, наша вина, ничего такого. Я хочу сказать, что все изменилось. Бизнес изменился. Я изменился. Надеюсь, и ты тоже. И я не могу взять тебя на работу.

Лео сел впервые с того момента, как вошел в бар. Он пытался подобрать слова, что-то уместное и душевное, но вместо этого вышла шутка, которую прежний Нэйтан мог бы счесть забавной.

– Что ж, Ари Ротстин и правда был тем, кто все это провернул.

Нэйтан долго молчал, потом сказал:

– Я сделаю вид, что ты этого не говорил. Удачи, Лео. Извини, что огорчил.

– Не извиняйся. У меня есть и другие варианты.

– Хорошо.

– Ты не спрашивал, но было бы упущением не заметить, что, на мой взгляд, тебе стоит подумать о том, вкладываться ли в Пола Андервуда.

– В самом деле?

– Мне тоже нравится «Пейпер Файберз», но там полный хаос. Не думаю, что Пол – именно тот руководитель, который тебе нужен, чтобы осуществить задуманное. Не думаю, что вы сработаетесь.

Нэйтан смотрел в пол, потом медленно поднял глаза на Лео; во взгляде его была жалость.

– Я надеялся, что ты придешь и не окажешься тем же мудаком, что и был, Лео. Я правда надеялся.

– Не пойми меня неправильно. Пол мне нравится…

Нэйтан протянул руку, Лео нехотя встал и пожал ее.

– Удачи, Лео. Надеюсь, ты соберешься. Ради Стефани.

– Я пойду со своими соображениями к кому-то еще.

– Сколько угодно. Просто больше не упоминай мое имя.

– Иди на хер, Нэйтан.

– И тебе того же, дружище.

Лео смотрел, как Нэйтан идет к выходу. Потом снова сел, сделал глубокий вдох, пытаясь осмыслить все произошедшее. Его телефон, лежавший на стойке, завибрировал. Лео посмотрел на экран, и у него чуть не остановилось сердце. Матильда Родригес.

Глава двадцать четвертая

До того как Томми по глупости пустил Джека Плама к себе в дом, он только однажды испугался из-за «Поцелуя». Как-то утром, когда он еще жил в Рокэуэйз, к нему пришли сотрудники ФБР, которые хотели побеседовать о пропавшем с площадки ВТЦ предмете искусства. Он чуть в обморок не упал, пока они не объяснили, что расследуют сообщения о кражах во Фрешкиллс[53] и просто хотели узнать, не видел ли Томми Родена и если да, то где в последний раз. Томми заверил следователя, что отвез скульптуру к трейлеру Портового управления, как и кучу других предметов, и отдал женщине, имени которой не помнит, но она сказала, что всем займется.

– Тогда я ее последний раз и видел. Извините, ребята, – сказал он. – Хотел бы помочь по-настоящему. Если честно, она выглядела как покореженный хлам.

Оперативники пожали ему руку, выразили соболезнования по поводу его потери, и больше к нему никто не приходил.

Поначалу Томми держал статую у себя в Куинсе, в шкафу в спальне, накрытую наволочкой. Он не хотел, чтобы ее видели дочери, когда заходили к нему примерно тысячу раз в неделю. «Просто заглянула на огонек!» – вечно сообщали они развеселыми голосами, какими сроду не говорили до того, как он овдовел. Но то, что он держит подарок жены в шкафу, как постыдный секрет, не давало ему покоя. Он начал подумывать о переезде. Дом, который он делил с Ронни, где они вырастили детей, где по пятницам устраивали семейные киновечера с попкорном и умудрялись каждое воскресенье заниматься любовью, даже когда девочки были маленькими, хотя иногда приходилось укладываться между рекламными паузами на «Никелодеоне», – но получалось, всегда получалось, – этот дом стал слишком пустым, слишком одиноким.

Его старый приятель по пожарной части, Уилл, рассказал, что Стефани ищет нового жильца. Ему всегда нравилась Стефани. Молодчина она была – умная, веселая, работяга и на земле твердо стояла. «Раньше таких называли “настоящая дама”», – с одобрением сказала Ронни, когда Уилл привел Стефани на одну из их легендарных праздничных вечеринок и она очаровала всех, спев «Baby please come home» в стиле Дарлин Лав под караоке, которое они подключили к своему телевизору.

Квартира, выходившая в сад, была несколько запущена, но Томми немного было надо. Он просто хотел, чтобы у него был свой угол, где можно держать статую и видеть ее каждый день, достаточно далеко от Рокэуэйз, чтобы дети не забегали без звонка и не надо было отвечать на кучу вопросов. Статуя была тайной за семью печатями. Пока к нему в столовую не зашел Джек Плам.

То, что Джек Плам был у него дома, ходил кругами вокруг статуи, словно оценивал подержанную машину, вызвало в Томми какую-то неприятную перемену. Может быть, дело было не только в Джеке, может быть, просто прошло время и такова природа горя, но теперь, когда он доставал статую из укрытия, ему слышался голос Джека Плама: «Откуда она у вас?» Томми годами переживал, что кто-то увидит статую, прежде всего дочки. А теперь, когда ее увидели, стал яснее понимать, что может случиться, если его поймают. Он не смотрел на статую уже больше недели.

Сегодня у него были две дочери из трех. Почти всегда он ездил к ним сам, но несколько раз в год они планировали поездку в «город» и сперва заезжали к Томми, привозили пакеты продуктов, воображая, что ему это нужно.

У его родных никогда не получалось скрыть, как их огорчают условия, в которых он живет, и, когда Мэгги, Вэл и пять его внуков на них двоих ввалились в прихожую, он приготовился к привычным жалобам и поджатым губам.

– Здесь можно навести уют, пап, – в сотый раз сказала Вэл, – надо просто постараться.

Она расставила продукты по кухонным полкам, открыла упаковку зеленых губок и стала протирать одной из них мебель.

– Это не обязательно, – сказал Томми. – Посиди.

– Мне нетрудно.

– Почему ты не заведешь мебель, которая нормально здесь встанет? – спросила Мэгги. – Мы могли бы съездить присмотреть новый диван, если хочешь. Могли бы помочь тебе что-нибудь подобрать.

Она была права. Его диван был предназначен для куда большей комнаты, не для узкой гостиной браунстоуна.

– Нормально все. Меня устраивает. Я не жду, что ко мне явится фотограф из «Беттер Хоумз энд Гарденз».

– Зачем ты его запер?

Вэл стояла перед встроенным шкафом для посуды в столовой. Верхняя часть была открытой, и Томми расставил на полках кое-что из свадебного сервиза, этим его попытки «украсить дом» исчерпывались. Нижняя часть шкафа предназначалась для хранения. Он убрал внутренние полки и дно, но оставил дверцы, закрывавшие гулкое нутро, куда точно поместилась статуя на столике на колесах. Ее можно было выкатить и закатить обратно, когда захочется. Сейчас дверцы были заперты.

– Да так. Кое-какие ценности.

– Мамины вещи? – в голосе Мэгги послышалась резкая нотка.

– Все принадлежавшее маме было в коробках, которые я вам отдал. Как я и сказал.

Она пристально смотрела на шкаф.

– У тебя такой плохой район? Надо запирать ценности?

Он не знал, что ответить (район был нормальный), так что просто пренебрежительно фыркнул и попытался увести всех обратно в гостиную.

– О господи, – сказала Мэгги, схватила его за руку и спросила тихо, чтобы не услышали дети: – у тебя там пистолет?

– Что?

– У тебя виноватый вид. У тебя, черт его дери, пистолет в доме, в доме, куда приходят твои внуки!

– Нет никакого пистолета. Уймись. И мне не нравится твой тон, девушка. Я все-таки твой отец.

Томми отчаянно пытался отвлечь ее от шкафа.

– А что еще надо держать под замком в пустой столовой?

Младший сын Мэгги (Рон, названный в честь бабушки, которую он никогда не видел) с плачем цеплялся за ногу матери.

– Что? – спросила она, наклоняясь и стараясь говорить радостно. – Что такое, зайка?

– Мне тут не нравится.

– Не глупи, – сказала Мэгги. – Это дедушкин дом.

– Мне его старый дом больше нравится.

Томми не знал, что сказать, просто смотрел, как Мэгги гладит малыша по голове, утешая его.

– Давайте поедим, а потом пойдем гулять, – сказала она. – Здесь рядом парк с площадкой, да, пап?

Но Рон был безутешен.

– Это злой дом, – сказал он.

Теперь он плакал уже по-настоящему. Он что-то прошептал Мэгги на ухо, и она покачала головой, а потом крепко его обняла.

– Нет, детка, нет. Это неправда. Тут все добрые.

Вэл забрала детей в кухню готовить обед, а Мэгги отвела Томми в сторонку.

– Пап, я должна тебе сказать. Что-то во всем этом, – она обвела комнату рукой, всю сразу: неподходящую мебель, оставшуюся от прежних жильцов, пыль и беспорядок, – неправильно. Столько времени прошло.

– Я тут один, – сказал Томми. – Мне больше не надо.

– Я не про размеры. – Она скрестила руки на груди, и он понял: она готовится сказать что-то, что ей непросто дается; она была так похожа на мать, и ему пришлось собраться, чтобы не таращиться на нее и не потрогать ее лицо. – Знаешь, что сказал Рон, когда плакал? Что тут как в доме с привидениями. Как будто тут призрак. Нет, он ребенок, конечно, но дети все чувствуют. Тут темно, уныло и мрачно. Купи хоть светильник. Пару торшеров. Побольше ватт.

Она указала на единственный потолочный светильник в гостиной.

– Может, он и прав, – сказал Томми; ему все это надоело. Он ни разу не просил их о помощи, не приглашал в гости. – Может, тут и есть привидения.

– Папа, – глаза Мэгги наполнились слезами.

Она прикусила губу. На душе у Томми было скверно, и еще хуже становилось от того, что они не говорят о Ронни, пытаются не обращать внимания на призрак, который они все носят с собой.

– У меня просто сердце разрывается, – наконец сказала Мэгги, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

– Думаешь, у меня не разорвалось?

– Я не про маму. Я знаю, что она обрела покой. Знаю. Я о тебе, пап. У меня из-за тебя сердце рвется. Если здесь и есть призрак… это ты.

Глава двадцать пятая

Мелоди верила в планы сражений; она верила в анализ, стратегию и резервы на случай неожиданности, и это было к лучшему, потому что они с Уолтером определенно находились в состоянии войны. Он наступал по двум фронтам: закладная и обучение в колледже. Мелоди буквально с ума сходила при мысли о том, что они лишатся дома. Они даже не могли продать его, чтобы получить наличные, потому что до сих пор не выплатили ипотеку.

– Речь не о балансе, – все время повторял Уолтер. – Нам надо снизить ежемесячные расходы. Особенно с учетом грядущего колледжа. Все просто. Если ты не придумаешь, как нам каждый месяц получать больше денег, выбора у нас не будет.

Она не позволяла ему «официально» выставить дом на продажу. Она не вынесла бы, если бы в окне конторы «Рубин и дочери», в самом центре города, появилась фотография ее дома, чтобы все ее видели и обсуждали. Вивьен согласилась показывать дом «по-тихому», негласно.

– Мы просто прощупываем почву, – пояснял Уолтер. – Просто смотрим, что может получиться.

Еще Уолтер хотел немедленно усадить Нору и Луизу и обсудить с ними «финансовые обстоятельства» ближайших лет и то, что это означало в плане колледжа, – с его точки зрения, девочки могли пойти только в государственные. Мелоди отказывалась. Некоторые семьи летом ездят в отпуск; Мелоди же загрузила девочек в машину, и они отправились в тур по колледжам. Посетив один, они шли обедать в какое-нибудь симпатичное место, осматривали городок, сверяли заметки о том, что видели. Они составили список! Досягаемость, вероятность поступления, предпочтения – и последними в каждой категории шли частные колледжи, на которые требовались умопомрачительные деньги.

Когда Вивьен Рубин однажды позвонила, пока Уолтер был на работе, и сказала, что у нее есть два неплохих предложения, оба платят наличными, Мелоди не стала паниковать. Она минутку подумала, а потом велела Вивьен сделать встречное предложение. Сумму она назвала совершенно несуразную.

– Ты уверена? – спросила Вивьен. – Уолтер за?

– Безусловно.

И не соврала, сказала она себе, повесив трубку, со спокойствием и непонятным оптимизмом. Это поле битвы. Генералы знают, когда не сдавать позицию, а когда прибегнуть к стратегическому маневру, когда отступать, а когда идти в атаку. Это война, и она не сдастся. Пока нет. До тех пор, пока не увидится с Лео.

Глава двадцать шестая

Оставив Томми несколько голосовых сообщений, на которые тот не ответил, Джек просто однажды появился у него на пороге – как Томми и боялся.

– Знаете, у вас могут быть серьезные неприятности из-за этой вещи, – сказал Джек, когда Томми нехотя открыл дверь – только после того, как тот помахал у него перед носом распечатанной новостной заметкой о статуе.

Томми какое-то время отрицал, что статуя из заметки – та самая, что стоит у него дома, но потом что-то в нем сломалось, какая-то решимость, медленно размывавшаяся последние десять лет. Он устал. В унынии он опустился на складной стул в прихожей.

– Кто, вы говорите, вам ее подарил? – спросил Джек.

– Жена, – произнес Томми, глядя в пол. – Жена мне ее подарила…

– Хватит нести чушь, – сказал Джек. – Мне правда все равно, как вы приобрели эту вещь. Если вы, или ваша жена, или один из ваших товарищей-героев взяли ее шутки ради, или чтобы продать, или…

Движение Томми было таким быстрым и мощным, что Джек не понял, что происходит, пока не оказался прижат к стене с предплечьем Томми под подбородком. Он не мог говорить. Дышать было тяжело.

– Я ее не крал, сволочь ты поганая, – прорычал Томми; его лицо было так близко, что Джек видел полоску щетины на верхней части скулы, которую Томми пропустил сегодня утром, когда брился.

Томми повторил, слегка брызгая слюной Джеку в лицо при каждом слове:

– Это подарок моей жены.

Джек с удивлением обнаружил, что где-то в глубине его памяти хранится прием, которому их учили, когда он был членом Act Up и их постоянно преследовала и задерживала полиция. Просто расслабиться, не сопротивляться. Он смотрел Томми в глаза, без выражения. У Томми вытянулось лицо, обмякло все тело, и он попятился прочь от Джека.

– Господи, – сказал он едва слышно. Снова сел, посмотрел на свои руки, словно они чужие. – Что со мной стряслось?

Он повернулся к Джеку.

– Это подарок, – сказал он, роняя голову на руки и всхлипывая. – Это подарок моей жены.

Джек оказался в своеобразном положении: он заваривал Томми чай. Порылся в кухонных шкафах, обнаружил печальный набор, купленный, видимо, Томми (растворимый суп, рамен, коробки макарон с сыром), и то, что явно принес кто-то другой (банки органического чили, пакет киноа, ромашковый чай), усадил Томми за кухонный стол. Томми вывалил всю историю почти без расспросов, и Джек понял, что, как ни странно, сочувствует ему. Бедолага. Действовать нужно было бережно.

Джек высказал свое предложение, налил еще чаю, открыл пачку затхлых ванильных вафель и стал ждать, что Томми ответит.

– Не знаю, – сказал Томми. Он смотрел на закрытые дверцы шкафа, за которыми жила статуя. – Не знаю.

– Можете мне доверять, – заверил Джек. – Я не стану ничего предпринимать, пока вы не скажете, что готовы. Поймите, если кто-нибудь узнает…

– Понимаю. Поверьте, мне кошмары снятся, что я умру и дочкам придется с этим разбираться.

– Если хотите ее оставить, я пойму.

Джек и правда понимал. Ему была понятна потребность иметь что-то на память от мертвых. Они с Уокером потеряли десятки друзей; их много раз отводили в сторону горюющие матери, сестры или кузены, предлагавшие что-то на память о покойном, как подарок на вечеринке. «Пожалуйста, – однажды взмолилась сводная сестра их друга, – родители просто отвезут все в благотворительную организацию; пожалуйста, возьмите что-нибудь о нем на память». И они брали. Много всего. Платок Майкла для нагрудного кармана, цвета лайма, солнечные очки-авиаторы Эндрю, крошечные стульчики, которые Дэвид делал из проволочек от шампанского, бесчисленные фотографии в рамках и неисправные часы, дурацкие галстуки и ремни. Джек аккуратно складывал все это на полку в книжном шкафу в спальне. «Музей Смерти», – мрачно шутил Уокер, но он тоже ценил эти сувениры. Всю эту память. На полке не было ничего ценного, и все на ней было ценно. То было прошлое, которое оба они пережили, которого избежали. Отчаяние и надежда. Жизнь и смерть.

– Я пойму, если вы захотите ее оставить, – повторил Джек. – Но еще я пойму, – и тут он придвинул стул поближе и положил руку поверх руки Томми, и участие его было неподдельным, – еще я пойму, если вы захотите от нее избавиться. И я могу вам помочь.

Глава двадцать седьмая

Лео никогда не был жаворонком, но с тех пор, как он поселился у Стефани, раннее утро вернулось в его жизнь; часы, которые он раньше проводил, борясь с явью, не желая чувствовать жгучее излучение ярости Виктории с другой стороны кровати, не готовый к извилистому, самообвинительному походу в ванную за водой, чтобы смягчить пересохший зловонный рот, или к бесславному грохотанию адвила, высыпающегося на трясущуюся ладонь. В то время не было ни единого утра, когда он, проснувшись, не обещал бы себе прожить наступающий день по-новому. И ни единого дня, когда не нарушил бы это обещание; особенно после полудня, когда понемногу обнажалась дневная скука, когда являлся призрак вечера в обществе язвительной враждебной жены.

Но сейчас он просыпался, когда утренний свет медленно смещал цвет неба от черного к водянистому зимнему голубому. Он тихо вставал с постели и шел в ванную, ступая на цыпочках по рассохшимся дощатым полам и ступенькам, скрипевшим от малейшего давления. Он забирал с крыльца «Нью-Йорк таймс» и шел в кухню ставить воду для кофе. Стефани по-прежнему пользовалась френч-прессом, который был у нее, когда они познакомились; все его знакомые тогда думали, что кофе появляется уже сваренным в местной кофейне или уличном фургоне. Налив кипяток поверх смолотых зерен, Лео садился за кухонный стол и медленно перелистывал газеты, дожидаясь, когда в трубах бухнет горячая вода, поднимающаяся из подвала; это означало, что Стефани встала и включила душ. Примерно к тому моменту, как Лео разделывался с мировыми и местными новостями, он слышал, как душ выключается с отчетливым скрежетом. Тут он опускал фильтр френч-пресса и наливал себе кофе.

И именно в это время, после встречи с Нэйтаном – сидя на кухне Стефани; глядя, как толстый ломоть солнца ползет по мраморной столешнице и приумножает каждое пятно и изъян; обдумывая предстоящий день – Лео ощутил, как внутри начинает сгущаться знакомая тьма, а по ее краям мерцает страх. Это напомнило ему детскую книжку, которую Мелоди любила, когда была маленькая; он читал ее сестре снова и снова, когда родители требовали, чтобы он с ней сидел; книжку про французскую девочку в соломенной шляпе и возвышавшуюся над ней женщину – он так и не понял, кем она была: учительницей? монахиней? няней? – у которой было чутье на неприятности. «Что-то не так», – говорила она, внезапно просыпаясь среди ночи. Да иди ты, думал Лео.

Лео на самом деле не верил в этот новый мировой порядок – очаровательный дом в Бруклине, милая рыженькая возится наверху, он с триумфом возвращается в команду Нэйтана. Он смотрел на все это с опаской, словно на перламутровую ракушку, найденную на берегу, в которой скрывалось что-то мерзкое: вонь водорослей, гниющий моллюск или – еще хуже – что-то все еще живое, шевелившее клешнями в поисках нежного кусочка плоти.

Надо было принимать решение. Сроки поджимали. Он раздумывал, кому можно отправить свое предложение; он знал, что оно стоящее. Если он хотел остаться, надо было разобраться, что делать с деньгами, которые он задолжал «Гнезду». Если он хотел остаться.

Много дней он думал о том, чтобы вернуть деньги брату и сестрам, потому что могло выйти красиво: широкий жест, герой-спаситель. Но вот к чему он все время возвращался: что, если однажды ему понадобятся эти деньги? Понадобится запасной аэродром? Он у него всегда был. От мысли о том, что его не будет, у Лео почти кружилась голова. Он все примерял решения, как пиджаки: остаться, сбежать, всем заплатить. Раньше у него всегда получалось жить припеваючи в знакомом чудесном режиме уклонения, вращая над головой миллион тарелок, пока все они одна за другой не падали, а он тут же не шел дальше, к чему-то сиявшему ярче; но сейчас все было по-другому.

Стефани. Он слышал, как она спускается по лестнице, готовая к работе, как ее сапоги стучат по ступенькам, твердо и быстро, слишком быстро; он всегда немного напрягался, ожидая, что услышит, как она оступится, упадет и скатится по лестнице, но этого никогда не случалось. Он скомкал рассказ о встрече с Нэйтаном, сказал, что им «слишком многое надо было наверстать» и что они встретятся еще. Когда ему удастся заинтересовать кого-то другого, он выдаст смягченную версию произошедшего.

– Не бегай так, – сказал он, когда Стефани вывернула из-за угла в кухню. – Ты убьешься на этой лестнице.

Она улыбнулась ему и схватила банан из миски на столе.

– Все слишком быстро для тебя, Лео?

Она очистила банан, налила себе молока в кофе.

Он улыбнулся ей в ответ, но непроизвольно подумал: ну, началось.

– Эй, – сказала она. – Ты должен был что-то прочитать для Беа? Она вчера мне звонила.

Черт. Беа. Рукопись.

– Черт, – сказал Лео. – Я забыл. Посмотрю.

– Если судить по недавнему опыту, чтения там немного. Позвони мне на работу, если будет что-то приличное.

– Наверное, вечером увидимся, – с улыбкой сказал он.

– Смешно.

Она потянулась и поцеловала его. У ее губ был вкус банана и кофе, и он привлек ее к себе. Сунул руки ей под пиджак, крепко обнял, пытаясь выправить то, что готово было обрушиться внутри. Он пригладил Стефани волосы, поцеловал ее, крепко, раскрываясь ей, и тьма, лившаяся сквозь него, посветлела. Стефани, казалось, думала о другом, она была напряжена, и он гладил ее шелковую блузку, пока не ощутил, как приподнялся сосок, а потом провел языком по ее губам, как она любила, сперва легко, потом настойчивее, пытливее, пока не почувствовал, как она расслабилась, прижавшись к нему.

– Так нечестно, – сказала она, мягко высвобождаясь. – Мне надо на работу.

Стефани понимала, что надо перестать откладывать и сказать Лео, что происходит. Сегодняшний вечер, надо полагать, вполне подойдет.

– Может, закончу сегодня пораньше.

– Звучит неплохо.

Она быстро чмокнула его в щеку.

– Беа, – сказала она, взяв сумку. – Не забудь.

Когда Стефани ушла, он сварил еще кофе. Впервые за несколько недель у него не было ни малейшего желания открывать ноутбук. Идти в «офис». Работать. Мысль о том, чтобы сесть и смотреть из заднего окошка на унылое лоскутное покрывало соседних бурых дворов, навевала тоску. На столе завибрировал его телефон. Он поднял его, посмотреть, кто звонит. Опять. Матильда Родригес. Он смутно помнил, что выпросил у нее номер телефона в тот вечер, когда случилась авария, и написал ей несколько эсэмэсок, пока она забирала из кухни свои вещи, прежде чем они направились к машине. Она не должна была звонить. Надо будет поговорить с Джорджем. Он скрывался не только от Матильды; Джек каждый день слал ему имейлы о праздничном ужине в честь дня рождения Мелоди, и сама Мелоди оставила кучу сообщений, просила с ней пообедать. «Только мы, вдвоем. Это срочно».

Что-то тут не так.

Он поднялся на второй этаж, нашел кожаную папку Беа – на полке, там же, где оставил ее, когда думал, что у него есть дела поважнее. Может быть, рассказ окажется удачным. Может быть, ему будет что сказать, что-то полезное. Он попытался унять пляшущие мысли и сосредоточиться на нескольких абзацах в начале. Рассказ был о мужчине по имени Маркус. (Лео неожиданно для себя ощутил укол разочарования: история не об Арчи.) Какой-то мужик по имени Маркус. Свадьба. Официантка. Машина. У Лео заколотилось сердце. Он быстро перелистал рукопись, и со страниц всплыли слова «фары», «оторванная нога», «приемный покой», «швы». «Tomelo, Mami», – прочитал он. «Пусть отнимают», господи. Он вернулся к первой странице. Рассказ был о его аварии. О нем.

Глава двадцать восьмая

В тот вечер, когда Стефани собиралась сказать Лео, что беременна – но не сказала, – она пришла домой и обнаружила, что он в той же одежде, что и утром, включая футболку, в которой спал. Он был не в себе из-за рассказа Беа. Наверное, он начал читать сразу после ухода Стефани и потом весь день себя накручивал. Только минут через пять Стефани смогла успокоить его настолько, чтобы можно было понять, что случилось: в рассказе описана его авария и кто-то, кто в этой аварии пострадал – как именно, Лео был не в состоянии или не хотел объяснить.

– Ты кого-то убил? – в конце концов спросила Стефани.

Пока он не ответил, она была уверена, что убил, уверена, что бесконечный ужас, который она видела в его глазах, объяснялся необходимостью рассказать ей, что он сел за руль, пьяный и под кайфом, кого-то случайно убил и как-то умудрился выкрутиться. Но нет. «Тяжелая травма», вот и все, что он повторял; что-то скверное, но с этим разобрались, только, если Беа напечатает рассказ, твердил он, правда выйдет наружу и все, у кого на него зуб, дадут себе волю – все это вылилось из него сплошным обвинительным, неразборчивым потоком; Стефани толком ничего не поняла.

Лео стоял перед ней, потрясая рукописью.

– Это полная хрень! – воскликнул он. – Очередной рассказ об Арчи!

– Да? – удивилась Стефани. Рассказ об Арчи. Интересно. – Хороший?

– Ты издеваешься? Не в этом дело!

Он швырнул рукопись на стол, и пара страниц медленно спланировала на пол. Он наступил на одну, разорвав ее пяткой.

– Она делает вид, что это не рассказ об Арчи – назвала героя по-другому, – но это он. Он о том, что было прошлым летом, и черта с два она его напечатает.

– Ты с ней говорил?

– Нет, еще нет. Я не уверен, что вообще теперь захочу с ней разговаривать.

– Сделай глубокий вдох и притормози, – сказала Стефани.

Она отодвинула стул и махнула Лео, чтобы сел. Он сел, яростно потер голову руками и громко застонал. Его немытые волосы торчали в разные стороны, суточная щетина затемняла нижнюю часть лица, глаза были красные, а взгляд – по-прежнему безумный.

– Может быть, просто нужно, чтобы она поняла, как тебя это расстраивает. Может быть, рассказ можно исправить. Она же прозу пишет, в конце концов. Это всего один рассказ…

– Он даже не закончен.

– Хорошо, это черновик. Так даже лучше. Давай решать проблемы по одной.

Ей удалось немного успокоить Лео и в конце концов уговорить его подняться наверх – принять душ и переодеться, пока она закажет еду. Она заверила его, что, когда он спустится, они решат, как поговорить с Беа, про которую много что можно сказать, но она уж точно не жестокая и не злая.

Стефани вспомнила разговор с Беа по телефону и пожалела, что тогда не знала всего этого. Она могла бы как-то ей помешать, предупредить, что Лео это не понравится. Черт. С объявлением придется повременить. Сегодня не тот день, чтобы говорить с Лео об отцовстве, он и так уже чувствует себя загнанным в угол и впадает в паранойю, считает, что его ударили исподтишка.

Стефани раздраженно начала перебирать меню ресторанов, доставлявших еду. Она терпеть это не могла, эта часть отношений вечно подталкивала ее уйти – та часть, когда чья-то беда, или ожидания, или нужда просачивались в ее тщательно прописанный мир. Как же это тягостно, чужая жизнь. Она любила Лео, правда. Она любила его очень по-разному в разные периоды их жизни, и она правда хотела, чтобы то, что между ними происходило сейчас – чем бы это ни было, – продолжилось. Наверное. Но она постоянно возвращалась вот к чему: ей было настолько лучше одной; одной у нее лучше получалось. Она вела намеренно уединенную жизнь, и если временами к ней подкрадывалось одиночество, она знала, как выбраться из этой рытвины. Или – даже лучше – как погрузиться в нее и принять свойственные ей удобства.

С одной стороны, она понимала, что Лео на самом деле никогда не изменится. С другой – осознавала, что Лео что-то испортил в ее жизни. Она не хотела принимать добровольное неведение, которого могла потребовать жизнь с Лео, но ее не устроило бы и ничто меньшее, чем тот подъем, то волнение, которое она чувствовала с ним рядом. Она была открыта любви, но лучше всего у нее получалось заботиться о собственном счастье; чужое тянуло ее на дно.

Она осознавала (абстрактно, ясное дело), что родительство – это как раз постоянная ответственность за чужое счастье, и только; день за днем, возможно, всю оставшуюся жизнь, – но в этом случае все должно было быть несколько иначе. Не могло же оно быть таким же, как чувство, что отвечаешь за другого взрослого, который явился на праздник, полный уже готовых надежд, привычек и намерений. Стефани и ее любовники всегда умудрялись разрушить то, что строили вдвоем. Она никогда не понимала, как подпитывать растущую привязанность; в итоге та всегда иссякала. Она знала, что родители и дети могут разбить друг другу сердце, но это ведь должно быть сложнее, правда?

Стефани нагнулась, подняла с пола разорванную страницу и положила ее к остальным, раскиданным по столу. Собрала листы, сложила их по порядку. Села и стала читать с самого начала.

После душа Лео стало получше. Он пустил настолько горячую воду, насколько мог выдержать, и, стоя в ванной Стефани, вытирая запотевшее зеркало, разглядывал свою здоровую розовую кожу. В клинике он похудел, и пробежки тоже давали себя знать. Он себя не запускал, определенно. Вытираясь, он понял, что Стефани внизу, скорее всего, читает. Хорошо. Так было легче, чем излагать ей – своими словами – подробности аварии и ее последствия. Стефани разберется, что с этим делать; она профи, она знает, как сказать человеку, что его работу нужно подвергнуть эвтаназии – она постоянно это говорит, – и она поможет похоронить рассказ Беа.

Лео не напрягаясь мог составить список людей, начиная с Нэйтана Чаудбери, которые прямо-таки с восторгом напишут оскорбительное разоблачение о его аварии, о дрочке в машине, о бедной официантке из Бронкса, ковыляющей на одной ноге. (Они забудут сказать или как-то преуменьшат то, что он сделал ее миллионершей.) Он так и видел иллюстрации к такой статье, старую картинку, где он был изображен Королем Тараканов. Господи. Не для того он столько прошел – вынес клинику, оставался, черт возьми, чистым, защищал и старательно скрывал свои сбережения, – чтобы теперь привлечь столько ненужного внимания. Или оказаться посмешищем Нью-Йорка, чтобы на него показывали и шептались каждый раз, как он заходит в помещение, стать самой расшаренной статьей на «Гаукере». Он не мог позволить, чтобы это над ним висело, когда пытается договариваться о встречах. Стефани должна ему помочь по-быстрому все это закопать.

Когда Лео вошел в кухню, Стефани медленно листала рукопись, постоянно заглядывая на одну страницу в середине (он знал какую). Она была бледна. Она подняла на него глаза, и – о да, он помнил этот взгляд. Он подавил раздражение.

– Видишь, о чем я? Это рассказ об Арчи, – сказал он.

Стефани сидела очень тихо. Он с тревогой смотрел на нее.

– Она просто не назвала героя Арчи, но…

– Это все было на самом деле? – спросила Стефани. Лео подошел к раковине и налил себе стакан воды. – Она лишилась ступни?

– Да.

– Где она сейчас? – спросила Стефани. Она по-прежнему смотрела не на Лео, а на разложенные на столе страницы.

– Не знаю.

– Она с тобой не связывалась?

– Нет, – сказал Лео. – Ну, не совсем.

– Не совсем?

– Она несколько раз звонила, но я не ответил. Джордж обо всем позаботится. Мы заключили соглашение – очень щедрое, – и частью соглашения было прекращение контактов после подписания бумаг.

– Понимаю, – сказала Стефани. – Наверное, лучше сразу спустить на калеку Джорджа.

– Я не был посвящен в детали соглашения, Стефани. Я был в клинике. Но я должен следовать правилам, и она тоже. Это в интересах всех, в том числе ее. Если ее поймают на нарушении условий…

– Вы ей вторую ногу оторвете?

Она аккуратно сложила страницы посреди стола стопкой, разгладила помятый лист. Лео сел с ней рядом.

– Прости, – сказал он. – Я хотел тебе рассказать. Правда, хотел. Но мне тяжело об этом даже думать.

– Тебе совсем не любопытно?

– Любопытно?

– Узнать, как она. Зачем она тебе звонит. Господи, Лео, она ноги лишилась.

– Я знаю, что о ней заботятся. Знаю, что она получает лучшую помощь из возможных. Мне нельзя любопытствовать и связываться с ней.

Стефани прижала руку к животу, словно ее ударили под дых.

– Но ты бы не стал ей звонить, даже если бы было можно, да? – сказала она. – С глаз долой, из сердца вон? Выписал чек и пошел дальше?

– Я не знаю, чем бы я мог ей помочь. И да, я хочу двигаться дальше. Именно это я тут и пытаюсь делать!

– Деньги? Ты из-за этого…

– Да. Франси оплатила соглашение из траста, – сказал Лео. – Осталось немного, куда меньше, чем все рассчитывали получить, и поэтому они кружат надо мной, как гребаные стервятники. Хотят, чтобы я волшебным образом вернул то, что, как они думают, я им задолжал. Видишь, в каком я положении.

– Ты в положении?

– Как я заставлю такую сумму появиться из воздуха? У них троих в головах помутилось.

– Но у тебя голова ясная.

– По сравнению с ними? Очень даже.

– Понимаю.

Стефани встала, вынула из шкафа винный бокал, вытащила пробку из бутылки, стоявшей на столе, и налила себе почти до краев. Подумала о приложении для беременных у себя в телефоне. В первый день, когда она его открыла, она пролистала все девять месяцев и развеселилась, увидев на шестнадцатой неделе: «На этой неделе ваш ребенок – ракушка клам». Ракушка Плам[54]. Она вылила вино в раковину.

– Как ее зовут?

– Какая разница? – голос у Лео был раздраженный.

– Ты вообще спросил, как ее зовут, Лео?

Стефани не сводила с него глаз. Щеки у него были розовые после душа, влажные волосы зачесаны назад. Глаза настороженные, бегающие – уродливые на симпатичном в остальном лице.

– Матильда.

Он резко выплюнул это слово, точно было что-то незаконное в том, чтобы задержаться на каждом слоге. Его нежелание держать имя девушки во рту вывело Стефани из себя.

– Это что сейчас было?

Лео взял себя в руки и заговорил яснее:

– Ее зовут Матильда Родригес.

– И ей было девятнадцать? Подросток?

– Ну да.

Лео представил пальцы Матильды, вспомнил, как она нервно облизнула ладонь, прежде чем взять его в руку. Он потряс головой, пытаясь отделаться от этого образа, который, к сожалению, уже вызвал у него в штанах досадное набухание.

– Она была достаточно взрослой, – сказал он.

И тут же пожалел об этих словах, от которых Стефани едва заметно, но все же вздрогнула. Она подошла к столу и взяла рассказ Беа.

– Что ты с ним будешь делать? – спросил Лео.

– Что ты будешь с ним делать? – Стефани сжимала рукопись в руках.

– Ты же понимаешь, почему это нельзя публиковать. Забудь обо мне, – сказал Лео; жар, шедший от Стефани, его тревожил. – А если это прочтет Матильда?

– Матильда читает так много художественной прозы? – спросила Стефани. – Ты это выяснил во время вашей краткой поездки?

– Ладно, бог с ней, с Матильдой, – отступил Лео. – Я пытаюсь заново создать жизнь. Какой-то бизнес. И тут Беа печатает новый рассказ об Арчи? Пусть. Попадет в новости. Напечатает этот рассказ – новости прогремят на весь город, и все узнают, что случилось, и все. Мне трындец. Кто станет со мной работать?

У Стефани кружилась голова, ее тошнило. Надо было поесть. Она боялась, что ее сейчас вырвет.

– Ты знаешь, что я прав, – сказал Лео, принявшись расхаживать по кухне. – Знаешь, что если этот рассказ опубликуют, все поймут, что он на самом деле обо мне. Она может назвать героя Арчи, или Маркусом, или Бараком Обамой, но он обо МНЕ.

– Даже если он о тебе, – сказала Стефани, сунув в рот крекер, пытаясь остановить кружение комнаты, утихомирить пищевод, унять ярость и отрешиться от страха. – Даже если он о тебе, и даже если Беа пристроит его в печать, и даже если кто-нибудь его прочитает и свяжет с тобой… – Стефани сделала большой глоток воды. Выдохнула. – Даже если все это случится, кого это вообще колышет?

Если бы она могла, она бы отменила последнее предложение. Именно тогда она увидела перемену, слегка сощурившиеся глаза Лео, в ту секунду, когда она – не нарочно, едва-едва, но очевидно для Лео, предельно для него ясно – встала по неверную сторону разделительной черты.

Вот это она бы отменила.

Глава двадцать девятая

Раннее утро на променаде Бруклин-Хайтс. В этот яркий, солнечный, но пронизывающе холодный февральский день улица была полна людей, что удивляло Лео. Холод деревянной скамьи под его бедрами просачивался сквозь шерстяные брюки и толстое пальто. Голубое небо, казалось, предвещало весну, но вода по-прежнему была гнетуще, по-зимнему серой. Кожаная папка с рассказом Беа лежала у Лео на коленях. Прошло всего несколько дней с тех пор, как он прочел рукопись, но они казались неделями. Он закрыл глаза и попытался прояснить мысли, подавить нарастающую тревогу, но вместо этого представил себе правую ногу Матильды в те минуты, которые оказались для нее последними. Прежде чем они сели в машину, она надевала свою серебряную босоножку, и он заметил, что ногти на ее ногах выкрашены в ярко-розовый, увидел, как розовый светится на фоне золотистой кожи, как изящно ее выгнутый подъем смотрится в босоножке, а потом – как, выпрямившись, посмотрев на него и одернув блузку, она твердо встала на обе ноги, целые и невредимые. Едва ли не худшим в рассказе Беа оказалось то, что он вызывал Матильду и все, связанное с Матильдой, оттуда, где он все это похоронил – глубоко-глубоко, в крошечной коробочке, где-то в дальнем углу мозга.

Он сунул руку в карман за пачкой сигарет «Американ Спирит», которые ему вдруг захотелось купить; пачку он пока не открыл, не желая раздражать Стефани еще больше тем, что от него будет пахнуть табаком. Вытащил сигарету и, оставив кожаную папку Беа на скамье, подошел к ограде у воды. Он побаивался курить, и это его тоже раздражало. И раздражение раздражало. Раздражение в последнее время стало его базовым ощущением, когда не уступало место тревоге.

Дела в маленьком драгоценном браунстоуне Стефани шли нехорошо. С улицы комнаты за новыми, но воссозданными исторически точно окнами светились янтарным теплом, гостеприимно и жизнерадостно. Снаружи дом выглядел идеальным укрытием от любой бури, но внутри? Внутри они со Стефани едва умудрялись поддерживать простую вежливость. Мягкость, которая укоренилась между ними с той метельной ночи и понемногу расцвела во что-то обширное и временами полное сил, исчезла – не медленно утекла, но внезапно схлопнулась, как печальное осевшее суфле.

Они вернулись к давним привычкам, к обвинениям и уклонениям, в каком-то извращенном смысле даже утешительным. Лео понимал, как отвратительно тянет к себе прискорбно знакомое, как старая колея может устраивать куда больше, чем маячащая впереди неизвестность. Поэтому зависимые и остаются зависимыми. Поэтому, хотя он и не пошел покупать кокаин перед семейным обедом в «Устричном баре», теперь у него в кармане лежал аккуратный пакетик из глянцевой бумаги. Поэтому он крутил в пальцах незажженную сигарету и думал, что делать со Стефани, как уже не раз думал прежде.

Лео видел будущее с ней, и оно ему не нравилось: он станет одним из тех, кто пакует время в «чистые годы». Отрастит мозоль превосходства вокруг своего самоотречения и сделается из-за аварии и ее последствий кем-то с точкой невозврата в прошлом; все достижения, которыми он гордился, будут переведены в категорию «до», а дальнейшая история построится вокруг «после» – аварии, клиники, развода, того, как он выправился, исправился, начал сначала. Если он останется, ему придется поделить свои деньги. Найти работу, как всем. После встречи с Нэйтаном он написал письма и позвонил куче прежних знакомых, и все его запросы окончились большим ничем. В лучшем случае ему вежливо отказывали; некоторые даже ответить не потрудились. Он не знал, достаточно ли разозлился Нэйтан, чтобы и в самом деле настроить против него весь город, или он просто существенно переоценивает собственную значимость. Он не хотел выяснять.

Как он ни высчитывал, его будущее в Нью-Йорке могло быть только слабым раствором прошлого, оттенком белого посветлее. Его настоящее определяла «ровность», побочный продукт, как он часто думал, мелких умов и безопасной жизни. В его новом «после» не будет ни взлетов, ни падений, ни частных самолетов, ни спонтанного секса в тесных туалетах баров, ни походов пешком домой под розовеющим небом после бурного вечера. Он скучал не по роскоши, а по неожиданностям. То, что можно купить за деньги, не было наградой; наградой было ощущение, что стоишь выше прочих, что заглянул по ту сторону забора, где трава редко бывала зеленее, но всегда была другой, а ему нравились именно контрасты – и выбор. Возможность все принять, вот что имело значение; возможность выбрать – вот что было важно.

Он всегда полагался на неизвестное. И Стефани тоже. Так почему, думал он, когда доходило друг до друга, они вечно буксовали в прежней колее, всегда одинаково? Он повернулся широкой спиной к ветру от воды и наслаждался знакомым ощущением сгорбленных плеч и ладоней, прикрывающих зажженную спичку, пока кончик сигареты не засветится ровным янтарем. Лео глубоко затянулся, резко выдохнул. Ему почти сразу стало лучше.

Две женщины, шедшие мимо со свернутыми ковриками для йоги под мышками, нахмурились и яростно замахали руками перед собой, будто его едва заметное облачко дыма было роем жалящих ос. С каких пор Нью-Йорк стал таким жалким нытиком? Город совершенно утратил остроту. Лео нужно было выбираться отсюда, куда-то, где все было необузданнее, в место, более достойное его талантов и энергии. Он снова повернулся к воде, еще раз со вкусом затянулся, закрыл глаза и снова подумал о недавно сложившемся плане, прошелся по деталям, проверил на слабые места, поразмыслил, нет ли сожаления и колебаний по этому поводу. Нет. Ему было хорошо. Грустно из-за Стефани, тут не поспоришь, но грусть из-за Стефани была такой знакомой, что становилась источником скуки или опасной привычкой, если не и тем и другим. Он прикинул, не позвать ли ее с собой хоть на несколько недель, но она в жизни не согласится. Такой лихости в ней отродясь не бывало.

Он все еще был недоволен Беа. Уже не так злился, как в тот день, когда прочел рассказ, но был по-прежнему раздражен. (Вот опять; как получилось, что его жизнь вдруг свелась к раздражению?) И хотя он пытался об этом не задумываться, его укололо небрежное замечание Стефани, хотя он понимал, что она, возможно, права. Он так долго не был на виду, что, возможно, он уже не сюжет. Или к нему отнесутся просто как к очередному интернет-миллионеру, оказавшемуся в нужном месте в нужное время, сделавшему что-то новое и заработавшему просто неприличные деньги; потом они все это теряли и в процессе творили что-то глупое, может, с кем-то не тем трахались, разрушали свой брак, и кому какое дело до всей этой херни. В каком-то смысле размышлять об этом Лео было едва ли не труднее всего: о его крахе станет известно, и это кончится пшиком, даже эха не будет.

И еще необъяснимая настойчивость Стефани, ее требование, чтобы он хотя бы поговорил с Матильдой Родригес, выяснил, чего она хочет. Он знал, чего она хочет, и даже если он решил бы отдать часть денег, то уж точно не официантке, которая и без того разбогатела на хорошенькую сумму. Стефани, казалось, не понимала, что ему запрещено – законом запрещено – разговаривать с Матильдой. (Технически он был не вполне уверен, правда ли это, но понимал, что так надо. Из контакта с ней ничего хорошего не выйдет.)

С Джеком творилось что-то странное, он тоже задавал множество вопросов, до черта вопросов, о чем-то, что выглядело отмыванием денег. Он расспрашивал, что Лео знает об офшорных счетах и – пусть он формулировал не совсем так – сокрытии незаконных доходов. Лео представить не мог, чтобы Джек провернул что-то, что требовало бы таких сложных финансовых маневров; у него кишка была тонка, да и мозгов не хватило бы. Лео подозревал, что Джек пытается его провести или заманить в ловушку.

Лео грызло и кое-что еще. Позавчера, когда они со Стефани сидели у окна в эркере, меняясь страницами с разными разделами газеты, в настороженной тишине, мимо прошла соседка с младенцем в таком подвесном приспособлении. Лео увидел, как Стефани провожает глазами мамашу с узлом, примотанным к груди. Она не сводила с них глаз с тех пор, как они появились в поле зрения, и до того, как скрылись из виду. Его бросило в холодный пот. Она ведь не могла – не могла, она уже слишком старая – передумать по поводу ребенка и захотеть его? Она почувствовала оценивающий взгляд Лео и завесилась волосами, но он успел увидеть в ее лице какую-то решимость, что-то личное, непреклонное и глубоко пугающее.

Но, возможно, хуже всего было то, как она теперь смотрела на Лео, как будто он – неудачник, как будто она просто ждет, когда он свалит. Так зачем ждать-то?

Решение о разводе наконец вступило в силу; Лео был свободен. Он мог уехать из Нью-Йорка, когда захочет. Мог поехать прямо в аэропорт, взяв только спортивную сумку, и обзавестись всем необходимым уже на месте. Он был не против оставить все позади, начать с нуля. Вообще-то, уверял он себя, он с нетерпением этого ждет. Еще одно, что он постиг, а остальные Пламы нет: красоту открывания стартовой черты заново.

Он решит кое-какие вопросы и ненадолго отправится на Карибы. Повидает старых друзей, разберется с финансами. Потом, возможно, направится на запад, в Сайгон. Во Вьетнаме сейчас жарко. В обозримом будущем можно попутешествовать по Юго-Восточной Азии. С места на место, пока до Пламов не дойдет. Он вернется не скоро, если вообще вернется.

– Эй, – молодая женщина, выгуливавшая собаку, остановилась рядом с Лео. – Можно, я у вас стрельну сигаретку? – спросила она.

Высокая, светлокожая, щеки и нос покраснели от холода и ходьбы. Ее черные волосы были завязаны в высокий хвост, светлые глаза оказались очень хороши. Голос звучал по-радийному приятно. Актриса, подумал Лео. Она улыбнулась извиняющейся улыбкой.

– Конечно, – сказал он, доставая пачку из кармана.

– С радостью возмещу стоимость, – пообещала она, наматывая поводок на руку и подтаскивая собаку поближе. – Почем они сейчас? Двадцать баксов пачка?

– Почти, – ответил Лео. – Я много лет их не покупал, думал, с меня по ошибке попросили за блок.

Он снова отвернулся от воды и прикурил ее сигарету от своей.

– Знаю. Безумие. И все равно, если бы мой парень не выходил из себя каждый раз, как я закуриваю, я бы с радостью за них платила. Мне все равно, сколько они стоят.

Она взяла у Лео сигарету, глубоко затянулась, выдохнула дым с легким стоном.

– Ох, как хорошо. Так хорошо. Ужасно звучит, да?

– Как по мне, нет.

– Не возражаете, я постою тут минутку и покурю с вами?

Они встали у перил лицом к воде.

– Помните, как все уходили на перекуры? – спросила она. – Как можно было выйти из офиса и стоять перед зданием, курить и сплетничать, смотреть на прохожих? Господи, как я скучаю по тем временам.

– Я помню, как можно было курить в помещении, – сказал Лео.

– О, золотые деньки!..

Он был почти уверен, что она с ним флиртует. Сложно было сказать, что у нее под ярко-зеленой дутой курткой, но, судя по длинным стройным ногам, там было что-то приятное. Теперь они стояли лицом друг к другу, и Лео заметил у нее на левой щеке созвездие веснушек, в точности пояс Ориона. Этот единственный изъян делал ее лицо еще совершеннее. Кожа у нее была гладкая, подтянутая, и Лео не мог не подумать о Стефани и о том, как на ней начинал сказываться возраст: глубокие морщины у глаз и рта, слегка запавшие и немного обвисшие щеки. Девушка снова повернулась к воде и еще раз затянулась; она спокойно показывала профиль, как человек, привыкший к тому, что им восхищаются под любым углом. Посмотрела на часы.

– Вы куда-то спешите? – спросил Лео.

– Не сегодня. Вы тут поблизости работаете?

– Иногда, – сказал Лео. – То один проект, то другой. А вы?

– Я тут рядом живу. Это собака моего парня. Он уехал из города на несколько дней, так что я нянчу собаку. Да, Руперт? – обратилась она к собаке. – Мы с тобой вдвоем до субботы.

Лео помолчал, позволяя «уехавшему из города парню» прозвучать весомее.

– Серьезно, – сказала девушка, возясь с молнией куртки. – Могу я вам отдать деньги за сигарету?

– Исключено, – ответил Лео. – Угощаю.

Он прикидывал, что дальше: пригласить ее выпить кофе или просто попросить телефон.

– Я Кристен. – Она сняла перчатку и протянула руку, и Лео ее пожал. Рука у нее была теплая и сухая. Она посмотрела ему в глаза и слегка склонила голову к плечу, замешкавшись. – Вы Лео?

Лео вздохнул.

– Ну, зависит от многого, – сказал он.

Кристен рассмеялась.

– Мы пару раз встречались. В театре в Трайбеке. Я… эээ… знакома с Викторией.

– А.

Он не знал, о каком именно вечере она говорит. Виктория вечно таскала его на какие-то жуткие спектакли в тот маленький театрик.

– Я играла в пьесе. Вы, наверное, не помните, она была довольно дурацкая, но я была девушкой младшего брата.

– Помню! – соврал Лео. – Вы играли потрясающе.

– Ой, спасибо, но можно было этого и не говорить.

Лео всмотрелся в ее лицо, и у него что-то промелькнуло в памяти. Эта девушка стоит на сцене в рваном свитере, плачет и все говорит, говорит, говорит и говорит. Еще ему показалось, что он помнил ее по долгому пьяному ужину после спектакля. Они флиртовали?

– У вас был монолог в конце, да? На вас был коричневый свитер.

– Ого! – Она широко улыбнулась. – Вы правда помните.

– Я помню вас. Больше ничего не могу сказать о пьесе, но ваша игра – она мне запомнилась.

– Ух ты.

На ее лбу появилась крошечная морщинка, такая одинокая и легкая – наверное, ботокс слегка подвел.

– Так здорово это слышать. Я очень долго работала над тем монологом. С ума всех сводила на репетициях.

– Усилия оправдались, – сказал Лео. Он смотрел ей в глаза. Это было именно то, что ему сегодня нужно. – Мы потом разговаривали, да? В том французском ресторане?

– Да, – со смешком ответила она. – Мы разговаривали.

И тут он вспомнил. Он зажал ее в коридорчике перед туалетом. Ничего на самом деле не было, просто короткий телесный контакт; она тоже была не одна.

– Ну… – она замолчала, рассмеялась, посмотрела на собаку, потом снова на Лео – с улыбкой.

– Ну, – повторил Лео.

– Я не дружу с Викторией, ничего такого.

– Я тоже. Мы развелись.

– Очень жаль, – сказала она без тени сожаления в голосе.

– Не о чем жалеть.

Она снова смотрела на воду. Он ждал.

– Вы сейчас на работу? – спросила она.

– Нет, – ответил Лео. – Мне сегодня ничего на работе не надо.

– Хотите кофе? Позавтракать? Тут рядом есть славное место. Мне только нужно завести домой собаку.

– Не откажусь.

– Отлично. – Она улыбнулась ему, потом посмотрела на собаку. – Идем. Руперт, – позвала она. – Покажем нашему другу, где ты живешь.

Они уже собрались уходить, когда она остановилась и указала на папку Беа, лежавшую на скамейке:

– Это ваше?

Лео посмотрел на коричневую кожаную папку. Он вспомнил, как купил ее, как гордился тем, что выторговал у лондонского продавца половину запрошенной цены. Принеся ее домой, он решил, что она слишком изящная, слишком манхэттенская, так что он отдал ее Беа.

– Явно не мое, – сказал он, с облегчением чувствуя, как отступает тревога, как поднимается его настроение.

Наверное, не надо оставлять папку на скамье. Но тут он увидел Пола Андервуда меньше чем в квартале отсюда, точно по расписанию вышедшего из дома, чтобы оказаться у скамьи в 8.55, как всегда по будням. Лео бросил окурок и загасил его каблуком. Он сделает всем одолжение, убравшись из города, подумал он. Люди постоянно покидают друг друга, не потрудившись из вежливости по-настоящему исчезнуть. Уходят, но остаются, маячат поблизости, вечно напоминают, что могло, или должно было, или могло бы случиться. Он не такой.

– Думаете, можно ее просто так тут оставить? – спросила Кристен.

Лео снова взглянул на папку, потом на Пола, который увидел его и поднял руку в знак приветствия.

– Конечно, – подтвердил Лео. – Если там что-то важное, за ней вернутся. Ну что, Руперт, – сказал он собаке, хлопая в ладоши, – показывай дорогу.

Глава тридцатая

– Давай я поговорю, – сказал Винни, сидевший за кухонным столом Матильды и листавший список контактов в ее телефоне в поисках номера Лео.

– Сразу переключится на голосовую почту, – вздохнула она. – Я же тебе говорила.

Если можно было разозлиться еще сильнее, то Винни разозлился, когда услышал, что Матильда звонила Лео Пламу после того вечера, когда он принес зеркало и они поссорились.

– Я подумала о твоих словах, – сказала она ему. – И решила: может, ты и прав.

Она несколько раз набирала номер Лео, в конце концов призналась она Винни, но тот всегда сразу переключался на голосовую почту, а она не хотела оставлять сообщение.

– Будем звонить всю ночь, если понадобится.

Винни коснулся экрана, включил громкую связь, и, как предсказывала Матильда, раздался компьютерный голос голосовой почты. Винни нажал отбой, потом повторный набор. На этот раз всего после двух гудков трубку подняли. Женщина. Винни и Матильда на мгновение опешили.

– Здравствуйте, – хором сказали они.

– Алло? – сказала женщина.

Винни поднял руку, веля Матильде молчать. Она покачала головой и ткнула в себя пальцем. Она справится. Винни кивнул. Давай, произнес он одними губами.

– Меня зовут Матильда Родригес.

Тишина. Она прочистила горло и наклонилась поближе к телефону, лежавшему на столе, чтобы ее точно услышали.

– И я хотела бы поговорить с Лео Пламом.

– Ну, значит, нас таких двое, – сказала Стефани.

Глава тридцать первая

Погода в день рождения Мелоди обычно была довольно мрачной, что неудивительно для последних дней февраля. Нью-Йорку в феврале оставалось еще несколько недель до хоть сколько-нибудь устойчивого солнца, или птичьего пения по утрам, или нежных побегов, пробивающихся сквозь пеструю грязь. Праздники и Новый год уже становились далеким воспоминанием, съежившимся, как застарелые, покрытые копотью сугробы вдоль обочины, которые в конце концов растают под сумрачным мартовским дождем, оставив по себе только кучки сухого собачьего дерьма.

Но иногда, как в сороковой день рождения Мелоди, погода ей улыбалась и отводила воздушные потоки достаточно далеко на север, чтобы во всем блеске сообщить о наступающей весне, зачаточно теплой и манящей. То был один из дней, которые могут одурачить крокусы, заставив их расцвести слишком рано, а двадцатилетних обитателей Нью-Йорка обнажить по-зимнему белые ноги и зашагать по недавно посыпанным реагентами тротуарам в губительных для подъема шлепанцах, пачкая пятки, все еще нежные и розовые после месяцев, когда их лелеяли носки, ботинки и тапочки из овчины.

Направляясь на юг по Таконикской автостраде вне себя от злости, Уолт ровно на четыре мили превышал ограничение скорости; настроение в машине было напряженным. После нелепого встречного предложения Мелоди и последовавшего за ним отказа уступить двое потенциальных покупателей их дома потеряли терпение и решили поискать другие варианты. Когда Уолтер обнаружил обман Мелоди, он скорее опешил, чем рассердился. Он собирался позвонить Вивьен Рубин, чтобы возобновить переговоры, но тут пришел многообещающий имейл от Лео. Мелоди удалось убедить его подождать до ужина в честь ее дня рождения.

Мелоди знала, что Уолта раздражает еще и то, как она волнуется из-за праздника. Ему легко говорить, у него за спиной сорок пять лет прекрасных дней рождения. Ему легко быть пресыщенным и уставшим от жизни, но ей-то исполнялось сорок, и это был первый настоящий праздник в честь ее дня рождения за, ну, в общем, всю ее жизнь.

Первый и последний раз день рождения Мелоди праздновали, когда ей исполнилось двенадцать, – редкая уступка со стороны Франси. В тот день Мелоди шла домой из школы с тремя ближайшими подругами и едва могла справиться с предвкушением – и заглушить далекий барабанный бой тревоги. Она просила мать купить разной еды, чтобы накрыть стол, и подготовить игры. Франси отмахнулась от ее наставлений: «По-моему, я знаю, как развлекать гостей».

Но единственным праздником в доме Пламов, который Мелоди помнила, был день рождения Франси прошлым летом – он оказался таким шумным и затянулся настолько допоздна, что соседи позвонили в полицию. Полицейские, приятели Леонарда и Франси, присоединились к веселью и расположились на заднем дворе, потягивая пиво. Мелоди наблюдала из окна ванной на втором этаже, как ее мать слегка подпрыгивает на коленях полицейского, каждый год приходившего к ним в школу рассказывать об опасных незнакомцах; он звал себя «офицер Дружелюбный». Руки офицера Дружелюбного привольно лежали на талии Франси, как раз над округлением ее бедер. «Руки вверх!» – повторял он, и Франси поднимала руки и хохотала, когда его ладони скользили вверх по ее телу, останавливаясь, едва его пальцы касались снизу ее грудей. Мелоди была уверена, что никаких игр на том празднике не было. Или мешков с подарками. Только торт и музыка, и полно сигарет и коктейлей.

Франси встретила Мелоди и ее школьных подруг на пороге, одетая в кимоно, с бокалом мартини. У Мелоди оборвалось сердце. Халат посреди дня был очень плохим знаком. И коктейль тоже.

– Добро пожаловать, дамы, добро пожаловать.

Франси жестом пригласила всех зайти. Мелоди видела, как девочки осматривают дом, а потом переглядываются – настороженно, но с интересом. Тюдоровский особняк снаружи выглядел величественно, но внутри был запущенным и неухоженным, порядка в нем не было. Прихожая, посреди которой девочки стояли в зимних пальто, была забита уличной одеждой на все времена года. На скамье были свалены пальто, шапки и варежки свешивались из корзин, стоявших на полу, повсюду валялась обувь – сломанные шлепанцы, вечерние босоножки, непромокаемые сапоги, зимние ботинки.

– Вы как раз вовремя, – сказала Франси. – Обожаю пунктуальных гостей.

– Мы пришли прямо из школы, – пояснила подруга Мелоди Кейт. – Тут быстро.

– Да, точно. Точно, – кивнула Франси, сфокусировав взгляд на Кейт и осматривая ее с ног до головы. – Мыслишь логически. Отличница?

– Мама, – сказала Мелоди.

Она хотела, чтобы мать прекратила разговаривать с ее подругами, а еще больше – прекратить этот допрос, одну из любимых привычек Франси: оценивать людей по первому – часто необъяснимому – впечатлению. Мелоди хотела, чтобы Франси пошла наверх и переоделась в брюки и свитер, и волосы завязала сзади бархатной резинкой, как мать Кейт, или принесла поднос с печеньем и горячим какао, как мать Бет, и спросила про домашнюю работу, или ворвалась в двери после целого дня в городском офисе, как мать Леи, и сразу побежала на кухню, сказав с чудным ирландским выговором: «Скоро ужин, лапы мои. Вы небось оголодали!»

– Логика – недооцененное свойство, – продолжила Франси, обращаясь к Кейт. – Она очень важна в жизни, важнее многих других вещей.

Она повернулась к двум другим девочкам и немного сощурилась, словно пытаясь сфокусироваться; выловила луковку из мартини.

– Ты – хорошенькая, – сообщила она, тыча мокрым от джина пальцем в Бет, которая, в общем, была самой хорошенькой девочкой в школе. Мелоди пришла в тихий восторг, когда однажды Бет после французского заговорила с ней, рассказала, как сделать челку объемнее, и поделилась тушью с блестками.

– А ты, – сказала Франси, разглядывая Лею, которая отступила назад и сжала кулаки, словно знала, как подготовиться к уничижительной оценке Франси, – ты, должно быть, лесбиянка.

– Мама!

– Что такое лесбиянка? – спросила Кейт.

– Неважно, – сказала Мелоди, схватив Лею за руку и махнув остальным, чтобы шли за ней. – Она шутит. Это семейная шутка. Потом объясню.

Это правда было чем-то вроде семейной шутки, хотя объяснить ее Мелоди не могла. Лея была самой давней подругой Мелоди, незаметная неясная девочка, ее самой примечательной чертой был постоянный насморк из-за круглогодичной сенной лихорадки. Лея слегка хандрила и таскалась за Мелоди по школе, шмыгая и чихая.

– Как твоя подружка-лесбиянка? – спрашивала Беа, имея в виду Лею. – У вас все серьезно?

– Заткнись, – отвечала Мелоди.

Она поначалу даже не знала, что такое лесбиянка. Однажды она пробралась в кабинет Леонарда и посмотрела в словаре, а потом ей пришлось посмотреть слово «гомосексуальный», и она сразу поняла, что к ней оно не относится, поняла и к кому относится: к Джеку. Она представила Джека и его друзей, сидящих на солнце, расслабляющихся у бассейна в клубе, натирающих друг другу плечи детским маслом. «Гомосексуалисты», – подумала она, захлопывая книгу.

Мелоди повела всех на кухню, выходившую во двор на первом этаже. Не было ни серпантина, ни шариков, ни праздничных картонных тарелок и стаканчиков, ни блестящих картонных букв, складывавшихся в «С Днем Рождения!» поверх стола для завтрака, но была коробка с тортом. Мелоди с огромным облегчением увидела, что, по крайней мере, торт есть.

– А где праздник? – спросила Кейт, разглядывая кухонную мойку, полную грязной посуды, и стол, заваленный каталогами и пустыми пакетами из магазина.

– Праздник там, где вы его устроите, дамы. – Франси пошла за девочками на кухню, чтобы долить свой бокал; шейкер с мартини блестел на столешнице, усыпанной крошками в масле. – Праздник – это ощущение, а не место.

Девочки непонимающе смотрели на нее. Стоял февраль, но Франси вывела их на лужайку позади патио, где не было снега, но все равно было голо и морозно, и устроила вялую игру в «Приколи ослику хвост».

– Бога ради, – орала она, стоя посреди патио в шубе и с сигаретой, пока девочки осторожно продвигались вперед, выставив перед собой руки в варежках, – неужели так трудно найти огромное дерево?

Игра «Приколи хвост» много лет лежала в чулане под лестницей. Мелоди отчаянно пыталась вспомнить, что еще есть в этом закутке, заваленном сломанными игрушками и старыми настольными играми. Как можно притворяться, что у тебя праздник, целых два часа?

– По-моему, девочки, у вас все на мази, – сказала Франси, запустив их обратно в дом и вручив Лее брелок в виде крошечного кубика Рубика, извлеченный из ящика со всяким мусором, в качестве приза: она приколола хвост ближе всего к ослиной заднице. – Я к вам еще загляну попозже.

Мелоди принялась рыться в коробках под лестницей, гадая, получится ли собрать достаточно денег из «Монополии», чтобы хватило на игру.

– У меня есть «Твистер», – сказала она подругам. – Вертушка сломана, но можно закрывать глаза, тыкать в цвета и так играть. Получается не хуже.

– Может, лучше я просто позвоню маме? – спросила Бет.

Все девочки так и стояли в пальто.

– Я пить хочу, – сказала Лея.

– Давайте разрежем торт? – предложила Кейт.

Остальные с готовностью закивали.

Мелоди знала, что торт – это то, что бывает в конце праздника. После игр и вкусностей разрезают торт, и все берут пакеты с подарками и расходятся по домам. Мелоди не хотела резать торт. Она стояла со сломанной вертушкой от «Твистера» в руке, пытаясь не заплакать – а это унижение грозило вот-вот случиться с того момента, как мать встретила их на пороге, – и тут открылась дверь. Лео.

Лео в тот день пожалел Мелоди. Он сделал девочкам огромные миски попкорна с маслом. Поднялся к себе и принес колоду карт, стал учить их играть в двадцать одно на монетки; сам сел раздавать. Он принес проигрыватель, который держал под замком в своей комнате, и разрешил им танцевать и кривляться под «Start me up», а сам играл на воображаемой гитаре. И вот, когда все начало налаживаться, снова пришла Франси и повела девочек – вспотевших, запыхавшихся и поголовно слегка влюбленных в Лео – в гостиную есть торт, торт, который она явно забыла заказать заранее. «Поздравляем, Бетти!» – было написано на торте, а внизу глазурью был нарисован аист со свернутым подгузником в клюве.

– Кто такая Бетти? – спросила Бет.

– Это еще одна семейная шутка, – сказала Мелоди, наслаждаясь универсальностью этого нового объяснения и припасая его на будущее. Торт, однако, был вкуснющий, и девочки, взяв по огромному куску, переместились на диван, куда им велела сесть Франси, чтобы послушать, как она играет на пианино песни Гарольда Арлена. Поначалу это было весело, и, глядя, как пальцы матери почти летают над клавишами, Мелоди думала, что, если праздник закончится прямо сейчас, как раз после зажигательного исполнения «If I only had a brain», все будет хорошо. Завтра в школе станут говорить, что праздник удался. Ее репутация будет спасена.

Но потом Франси начала петь «Over the Rainbow» и через несколько строчек расплакалась.

– Мама? – слабым голосом сказала Мелоди.

– Это так грустно, так грустно, – сказала Франси; повернулась к ним. – Студии убили Джуди Гарлэнд[55]. Они ее убили. Такой голос – и какая трагедия. Они ее создали, и они же ее убили.

Девочки сидели тихо, нервно хихикали.

– Стимуляторы, чтобы весь день работала. Снотворное, чтобы спала по ночам. Она же была всего лишь ребенком. – Теперь Франси встала к ним лицом, ее халат немножко распахнулся спереди. – Я хотела быть актрисой. Я могла бы поехать в Голливуд.

– Ты бы поборолась за место под солнцем, Фран, – сказал Лео, прислонившийся к дверному косяку; его это все развлекало.

– А почему не поехали? – спросила Бет, немного оживившись.

Она хотела поехать в Голливуд, все время об этом говорила. Родители возили ее прошлым летом на студию «Юниверсал», и ей все понравилось; она так рассказывала об экскурсии на студию, как будто летала в Лос-Анджелес на кинопробы.

– Отец мне не позволил. – Франси села в огромное глубокое кресло перед девочками. – Он думал, это неприлично. Настаивал, чтобы я пошла в колледж, осталась дома. Потом я встретила Леонарда, залетела, и все.

– Мама!

Франси сердито взглянула на Мелоди и махнула рукой, словно отгоняла мелких мошек.

– Ох, расслабься, Эмили Пост[56].

Она закрыла глаза, положила ноги на оттоманку и задремала. Лео с другого конца комнаты пожал плечами, глядя на Мелоди. «Видишь? – как бы говорил он. – Вспомни об этом в следующий раз, когда позовешь домой друзей».

Мать Бет, приехавшая развезти девочек по домам, осмотрела сцену – торт для вечеринки по поводу беременности, Франси тихонько храпит в халате, пустой бокал для мартини на пианино – и тихо закрыла раздвижные двери между гостиной и холлом. Помогая девочкам застегнуть пальто и найти варежки, Мелоди услышала, как Бет говорит матери:

– Она сказала, что я хорошенькая. Почему она говорит, что Лея лесбиянка?

На следующий день Мелоди боялась идти в школу, переживала, что подруги скажут о ее слезливой, пьяной, странной матери. Но они говорили только об очень крутом празднике, на котором Лео Плам, старшеклассник, пел с ними, и танцевал, и учил их играть в карты.

– Привет, Бетти! – кричали девочки – с любовью, не насмешкой, – когда видели Мелоди в коридоре. Она никогда не была счастливее, чем в те недели и месяцы, когда доучивалась в шестом классе.

Поэтому Мелоди поразилась – и пришла в восторг, – когда Джек и Уокер предложили устроить ужин в честь ее сорокового дня рождения. Каждый год она говорила Уолту, что хочет отметить день рождения тихо, дома, с семьей, и каждый раз – каждый – очень расстраивалась, когда он ей верил.

– Я правда думаю, что Лео сегодня сделает объявление, – сказала она, опустив козырек от солнца и крася губы перед крошечным зеркалом. – Думаю, он всех удивит хорошими новостями.

– Да, это уж точно будет сюрприз.

– Не знаю почему, но дни рождения пробуждают в Лео все самое лучшее. Правда.

– Как скажешь.

– Так и есть!

Мелоди включила радио и стала подпевать песне, которую вроде как знала. Имейл от Лео пришел расплывчатый, это правда, но было в нем что-то ободряющее. Она почти наизусть выучила длинный абзац – что-то о волнующем проекте для Нэйтана, складывавшемся «на глазах», и о том, что Лео уедет из города встретиться с инвесторами и будет не на связи, но вернется с новостями о том, как продвигаются дела, как раз к ужину в честь ее дня рождения.

«Я настроен очень оптимистично», – написал он.

Уолтер немного повысил голос, чтобы его было слышно поверх радио.

– Что я на самом деле думаю, – сказал он, – так это чем скорее вы перестанете видеть в Лео своего личного спасителя, тем лучше будет для всех. Включая тебя. Включая нас.

Мелоди сделала радио погромче. Она не хотела, чтобы Уолт погубил ее надежду. Он никогда не верил в «Гнездо», и иногда ей казалось, что он почти доволен, что оказался прав. Она верила, что Лео сегодня что-то решит. В ее день рождения! С самого утра она будто готовилась к свиданию. Купила новое платье (по секретной кредитке, вот насколько она была уверена в Лео), сходила на маникюр, откопала хорошенькие висячие сережки с бриллиантами (ненастоящими), которые Уолт подарил ей после рождения девочек. Она еще раз взглянула на себя в зеркало. Возможно, сережки были уже перебором. Не надо было использовать столько средств для укладки. Она принялась поправлять челку. Мелоди всегда было не по себе рядом с братьями и сестрой, она немножко нервничала. Она видела, как они оценивают ее одежду, осуждают Уолта. (Как они смеют! Они бы не распознали доброго, хорошего, способного человека, даже если – ну, даже если бы их сестра вышла за него замуж.) Она покачала головой. Сегодня все будет по-другому. Все уже по-другому.

Уолтер покрепче взялся за руль, проглотил то, что хотел сказать, и с тоской подумал о том, как придется ехать домой с Мелоди, которая превратится в полутруп. Он даст ей денек-другой прийти в себя после того, что произойдет сегодня с (или без) Лео, а потом снова выставит дом на продажу. Им, конечно, предстояли непростые недели, и он сожалел об этом, но еще ему хотелось побыстрее приступить к необходимым переменам. Они справятся. Мелоди соберется. Она всегда собиралась. Он всегда мог на нее положиться.

Луиза в нетерпении топталась у двери учебного центра на Западной Шестьдесят восьмой улице, глядя на грозные тучи, быстро бежавшие перед холодным фронтом, который нес более типичную для этого времени года погоду. Собирался дождь, и Луиза хотела попасть к Джеку до того, как польет. Она знала, что Нора наверху прощается с Симоной на неделю. Она стояла в вестибюле, где пахло хлоркой и тухлой тряпкой, пытаясь не думать о том, чем ее сестра как раз сейчас занимается с Симоной.

Тремя этажами выше Нора жалела, что не может пропустить мамин праздничный ужин и провести остаток вечера в кабинке туалета с Симоной, стоявшей на коленях на закрытой крышке унитаза, чтобы никто из других девочек в туалете не догадался, что их в кабинке двое. Симона прижала палец к губам Норы, и Нора приподняла юбку Симоны и обнаружила там, где думала найти белье, голую кожу.

– О, – сказала Нора, а Симона одними губами произнесла «шшш», и они вцепились друг в друга и закачались в такт жестяному ритму босановы, лившейся из чьего-то открытого окна в переулок и крошечную кабинку.

Это было так просто, но с тех пор, как Симона выдала несложное заклинание – «ты не обязана быть ничьим зеркалом», – у Норы от ощущения свободы кружилась голова. Она любила свою семью – отца, сестру, мать; они были ей очень дороги, и она никогда бы не причинила им боль и не расстроила бы намеренно, но Симона была права. Норе пора перестать беспокоиться о том, что нужно всем остальным, и подумать о себе. А ей нужно было открыться Луизе, потому что ее мучило, что у нее есть от сестры тайна. Из-за этого ей казалось, что она делает что-то нехорошее. А ведь она не делала.

Нора встретилась с Луизой у входной двери, так быстро пробежав три пролета лестницы, что у нее закружилась голова и пересохло во рту. Луиза увидела ее раскрасневшееся лицо и опухшие губы и нахмурилась. Они обе тяжело сглотнули.

– Мы опоздаем, – сказала Луиза, толкая вращающуюся дверь и выходя под дождь. – Мама распсихуется.

Уокер отменил встречи с клиентами во второй половине дня в субботу и ушел с работы пораньше, чтобы начать готовить. Он стоял в их с Джеком маленькой, но изысканно спроектированной кухне и энергично отбивал куриные грудки между двумя листами пергаментной бумаги. Он задумал ужин в весеннем стиле, и, хотя была еще не совсем весна, мироздание решило пойти ему навстречу; вечер выдался прекрасный, достаточно мягкий, чтобы открыть в гостиной окна и наслаждаться легким земляным запахом оттаивающей почвы.

Уокер не помнил, когда они в последний раз звали родных Джека в гости. Много лет назад. Ужин в честь дня рождения Мелоди был идеей Уокера. Ему не терпелось собрать их всех в одной комнате и попытаться немножко подтолкнуть в сторону какого-то соглашения насчет адской суммы, которую они упорно называли «Гнездом», что Уокера страшно бесило. Мало того что это было инфантильно, у него в голове не укладывалось, как взрослые люди могут, судя по всему, всерьез использовать этот термин и даже на секунду не задуматься о том, насколько извращенная получается метафора, описывающая их дисфункциональное поведение и в качестве отдельных личностей, и в группе. Еще одна из множества вещей, касавшихся семейства Пламов, которые он перестал пытаться понять.

Но Уокер кое-что понимал в разрешении конфликтов. А еще понимал – как адвокат, выступавший посредником во множестве разводов и разладившихся деловых партнерств, – как деньги (и чувство, что тебе должны, часто сопровождающее саму мысль о них) могут исковеркать отношения, воспоминания и повлиять на принимаемые решения. Он годами наблюдал, как это происходит с Джеком и его семьей, и с него было достаточно.

Он думал, что Джек скорее всего прав; Лео наверняка где-то припрятал деньги, но гоняться за Лео означало проиграть с самого начала. Уокер считал Лео неудачником. Они все его мифологизировали, словно он какой-то блистательный несговорчивый бог и ему просто нужна правильная жертва, чтобы излить на них бесконечные благодеяния. Насколько Уокер понимал, Лео был просто из тех, кто в нужное время оказался относительно смел и ушел с выигрышем еще совсем молодым. «Спикизи Медиа», вот формула его успеха. Он даже не был богат по нью-йоркским меркам, а что он с тех пор сделал? Ничего. Все профукал. Превратился в пиявку.

Но с тех пор как Лео попал в аварию, Уокер наблюдал интересную динамику: Пламы снова общались, и хотя разговор сперва обычно заходил о Лео и деньгах, происходило и кое-что еще. Они запросто совершали вылазки в жизни друг друга. Он не раз слышал, как Джек и Мелоди говорили по телефону о чем угодно, кроме Лео и «Гнезда». Беа всегда была самой милой и открытой из всех; Уокер думал, что она будет только за воссоединение. Если Лео сегодня вечером просто согласится хоть на что-нибудь, на что угодно, на какой-то план выплаты (частичные взносы?), просто бросит всем кость, чтобы они прекратили глодать изношенные хрупкие хрящи «Гнезда», – может быть, они смогут двинуться дальше, попытаться выстроить друг с другом отношения, не касающиеся этого чертова наследства.

Уокер был превосходным посредником, он умел выводить людей из беды, в которую они сами себя загнали. С семьями было труднее всего, это он знал, но еще он знал, как можно попробовать увести взрослых людей от их старых ран и помочь им найти способ если и не полюбить, то хотя бы приспособиться. Получалось не всегда, но шанс был. Не было ни одной причины для того, чтобы Пламы не могли начать приспосабливаться друг к другу и пытаться стать каким-то подобием семьи, пусть условным и непростым, неважно.

К тому же Уокер подозревал, что у Джека какие-то финансовые проблемы. Можно подумать, в первый раз. Со временем он расскажет Уокеру, и они все уладят. План на сегодняшний вечер: свести их вместе за едой. Поначалу сосредоточиться на дне рождения Мелоди. Немножко игристого, роскошные куриные скалопини, кокосовый торт, который любит Мелоди, – она как-то об этом обмолвилась, он помнил. Потом мягкий разговор о доброте. Приспосабливание. Другое, более крепкое гнездо.

Зажигая свечи, выставленные на подоконнике – что должно было придать комнате теплое свечение, смягчив обыденную послевоенную архитектуру, паркетный пол и ненадежный гипсокартон, – Джек тишком писал имейлы о продаже Родена. Изначально интерес к скульптуре был впечатляющим, но Джек быстро сузил поле до двоих покупателей, один из которых отпал, когда начали обсуждать цифры. С оставшимся Джек ни разу не встречался, но был о нем наслышан: коллекционер из Саудовской Аравии, постоянно живет в Лондоне и бывает наездами в Нью-Йорке. Он часто покупал на черном рынке вещи с сомнительным – или скандальным – провенансом. Что эти люди потом делали с произведениями искусства, которые приходилось скрывать от всего мира, Джек понятия не имел. Не его проблема, не его забота.

Когда Джек впервые предложил Томми О’Тулу помочь избавиться от Родена, тот сначала решил, что Джек знает, как вернуть статую первоначальным владельцам.

– Это будет крайне неразумно, – сказал Джек. – Кончится все тем, что вас арестуют и напечатают фотографию на первых страницах газет.

Он рассказал, кто у него на примете: иностранец с неопределенным бизнесом.

– Мы задерем цену, но даже после торга деньги будут очень приличные, – пояснил он.

– Мне наплевать на деньги, – сказал Томми. – Я просто хочу, чтобы она попала в безопасное место и о ней заботились.

– Конечно, – успокоил его Джек.

Никто никогда не признавал, что дело в деньгах. Бабушкино обручальное кольцо, изумрудный браслет тети Герти, чиппендейловский столик, принадлежавший нескольким поколениям семьи, – не в деньгах дело, никогда. Вот только оно всегда, целиком и полностью, было в деньгах.

И эти деньги, весьма немалые, вызывали у Джека беспокойство. Требовался способ провести их, не привлекая ненужного внимания. Он собирался сегодня поговорить с Лео с глазу на глаз, попросить совета определенного рода, который должен был убить двух зайцев: помочь решить, как поступить с их с Томми нежданной радостью, и выяснить, насколько Лео знаком с укрыванием доходов.

Джек слышал, как Уокер в кухне фальшиво насвистывает в такт классической музыке по радио. Какой-то Шуберт. Уокер всегда был счастливее всего, принимая гостей. Джек взмолился про себя мирозданию. Если он сможет продать статую и выплатить кредит, то станет другим человеком. Даже думать забудет о «Гнезде». Если он сможет сохранить летний домик, то простит Лео аварию. Чистый лист, все дела. Он станет лучше, станет добрее и ответственнее, станет цельным и честным человеком – таким, какого заслуживает Уокер.

Беа в замешательстве стояла перед редакционной эспрессо-машиной, до нелепости сложным итальянским агрегатом, на котором надо было выставлять давление, определять напор воды в зависимости от помола кофе и проверять термометры пара, прикрепленные к молочникам. Беа обычно пила чай, но иногда ей хотелось (нужно было) выпить кофе. Каждый раз, как она подходила к сверкающей машине, все заканчивалось тем, что она робко поворачивала пару рычагов, всматриваясь в лотки, а потом просто спускалась в угловой магазин. Но сегодня не было настроения выходить на улицу.

Она пришла в редакцию в субботу, пытаясь доделать все накопившееся, и чувствовала себя вымотанной после нескольких бессонных ночей и почти постоянной тревоги из-за Лео, который перестал выходить на связь с тех пор, как она привезла ему свой новый рассказ. До Стефани она тоже не могла дозвониться – спросить, что за странный имейл пришел от Лео про «уход с радаров» (полнейшая ахинея, очень в его духе), или узнать, придут ли они, как собирались, на день рождения Мелоди. Она даже не знала, на что надеяться: будет Лео или нет; будет злым или безразличным – учитывая его молчание, Лео в хорошем настроении даже близко не ожидался. Если Лео не придет, разверзнется ад.

– Сколько вообще стоила эта чертова машина? – спросила Беа Пола. Технически офисные расходы были ее сферой, но она не вникала.

– Я за нее заплатил, – сказал Пол. – Это мой подарок редакции. Хочешь, я тебе что-нибудь сделаю?

– Да, пожалуйста.

Беа села на диван напротив кофемашины. Он был низкий, с жесткими подушками, обитыми тканью в узелках. На Беа был один из любимых ее нарядов, так она пыталась поднять себе настроение. Ярко-красный джемпер с лаковыми сапогами до колен. Заднюю поверхность бедер сапоги не защищали, а диван царапался.

– Почему мы не можем завести удобный диван? – спросила она. Она понимала, что ведет себя как вечно недовольный подросток с претензиями, но ей было все равно. – Такой, чтобы в него можно было погрузиться и, не знаю, почитать или позависать.

– Потому что это редакция и я хочу, чтобы народ тут не устраивался поудобнее и не зависал, а совсем наоборот.

Полу нравилось, когда все сидели с прямыми спинами за столами, в правильной позе, и напряженно смотрели в компьютеры, постукивая по клавиатурам, стоявшим по центру столов, на которых больше ничего не было.

Беа проверила почту в телефоне, пока кофемашина стучала и свистела, как паровой двигатель. Если Лео и в самом деле исчез, Стефани или помогла ему, или покрывала его, или Лео и ее кинул. Беа встала с дивана и пересела за общий стол. Опустила голову на скрещенные руки, ощутила щекой прохладное дерево. Ей хотелось плакать. Хотелось кричать. Хотелось просто услышать голос Лео и постараться понять, что вообще происходит. Она хотела знать, что Лео думает о ее рассказе. Хотела вернуть свою счастливую кожаную папку.

Пол считал, что это его почти безупречный капучино (пенка могла бы быть посветлее, но насыщенность самого кофе была выше всяких похвал) волшебным образом развязал Беа язык, чего он так терпеливо дожидался. Она отпила два больших глотка, улыбнулась – слабо, но искренне – и сказала:

– Это именно то, что мне было нужно.

Он спросил, не случилось ли что, и все вырвалось наружу сплошным задыхающимся потоком. Беа думала, что Лео сорвался. Или сбежал из города. Она рассказала Полу про аварию, про ночь в больнице, про то, как стала соучастницей и помогла заставить молчать бедную девочку, которая как-то вечером ушла на работу, а в итоге лишилась ноги. Беа рассказала о своей рукописи, о том, что отдала ее Лео и потом он фактически пропал. Рассказала о кошмарах с Таком. Она замолчала, бледная и опустошенная. Кожа в уголке глаза пульсировала так, словно под ней бились крошечные крылья.

Пол смотрел на нее, пока она говорила, наслаждаясь – возможно, больше, чем следовало, – медленным осознанием того, что вещь, которую она потеряла, у него. Изящная кожаная папка лежала у него в кабинете уже несколько дней, с тех пор как он увидел, как Лео удаляется от скамейки на набережной с какой-то женщиной, не Стефани. Пол посчитал, что папка принадлежит кому-то из них, и отнес ее в кабинет для сохранности. Он оставил Лео сообщение, что папка у него, но рассказ Беа объяснял, почему Лео не отвечал на сообщения – а возможно, и не получал.

Пол соврал бы, если бы сказал, что не оценивал – пока Беа говорила, – насколько глубоки будут ее облегчение и благодарность, насколько они возрастут пропорционально ее очевидному огорчению. Он мог бы ее остановить, но дал ей выговориться. Он даже не столько слушал, что она говорила, сколько смотрел, как шевелятся ее губы, рассматривал розовый румянец, расползавшийся из-за ворота ее блузки вверх по шее, наблюдал, как она отчаянно борется со слезами и пытается не дрожать подбородком.

– Что думаешь? – наконец сказала она. Он понял, что она замолчала и теперь разглядывала его (совсем как он – ее).

– Думаю? – выдавил он.

– Как думаешь, где он? Что делает?

– Я не знаю, где Лео и что он может делать, – сказал Пол. Он зашел в кабинет и вернулся с папкой Беа. – Но ты ведь об этом говорила?

Он протянул ей папку, и она ахнула.

– О господи, – сказала она. – Откуда она у тебя? Это Лео тебе отдал?

Отдавал ли Лео ему папку?

– Возможно.

Беа расстегнула ремни и вынула стопку листов.

– На них пометки, – сказала она. – Он оставил пометки.

– Лео?

– Да, это почерк Лео.

Она быстро перелистала рукопись: пометки синим карандашом, который предпочитал Лео, были почти на каждой странице – сделанные его мелким петлистым почерком, на их общем особом языке («использовать», «использовать осторожно», «не использовать»).

– Он прочел, – сказала Беа, еще до конца в это не веря.

Страницы в ее руках, исписанные замечаниями Лео, были его способом дать ей если не одобрение, то разрешение. Потому что она знала Лео. Если бы он не хотел, чтобы рассказ был опубликован, то в жизни не стал бы тратить время, сидеть и улучшать текст. Он бы сжег рукопись в камине Стефани. Он бы выбросил всю пачку в уличный мусорный контейнер. Утопил бы в реке. Если она в чем и была уверена, то в этом. Но он так не сделал. Беа поискала на последней странице замечание подлиннее, которое как-то объяснило бы все, послужило бы более явным благословением, но там ничего не было.

Она вернулась к началу рукописи.

– Что? – спросил Пол, увидев у нее на лице удивление и облегчение.

Вот оно, прямо на первой странице. Лео вычеркнул имя, которое она выбрала для героя, «Маркус», и вместо него написал «Арчи», а на левом поле, подчеркнув дважды: «Использовать».

Глава тридцать вторая

Нора и Луиза не привыкли быть в центре внимания на семейных праздниках, и им это нравилось. Когда они добрались до квартиры Джека и Уокера, их родители и Беа были уже там. Они вошли в комнату, складывая неустойчивые черные зонтики, и все движение и разговоры прекратились. Шестнадцатилетние девочки словно заворожили всех, чего в помине не было, когда они застенчивыми детьми прятали лица в широком отцовском бедре, если собиралась вся семья.

Луиза была вылитая Мелоди в подростковом возрасте, настолько похожа, что Джек смотрел на нее с тяжелым сердцем, по старой привычке подбираясь в ожидании, что это знакомое лицо сейчас перекосится и заплачет из-за какой-то воображаемой обиды. Но вместо этого Мелоди в исполнении Луизы улыбнулась ему – любопытной, теплой, славной улыбкой. Ему захотелось провести рукой по ее волосам, почувствовать форму ее черепа. От волнения он слишком сильно сжал ее плечо, и Луиза поморщилась.

Беа крепко обняла девочек, а потом отодвинулась от них на расстояние вытянутой руки, рассматривая их волосы, рост, одинаковую россыпь веснушек на одинаковых лицах.

– Какие вы красавицы! – повторяла она, прижимая их к себе и целуя в обе щеки, отчего они обе вспомнили слово, прежде не приходившее им в головы: «по-европейски». – Как выросли с прошлого лета! Совсем взрослые девушки.

Нора и Луиза засияли от удовольствия. Уокер налил всем шампанского, а Норе и Луизе протянул бокалы с лимонадом. Настроение у него было оживленное, и выглядел он хорошо. Джек смотрел, как он оценивает комнату и стол, окидывая все быстрым взглядом, убеждаясь, что все на своем месте, прежде чем вернуться к хлопотам на кухне.

Нору и Луизу восхищало все: квартира, стол, непривычное кокетство матери («Закуски! Во множественном числе? Больше одной?» – Мелоди вела себя почти легкомысленно); дядя Джек, уменьшенная, эльфическая копия дяди Лео; веселая тетя Беатрис – а это копия, как они обе недавно поняли, их матери, только покрасивее. Их обеих инстинктивно тянуло к Уокеру, на котором поверх слегка выпирающего живота был поварской фартук. Единственным привычным явлением в комнате был их отец, сидевший за столом, надежный и основательный; он отломил кусочек хлеба, принюхался к одному из полужидких сыров и подмигнул девочкам, словно говоря: «Что-то новенькое, да?»

Уокер поманил девочек в кухню, и они с готовностью пошли за ним. Он щедро долил в их бокалы с лимонадом шампанского.

– Маме не говорите, – сказал он. – И я не слежу, сколько остается в бутылке.

Он сунул шампанское в запотевшее медное ведерко и направился обратно в гостиную. Луиза и Нора быстро выпили свои коктейли и сделали еще, добавив ровно столько лимонада, чтобы содержимое бокалов не выглядело подозрительно.

В гостиной Уокер объявил, что дает Стефани и Лео еще десять минут, а потом подает ужин. Затем выставил на стол тарелки с хлебом и сыром и керамические мисочки с оливками. В центре он разложил лимоны и веточки розмарина. Восхищение Мелоди оправдывало все усилия.

– Совсем как в Италии, – сказала она Уокеру.

– А когда ты была в Италии? – спросил Джек.

Уокер посмотрел на Джека, как бы говоря: не начинай. Мелоди была слишком довольна, чтобы заметить это.

– Ой, я не была, но я смотрю канал о путешествиях, постоянно. Да, Уолт? Все время смотрю, правда? у них была передача про Сорренто, столько лимонов, такая красота. Лимончелло.

– Ни слова больше. – Уокер сбегал на кухню и вернулся через пару секунд, помахивая не начатой яркой бутылкой лимончелло.

– К десерту!

Мелоди буквально запрыгала и захлопала в ладоши. Джек нехотя признался себе, что это мило: то, как его семья восхищается изысканным вкусом Уокера. Подождите, ужин вам и вовсе крышу сорвет.

Силуэт Нью-Джерси на другой стороне реки озарила молния. Все подошли к окну посмотреть, как гроза идет через Гудзон. Нора, никем не замеченная, выскользнула в коридор. Она не смогла бы сказать, что за чувство потянуло ее в спальню Джека и Уокера – просто захотелось посмотреть. Дверь была закрыта, Нора тихонько постучала, хотя знала, что все по-прежнему в гостиной. Она открыла дверь, шагнула за порог и быстро закрыла ее за собой. Нащупала на стене выключатель, зажгла свет.

Она не знала, что ожидала увидеть, но явно не ту комнату, в которой оказалась – совершенно обыкновенную спальню с, как она поняла, старинной кроватью, креслом-качалкой и высоким комодом, заставленным фотографиями в рамках. Кровать показалась Норе маловатой, особенно для Уокера, он же… ну… мужчина основательный. Кровать аккуратно заправлена. По комнате не разбросана одежда, как у ее родителей. Просто опрятная спальня.

Она подошла к комоду и принялась разглядывать фотографии. На самой большой в центре были Джек и Уокер. Нора взяла ее в руки, чтобы получше рассмотреть. Оба в смокингах, с бутоньерками, оба подняли руки перед камерой, показывая обручальные кольца. Когда она ставила фотографию обратно, дверь распахнулась и вошла Луиза.

– Вот ты где! – сказала она. – Что ты делаешь?

– Ничего, – ответила Нора. – Смотрю.

– Подсматриваешь.

– Смотри, – Нора показала на фотографию. – Они поженились.

Луиза подошла и уставилась на снимок.

– Ого, – сказала она. – Интересно, мама знает?

– Если знала и не пошла, это как-то отстойно.

– Может, она даже не знает. Может, ее не пригласили.

– Тоже отстойно.

– Да, – сказала Луиза. Она окинула взглядом комнату, совсем как Нора пару минут назад. – Я не ожидала, что она будет такая.

– Ты о чем? – спросила Нора.

Хотя она точно знала, о чем Луиза; она отреагировала точно так же. Она ожидала, что комната будет более… другой.

– Я к тому, что она такая… – Луиза пыталась не произнести слово «нормальная», она понимала, что это неправильно, но ей больше ничего не приходило в голову. – Она такая простая, – в конце концов сказала она.

Нора и Луиза замолчали. У них обеих слегка кружилась голова от шампанского на пустой желудок. За окном раздался резкий треск молнии. Они вздрогнули. Глухой раскат грома. Они посмотрели друг на друга, воздух между ними был беспокойный, полный электричества. Луиза села на кровать. У нее начинало стучать в голове. Она внезапно захотела домой.

– Мне нужно с тобой кое о чем поговорить, – сказала Нора. Она не собиралась затевать этот разговор сейчас, но шампанское развязало ей язык.

– Я знаю, – ответила Луиза. – Я видела. Вас с Симоной. Как-то в музее.

– Видела? – Нора смутилась, пытаясь понять, что Луиза могла увидеть. Господи, а если она была в IMAX?

– Ты… – начала Луиза. – Ты что?..

– Не знаю, – ответила Нора. Она села на кровать рядом с Луизой. – Мне нравится Симона. Это все, что я знаю. Она мне нравится.

– Она меня пугает.

– Знаю.

– Она так в себе уверена.

Нора кивнула:

– Да. Но она умная, смешная и милая. И она мне правда нравится.

Дождь полил сильнее. Спальня Джека и Уокера выходила во внутренний двор. Люди, возвращавшиеся с работы, бежали к дверям, держа над головами портфели и пальто.

– Думаешь, я лесбиянка? – спросила Луиза.

Нора с облегчением рассмеялась. Как хорошо, что они, наконец, разговаривают.

– Пожалуйста, не смейся, – сказала Луиза, закрывая лицо ладонями и стараясь не заплакать.

– Тебе нравятся мальчики или девочки? Ты же знаешь, кто тебе нравится.

Луиза говорила в ладони:

– Мальчики.

– Хорошо.

– Не думаю, что могу быть лесбиянкой.

– Хорошо.

Нора была благодарна, что Луиза не стала осуждать Симону или еще как-то психовать. Луиза опустила руки. Лицо у нее покраснело точно так же, как у Норы – два ярких красных пятна посередине щек.

– Ты на меня злишься?

– С чего вдруг? Я думала, ты на меня разозлишься.

– Я злюсь, что ты мне не сказала.

– Я пыталась. Просто… не стала…

– Понимаю, – кивнула Луиза. Они с минуту сидели и смотрели в окно. Гроза кончилась, облака бежали быстро, дождь понемногу стихал. Из окна спальни по-прежнему пахло весной.

– Немножко странно, правда?

– То, что я с девушкой?

– Нет, не это. Ну, может, чуть-чуть. В основном странно, что все по-другому.

– Это просто я, – сказала Нора. – Я здесь. Я та же, что раньше.

Теперь она боялась заплакать.

Луиза покачала головой:

– Я неправильно выразилась. Мы раньше хотели одного и того же, видели все одинаково, а теперь все по-другому, и это странно. Мне почти одиноко. Как будто я делаю что-то не то, потому что не хочу того же, что и ты.

А, подумала Нора. Ну, это легко. Она опустилась на колени перед Луизой и взяла ее за руки.

– Быть чьим-то зеркалом не входит в твои обязанности, – начала она.

Куда делись девочки? Мелоди обыскала все, пока не додумалась посмотреть в спальне. Она медленно открыла дверь и увидела, что они сидят на кровати.

– Вы спросили Джека, можно ли сюда?

Она зашла в комнату и, как Нора и Луиза, стала с интересом осматриваться.

– Мы как раз собирались выйти, – сказала Луиза, сморкаясь и пытаясь собраться. Мелоди увидела, что Луиза плакала.

– О нет! – Она бросилась к ним и опустилась перед ними на колени. – Что случилось? О боже, что-нибудь стряслось на улице? Вас кто-нибудь обидел?

– Нет, – сказала Нора. – Ничего не случилось.

– Я хочу знать правду! – Мелоди схватила их за руки и слегка встряхнула. – Если вас кто-то обидел, вы должны мне сказать. Я не хочу, чтобы вы от меня что-то утаивали.

Луиза рассмеялась:

– Мама. Господи. Никто нас не обижал. У нас все хорошо.

– Мы просто говорили про школу, – пояснила Нора.

Мелоди переводила взгляд с одной дочери на другую. Луиза смотрела на свои колени.

– Она говорит правду? – спросила ее Мелоди.

Луиза пожала плечами. Нора казалась встревоженной. Мелоди вгляделась ей в глаза, пытаясь уловить малейший намек на ложь.

– Что тут происходит? Что вы недоговариваете?

Луиза комкала в руке бумажный платок. Мелоди пальцем взяла ее под подбородок и приподняла. Теперь Луиза смотрела ей в глаза.

– Мы не выйдем из этой спальни, пока вы не скажете мне, что происходит.

Глава тридцать третья

– Ты такая красивая, – сказал Лео Стефани в ту первую ночь, когда они переспали в ее обшарпанной квартире на первом этаже еще более обшарпанного здания.

Стоял конец августа, а кондиционер был роскошью, которую она не могла себе позволить. Вентилятор, агрессивно щелкавший с каждым полным оборотом, жужжал и грохотал на окне спальни, заглушая звуки улицы: подростков напротив, вечно тусовавшихся на ступеньках под орущее в машине радио и ругавшихся до рассвета; резкие гудки такси в трех кварталах, где всегда была пробка при въезде на Манхэттенский мост. Но в ту ночь, в ночь, когда Лео сказал Стефани, в какой он жопе, какофония, от которой она обычно в отчаянии скрежетала зубами, казалась романтичной и необузданной музыкой большого города – идеальным саундтреком для ее страсти.

– Ты такая красивая, – сказал он ей, когда она медленно раздевалась перед ним, а он восхищенно смотрел, замерев на краю ее незастеленной двуспальной кровати. В его голосе звучала такая редкая удивленная нотка, что у Стефани перехватило горло. А потом он закрыл лицо руками.

– Лео? – прошептала она.

– Я в такой жопе, – сказал он себе в ладони.

«О господи, не сейчас», – подумала Стефани. Только не это предкоитальное выговаривание, не совершенно ненужное изложение того, в какой именно жопе он в данный момент. Она что, не видела его в деле уже не первый год? Не знала обо всех его недостатках? Она посмотрела на изгиб его спины, на канатик позвоночника, на то, как лежали его длинноватые в ту пору кудри на почти женственной шее. Его кожа сияла в лунном свете, как блестящая поверхность жемчужины.

Он поднял на нее глаза.

– Я правда в жопе, Стефани.

Она с полнейшей ясностью поняла, что он предлагал ей в это мгновение – не признание, не мольбу, но предупреждение. Он предоставлял ей изящную возможность сбежать. В те дни одним из талантов Лео была способность предсказать, как все сложится. Его любимым выражением была цитата из речи какого-то финансового воротилы: «Если хотите предсказать, как поступит человек, определите его мотивы». Лео говорил не «Я в жопе»; он говорил: «Из-за меня все окажется в жопе». Он знал о своих мотивах что-то, чего не знала Стефани.

Но он был там, без рубашки, у нее на кровати. Лео, в которого она была немножко влюблена с самого начала, и все, о чем она могла в тот момент думать, это как он прижимается к ней всем телом.

– Все в жопе, – сказала она, хотя ни секунды в это не верила. Она не была. Большинство ее знакомых не были. Но она знала кое-что еще: ни в чем нельзя быть уверенной; всякий выбор – лишь догадка с учетом некоторого знания или прыжок в таинственную бездну. Может быть, люди и не менялись, но их мотивы – вполне.

Поэтому, когда они с Лео впервые воспламенились, она практически изготовилась к разрыву. Каким-то необъяснимым образом она ждала разрыва и всей сопровождавшей его драмы, потому что разве нет чего-то почти красивого – если ты достаточно молод – в выкручивании внутренностей и блистательной перегрузке слезных каналов? Она приняла первый эмоциональный надлом с несомненным удовлетворением, потому что в расставании было что-то взрослое и в силу этого жизнеутверждающее. «Видишь? – сообщало разбитое сердце. – Я любило достаточно сильно, чтобы потерять; я достаточно чувствовало, чтобы плакать». Потому что, когда ты достаточно молод, ставки в любви так малы, почти незначительны. Насколько трагичным может быть разрыв, если он с самого начала вплетен в ткань ожиданий? Приевшиеся ссоры, ночные звонки, полные негодования рассказы друзьям за множеством напитков в пределах слышимости уместно флиртующего бармена – все это было театром для человека определенного склада, такого образованного ньюйоркца, и, стало быть, для Стефани тоже.

До тех пор, пока не перестало им быть. Пока она не перестала быть достаточно молодой. Пока, словно при аллергической реакции, каждый раз, когда она подвергалась Лео, волдыри не начали вспухать все быстрее, зудеть все сильнее и сходить все дольше.

Она не помнила, в какой раз (второй? третий?) поймала Лео на измене и выгнала, а он извинялся и умолял, и она собирала группу поддержки (терпение которой уже почти иссякло, дошло до предела, сочувствие сменилось недоверием – «а чего ты ждала? с чего в этот раз все должно было пойти по-другому?»), когда ее помощница, Пилар, расписала на салфетке стадии горя по Кюблер-Росс, чтобы разобрать ее разрывы с Лео: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие.

– У тебя ровно сорок восемь часов на каждую, – сказала Пилар. – Больше не потребуется, поверь.

Она открыла органайзер.

– Значит, ты шлепнешься в принятие в следующий четверг к шести, как раз вовремя для коктейлей. Тогда и увидимся.

– Не веди себя так, будто я – самое жалкое существо на земле, – сказала Стефани Пилар. – Потому что это неправда, совсем нет.

– Я веду себя так, будто ты – самая жалкая версия себя. Потому что так и есть, умножь на миллион.

И вот тут Стефани наконец спросила себя: «Неужели любовь к Лео превратила меня в ухудшенную версию Стефани?»

Когда Лео ушел из ее бруклинского дома, он почти ничего не взял с собой, оставил даже сотовый телефон и бумажник, что было хорошим ходом, убедительным обманным маневром. Когда он первый раз не пришел ночевать, Стефани поклялась, что выгонит его, едва он выйдет из загула и явится обратно, кающийся и измученный.

На второй вечер она начала осматривать дом и поняла, что не хватает некоторых вещей: ее небольшой дорожной сумки, кое-чего из одежды Лео, что получше. Ботинок, которые ему сшили на заказ в Италии. Ботинки говорили о многом; он обращался с этими чертовыми ботинками, как будто они его дети, кутал их в фетровые пеленки цвета красного вина. Еще пропала маленькая фотография, которую Стефани как-то вечером сделала на айфон; она смеялась, а Лео игриво прикусывал ее левое ухо – Стефани распечатала фотографию и заткнула за угол зеркала над комодом. Она надеялась, что кое-чего он не взял, и сверху донизу обыскала весь дом, но этой вещи не было: кожаной папки Беа с ее новым рассказом. Позднее Стефани поняла, что ей ни разу не пришло в голову поискать записку от Лео. То, что он мог оставить рассказ Беа, казалось возможным; то, что оставил Стефани какое-то объяснение, просто допустил, что поступил неверно, таковым не казалось. И ее куда сильнее, чем она признавалась даже себе, задело то, что он нашел время послать брату и сестрам письмо-обманку, чтобы выгадать время на побег.

Сегодня был назначен ужин в честь дня рождения Мелоди, и Стефани весь день говорила себе, что не пойдет, но в конце концов почувствовала, что должна лично сказать семье Лео, что он пропал. «Пропал» было слишком оптимистичным словом, она это понимала. «Пропал» подразумевало, что могло что-то случиться, что Лео столкнулся с какой-то бедой, что он пытается попасть домой и ему что-то мешает. Все это могло быть правдой, но Стефани знала, что это не так. По дороге к Джеку она решила, что будет краткой. Расскажет, что ей известно, а потом быстро уйдет. Она не хотела застать истерику, которая, скорее всего, разразится следом.

Принятие. Ей надо было не врать хотя бы себе; она никому не рассказала об исчезновении Лео и о беременности, потому что цеплялась за соломинку надежды, только вот надежда, когда речь шла о Лео, была билетом в один конец до отчаяния. Она пойдет на ужин, расскажет правду, снимет груз с души, потому что так делают люди (если они не Лео), которые миновали гнев – и надежду – и пришли к принятию.

Стоя под дождем перед домом Джека на Вест-стрит, она взяла себя в руки и позвонила в домофон.

Глава тридцать четвертая

Нора и Луиза сидели ближе к центру длинного стола, а взбешенная Мелоди стояла над ними.

– Расскажите им, – скомандовала она, обводя рукой стол, за которым сидели все. – Расскажите то, что только что рассказали мне.

– Джек женился, – сказала Нора.

– Не это! – воскликнула Мелоди. – Расскажите им, как видели Лео.

– Вы поженились? – спросила Беа Джека и Уокера. Уокер поднял руки, словно сдаваясь, и покачал головой, снимая с себя ответственность. Он-то хотел пригласить всех.

– Когда вы видели Лео? – спросил Джек у Норы, не обращая на Беа внимания.

– В прошлом октябре, – сказала Нора.

– Расскажи им остальное, – попросила Мелоди.

– Он был в Центральном парке. Лежал на спине, – пояснила Луиза.

– В парке? – теперь Беа повернулась к Луизе. – Лежал на спине в Центральном парке?

– Наркотики, – выплюнула Мелоди. – Он покупал наркотики.

– Я этого не говорила! – возразила Луиза. – Я сказала, что он мог покупать наркотики.

– Но вы не видели его с наркотиками? – спросил Джек.

– Мы просто видели, как он лежит на спине, – объяснила Нора. – Это было после снежной бури, везде был лед. По-моему, он просто поскользнулся.

– Это было в тот день, когда мы встречались в «Устричном баре», – сказала Мелоди. – Он якобы приехал прямо из Бруклина. Помните? Он сказал, что опоздал из-за метро, так что он делал в Центральном парке?

Пламы сидели в задумчивости. Почему Лео оказался в парке?

– Даже если он пошел в парк что-то купить, – произнесла Беа, – что с того?

Мелоди фыркнула.

– Серьезно? Он три дня как вышел из клиники.

– Хорошо, – сказала Беа. – Но какое отношение это имеет к нам?

Она уже устала от этого разговора, устала обсуждать Лео, думать о Лео, ждать Лео, а еще она втайне ощущала облегчение и радость от того, что в ее сумке лежала рукопись, та самая, с пометками.

– Когда ты в последний раз видела Лео? – спросил ее Джек.

Беа слегка заерзала на стуле; она надеялась, что ей не придется сегодня отвечать на этот вопрос.

– Я его уже пару недель не видела, – сказала она, подливая себе шампанского.

– Я думала, он тусуется у вас в редакции. Так мне Джек сказал, – удивилась Мелоди.

– Было дело, – ответила Беа. – Но в последнее время он не заглядывал.

– Джек часто видится с Лео, – добродушно заметил Уокер, ставя посреди стола огромное блюдо с курицей, на которое скорбно уставилась Мелоди. У нее пропадал аппетит. – Только на прошлой неделе, да?

– Ты виделся с Лео на прошлой неделе? – спросила Беа.

Джек замялся. Каждый раз, когда он встречался с Томми или с возможным покупателем статуи Томми, он врал Уокеру, что встречается с Лео.

– Я… эээ… точно не знаю, когда в последний раз его видел…

Прежде чем он сумел как-то закончить предложение, зазвонил домофон. Три коротких звонка, потом два длинных, именно так Лео всегда звонил в дверь. Джек с облегчением расслабил плечи. Беа вскочила так поспешно, что врезалась в стол, зазвенели стаканы для воды. Нора и Луиза выпрямились и с надеждой посмотрели на дверь. Уолт налил еще немножко оливкового масла себе на тарелку, чтобы макать хлеб.

– Ох, слава богу, – сказала Мелоди, когда Уокер пошел к двери, вытирая руки о фартук. – Пришел.

Глава тридцать пятая

Когда Уокер открыл дверь и через порог шагнула Стефани, на лицах у всех отразилось почти комическое разочарование. Джека сразу же прорвало: он хотел знать, где Лео, что-то говорил про то, как дочери Мелоди наткнулись на Лео, когда тот «покупал наркотики» в первые же выходные после выписки из клиники.

– Он и сейчас в парке? – спросил Джек, упершись руками в бедра; он говорил со Стефани, как будто Лео был ее сыном-прогульщиком. – Он сейчас покупает кокаин?

– Простите, – сказала Стефани, – где туалет?

– Лео придет? – спросила Беа.

Стефани зажала рот ладонью, покачала головой, метнулась к маленькому мусорному ведру в углу, нагнулась к нему, и ее стошнило. В комнате стало тихо, все (против воли) слушали, пока ее не отпустило. Она взяла ведерко и спокойно ушла по коридору в сторону ванной. Ополоснула ведро. Вымыла руки, выдавила капельку зубной пасты на палец, чтобы освежить рот. Все это время она пыталась осмыслить то, что только что сказал Джек. Лео в парке покупал наркотики, в выходные после снежной бури. Она вернулась в гостиную, где все тихо и с озабоченными лицами сидели вокруг стола, похожего на фотографию из журнала. Наверное, его накрывал Уокер.

– Красивый стол, – сказала ему Стефани с дрожащей улыбкой. – Простите за это позорище. Обычно я успеваю добежать до туалета.

Она присела на край стула и расстегнула сумочку.

– Ты болеешь? – спросила Беа.

– Не совсем. – Стефани открыла пачку мятной жвачки без сахара. – С днем рождения, Мелоди.

– Ты знаешь, где Лео? – с надеждой спросила та.

– Не совсем, – повторила Стефани. – Это происшествие в углу объясняется тем, что я беременна. От Лео. Я не видела его две недели.

Она положила смятую пластиковую обертку от жвачки на стол и протянула всем пачку:

– Жвачки кто-нибудь хочет?

Дальше вечер покатился под откос. Мелоди поспешно увела дочерей, но прежде Стефани добилась от них точного – в лицах – рассказа о том, как они видели Лео в парке. Сложно было придумать, что еще он мог там делать, кроме как покупать наркотики, раз валялся на спине на севере города, где непонятно что забыл; там он обычно – вспомнила Стефани – встречался с каким-то Рико (Нико? Тико? неважно). В те первые выходные! Когда она залетела. В те выходные, когда она открыла ему дверь и попросила не употреблять наркотики.

Стефани так и сидела у покинутого стола рядом с Беа, которая налила им обеим шампанского.

– Нет, спасибо, – отказалась Стефани, показывая на свой живот.

– Что, правда? – спросила Беа. – Ребенок?

– Правда, – сказала Стефани, даже не пытаясь скрыть радость.

Из кухни слышался голос Уокера, громкий и разъяренный, что было ему совсем несвойственно:

– Если ты все это время был не с Лео – с кем ты был?

– Что там происходит? – спросила Стефани.

– Я не прислушивалась, – ответила Беа, – но, судя по звуку, хорошего мало. Джек врал, что видится с Лео, что-то такое. Джек приезжал в Бруклин?

Стефани вспомнила утро, когда осталась дома сделать тест на беременность, вспомнила, как стояла, совершенно ошарашенная, возле окна на втором этаже и как увидела на улице Джека. Она спряталась в ванной и не стала открывать дверь.

– Нет, – сказала она. – Я много лет Джека не видела.

Крик в кухне не стихал. Потом хлопнула дверь.

– Наверное, нам лучше уйти, – сказала Беа.

– Да.

Стефани завернула багет, который грызла все это время, в салфетку и положила в сумочку.

– Это для метро, – извиняющимся тоном объяснила она.

В тот вечер, много лет назад, когда Пилар прочла Стефани лекцию о стадиях горя и записала их на салфетке, Стефани осталась в баре после ухода Пилар, сидела и тосковала. Она нарисовала рядом со словом «принятие» печальную рожицу. Бармен, который все слышал, и не раз, стер рожицу и нарисовал на ее месте крошечную красную птичку с раскрытыми крыльями, летевшую над океаном в окружении лучей-черточек, как у сверкающих младенцев Кита Харинга[57].

Стефани долго носила салфетку в сумочке. Потом положила ее в ящик кухонного стола. Потом убрала в какую-то коробку, а потом заклеила коробку скотчем и подумала, что все в прошлом.

Стефани думала о птичке, когда вышла из метро и шла домой с ужина в честь дня рождения, оказавшегося черт-те чем. Годами, когда ее мучили мысли о Лео, она представляла себе салфетку и красную птичку, убранную в коробке глубоко в подвал. Теперь она брела по своей улице среди величественных домов и тепло озаренных окон и думала о салфетке и о том, что для нее всегда значил этот образ: Лео улетал от нее, прямиком в сторону океана, ничем не отягощенный и свободный. Она думала о том, как благодарна за свою жизнь, за дом – сейчас в нем было пустовато, но это ненадолго. Думала о маленькой комнатке, выходившей во двор, где устроит детскую, и о том, что, когда ребенок родится, настанет лето и сад будет в цвету. Надо будет посадить новое дерево вместо того, что рухнуло в бурю, чтобы ребенок мог смотреть в окно и видеть, как сменяются времена года. Снова подумала о салфетке и поняла, что все эти годы рассказывала себе неверную историю. Лео не был красной птичкой, это она ею была – с восторгом взлетала над церковными шпилями Бруклина, летела домой в ожидании, но не в тягости. Свободная. Ее мотивы наконец-то изменились.

Часть третья. В поисках Лео

Глава тридцать шестая

На этот раз не было ни чая, ни кофе, ни маленького песочного печенья, ни властной Франси (которая, услышав, что Лео исчез, вздохнула и сказала: «Ох, ему надоест скитаться, и он вернется. Он в душе лонгайлендец». Как будто речь шла об одном из ее бордер-колли). На этот раз были только трое Пламов и Джордж; он даже не присел, так ему не терпелось, чтобы встреча закончилась.

– Даже если бы я что-то знал, – повторял Джордж, поспешно добавляя: – А я не знаю. Ничего не знаю. Но даже если бы знал: Лео мой клиент, и я, скорее всего, не мог бы вам рассказать.

– Но ты не знаешь? – уточнила Мелоди, сама удивляясь, как ей удался тон, показавшийся безупречно едким и недоверчивым. Он был так безупречен, что она попробовала еще раз. – Ты не знаешь, – повторила она, на этот раз чересчур растягивая гласные.

И все-таки. Недурно.

– Не знаю. Клянусь, не знаю. Но, повторяю, Лео – мой клиент…

– Мы все понимаем обязательства юриста перед клиентом, Джордж, – сказал Джек. – Не надо повторять.

– Ну, тогда – со всем уважением – зачем вы пришли?

– Мы пришли, потому что о твоем кузене, нашем брате, строго говоря, ни слуху ни духу, – сказала Беа. – Он исчез, и это как минимум тревожно. Мы хотим выяснить, где он и все ли у него хорошо. А если ему нужна помощь?

Джордж отодвинул стул и сел.

– Слушайте, – сказал он, – я не думаю, что Лео нужна помощь.

– То есть ты знаешь, где он? – уточнил Джек.

– Не знаю. у меня есть подозрения. Я могу догадываться, учитывая то, что мне известно. Но я ничего точно не знаю.

– Тогда откуда ты знаешь, что ему не нужна помощь? – спросила Мелоди.

Джордж с усилием потер лицо ладонями, глубоко вдохнул, потом выдохнул.

– В свое время у Лео были деньги, о которых не знала Виктория. Счет на Больших Каймановых островах. Сразу скажу, я об этом знал не как адвокат. Он упомянул о счете много лет назад, когда только его открыл, и, в общем, я счел, что это неплохая мысль – с учетом того, как все пошло с Викторией, – придержать немного денег отдельно.

– И ты их скрыл во время развода? – спросил Джек.

– Я ничего не скрывал. Лео заполнил бланки по доходам, я спросил, все ли там честно, он сказал «да». Он не внес офшорный счет, а я не спрашивал.

– Сколько там денег? – ровным голосом спросил Джек.

– Не знаю, – сказал Джордж.

– Достаточно, чтобы все нам вернуть? – не успокаивался тот.

– В свое время, по-моему, было достаточно. Но сейчас? Кто знает. Это же Лео. Он мог все давно потратить.

– Или удвоить, – сказал Джек. – у него было достаточно денег, чтобы сбежать. Должна быть приличная сумма.

Джек раз за разом говорил себе, что у Лео где-то припрятаны деньги, но даже он был поражен.

– Я бы согласился с этой оценкой, – сказал Джордж. – Но могу только гадать, как и ты.

– Ты был прав, – кивнула Мелоди Джеку. – Ты все это время был прав.

– Какой бардак, – сказала Беа.

Пламы смотрели друг на друга в замешательстве, пытаясь осознать куда более значительное предательство, чем то, с которым имели дело всего несколько минут назад.

– Не понимаю, как это вышло, – сказала Мелоди.

– Это нетрудно, – ответил Джордж. – Кто угодно может открыть такой счет. Это совершенно законно…

– Я не про банки! – рявкнула Мелоди на Джорджа, и тот отшатнулся, словно она его ударила.

У Мелоди вытянулось лицо. Она заплакала. Беа налила всем воды. Несколько мучительных минут в комнате было слышно только, как Мелоди икала и сморкалась.

– Простите, – наконец сказала она. – Со мной все будет хорошо.

– Конечно, будет, – сказал Джордж, пытаясь ее утешить.

– То есть я разорюсь, и нам придется продать дом и сказать девочкам, что денег на колледж нет, и, по-моему, у нас генетическая связь с социопатом… – У нее снова полились слезы, и, когда она заговорила, голос ее звучал сдавленно. – Но со мной все будет хорошо.

– Если тебе от этого станет легче, – сказал Джек, – мы, скорее всего, лишимся летнего домика.

– Мне от этого не легче, – возразила Мелоди. – С чего мне должно стать от этого легче? Я ужасно за всех нас переживаю.

Джек пытался ее утешить. Он хотел, чтобы она собралась; он терпеть не мог, когда чувства выставляют напоказ.

– Это просто такое выражение, Мел. Я имел в виду, что понимаю, что ты чувствуешь. Правда.

– Боюсь, это моя вина, – сказала Беа.

Она рассказала им о своей рукописи, о том, что рассказ был основан на событиях в ночь аварии и что она дала его почитать Лео, потому что хотела его одобрения.

– Может быть, если бы я этого не сделала, если бы я его просто выбросила…

Джек ее перебил:

– Не надо. Никто тут не виноват. Просто Лео такой.

Чего он не сказал вслух, так это того, что знает, какой Лео, потому что сам был таким же. Он всегда видел в себе слишком много от Лео. Может быть, он был не так плох (Лео-лайт на веки вечные), но достаточно на него похож, чтобы понимать: будь у него где-то солидный банковский счет, имей он возможность сесть в самолет и исчезнуть, он бы тоже мог так поступить.

– Лео всегда был таким. Самосохранение любой ценой.

– А Стефани? – Мелоди повернулась к Джорджу. – Она беременна.

– Черт, – с явным удивлением сказал Джордж. – Он знал?

– Не думаю.

– Черт.

Джордж сидел и стучал ручкой по блокноту, звук был, как будто стреляют крошечными пулями.

– Мы могли бы нанять частного детектива. Так многие поступают. Могли бы отследить его шаги и посмотреть, не получится ли его найти.

– И что тогда? – спросила Мелоди.

Все молчали.

– Дайте мне сделать несколько звонков, – сказал Джордж. – Будем продвигаться постепенно. Давайте посмотрим, сможем ли мы его отследить.

– Господи. Как у меня завтра отекут глаза, – вздохнула Мелоди, надавливая на веки пальцами. – Меня тошнит.

– Можешь дать нам минуточку, Джордж? – спросила Беа. – Втроем?

– Разумеется. – Джордж встал, и лицо у него было как у оставленного после уроков ребенка, которого выпустили на несколько часов раньше. – Не спешите, времени у вас сколько потребуется.

Беа просунула руку в кувшин с водой, извлекла горсть льда, завернула его в тканую салфетку и протянула этот наскоро сделанный пузырь со льдом Мелоди.

– На. Приложи к лицу.

– Спасибо, – сказала Мелоди, откидываясь на стуле и прижимая лед к глазам.

Потом она замычала, напевая про себя. Джек посмотрел на Беа, закатил глаза, и она сделала ему знак заткнуться.

– Расслабься, – сказала Мелоди, с закрытыми глазами уловив неодобрение Джека. – Это Сондхайм.

– Я ни слова не сказал, – сказал Джек.

– Тебе и не надо.

– Сондхайм? – переспросил он. – Одобряю.

– Ура, – сказала Мелоди.

Они пару минут сидели и слушали, как Мелоди напевает что-то из «Вестсайдской истории».

– Сондхайм вообще-то не музыку к этому написал, – сказал Джек, – а слова…

– Джек, – оборвала его Беа. – Не сейчас.

Она встала, разгладила юбку и откашлялась.

– Слушайте. У меня идея. Предложение. Мне не нужна моя доля «Гнезда». У меня сейчас все в порядке. Я не лишусь квартиры, у меня нет детей и неотложных трат. Лео явно потерял право на свою долю. То есть, если вы разделите оставшиеся двести тысяч, это же поможет, так?

– Нет, – сказала Мелоди, отнимая от глаз сырую салфетку. Тушь у нее размазалась, ноздри покраснели. – Я не возьму твои деньги. Так нечестно.

– Но я хочу, чтобы ты их взяла, – возразила Беа. – Можешь считать это ссудой, если тебе так будет проще. Беспроцентной, бессрочной. Я понимаю, что этого не хватит, чтобы восполнить потерю вам обоим, но хоть что-то.

– Ты уверена? – спросила Мелоди, быстро подсчитав, что Беа давала им целый год оплаты колледжа – и даже больше, если колледж не частный, что с каждым днем все меньше входило в их планы. – Ты не хочешь еще подумать?

– Я об этом думала всю прошлую неделю. Уже хватит.

– Просто если ты уверена, – добавила Мелоди, – то да, это поможет.

– Я уверена, – с очевидной радостью ответила Беа. – Джек?

– Да, – сказал Джек. – Я считаю это ссудой, но да.

Этих денег не хватало на то, чтобы полностью вытащить его из хаоса, но, возможно – всего лишь возможно, – хватило бы, чтобы выиграть время для дома или добиться, чтобы Уокер снова начал отвечать на его звонки.

– Быстро не получится, но я тебе все верну.

– Ладно, – сказала довольная Беа, садясь обратно к столу. – Хорошо. Хорошо! Это прогресс. А если Джордж найдет Лео, я поеду и поговорю с ним.

– Он его не найдет, – покачал головой Джек. – Да если даже и найдет, ничего не изменится.

– Я могу попытаться, – возразила Беа. – Я могу попытаться что-то изменить.

Мелоди высморкалась, поискала в сумке бумажный платок. Она икала.

– Когда Лео нас возненавидел? – спросила она. Никто не ответил. – Как он смог так запросто уехать?

Она уже не плакала, у нее кончились слезы.

– Так что, дело было просто в деньгах? Или в нас?

– Люди уходят, – сказал Джек. – Жизнь становится сложной, и люди сваливают.

Беа и Мелоди встревоженно переглянулись. Джек плохо выглядел и отказывался говорить об Уокере и об их ссоре на праздничном ужине. Он не переставая крутил обручальное кольцо с тех пор, как сел за стол.

– И потом, – сказал он чуть веселее и развел руками, – разве может с нами что-то быть не так?

Беа улыбнулась. Мелоди тоже. Джек коротко рассмеялся. И, набираясь сил, чтобы выйти из офиса, они все подумали о том дне в «Устричном баре» и осознали, чем на самом деле была тогдашняя расположенность Лео. Джек не понимал, как он – он, меньше всех в семье поддававшийся влиянию Лео, – мог не заподозрить тогда ничего, видя его обезоруживающую кротость. Беа вспомнила, как ей казалось, что Лео, возможно, в каком-то смысле берет на себя ответственность и демонстрирует желание поступить хорошо. Как он склонился к столу, уперся в него ладонями, посмотрел им всем в глаза – искренне, с любовью – и сказал, что найдет способ все им вернуть, ему просто нужно время. Она вспомнила, как он просил их поверить ему и как она поверила, потому что Лео опустил голову, а когда поднял взгляд – провалиться ей на месте, если глаза у него не были чуть влажными, провалиться на месте, если он не соблазнил их всех дать ему послабление, которое, наверное, и не думал так легко получить. Какую благодарность он должен был ощутить в ту минуту, подумала Мелоди, когда обнаружил, как мало они от него ждут и как жаждут ему верить.

Глава тридцать седьмая

Ровно через десять дней после праздничного ужина Уокер переехал на новую квартиру. Он бы ушел на следующее утро, но ему понадобилось время, чтобы найти жилье поближе к офису. До той самой минуты, когда Уокер молча загрузил две коробки и три чемодана с одеждой в такси, и он, и Джек думали, что это блеф.

История о статуе с поразительной стремительностью раскрылась в тот вечер, когда накрылся праздничный ужин. После того как Стефани в неудачный момент объявила об исчезновении Лео, Уокер затащил Джека в кухню.

– Если Лео нет уже несколько недель, как это ты с ним встречался?

Джек заюлил, но Уокер только уверился, что он таким образом скрывает свои грешки, роман на стороне. Джеку пришлось объясниться, и, глядя, как кровь отливает от лица Уокера, он почти пожалел, что не выдумал какую-то интрижку и не признался в ней.

Уокер медленно снял фартук и аккуратно его свернул.

– То, что ты делаешь, не только противозаконно, но и совершенно неэтично, – произнес Уокер, практически выплевывая каждый слог.

– Я понимаю, как это выглядит, – кивнул Джек.

– Не начинай, – сказал Уокер. – Пожалуйста. Пожалуйста, не пытайся оправдать то, что ты делаешь, не сейчас.

– Но если бы ты видел этого мужика, – возразил Джек, – ты бы, возможно, понял. Он совершенно раздавлен из-за того, что эта штука у него в доме. Ему нужно от нее избавиться. Я делаю ему одолжение.

– Ты вообще себя слышишь?

– Уокер, он потерял жену, когда рухнули башни.

– Это вообще к чему? – Уокер перешел на крик. – Я ему сочувствую по поводу жены, но каким образом это оправдывает то, что делаешь ты? Помощь и пособничество в продаже произведения искусства на черном рынке?

Уокер ходил по кухне, но тут остановился и стукнул кулаком по столешнице. Джек испугался. Все складывалось хуже, чем он ожидал.

– Когда рухнули башни? Господи. Что дальше, Джек, что дальше? Если ты не поможешь, террористы победят? Эти цвета не линяют? Не забудем, не простим? Я ничего не забыл из дежурных ура-патриотических речовок, которые ты раньше поносил, но теперь решил привлечь, чтобы оправдать свою отвратительную алчность?

– Это не алчность. Это, это…

– Это что?

Последнее, что Джеку сейчас было нужно, это признаваться в кредитной схеме с летним домом, но он не видел, как этого избежать. Если он замешкается, будет только хуже.

– Есть еще кое-что, – сказал он.

Уокер слушал Джека, не говоря ни слова. Когда Джек закончил, Уокер ушел в спальню и закрыл за собой дверь. С тех пор они общались краткими имейлами. Джек узнал от Артура, что Уокер выставил их летний дом на продажу. Он отправил Уокеру несколько умоляющих писем, просил поговорить, хотя бы недолго. Все они канули в бездну ярости и молчания Уокера.

Уокер сам себе удивлялся. Не то чтобы он не знал Джека; знал. Он точно знал, на что Джек способен, а на что нет. Не то чтобы Джек в прошлом не вытворял разные глупости и не пытался их скрыть. (Господи, да с чего начать перечислять все идиотства Джека за многие годы – он всегда проигрывал, всегда, и чудовищно неумело заметал следы.) Уокер понял, что много лет назад про себя решил оплачивать косяки и неудачи Джека. Он изображал оптимизм всякий раз, как Джек выкидывал что-то новенькое, тихо закрывал кредиты, которые никогда не оборачивались доходами, потому что именно так поступаешь, когда кого-то любишь, когда строишь с ним совместную жизнь. Твои сильные стороны уравновешивают его слабости. Ты становишься заземлением для его порывов, эго для его ид. Приспосабливаешься. А если Уокер терял терпение, если иногда ему хотелось, чтобы в жизни было побольше равновесия, он просто представлял свою жизнь без Джека – и перенастраивался, потому что жизнь без Джека представить себе не мог.

Но что-то в нем сломалось в тот вечер, когда они собрались праздновать день рождения Мелоди. Он искренне ужаснулся, когда Джек выложил все о незаконной продаже Родена. Это же незаконно! Какие бы глупости Джек ни творил в прошлом, закон он нарушил впервые (Уокер исходил из этого, он на это надеялся). Если бы он довел свой нелепый план до конца и попался, Уокер даже боялся представлять, с чем бы они столкнулись, и не только по-человечески – для него последствия были бы профессиональными. Этого и вообразить себе было нельзя.

Когда Уокер в тот вечер стоял на кухне, глядя, как Джек пытается объясниться и мечется между уклончивостью и негодованием, годы самоотречения и терпимости Уокера словно улетучились. В ближайшем будущем ему предстояло провести много времени, пытаясь разобраться в том мгновении, он не мог понять, как годы преданности, любви и терпимости могли просто исчезнуть. Но они исчезли. Глядя на Джека, он осознал, что больше двадцати лет относился к своему партнеру по-родительски. А за этой обессиливающей мыслью последовала вспышка понимания, выровнявшая все: причина, по которой они так и не завели ребенка, чего Уокер всем сердцем хотел, но на что никогда не мог уговорить Джека, заключалась в том, что сам Джек был ребенком – и Уокер позволил ему это, дал такую возможность. Его муж приходился ему сорокачетырехлетним обидчивым, требующим заботы, избегающим ответственности сыном, и заводить других детей было уже слишком поздно; осознание этого Уокера доконало.

Он думал, что много лет назад смирился с решением не заводить детей; это его уже не очень беспокоило – так, побаливало временами. Но когда он увидел дочерей Мелоди – таких славных, таких милых, – в нем что-то стронулось с места, а потом Стефани сказала, что беременна, и его накрыло такой внезапной, неожиданной тоской, что пришлось выйти из комнаты продышаться. А потом эти признания, после которых Уокер больше не мог закрывать глаза на то, какое беспечное и алчное у Джека сердце. Казалось, в день рождения Мелоди под ним распахнулась зияющая расселина и он не мог вскарабкаться по склону и выбраться. День за днем он ощущал какое-то головокружение, как будто его ничто не держало, только внизу опасно виднелась долина сожаления и тщеты.

Вечером накануне переезда он впал в панику. Что, если он списывает горечь от своих собственных решений на поведение Джека? Что, если он несправедлив? Что, если ради них обоих нужно было дать еще один шанс? Он вернулся с работы если и не с желанием передумать насчет расставания, то по крайней мере с желанием все обсудить. Джек разговаривал по телефону в спальне за прикрытой дверью. Спорил с кем-то. Настаивал, что сможет найти другого «покупателя», убеждал человека на том конце передумать. Он не отменил продажу статуи, как писал Уокеру в имейлах. Он все еще пытался это провернуть.

Тут все и кончилось.

Уокер решил выжать все, что можно, из летнего домика на Лонг-Айленде и купить собственное жилье. Помочь Джеку с переговорами по поводу кредита. Он предполагал, что им нужно будет развестись, но начинать юридическую процедуру было не к спеху. В конце концов, ему, скорее всего, придется оплатить и это.

Глава тридцать восьмая

В тот вечер, когда у Мелоди случился не-день рождения, когда она обнаружила Нору и Луизу в спальне Джека и спросила, что произошло и почему Луиза плакала, в тот вечер, когда она не отступала, пока Нора в конце концов не выпалила, что они видели Лео в парке в двусмысленной ситуации, а потом они обе (пытаясь, как теперь понимала Мелоди, уклониться от того, что всплыло через много дней – от прогулов на курсах; от Симоны) указали на свадебную фотографию Джека и Уокера, Мелоди еще верила, что праздник можно спасти. Как ни нелепо, она продолжала в это верить, пока Джек и Беа расспрашивали Нору и Луизу о том дне, когда они видели Лео в парке, не утратила надежду и тогда, когда Стефани извергала содержимое своего желудка в углу гостиной, и даже потом, услышав новости об исчезновении Лео. И только когда Джек и Уокер принялись ссориться на кухне и их приглушенные голоса быстро перешли на крик, Мелоди осознала, что ужин так и не съедят, торт не разрежут, а миленький лимончелло не разольют по рюмкам.

Она осушила бокал шампанского, сняла нарядные босоножки, потому что ноги ее убивали, и задумалась, будет ли невежливо проскользнуть в кухню и забрать из ведерка со льдом оставшееся шампанское.

– Идем, именинница, – сказал ей Уолт. – Надевай пальто, пошли есть пиццу.

Еще несколько недель Мелоди подогревала и лелеяла свою обиду, словно та была крошечным угольком, которому нельзя было дать погаснуть, потому что она поддерживала огонь для всего племени. Потом как-то в субботу зазвонил телефон и сотрудник учебного центра спросил, не желает ли она заполнить онлайн-опросник, объясняющий, почему Нора и Луиза бросили программу. У них были проблемы с преподавателем? Потому что поступали жалобы от других родителей.

Это Уолт в конце концов вмешался и всех успокоил. Уолт договорился о возврате денег за курсы. Уолта Нора как-то поздно вечером застала в кабинете, куда зашла извиниться за то, что врала насчет курсов, и с полными страха глазами, но ослепительной улыбкой призналась, что ей нравится девушка. К Уолту Луиза и Нора пришли вместе, чтобы сказать, что им наплевать на список колледжей и они хотят присмотреться к государственным заведениям.

– Я пропущу год, – сказала ему Луиза. – Я бы очень хотела пойти на занятия по искусству и жить с вами.

– Я тоже могу пропустить год, – добавила Нора. – Мы можем работать и откладывать деньги.

Это Уолт обращался со всеми невозмутимо, бережно и с чистейшей неподдельной любовью. Он заключал их в утешительные объятия и на все говорил:

– Пожалуйста, не тревожься. Это не беда. Мы тебя так любим. Все будет хорошо.

И наконец, это Уолт снова выставил дом на продажу и нашел чистую и просторную квартиру за короткий срок. Уолт стал Генералом.

В тот день, когда они согласились на предложение о покупке дома, он повел всех в китайский ресторан.

– Праздновать, – с горечью сказала Мелоди.

– Нет, – ответил Уолт. – Есть.

Сидя в просторной угловой кабинке, Мелоди пыталась сохранять спокойствие и вести себя прилично. Она допивала второе пиво, и алкоголь постепенно забирался ей в голову. Принесли еду, и вся она была какая-то не такая. Неправильная. Неумолимо блестевшее коричневое блюдо на тарелке с курицей и кешью действовало Мелоди на нервы. Розоватая свинина (с чего вдруг она такая… флуоресцентная?), разложенная на жирном жареном рисе, вызывала тошноту. При виде паровых пельменей, похожих на морщинистые от воды пальцы, хотелось кричать. Праздная болтовня Уолта об их новых спальнях и о том, что поездки теперь станут короче, выводила ее из себя. (Он, кажется, не понимал, что близость квартиры к школе – не повод хвастаться.)

– Ты не хочешь есть? – спросил Уолт, указывая на нетронутую еду на тарелке Мелоди. Она посмотрела на яичный рулет. На вид он был чудесный, пухлый и хрустящий. Она вспомнила, как любила яичный рулет, когда была маленькая, пока однажды вечером не схватила его, не макнула в неоново-оранжевый соус к утке, не откусила огромный кусок и уже было начала жевать – когда Лео склонился к ней и сказал: «Знаешь, что в него кладут, что он такой вкусный? Дохлую собаку».

У нее ушли годы на то, чтобы поверить, что он шутил, и снова попробовать яичный рулет. Лео всегда все портил.

– Я не хочу есть, – сказала Мелоди, отпихивая тарелку. – Можешь взять.

– Хочешь, закажем что-то еще? Что-то не так? – спросил Уолт.

– Не так? – переспросила Мелоди. Она держала в руке печенье с предсказанием и так его сжала, что оно сломалось и кусочки разлетелись по всему столу. – Да, не так. Все кругом не так. Если ты не заметил, Уолт, весь наш мир недавно превратился в дерьмо.

В его лице мелькнуло что-то жесткое, почти нечитаемое послание – вроде тех слов, что надо увидеть в кубиках льда на рекламе алкоголя, и сейчас это означало: «Ты зашла слишком далеко».

– Извините нас, мы на минутку, – сказал Уолт Норе и Луизе. Мелоди сидела и смотрела, как он поднимается. – Можно с тобой поговорить? Пожалуйста.

Мелоди перевела взгляд на Нору и Луизу, которые сидели вытаращив глаза, и в конце концов Уолт взял ее повыше локтя и отчасти повел, отчасти потащил в глубь ресторана, к туалетам.

– Хватит, – сказал Уолт.

– Что ты делаешь? Почему ты со мной так обращаешься?!

– Я устал от того, что ты упорствуешь в своем несчастье. У нас ничего не «превратилось в дерьмо», если использовать твое прелестное выражение, включая наших детей, которые могут принять твою точку зрения слишком близко к сердцу. Хватит. Возвращайся за стол, извинись перед Норой и будь той, кем всегда для них была.

– Я имела в виду не Нору, – сказала Мелоди.

Уолт с отвращением отошел. Она была потрясена. Он никогда не говорил с ней в таком тоне и не прикасался иначе как с любовью и лаской. Она зашла в туалет, чтобы успокоиться. Да как он смеет! Она говорила не о Норе! (Ладно, может, и о Норе. Отчасти. Прости ее Господь.) Она склонилась над раковиной, умылась, посмотрела на себя в зеркало. Выглядела она чудовищно – потому что была чудовищем. Как можно было так во всем и во всех ошибаться? Не понять, что Нора лесбиянка, не знать, как с ней об этом поговорить (а если посмотреть шире, и вообще как поговорить о чем угодно); не заметить, что девочки врут; не понимать, что Лео лжец и вор. Оказаться не из тех матерей, что готовы пожертвовать домом ради обучения дочерей в колледже – по крайней мере, не по своей воле, не с любовью.

Она перестала понимать, кто она. Не знала, как быть той, кем была всегда. Да и потом, та, кем она была всегда, оказалась той еще дурищей, не так ли? Мелоди вернулась к столу, за которым все молча жевали, смотрели, как она приближается – с опаской, как она печально отметила. Она села, взялась за свой яичный рулет. Попыталась сказать «Простите меня», но не могла говорить. Откусила кусочек, подумала: «Дохлая собака» – и выплюнула в салфетку.

Не сказав ни слова, она схватила сумочку, вышла и села в машину, одна. Сквозь витрину ресторана она видела Уолта, Нору и Луизу. Они ели, но не разговаривали. Молча передавали друг другу блюда и жевали, глядя в тарелки. Она попыталась представить, что делась куда-то, просто исчезла без следа, и теперь это их жизнь. Муж без жены, дочери без матери. Картина выходила такая шаткая, незаконченная и печальная.

Уолт что-то сказал, и девочки покачали головами. Все положили себе еды с большого блюда в центре стола. Они постоянно оборачивались к другой части зала, напротив окна, все вместе. Мелоди подумала, не сидит ли там кто-то знакомый, а может, им просто нужно долить напитки и забрать коробки. Официанты в этом заведении имели обыкновение исчезать, едва тебе что-то понадобится. Наверное, Нора хочет еще печенья с предсказаниями. Уолт потянулся через стол и взял дочерей за руки. Что-то им сказал. Мелоди сощурилась и наклонилась вперед, словно могла прочитать по его губам. Она гадала, что он говорит. Девочки смотрели на него и кивали. Потом заулыбались. А потом они все обернулись и снова посмотрели в тот конец зала, и она поняла, что они делают; они смотрят на вход. Они ищут ее.

Глава тридцать девятая

Был вторник, и Джек открыл магазин пораньше после выходных в воскресенье и понедельник. По вторникам магазины обходило большинство декораторов, потому что пятничные любители и туристы рассасывались, но по утрам здесь еще было тихо. Как всегда. Джек сидел за маленьким письменным столом в глубине магазина. Кое с кем созвонился, написал пару имейлов. Открылась входная дверь, зазвенел колокольчик – кто-то пришел. Джек встал и не сразу разглядел, кто стоит у двери; солнце светило сквозь веерные стекла и било ему прямо в глаза.

– Джек?

– Да. – Он прищурился, шагнул прочь от света и проморгался. – Мелоди?

– Привет, – довольно робко произнесла она. – Я принесла тебе ланч.

– Давай начистоту, – сказал Джек. – Ты принесла мне эти дивные сэндвичи, и печенье, и даже бутылку газированной воды по конской цене, потому что хочешь, чтобы я тебе дал совет по поводу твоей дочери-лесбиянки?

Мелоди вздохнула и вытащила какой-то темный пожухлый салатный лист из своего сэндвича. Почему простой сэндвич с индейкой теперь днем с огнем не найти?

– Это еще что? – сказала она, нюхая салат. – Рукола. Фу. Куда делся старый добрый айсберг?

Она положила сэндвич и взглянула на Джека.

– Мне не то чтобы нужен совет… Я просто… Не знаю, чего я хочу, если честно. Наверное, я просто немножко боюсь.

– Того, что у тебя гомосексуальный ребенок?

– Нет! Того, что я – паршивая мать.

– Потому что она лесбиянка?

– Я не пытаюсь быть скотиной, Джек. Меня никогда не напрягало, что ты гей. Ты сам знаешь. Никого из нас не напрягало. Это ты никого не позвал на свадьбу, и зря, потому что мы все очень хотели бы там быть. Твоим племянницам тоже не повредило бы увидеть, как женятся их дяди-геи.

– Ну, теперь у них будут места в первом ряду на грандиозном разводе.

Мелоди положила сэндвич.

– Серьезно?

– Боюсь, что да.

– Но почему? Неужели никак нельзя все исправить? Что произошло?

– Я сделал огромную глупость. Можем поговорить о чем-нибудь другом?

– Конечно.

Они сидели за прилавком в торговом зале, возле витрины с драгоценностями.

– Красивые, – сказала Мелоди, взяв в руки красную кожаную коробочку с винтажными часами.

– Да, красивые. Эти часы я подарил Уокеру на свадьбу.

– Он их вернул?

– Вообще-то он перепродал их тому, у кого я их купил, и тот человек сообщил мне, а я выкупил.

– Прости. Очень грустно это слышать.

– Оно и было грустно. Очень. Особенно из-за того, что он продал часы, чтобы купить гребни для моих длинных волос, а я, не зная об этом, продал волосы, чтобы купить кожаный футляр для часов.

Мелоди улыбнулась и положила часы обратно на прилавок.

– Мы продаем дом. – Она сжала переносицу большим и указательным пальцами. Ей очень не хотелось снова плакать при Джеке.

– Наш дом тоже выставлен на рынок.

– Говорят, он на подъеме. Рынок, – сказала Мелоди, повторяя слова Уолта.

– В жопу рынок.

– Ага.

Они пару минут сидели молча, жевали свои сэндвичи с индейкой, стараясь друг на друга не смотреть. Потом Мелоди сказала:

– Помнишь приятелей, которые у тебя были в старших классах?

– Господи, у нас ланч с расспросами и воспоминаниями? А то я не в настроении.

– Нет. Я хочу кое-что узнать.

– Каких приятелей?

– Всех тех мальчиков.

– Опять-таки, попрошу тебя уточнить.

– Всех тех мальчиков летом. Из клуба с бассейном. Помнишь? Ты приводил их домой, и вы зависали под деревьями на заднем дворе.

У Джека засияли глаза. Он помнил. В последнее лето перед колледжем он беззастенчиво таскал домой красивых мальчиков из семейного пляжного клуба, все они работали в ресторане, убирали со столов и доливали вино в бокалы. (Работа мечты, официант в обеденном зале, всегда доставалась детям-студентам кого-нибудь из членов клуба, и они прикарманивали чаевые, в которых, в общем, не нуждались, чтобы и подпитывать свое пристрастие к алкоголю или наркотикам – или и тому и другому.) Уже тогда Мелоди понимала, что есть нечто особенное в том, как Джек и его приятели утаскивают шезлонги на дальний конец двора и мажут друг другу спины «Гавайским тропическим лосьоном», временами брызгая на себя из маминого распылителя для растений – хорошенького, медного, предназначенного для африканских фиалок на подоконнике летней веранды. Мелоди все искала предлог, чтобы подойти к ним, использовала любую возможность: приносила стаканы с лимонадом или шоколадное эскимо из морозилки. Мальчики прекращали смеяться и разговаривать, пока она шла по лужайке, и щурились, пытаясь разглядеть, что у нее в руках.

– Хотите? – спрашивала она.

Она всегда брала и на свою долю, надеясь, что ее пригласят остаться. Но Джек вечно забирал подношения и прогонял ее.

– Еще как помню, – сказал Джек Мелоди. – Старые добрые деньки под соснами. Когда жизнь была куда проще и веселее, а дали были голубые.

– Голубые, ага.

– Ну, не все. Но некоторые. Мне хватало.

– Почему они меня не любили?

– Что?

– Они меня не любили, те мальчики, – Мелоди старалась говорить беспечно и легко. – Я все время пыталась с вами затусить, а вы меня все время старались прогнать.

– Ты была маленькая.

– И что? Я вам приносила всякие вкусности. Лимонад, мороженое – а мне всего-то было надо в карты с вами поиграть, или послушать, как вы разговариваете, или хоть что-нибудь. Но ты и твои друзья меня не любили. Я все гадала почему. Это было не просто так.

Джек откинулся на стуле, скрестил руки на груди и широко улыбнулся, словно Мелоди рассказала отличный анекдот. Потом рассмеялся, но у нее сделалось такое обиженное лицо, такое Мелоди-сделали-больно, что он осекся.

– Мел, – сказал он, накрывая ее руки ладонью. – Ты вовсе не вызывала у них неприязнь. Ты была прелесть, ковыляла по лужайке в обвисшем раздельном купальничке с кувшином теплого лимонада или тающим мороженым; на вкус оно было как отмороженное. Совершенная прелесть.

Мелоди уставилась на свой недоеденный сэндвич. На Джека она взглянуть не могла. Теперь ее мучило то, что она затеяла этот разговор; и то, как в его изложении выглядели ее походы через лужайку; и особенно – что от «ты была прелесть» ее охватило чистое счастье.

Он продолжал, и из его голоса ушла вечная язвительная нотка:

– Что бы там ни происходило, под теми соснами, это не имело отношения к тому, любили тебя или нет. Ну бред же. Мне было семнадцать. Я не хотел, чтобы ты крутилась поблизости, потому что у меня двадцать четыре часа в сутки была эрекция. Не хотел я, чтобы при этом присутствовала моя младшая сестренка.

– Ужас.

– Именно. Считай это формой братской любви. Так ты что, зациклилась на этом из-за Норы? Задумалась, не встроен ли в тебя отпугиватель гомосексуалов?

– Нет. Я просто думаю. Я хочу все сделать правильно. Хочу ее понять и поддержать, но мне страшно. Я больше не знаю, что ей нужно, что она чувствует.

– Да знаешь.

– Нет, Джек, нет. Я никогда не хотела девушку…

– Знаешь, знаешь, – настаивал Джек. Он встал, собрал мусор, оставшийся от ланча, и запихал его в пустой пакет из магазина. – Ты хочешь, чтобы она не была лесбиянкой, – спокойно сказал он.

– Да. Прости. Я это говорю не для того, чтобы обидеть. Просто не хочу, чтобы ее жизнь была сложнее, чем вообще бывает жизнь. Я не знаю, как облегчить этот путь, сделать его более гладким. Не знаю, что говорить, что думать и как себя вести, и не знаю, с кем поговорить. Кроме тебя.

Джек смотрел в окно, нетерпеливо постукивая пальцами по стеклу витрины.

– Уокер хотел детей, – наконец сказал он.

– Правда?

– Я из-за этого нервничал. Ты меня знаешь. Он хотел приемного, а я мог думать только об одном: откуда мы знаем, кого нам дадут? Все это казалось такой идиотской лотереей. А ребенку каково будет? Никто не подписывается на двоих отцов-геев. Мне казалось, тут так легко облажаться. Уокер вечно говорил, что я надумываю. Все повторял: «Это не просто так называется «брать под опеку». Родители – временные опекуны, они присматривают, дают любовь и стараются, чтобы с ними ребенок стал лучше, чем был до них. Не навредить». В общем, так говорил Уокер. Не знаю, поможет ли тебе это.

– Немножко помогает, – сказала она.

– Еще один пример моего эгоизма, если поверить Уокеру, высказавшемуся на прощанье.

– Нежелание усыновлять?

– Да.

Мелоди на минуту задумалась. Почему так легко ранить именно тех, кого больше всего любишь? Она ткнула пальцем в барный столик на колесах в стиле ар-деко, заставленный хрустальными графинами с темной жидкостью.

– Это настоящий алкоголь? – спросила она.

– Определенно настоящий, – сказал Джек. – Предлагаешь выпить? Потому что если да, то я тебя сейчас люблю больше, чем кого-либо в Нью-Йорке.

– Да, – сказала она.

Джек налил по половине пластикового стаканчика скотча, и они пару минут сидели, потягивая спиртное, в дружеском молчании.

– Я не думаю, что ты вел себя как эгоист, – сказала Мелоди.

– С усыновлением?

– Да. Я считаю, ты вел себя обдуманно, осторожно и честно, открыто говорил, что тебя беспокоит. Дети – это непросто.

– Знаю.

– Не пойми меня неправильно; это очень здорово, и, думаю, вы с Уокером были бы прекрасными родителями – если бы оба этого хотели. Но это не для всех.

Она допила скотч и налила себе еще немножко. Алкоголь придавал ей некоторое ускорение.

– «Не навреди», – рассмеялась она. – Легко сказать! А знаешь, что еще легко? Навредить! Случайно навредить так легко, что руки опускаются. Не думаю, что ты вел себя как эгоист. По-моему, ты был реалистом.

Джек с веселым интересом наблюдал за Мелоди. Ничего удивительного в том, что она не держала банку, не было, но то, что она говорила, отзывалось в его душе – и ему становилось легче.

– Уокеру это скажи, – в шутку произнес Джек.

– И скажу, – выпрямилась Мелоди. – Где он? Он думает, что с детьми так легко, сплошной праздник? Позвони ему. Я расскажу мистеру Адвокату, как это легко. Где он?

– Не знаю, давай посмотрим. – Джек достал телефон, и Мелоди опешила, когда он открыл «Сталкервиль», то самое приложение, которое она уговорила его поставить. – Давай подглядим, – сказал Джек, дожидаясь, пока оно загрузится. – Вот, пожалуйста. Он на работе – и смотри, что сейчас будет!

Он нажал набор и поднял телефон, так чтобы Мелоди видела надпись «Уокер» на экране; телефон звонил и звонил. Джек швырнул его на прилавок. Мелоди потянулась за ним.

– Ты что делаешь?

– Удаляю эту штуку. Если хочешь что-то сказать Уокеру, иди и найди его. А это? – Она подняла телефон и легонько потрясла им. – Это не скажет тебе, что ты хочешь знать. Это лишь крошечная часть истории; чушь это собачья.

Она нажала несколько кнопок, и приложение исчезло. Джек смотрел поверх ее опущенной головы в окно на шедших по улице пешеходов; весенний день был мучительно идеален. Ему никогда в жизни не было так одиноко. Возвращая телефон, Мелоди поняла, что рассеянный, слегка уплывающий взгляд Джека, слишком отросшие волосы и мятая рубашка – это все признаки разбитого сердца. Он не был зол или весел; он был опустошен. Она еще посидела с ним, жалея, что не может стереть с его лица это выражение: уверенность, что он получил по заслугам, и сожаление размером во весь мир.

– Мел? – наконец сказал он. – Норе просто нужно знать, что ты любишь ее так же сильно и вообще так же, как раньше. Знать, что она не одна.

– Я знаю, – сказала Мелоди.

Глава сороковая

Накануне Дня матери Стефани все еще ходила в пуховом жилете. Май в Нью-Йорке переменчив. В пятницу пальто ей было не нужно, а субботнее утро выдалось пасмурным и холодным, больше похожим на осень, чем на весну. Но на фермерском рынке все равно нашлись пучки розового, фиолетового и голубого душистого горошка, и Стефани разошлась – купила себе четыре букета. Надо будет расставить их по дому, и головокружительный запах наполнит все комнаты.

Сегодня она ждала к обеду Винни и Матильду. В тот день, ответив на звонок по телефону Лео, она быстро свернула разговор с Матильдой, сказав, что Лео вышел. Она не забыла ни о звонке, ни о бедной девочке, которая была в машине с Лео, – но на нее столько всего навалилось; через пару недель она перезвонила Матильде, в основном из чувства долга.

Стефани понимала, что не отвечает за то, что натворил Лео, но пока Матильда, волнуясь и несколько бессвязно, рассказывала, зачем звонила, Стефани поняла, что сможет ей помочь. Одна из ее любимых клиенток, Оливия Расселл, успешная журналистка, много писала об искусственных конечностях, особенно о трудностях, с которым сталкивались ветераны войны в Заливе[58]. Оливия сама в молодости потеряла ногу. Она знала всех, знала, как вписаться в разные программы, и сейчас руководила некоммерческой организацией, помогавшей пациентам ориентироваться в дорогостоящем и сложном мире искусственных конечностей. Стефани предложила их познакомить. Матильда спросила, можно ли ей прийти с другом – Винни. Так что все они были приглашены на обед: Винни, Матильда и Оливия, уже согласившаяся помочь Матильде ради Стефани. Тогда Стефани исполнит свой долг.

– С Днем матери, – сказал фермер, взяв у Стефани деньги.

Во всяком случае, она посчитала, что это фермер; он был неряшливым и уже задубел от солнца. Пальцы у него были толстые, тупые и неотмываемо грязные, он был в синей бейсболке, на которой спереди оранжевыми буквами значилось «ОРГАНИЧЕСКАЯ ФЕРМА ШЕПАРДА». Стефани не сразу поняла, что он обращается к ней.

– А, спасибо, – сказала она.

Ее рост скрадывал беременность, но в шесть месяцев живот был уже очевиден и безошибочен.

– У вас дома еще детки?

– Нет. Первый и последний, – сказала Стефани нейтральным тоном, с помощью которого научилась прекращать разговоры о детях. Она сдвинула пакеты с молодой картошкой, спаржей и клубникой к сгибу локтя, чтобы нести яркие цветы одной рукой, как весенняя невеста.

– Да, так все говорят, – с улыбкой сказал фермер. – Потом ребенок пойдет и заговорит. Скоро уже не захочет сидеть у вас на коленках, и вы опомниться не успеете, – он махнул рукой в сторону ее живота, – а уже второй на подходе.

– Хм, – неопределенно промычала в ответ Стефани, протягивая руку за сдачей.

Она годами слушала, как ее беременные подруги жаловались на назойливость, которую пробуждает в окружающих торчащий живот, и что даже в Нью-Йорке, где можно спокойно стоять в метро в нескольких дюймах от чьего-то лица и знать, что в силу негласного, но всеобщего договора никто (в здравом уме) с тобой в жизни не заговорит, беременность отменяла все ставки.

«Мальчик или девочка? Первый? Когда вы ждете? (Стефани всегда слышала вместо «Когда вы ждете?» – «Как же вы живете?», всегда)». Так что она была готова к раздражающим вопросам, но куда больше ее злило, что все хотели поговорить не только о ребенке, которого она носила, но и о ее непланируемых и нежеланных будущих детях. Полная дикость. Как будто, желая ограничиться одним ребенком, она уже подрывала идею материнства, официально еще даже не начавшегося. Как будто у всех этих чужих людей был какой-то свой интерес в процессе. Как будто родить одного ребенка в одиночку было не от души, так, на полставки. («Да они просто завидуют, – говорила ей Пилар, мать одного-единственного потрясающего девятилетки, очаровательного умницы. – Хотят убедиться, что ты опять плюхнешься на задницу, едва начнешь спать по ночам. Не задолбалась – не мать, дорогая моя».)

– Знаете, кто у вас? – спросил фермер, отсчитывая сдачу.

– Девочка.

– Имя выбрали?

– Да, – сказала Стефани с натянутой улыбкой. – Но это секрет.

Она научилась жестко пресекать разговоры на эту тему. Когда она упоминала имена, которые ей приходили в голову (прежде чем пришло то самое, очевидное), все высказывали суждения, основанные на настолько субъективной логике, что выходило совсем чудно: «Мою первую жену звали Ханна, такая сука была»; «У дочки в классе четыре Шарлотты»; «Наташа – это что-то из времен холодной войны, нет?».

Еще Стефани казалось, что, как и многое другое, касавшееся родительства, выбор имени превратился в состязательный спорт. Один чувак на ее курсах по родам все говорил и говорил про свою таблицу с детскими именами.

– У нас три приоритета, – объяснял он изнывавшей от скуки Стефани и погруженной в свои мысли ведущей курсов (она-то и не такое видела). – Имя должно быть уникальным, отражать нашу с женой этническую принадлежность – отчасти британцы, отчасти евреи, и, – он сделал эффектную паузу, – быть благозвучным. Приятным на слух.

– Я знаю, что означает «благозвучное», – сообщила Стефани.

– Мы ориентируемся на имена типа «София», – сказала его жена с суховатым британским выговором, – но оно сейчас слишком уж популярно.

– Оно популярно, потому что красивое, – кивнула Стефани. – Классическое имя в старом стиле.

– Слишком популярно, боюсь, классика теперь в моде, – пояснила жена, сочувственно кладя ладонь на руку Стефани, которая, по ее мнению, явно была неосведомленной бедолажкой.

– В дополнение к трем приоритетам, – продолжал муж, – мы определили квалификационные параметры.

Он перечислил их по пальцам.

– Что происходит, если погуглить имя? Сколько слогов? Легко ли его разобрать по телефону? Напечатать на клавиатуре?

Последнее было уже слишком; Стефани расхохоталась. Больше эта пара с ней не разговаривала.

– Удачи, – сказал фермер, помахав ей вслед. – Это у вас последний тихий День матери, надолго. Пусть муж вас побалует.

Это было еще одно обстоятельство, удивлявшее Стефани, хотя она понимала, что удивляться, в общем, нечему. Все по умолчанию считали, что раз она беременна, значит замужем. Она живет в Нью-Йорке. Вы совсем, что ли? И не просто в Нью-Йорке – в Бруклине! Она не первая женщина за сорок, рожающая в одиночку, но даже если бы она заводила ребенка с кем-то, кто сказал, что она должна быть замужем? Кто сказал, что она, например, не может жить с женщиной? Ее не просто оскорбляло это почти единодушное автоматическое допущение, оно ее тревожило, потому что она понимала: ее дочери рано или поздно придется столкнуться с такими же бесцеремонными рассуждениями об отце, который… кто знает, что она станет рассказывать дочке об отце, что будет, когда ребенок достаточно подрастет и спросит об этом.

Стефани перехватила пакеты так, чтобы распределить вес равномерно, и двинулась домой. Слава богу, идти было от парка под горку. Ноги ее не подводили, но центр тяжести смещался, и, если она слишком долго ходила с сумками, начинала болеть спина. Надо было завести сумку на колесиках, но скоро она уже будет ходить с коляской.

Стефани все еще бесилась из-за замечания фермера насчет «мужа». В том, чтобы родить ребенка одной, она не видела никаких проблем; вот только что говорить о Лео и говорить ли вообще. Ближайшие друзья и коллеги знали – ну, в общих чертах. Они знали об их с Лео прошлом; о том, что он ненадолго снова появился; о том, что она с удивлением, но и радостью узнала о беременности; о том, что Лео ушел со сцены.

Сложнее было со знакомыми или с наглыми любопытными незнакомцами. Многих останавливало краткое: «Я мать-одиночка». А многих нет. Надо было выработать какой-то особый ответ, который затыкал бы всех, но был не слишком интригующим, чтобы вызывать вопросы.

Еще она терпеть не могла жалостливые и сочувственные взгляды, сопровождавшие ее намеренно оптимистичное разъяснение, что она заводит ребенка одна. Оказаться объектом чьей-то жалости было просто нелепо, она-то чувствовала, что ей повезло, и только. Повезло, что у нее будет ребенок, повезло завязать отношения с родными Лео, развивавшиеся небыстро, но обнадеживающе; это она делала ради дочери, чтобы дать ей ощущение большой семьи.

Стефани была единственным ребенком овдовевшей матери, которая умерла много лет назад. Ей нравилось ее детство, она обожала свою любящую, отзывчивую, умную и веселую маму. Сейчас она жалела только о том, что не родила раньше: мамы больше не было, а из нее получилась бы потрясающая бабушка. Но в детстве Стефани бывало одиноко, и она надеялась, что Пламы примут их с Лео ребенка, и пока все так и было.

Если быть до конца честной, Стефани понимала, что устройство семьи, понемногу воплощавшееся в жизнь, оказалось для нее предпочтительным, поскольку было ей знакомо. А если быть уж совсем честной, раньше она не рожала ребенка в том числе потому, что не знала, что делать с его отцом. Сама Стефани спокойно жила и так. Мать, кузены и летние поездки в Вермонт, к любимому дяде, вполне удовлетворяли ее потребность в семье. Ночами, в темноте, когда никто не видел на ее лице довольной улыбки, она клала руку на вздымавшийся живот и признавалась себе, что, пусть этот ребенок и не был запланирован (не был, это Лео явился к ней на порог), в ту ночь, когда разразилась снежная буря, она не настояла на презервативе – буквально впервые в жизни. Такого не было ни во время самых хмельных приключений, ни в самые спонтанные моменты страсти.

Она не планировала беременность (нет), но не предотвратила ее и, если быть беспощадно честной, глубокой ночью, наедине с собой в спальне, в ее собственной спальне, положив руку на мягко поднимавшийся и опускавшийся в такт движениям ее крутившегося, лягавшегося, икавшего ребенка живот, слушая, как тихо поскрипывает дом, под одеялом, подвернутым именно так, как ей нравилось, она могла признать, что на самом деле случилось в ночь снежной бури: она дала маленький, даже крошечный шанс получить что-то от Лео, но не самого Лео. И ее это устраивало.

– Ты больше похожа на мужика, а не на девушку, – как-то сказал ей Уилл Пек, когда они были вместе и она спросила, не хочет ли он почаще ночевать у себя. Он не оценил ее любви к уединению. Стефани думала, что, возможно, так и есть. Хотя она не соглашалась со стереотипным представлением о женщинах как о более нуждающихся. Было в этом что-то неверное. Нет, конечно, некоторые женщины помешаны на том, чтобы выйти замуж, но мужчины, решившиеся на отношения, были не лучше. Разве не разведенные или овдовевшие мужчины так быстро женятся снова, разве не о них надо заботиться? И разве не женщины в возрасте заново изобретают свою жизнь сами по себе? Из всех ее друзей, чьи браки распались – а таких накопилось уже изрядно, – именно женщины обычно находили в себе мужество уйти от того, что рухнуло. Мужчины цеплялись изо всех сил.

«Ты еще будешь отбиваться от бруклинских разведенных папаш», – предупредила ее Пилар. Это было последнее, в чем нуждалась Стефани! Мужчина, у которого уже есть дети. Она встречалась с несколькими разведенными мужчинами – и бросила их; по ее мнению, они в основном рыскали в поисках кого-то, кто будет дважды в месяц на выходных помогать им с детьми. Они ее не особенно пленяли, эти мужчины, которых она собирательно называла «папочками». Хотя, надо признать, есть что-то привлекательное и даже немножко сексуальное в мужчине, который пытается собрать дочери кудри заколкой-пряжкой или заплести косичку.

Повернув в свой квартал, Стефани увидела сидевшего на крыльце Томми О’Тула. О, отлично. Он станет настаивать на том, чтобы занести ее сумки по лестнице в кухню, и она ему с радостью позволит. Она помахала; она бы не возражала, чтобы ей помогли донести сумки до дома. Но он не смотрел в ее сторону; он смотрел на пару, приближавшуюся с другой стороны. Женщина на костылях; черт, это, должно быть, Матильда. А мужчина рядом с ней, наверное, Винни. Они рано. Ну что ж, поручит им резать овощи. Может быть, Винни и сумки ей донесет.

Глава сорок первая

На улице было прохладно, но Томми и Фрэнк Синатра сидели на крыльце, они очень это любили. Синатра занял обычный пост на третьей снизу ступеньке, поднял морду, настороженно глядя выпученными глазами и довольно стуча хвостом по цементному подъему ступеньки.

Томми рядом с ним уткнулся головой в руки и молился. Он уже давненько не молился – ни Богу, ни кому другому. Когда он был моложе, то верил, что можно молиться друзьям и родным, которых нет рядом. Он завидовал тому, прежнему себе, думавшему, что кто-то его слушает. Поначалу он перестал верить от лени, потом – от гнева, но сейчас у него получалось что-то вроде равнодушного бормотания. Он не назвал бы себя атеистом; атеизм требовал большей веры, чем у него, какой-то решительной определенности относительно всего таинственного, которую он не считал ни оправданной, ни возможной, ни достойной восхищения, ни даже желанной. Кто станет отрицать, что есть какая-то направляющая рука, какой-то замысел для этого мира? Можно было звать это наукой, но это тоже отвечало не на все вопросы. Томми не был ни верующим, ни неверующим. Не был ни чем-то, ни ничем. Просто выживал.

Долгое время после смерти Ронни он молился ей. Не только в те бесконечные месяцы на площадке, когда был потерян и в отчаянии, но и потом – годами. Ему было неловко об этом думать, но он и статуе тоже молился. Она превратилась в алтарь в его доме, пока однажды он не увидел себя со стороны, поймав отражение в зеркале: сидит на складном стуле, разговаривает со статуей – он испугался, что сходит с ума. Тогда-то он и убрал эту штуку за дверцы посудного шкафа.

Сперва он пришел в ужас от предложения Джека Плама продать статую, но затем свыкся с этой мыслью и испытал облегчение. Он, бывало, не спал ночами, представляя, что будет, если он внезапно умрет – машина собьет, инфаркт случится – и его дочери обнаружат статую в шкафу. Рано или поздно они выяснят, что это такое и что он натворил. Им придется в корне пересмотреть историю об отце-герое, что будет само по себе плохо, но, если они узнают, что он украл статую с развалин и спрятал ее, изменится их отношение и к истории матери. Он знал, господи, он знал, что, если воспоминания о ком-то не могут поддержать на пути от скорби к восстановлению, потеря становится еще более непререкаемой. Он собственными глазами видел, как дочери начали создавать миф о Ронни всего через несколько часов после ее гибели. Если они узнают о статуе, ее смерть окажется запятнана его поступками, а он ни за что не допустит, чтобы его дети снова потеряли мать. Он не оставит их один на один с краденой статуей, скелетом в шкафу. Да Томми раньше в реку ее выбросит.

Он понимал, что продать ее будет непросто. Как ее перевезти, куда положить деньги – но Джек Плам заверил, что поможет с, как он выразился, частностями. Он предоставлял весь спектр услуг. Но прежде чем они добрались до «частностей», Джек проговорился, что лондонский покупатель родом из Саудовской Аравии.

– Араб? – спросил Томми, сжимая кулаки и не веря собственным ушам.

– Лондонец, – ответил Джек, прочистив горло. – Не все на Ближнем Востоке террористы, бога ради. Он финансист. Очень преуспевающий бизнесмен и очень удачливый коллекционер. Очень уважаемый.

Томми был в ярости.

– Но он же поднялся на нефтяных деньгах, так? И не говорите мне, что нет, потому что это будет вранье.

– Понятия не имею, – сказал Джек. – Это не имеет отношения к делу. Если хотите продавать на черном рынке, не ждите кредитной истории и резюме. Он богат, ему нужна статуя, и он не станет болтать. Бинго.

Томми практически вынес Джека за дверь. Даже не оказал ему любезность и не прочитал лекцию о том, почему он – он, потерявший жену, бесчисленных друзей и коллег-пожарных 11 сентября, – никак не мог взять ближневосточные нефтяные деньги в обмен на вещь с Граунд-Зиро[59]; ни от кого, никогда, ни за что.

Он почувствовал облегчение от того, как все повернулось, потому что черная полоса будто закончилась. Он с ума, наверное, сошел, когда думал, что статую можно продать, что это этично. Когда он сказал Джеку, что дело не в деньгах, это было всерьез. Его беспокоило лишь то, где окажется статуя, потому что он должен был чтить память Ронни. Но если он себя обнаружит – случайно или намеренно, – он исказит ее память в глазах детей. И по этому бесконечному кругу он метался много недель. Он зевал. Он не спал. Как переправить статую в безопасное место? Много дней подряд Джек звонил ему каждый час, пытаясь возобновить переговоры, пока Томми в конце концов не пригрозил позвонить своим друзьям в управлении полиции и сдать их обоих.

– Я это сделаю, сволочь ты поганая, – сказал он Джеку. – Даже не сомневайся.

В честности было бы хоть какое-то достоинство.

Синатра поднял голову и заскулил.

– Что ты хочешь сказать, мистер С.?

Томми почесал костяшками голову Синатры, то место, где шкура слегка висела и шерсть была очень мягкой. Пес засопел от удовольствия. В конце квартала Томми увидел Стефани, она ему махала. Наверное, хочет, чтобы он помог с сумками. Синатра принялся лаять на что-то с другой стороны.

– Тише, приятель, – сказал Томми и обернулся посмотреть, что так растревожило собаку.

К нему приближалась пара. Женщина была на костылях, а силуэт ее спутника выглядел каким-то неровным. Они шли медленно, разглядывая номера домов. Когда они подошли ближе, Томми не поверил своим глазам. Высокий мускулистый мужчина без руки и женщина с длинными волосами, у которой не было ступни, шли рядом по его улице. Его статуя ожила. Он встал, и лай Синатры превратился в угрожающее рычание.

– Ш-шшш.

Он поднял пса и сунул его под мышку, чтобы успокоить. Ему надо было поспать. Он поморгал, потряс головой, посмотрел снова, но видение не рассеялось. Статуя никуда не делась и по-прежнему шла к нему. у Томми закружилась голова, он поднял глаза к небу. Он не знал зачем, что ожидал там увидеть. На мгновение ему показалось, что он сейчас потеряет сознание. Происходило то, что просто не могло произойти. Дыхание учащалось; он ощутил стеснение в груди, словно кто-то затягивал ремень. Пес выпутался из его хватки, вспрыгнул на крыльцо, повернулся к Томми и залаял уже всерьез, испуганно.

«Ох, пожалуйста, – подумал Томми, – не сейчас». Только не сердечный приступ, которого он так боялся, не пока статуя еще в доме. Он ухватился за железные перила, пытаясь удержаться на ногах. Если статуя в доме, как она может идти по улице? С одной стороны кричала Стефани, звала его по имени. С другой приближалась ожившая статуя. По спине заструился пот, ладони стали липкими. У него удар, или сердечный приступ, или и то и другое сразу. Он попытался глубоко вдохнуть и не смог.

– Тихо, – сказал он Синатре, но не услышал свой голос. Горло пересохло и сжалось.

– Простите.

Теперь статуя стояла перед ним, говорила, хотела подняться на крыльцо.

Томми попытался что-то сказать, но губы его не слушались. Они пришли по его душу, вот что он думал, хотя даже не понимал, что это значит. Пришли за ним? Кто?

– Эй, – мужчина шагнул ближе и потянулся к нему единственной рукой. – Ты как, приятель? Выглядишь не очень.

– Что такое, малыш, что тебя так расстроило?

Томми думал, что женщина обращается к нему, но она прислонила костыли к крыльцу и пыталась успокоить Синатру, пес лаял на ее протянутую руку. Томми уставился на ее ногу, потом на мужчину без руки. Он не мог понять, бредит он или умирает, но что бы это ни было, он понимал, что хорошего в этом мало. «Ронни, – подумал он. – Помоги».

– Звони 911, – услышал Томми голос мужчины. – Вам помочь, мистер? Как вас зовут?

Голос Винни звучал так, словно шел по длинному туннелю или по трещавшему от статики проводу. Томми не мог разобрать слова, но услышал, как мужчина говорит что-то про 9.11. Черт. И за секунду до того, как упасть ничком, Томми умоляюще посмотрел на них; рука была прижата к сердцу, рот превратился в болезненную щель.

– Что? – сказала Матильда низким от тревоги и страха голосом. – Что такое, Папи?

– Простите меня, – сказал Томми. И повалился к искалеченной ноге Матильды.

Глава сорок вторая

Завтра День матери, и Мелоди проснется и проведет последний день в своем любимом доме. В понедельник утром приедет грузовик, в него загрузят все коробки, завернут мебель в стеганые чехлы для перевозки, и они все сядут в машину и поедут за фургоном в свое временное жилье по другую сторону рельсов.

А потом прибудут бульдозеры.

Уолт утаивал это от нее до последнего: их дом купил девелопер, планировавший все снести и в два счета построить новое чудовище. Теперь Мелоди ходила по комнатам с другой печалью; вскоре их вовсе не будет на свете.

Сегодня они ждали приезда сборщиков. Девелопер не просто собирался разрушить ее дом, он сперва хотел его ободрать – дерево, лепнину, дубовые перила, пол из ядровой сосны в гостиной, за которым Мелоди так заботливо ухаживала, – и продать все фирме, собиравшей архитектурные редкости. Уолт пытался увезти Мелоди, но она отказалась. Она хотела посмотреть в глаза скотине, которая разрушит красоту и выгодно ее продаст. Вместе с Норой и Луизой она паковала оставшиеся книги, когда в дверь позвонили. Когда Уолт открыл, Мелоди показалось, что она бредит. На пороге стоял Джек.

Сперва она хотела наброситься на него с кулаками. Она была вне себя. Значит, он сборщик? Он собирается вырвать душу из ее дома и продать ее? У Джека и Уолтера ушло несколько минут на то, чтобы объяснить ей: Джек пришел спасти все, что можно. Для нее.

– Не понимаю, – сказала она.

– Я кое-кого знаю, – пояснил Джек, показав на пришедших с ним мужчин. – Они заберут все, что ты захочешь, и сохранят.

– Зачем?

– Чтобы снова это использовать, мам, – сказала Нора.

Они с Луизой пребывали в ожидании и волнении. Они уже несколько недель знали о плане Джека и Уолта, с того момента как те обо всем сговорились.

– Если ты когда-нибудь построишь свой собственный дом. Или встроишь это все в уже готовый. Можно сохранить все лучшее и снова пустить в дело.

– Где сохранить?

– У меня есть склад, – сказал Джек. – Для товарного запаса. Если окажется, что тебе это все не нужно, всегда сможем продать.

– Вы это ради меня придумали? – Мелоди не могла поверить. Ее переполняла благодарность.

– Можем оставить только то, что тебе действительно захочется, – улыбнулся Джек.

Он взялся всем руководить. Надо было составить список, выяснить, что стоит сохранять. Выбрать самое важное.

– Может, подниметесь на второй этаж? – предложила Мелоди. – Заварю нам чаю. Чайник мы пока не упаковали.

Нора и Луиза побежали наверх с Уолтом.

– Как насчет витража в холле? – услышала Мелоди голос Луизы. – Мама любит это окно.

Джек пошел с ней в кухню. Осмотрел помещение.

– Не думаю, что здесь многое стоит сохранять, – сказал он. – Все эти шкафчики семидесятых…

– Джек, – произнесла Мелоди, наполнявшая чайник водой над раковиной. – Не знаю, как тебя благодарить. Это все…

– Это моя работа. Это несложно. Но у мастеров почасовая оплата, так что нужно двигаться побыстрее.

– Это не займет много времени, – сказала Мелоди. Она поставила чайник на плиту, зажгла газ. – Что у вас с Уокером?

Джек пожал плечами.

– Улаживаем дела. Я передал ему свою долю Гнезда, и он доплатил разницу, чтобы закрыть мой долг. Мы продаем дом. Он щедр. Половину я не получу, но мне хватит, чтобы удержать магазин на плаву, пока не разберусь, продавать его или нет. Он позволил мне оставить за собой квартиру.

– Но что между вами? Помимо дел.

Джек сел за кухонный стол. Мелоди подумала, что он похудел, но ему, кажется, лучше, чем в прошлую их встречу.

– Сколько тебе было, когда ты вышла замуж?

– Едва исполнилось двадцать два. Ребенок.

– Мне было двадцать четыре, когда я познакомился с Уокером. Ты знаешь, что я никогда не жил один? Мне сорок четыре, а я никогда не жил один. В первые несколько недель после ухода Уокера я не знал, что с собой делать. Засиживался допоздна в магазине, покупал еду навынос и просто смотрел телевизор, пока не усну.

Мелоди осмотрела кухню. Она уже много недель каждый вечер разбирала на части свою жизнь и заворачивала ее в газеты, чтобы упаковать. Ногти у нее были обломанные и черные от типографской краски; руки и плечи болели от перетаскивания тяжелых коробок.

– Сейчас мне это кажется неплохим вариантом.

Джек посмотрел на нее и кивнул:

– А так и есть. Я как раз об этом. Я скучаю по Уокеру. Жутко скучаю и не знаю, что будет дальше. Но я впервые за всю свою жизнь отвечаю только перед самим собой, и мне это нравится. Я не горжусь тем, что меня сюда привело, но очень стараюсь разобраться, и мне, в общем, нравится, хотя бы отчасти.

Мелоди задумалась о том, каково было бы жить одной – приходить домой вечерами, включать свет в темном доме, и чтобы никто не ждал, что ты станешь рассказывать, как прошел день, не собирался ужинать с тобой, или спорить, что смотреть по телевизору, или помогать убрать со стола. Она не скажет Джеку, как грустно оказалось об этом думать. Наверху послышалось жужжание электрической пилы.

– Очень жаль, если вы с Уокером больше не будете вместе, – наконец сказала она.

– О, я уверен, что очень скоро побегу в слезах в его могучие мясистые объятия. Но сомневаюсь, что он меня примет.

И тут на кухню вошли Уолт и девочки.

– Смотри! – сказала Нора.

В руках у нее был кусок дерева. Мелоди сразу его узнала. Он был из кладовки в коридоре второго этажа, тот самый кусок дверной коробки, на котором она раз в год отмечала рост девочек: красным – Норы, синим – Луизы.

– Это первое, что я попросила, – пояснила Нора.

– Правда? – Мелоди была рада, что Нора решила его забрать, потому что из них двоих более сентиментальной всегда была Луиза. – Отличная мысль.

– Мы начали составлять список, – сказал Уолт. – Посмотри, скажи, со всем ли ты согласна.

Кто-то над ними застучал молотком; в кухне слегка закачался светильник.

Мелоди взглянула на список. Он был обширным. Она не могла представить, что все это – половицы, окна, перила, лепнина – будет лежать у Джека на складе, собирать пыль. Дом, но не совсем; фрагменты, которые не складываются в дом.

– Я ничего не хочу оставлять, – сказала Мелоди.

В кухне воцарилось молчание.

– Смешно, – сказал Уолт и в самом деле рассмеялся, а потом замолчал, увидев, что Мелоди говорит серьезно.

– Я хочу вот это, – Мелоди показала на кусок дерева в руках у Норы, отмечавший, сколько лет они здесь прожили и как выросли девочки; он был покрыт следами пальцев и сер от пыли, потому что она его никогда не протирала, боясь случайно размазать или стереть тщательно проведенные линии с датами над ними. – Это единственное, что я хочу.

Джек пристально смотрел на Мелоди.

– Я не против подержать у себя твои вещи, – сказал он.

– Знаю, – ответила Мелоди. – Давай заберем все, что ты считаешь ценным, и продадим.

– Мелоди, – сказал расстроенный Уолт, – я ничего не понимаю.

– Я вам обоим так благодарна, что вы это придумали. Пожалуйста, не думайте, что я не благодарна. Но – давайте все продадим. Используем эти деньги, чтобы обустроиться на новом месте.

– Ты уверена? – спросил Уолт.

– Совершенно. – Мелоди повернулась к Джеку. – Ты сможешь все это продать и получить комиссионные, так?

– Если ты этого хочешь, то да.

Он был удивлен, но доволен. У него на самом деле не хватило бы места держать все, что, как он предполагал, она захочет сохранить.

– Вы как, не против? – спросила Мелоди Нору и Луизу.

Ей было хорошо, она словно сбросила тяжесть с плеч, она за все отвечала.

Девочки кивнули.

– Мы просто хотели что-то сделать, чтобы тебе стало лучше, – сказала Луиза. – Хотели, чтобы ты была счастлива.

– У меня есть все, чтобы быть счастливой, – улыбнулась Мелоди.

Она даже не была уверена, что понимает порыв, повинуясь которому захотела все отпустить, но решила в кои-то веки не задумываться. Если у тебя есть что-то из дома, это вовсе не то же самое, что «есть дом». После всего случившегося за последний год ничто не осталось прежним, пора было перестать цепляться. И вот так, запросто, она снова почувствовала себя Генералом. Со стороны могло показаться, что их семья отступает, но она лучше знала. Она была Генералом, и если было на свете наступление, то оно выглядело так.

Глава сорок третья

«Это было просто с ума сойти». Когда Матильда потом рассказывала эту историю – а они с Винни рассказывали ее много раз, ведь история «Поцелуя» стала их историей, – после десятого, сотого, тысячного раза она практически ничего не меняла и всегда начинала с одного и того же предложения: «Это было просто с ума сойти». Как они поехали в Бруклин накануне Дня матери, и поскольку в протезе Винни что-то меняли, он был без руки, что случалось редко. Как Матильда с ним скандалила из-за метро, потому что в тот день у нее особенно разболелась культя и она хотела идти на костылях и волновалась, что они опоздают, и они вызвали машину и, поскольку пробок не было, приехали до смешного рано. Как они пошли пешком, восхищаясь аккуратными кварталами браунстоунов, нарциссами и анютиными глазками в вазонах под окнами, тем, сколько народу гуляло по улицам с колясками, трусило за детьми на велосипедах с учебными колесиками, высаживало цветы на крошечные клумбы вокруг стволов деревьев. Как они наконец решили пойти к Стефани пораньше – посмотреть, дома ли она. Как мужчина стоял на крыльце, смотрел на них так, будто увидел привидение. Как даже с одной рукой Винни поймал Томми О’Тула, когда тот потерял сознание, не дав ему удариться лицом о тротуар и – «Бог знает что еще! – говорила тогда Матильда их вытаращившим глаза детям. – Бог один знает, что могло случиться, ударься он головой. Если бы ваш папа его не поймал? Он бы мог умереть. Даже хуже! Мог бы повредить мозг и уже не стать прежним. Но нет! Ваш папа бросился и – одной рукой! – поймал его за талию и опустил, как будто тот был не тяжелее пакета риса. Взрослый мужчина!»

Матильда рассказывала, как Стефани бросила пакеты и цветы и побежала по улице, увидев, как упал Томми, и как она сидела, положив его голову себе на колени, и держала его за руку, и не давала ему шевелиться, пока не приехала «Скорая» и им не сказали, что с ним все будет хорошо. Как его наконец подняли на ноги и помогли войти в дом, и тут-то они поняли, почему Томми упал в обморок, почему, когда он увидел Винни и Матильду на улице, у него закружилась голова, почему он растерялся.

«Там стояла статуя мамы и папы! – Когда Винни-младший подрос достаточно, чтобы выучить историю наизусть, он всегда вмешивался и произносил эту реплику. – Там стояла ваша статуя!»

«Так и было. – Матильда гладила его по голове, по волосам, черным и блестящим, как у нее самой, кудрявым, как у отца. – Это знаменитая статуя из Франции. у женщины не было ноги, а у мужчины руки, совсем как у ваших мамы и папы. Я только раз на нее взглянула – и все поняла».

Здесь, если Матильда и Винни были в одной комнате, она всегда умолкала, всегда смотрела на него так же, как в тот день, со священным ужасом и откровением, взглядом, который исправлял его мир, делал его целым, наполнял таким нестерпимым желанием и надеждой, что он всегда отворачивался первым, потому что этот взгляд было почти невозможно вынести; настоящее солнце, заливавшее его мир светом.

«Я увидела эту статую, – говорила Матильда, улыбаясь своим мальчикам (Винни-младший, потом маленький Фернандо, потом Артуро, в честь деда Винни), – и поняла. Статуя? Это был знак».

Глава сорок четвертая

Без малого через десять месяцев после того, как нежданный северо-восточный ветер пронесся в конце октября над Манхэттеном – заморозил ветки, погубил 185 величественных деревьев в Центральном парке, уничтожил почти всю осеннюю растительность в пяти районах, включая яркие хризантемы вдоль Парк-авеню и декоративную кудрявую капусту в горшках, которой обитатели Бруклина предпочитали украшать крыльцо, чтобы (непонятно с чего) произвести впечатление сельской аристократии, – родильные дома Нью-Йорка накрыл малого масштаба всплеск рождаемости. Весна сменилась летом, дни стали длиннее, влажность поползла на север и восток, медленно продвигаясь по побережью Джерси, пока не навалилась на город, как липкое нежеланное объятие, а показатели рождаемости по городу взлетели за июль почти вдвое, вынуждая врачей, медсестер, акушерок и анестезиологов выстаивать двойные смены, отменять отпуска и функционировать в режиме тотального недосыпа.

«Снегтябрята» – так их стали называть в больницах, этих Итанов, Лиамов, Изабелл и Хлой, появившихся на свет в конце июля вместо кукурузы, которой было мало: после той ранней снежной бури зима выдалась сухая, как кость, и засуха продолжилась весной и летом. Но дети уродились; волосы у них были густые и мягкие, как кукурузные рыльца, их новенькие тела распускались, открывая крошечные цепкие пальчики на руках и поджатые пальцы ног, на вид такие же сладкие, как только что очищенный кукурузный початок.

У Стефани уже пару недель шли предродовые схватки, но она пять дней как перехаживала, а ребенок и не думал рождаться. Она перестала ходить на работу, предпочитая урывками провести за компьютером несколько часов, прежде чем лечь подремать днем. Ей все обрыдло. Она была готова. Ей обрыдла ее готовность. Томми внизу стучал молотком. Стефани до сих пор поверить не могла, как он переменился, когда та нелепая вещь покинула его квартиру. В тот день, когда Томми потерял сознание на крыльце, врачи «Скорой» сказали, что с ним ничего страшного. Истощен и обезвожен, но ничего страшного. А когда они его наконец завели в дом и она увидела статую, она сама чуть в обморок не упала. Она все знала про воровство на Граунд-Зиро, потому что один из ее клиентов написал целую книгу про раскопки на развалинах, а сейчас освещал строительство Башни Свободы.

Если оставить в стороне вопросы логистики, вывезти статую оказалось до смешного просто. Стефани попросила о помощи старого друга Уилла: она знала, что может ему доверять, он защитит Томми. Грузовой фургон напрокат, ночная выгрузка возле пункта сбора, организованного для тех, кто хотел пожертвовать какие-то предметы, связанные с 11 сентября. Статуя вернулась на свое законное место, и Томми с новыми силами занялся своим жильем, взявшись в одиночку ремонтировать весь первый этаж. Получалось замечательно.

Пять лишних дней. Стефани поспала, заново сложила детские одеяльца в новенькой кроватке в миленькой новой детской. Стоял июльский палящий зной, днем было слишком скверно, чтобы что-то делать, разве что сидеть в гостиной под кондиционером, смотреть реалити-шоу по телевизору и выползать за квартал купить перед ужином безбожно дорогое джелато. Стоя у соседского крыльца и равнодушно перебирая стопку книг, выложенных на отдачу, Стефани почувствовала, будто где-то глубоко внутри ее лопнул воздушный шарик. Потом по ногам предательски потекло, а следом пришла долгая стучащая боль, оказавшаяся куда продолжительней и тяжелее, чем предварительные схватки, которые у нее уже были. Стефани одной рукой оперлась на каменную соседскую балюстраду и сделала глубокий вдох. Она чувствовала, как пот стекает у нее сзади по шее и между ставших болезненными грудей. Она закрыла глаза; солнце жгло ей лицо, плечи и руки, персиковое мороженое в другой руке текло по ее ладони и запястью. Ей хотелось запомнить это мгновение. Она посмотрела на мокрое пятно на асфальте и подумала: «Это “до”». Струйки на внутренней стороне бедер, пухнущая в спине боль – все это открывало ей путь в совершенно новое место, в «после». Она была готова.

Пока она стояла, завороженная струением околоплодной жидкости по склону тротуара из голубоватого песчаника (первый и, как окажется, последний момент, который ей повезло наблюдать хоть с каким-то присутствием духа), ее накрыла первая волна схваток, настолько затяжная, что Стефани задохнулась, перегнулась пополам и с изумлением услышала свой отчетливый стон.

«Так, – подумала она, – судя по всему, ожидается жесткач».

Когда боль отступила и Стефани попыталась продышаться, чтобы двинуться к дому, за первой волной схваток нахлынула вторая, оказавшаяся – Стефани не понимала, как у нее вообще получилось это заметить, но все же – чуть сильнее и продолжительнее первой.

Вторая волна улеглась, и Стефани решила постоять и подождать. Ничего. Она вынула из кармана телефон и включила секундомер, чтобы засечь, сколько времени проходит между схватками. Все происходило так быстро. Она осторожно тронулась с места, и, когда дошла точно до окон гостиной Томми, накатила третья волна. Стефани обеими руками вцепилась в кованую решетку, и у нее вырвался такой первобытный крик, что она сама испугалась; казалось, ее разрывает пополам.

Томми любил рассказывать эту часть истории – как услышал Стефани раньше, чем увидел.

– Трое детей, – говорил он. – Этот звук мне знаком. Ох, уж он-то мне знаком.

Он выбежал из дома и сумел завести Стефани по ступенькам внутрь (четвертая и пятая схватки). Попытался устроить ее на полу (шестая).

– Только не на коврике! – закричала она.

Он помчался наверх за простынями и одеялом, чтобы завернуть ребенка: в больницу они явно не успевали. Ножницы из ванной. Перекись? Не повредит. Он сделал шаг в сторону спальни, думая, что и подушки будут кстати, когда услышал, как взвыла Стефани.

А Стефани внизу просто пыталась контролировать дыхание. Черт! Почему она не уделила больше времени дыханию? Не тренировалась? у нее не получалось справиться с дыханием, не получалось опередить боль. Она села на полу гостиной, достала телефон и после краткого нервирующего разговора, во время которого у нее дважды были схватки, ее врач сказал:

– Так, я кладу трубку и высылаю к вам «Скорую».

Она не успела даже посмотреть на часы – а она знала, что все идет совсем не как нужно, слишком быстро; пришла пора тужиться.

– Томми? – взвыла она. Да где он? – Я буду тужиться, пора.

– Нет, нет, нет! – заорал сверху Томми. – Никаких потуг! Ни в коем случае.

Но сказать ей «не тужься» было все равно что сказать «не дыши». Само ее тело тужилось, отказывалось не тужиться. Она потянулась, лежа на полу, и стащила с дивана кашемировое одеяло. С улицы доносилась сирена, но для «Скорой» было слишком рано, и Стефани понимала, что никуда она не едет. Она попыталась вспомнить, учили ли ее тому, что надо делать, когда ребенок выйдет. Ей придется резать пуповину? О господи. А послед? Что ей, твою мать, делать! Схватки шли сплошь, одна за другой; непрекращающееся цунами давления, не продохнуть; каждую секунду ей казалось, что все органы пытаются покинуть ее тело в едином дружном порыве. Она задрала свою юбку для беременных, умудрилась стащить трусы и положила рядом с собой на пол кашемировое одеяло.

«У ребенка должно быть все самое лучшее», – подумала она, надеясь, что потом вспомнит, что была достаточно адекватна для шуток.

Она пыталась справиться с потребностью тужиться, но понимала, что уже проиграла. Ее тело делало то, что считало нужным, и было совершенно ясно, что ее задача – подчиниться. Томми спустился и сгрузил возле ее головы кучу вещей, а теперь мыл руки на кухне. По крайней мере, она так думала. Она потеряла счет схваткам. Потеряла счет времени. Ей показалось, что она чувствует, как что-то выходит, но разве так могло быть на самом деле? Не могло, нет. Она вспомнила, что надо пытаться дышать коротко и резко – ха, ха, ха. Бесполезно. Она сунула руку между ног и нащупала голову своей дочери, скользкую и мокрую, шероховатую от волос. Ее дочка спешила.

– Томми! – завопила она в сторону кухни. – Она выходит!

Ее дочь прибыла.

Глава сорок пятая

Трех вещей в этой жизни Пол Андервуд тщательно избегал: пляжей, плавсредств и так называемой уличной еды. Он искренне не любил пляжи, ему не нравились ни песок, ни жгучее солнце, ни долетавший временами гнилостный запашок морских обитателей, ни хваткие усоногие, цеплявшиеся за скрученную бурую, инопланетную, покрытую мурашками водоросль. Определенные исключения он был готов сделать. В прохладный пасмурный день, желательно зимой и лучше при ветре с берега, его можно было убедить прогуляться вдоль моря – ради настроения, если, допустим, в конце предполагалось вознаграждение в виде миски чаудера или ведерка моллюсков на пару. Но при других обстоятельствах? Спасибо большое, но спасибо, нет. Он так и не научился плавать и цепенел при виде любых морских судов, от каяков до круизных лайнеров. (Водить он тоже не научился, так что перспектива оказаться на корабле с застопорившимся двигателем тревожила не меньше.) А в уличной еде была неприемлема и отвратительна сама концепция: сальная тележка сомнительной санитарии, картонные тарелки, терявшие прочность раньше, чем успеваешь доесть, необходимость есть стоя, заляпывая руки или брюки, и как обращаться с напитком, не говоря уже о приборах и салфетке? Пол не одобрял даже ужинов на открытом воздухе – в чем смысл, если поблизости есть совершенно замечательное помещение без насекомых и с кондиционером? Уличная еда – все равно что ужин на веранде минус приятные излишества вроде стола и стула. Другими словами, минус цивилизация.

В силу этого неудобства, которые переживал Пол, стоя на слегка покачивающемся дебаркадере под безжалостным карибским солнцем в ожидании парома и поедая вяленую курицу с жареным плантаном, поданную из фургончика, в ошарашивающей близости от дизельного выхлопа пришвартованного рядом парома, были безмерны. Безмерны и, кажется, тошнотворны.

Было ли у него утешение? Беа. Она сидела на скамейке на другом конце дебаркадера, склонившись к тарелке и ненадолго скрывшись под широкополой соломенной шляпой, которую Пол купил ей, едва они прибыли из аэропорта на паромный причал десять дней назад. Пусть по меркам Беа их поездка и была неудачной (она не нашла Лео), для Пола она прошла исключительно хорошо. Настроение Беа странным – но, возможно, предсказуемым – образом улучшалось с каждым днем. Отчасти дело было в обстановке, в том, что Нью-Йорк остался далеко, Пламы тоже. Она об этом не заговаривала – просто не желала говорить о том, что Лео не находился, – но то, что ее настойчивость слабеет, было для Пола очевидно. У нее, казалось, с каждым днем все больше разглаживался лоб. Расправлялись плечи. И она перестала грызть щеку.

Все были убеждены, что эти поиски – дурацкая затея. Что ж, если Пол в таком случае выходил помощником дурака, так тому и быть. Он с готовностью вызвался сопровождать Беа, когда она призналась, как нервничает из-за того, что едет одна, и сделал это не просто ради возможности побыть в ее обществе или предложить поддержку в непростом предприятии: он хотел помочь ей противостоять Лео, если тот и правда найдется. Пол был бы счастлив противостоять Лео.

Местами поездка ему нравилась, особенно крошечные, стоявшие бок о бок, но отдельные деревянные домики у воды – оба с зелеными черепичными крышами и вишневой бугенвиллеей, обрамлявшей входную дверь. Он оценил широкий вид на мерцающую голубую воду, которым можно было безопасно наслаждаться с затененной веранды. Да и началась поездка многообещающе. Служащий аэропорта опознал в фотографии Лео человека, который несколько недель назад сошел с чартера из Майами и не покидал остров – по крайней мере, самолетом.

Но после того первого обнадеживающего знака – ничего. Никто не узнавал фото или – Пол серьезно подозревал, что так все и обстояло, – узнавал, но не признавался. Беа все сильнее расстраивалась, и Пол начал иногда выходить в одиночку, искать в более отдаленных барах, там, куда нечасто захаживали туристы и где, полагал Пол, нечего было делать Беа. Но эти усилия тоже были напрасны. Два дня назад Пол уговорил Беа поужинать в маленькой таверне на острове. Он взял ее за руку и изложил, почему стоило вернуться в Нью-Йорк. Дальше физический контакт пока не продвинулся. Беа была вся в мыслях о Лео, временами впадала в уныние, и он не хотел, чтобы она бросилась к нему от тоски и отчаяния. Он уже столько ждал, мог подождать и до возвращения в Нью-Йорк. Или пока она сделает первый шаг. В последнее время они были очень даже simpatico, и он думал, что не совсем сошел с ума, считая это возможным.

Еще она почти каждый день писала. Щелк-щелк, щелк-щелк. Когда дверь в ее комнату была открыта, он слышал с веранды, как она стучит по клавиатуре. Он спросил, над чем она работает, и она отмахнулась, но он видел, как ей приятно. Он проявлял терпение. Если у Пола Андервуда что и было, так это безграничное терпение.

А сегодня утром она вдруг постучала в его дверь еще до завтрака. Она так быстро говорила, что он поначалу ничего не разобрал. Она отослала Стефани пятьдесят страниц чего-то нового, вот что она ему сказала.

– Новый Арчи…

– Нет, нет, – сказала она, изо всех сил качая головой. – Не Арчи. Никакого больше Арчи, к черту его. Нечто другое. Я пока даже не понимаю, что это, но послушай.

Беа зачитала вслух имейл Стефани, полный щедрой похвалы и заканчивавшийся так: «Не останавливайся. Мне ужасно нравится. Я смогу это продать». Вот и все, Беа готова была ехать домой.

Они сунули немного денег местному полицейскому, попросив его «посматривать», не появится ли Лео. Уложили вещи, купили билеты. Теперь они ждали паром, который должен был отвезти их на остров покрупнее, в аэропорт. Пол подошел к Беа, она встала и выбросила пустую тарелку из-под посредственной еды в ближайшую урну. У Пола болела голова.

– Схожу через дорогу за аспирином, – сказал он. – И сразу вернусь.

Он пошел к небольшой заправке и стоявшему рядом шаткому деревянному строению, где продавали запчасти, кое-что из бакалеи и всякую всячину. По обе стороны двери стояли ящики с манго разной степени зрелости, а над ними кружили тучи плодовых мошек. Зайдя в магазин, Пол подошел к холодильнику взять газировку с гуавой, которая нравилась Беа. В боковой комнате сидела шумная компания, он слышал, как хохочут несколько мужчин. Пахло травой.

Пол услышал Лео раньше, чем увидел, он узнал лающий смех, который мог принадлежать только Лео. Он сказал себе, что ему послышалось, что они столько часов, столько дней провели в поисках Лео, что он его создает из воздуха в последние минуты перед тем, как сесть на паром. Но потом он снова услышал этот смех, уже ближе – смеявшийся направился в туалет в глубине магазина. Пол присел за картонной рекламой «Кодака», которой было лет двадцать, не меньше – двое американских подростков в полный рост хохочут с теннисными ракетками в руках; от солнца краски на рекламе выгорели до разных оттенков синего, так что модели казались привидениями, несмотря на весело отставленные локти и зубастые улыбки. Из своего укрытия Пол увидел затылок смеявшегося, его рост, волосы, характерный профиль – это был совершеннейший, несомненный Лео Плам.

Он нашел Лео.

Потом Пол говорил себе, что в тот день замешкался в лавочке, потому что перегрелся на солнце. Или дело было в вяленой курице, уже колыхавшейся у него в животе как дурное предзнаменование, учитывая, что они собирались сесть на паром, потом на небольшой самолет до Майами, а потом на большой до Нью-Йорка. Или шок, самый настоящий шок. Он не думал, что Лео на самом деле найдется. Он поспешно расплатился за газировку и крохотный флакон детского аспирина (другого не было). Переходя дорогу, он думал, что сказать Беа. Вернувшись на причал, отыскал под стеной немного тени и на минутку задержался там, чтобы подумать еще. Снова увидев Лео, Пол понял, насколько тот ему отвратителен. Нэйтан рассказал Полу, какую игру вел Лео против него, как подвергал сомнению его способности и компетенцию. Пол был вне себя, но он понимал: Лео разозлил Нэйтана достаточно, чтобы весы качнулись в пользу Пола. Первые средства от Нэйтана уже поступили, и Пол денно и нощно трудился, чтобы доказать Нэйтану, что тот не ошибся с выбором.

Издалека он видел Беа, сидевшую там же, где он ее оставил. Соломенная шляпа лежала рядом с ней на скамье; она слишком много времени провела на солнце. На ней было старое желтое платье, которое Пол помнил по ее первой фотографии в «Спикизи»; он выбрал эту фотографию для обложки – решение, в итоге почему-то приписанное Лео. Как и тогда, она сидела в профиль, лицо ее было ничем не омрачено, даже полно надежды. Он подошел и протянул ей газировку.

– Холодненькая, – сказала она, обхватив бутылку обеими руками и прижимая ее к щеке. – Что? – спросила она, глядя Полу в лицо. – Что случилось?

– Ничего, – сказал он, стараясь изгнать с лица малейшее облачко. – Я просто подумал, что ты сейчас выглядишь по-настоящему счастливой.

От того, что он знал и как хотел поступить с этим знанием, у него заколотилось сердце.

– Я вроде как и счастлива, – сказала она удивленно.

Пришел их паром, выходящие пассажиры хлынули на дебаркадер.

– Готова? – Пол протянул Беа руку и попытался представить: кем была Беа с Лео и кем могла стать без него? Кем мог стать он сам, если бы Лео не было поблизости? Кем они могли стать вместе? Беа вложила руку в ладонь Пола и встала к нему лицом, и ответ теперь был ясен, совсем как легкое, сияющее выражение ее лица, которое – даже с учетом палящего солнца, запаха уличной еды и вони от океана – положительно приводило в восторг. Казалось неземным. Кружило голову и умягчало сердце.

Вложив руку в ладонь Пола, Беа ощутила, как внезапно ускорилась ее кровь. Это было приятно. Пол был таким терпеливым, таким хорошим, верным и преданным, так ей помогал. Его обычно бледная кожа приобрела на солнце едва ли не сияние, несмотря на то что он вечно замазывался кремом от солнца с SPF 70 или выше. Беа донимала его, пока он не переоделся в футболку – правда, темно-синюю, без рисунка, а поверх все равно носил льняной пиджак, но все-таки он казался ей каким-то другим. Выше ростом. Увереннее. Поднявшись и оказавшись так близко к его лицу, Беа увидела, как на нем мелькнула какая-то решимость, что-то – она понимала – связанное с ней, и почувствовала себя спокойно и уверенно. Пол, осознала она, был почти красив.

Он очень огорчился, когда она решила убрать последний рассказ об Арчи в ящик стола. Навсегда.

– Это не мое, – сказала она Полу. – Это принадлежит Лео и Матильде, а еще тому, кто пока даже не родился. Это не та история, которую мне нужно рассказать.

И все же он так упорно помогал ей искать Лео, она знала, что он даже несколько раз отправлялся на поиски один.

– Мне здесь понравилось, – сказала она ему. – Несмотря ни на что.

– Мне тоже, – ответил Пол.

Они держались за руки, у обоих чуть кружилась голова, оба робели, оба немножко обгорели на солнце и вспотели, и, хотя Беа не понимала, откуда в ней этот могучий оптимизм (она надеялась, что это новая работа, но, возможно, дело просто в покачивании дебаркадера? в водном просторе? в Поле?), она решила его принять. Стерпеть свою собственную радость.

– Знаешь, что еще мне нравится? – сказала она, кладя руки на плечи Полу Андервуду.

Со своего всегдашнего места за пятничной игрой в карты (лицом к двери) Лео увидел Пола, едва тот направился к холодильнику с напитками. Он передвинулся вбок и попытался сохранить спокойствие, гадая, что делать. Ребята, с которыми он играл, его прикроют. Ему не придется ничего объяснять, просто надо сказать, что от Андервуда будут неприятности, и они ничего не скажут. Он пошел в туалет в глубине магазина и запер за собой дверь, чтобы минутку подумать там, где Пол не мог его подстеречь. В том, чтобы сбежать, были, конечно, свои преимущества, но ему было любопытно, кто там с Полом. Беа, это казалось очевидным. Пол и Беа, судя по всему, ждали парома в 5.15, который всегда опаздывал минимум на пятнадцать минут. Интересно, не ищет ли его кто-нибудь еще. Пока он успевал подкрасться к причалу и посмотреть, кто еще приехал. Может быть, Мелоди? Стефани?

Или можно просто подойти к Полу и спросить. Как мужик мужика. Как мужик полмужика. Полмужика Пола. Неважно. Родня могла его отыскать, но не могла заставить что-либо сделать. Он в каком-то смысле ждал этого. Честно говоря, его удивляло, что на это ушло столько времени. Вообще-то, он сейчас должен был быть в Южном Вьетнаме, но слегка заленился.

Он умылся сомнительной водой из крана, над которым было написано «Не питьевая», и вернулся в магазин. Пола Андервуда нигде не было видно. Он не заметил Лео? Нет, наверняка заметил. Пол никогда не умел держать лицо. Надо бы разобраться.

Перейдя через дорогу, он увидел из маленького здания терминала Беа, сидевшую на пирсе снаружи. Даже в толпе американских туристов она была одета до нелепости ярко. Она сидела на скамье, вытянув ноги. Ее золотые босоножки сверкали на солнце. Рядом с ней стояла высокая женщина; стояла к Лео спиной, но он где угодно узнал бы эти рыжие волосы. Стефани.

Он быстро пошел к открытой двери, но только собрался шагнуть за порог, как рыжая обернулась, и он остановился. Это была не Стефани, даже не похожа. Эта женщина выглядела слишком грузной, ее обгоревшее лицо было пухлым, почти свиноподобным. Он ощутил, как его охватывает злость на эту чужую тетку, посмевшую со спины походить на кого-то, кого, как он теперь понимал, он ожидал увидеть. Она не приехала.

Когда паром причалил и стал высаживать пассажиров, пара местных подростков заиграла на стальных барабанах, надеясь первыми получить пару долларов от вновь прибывших туристов. Лео смотрел, как Беа встала и что-то сказала Полу, а тот заулыбался, когда она лениво уронила руки ему на плечи. Лео был готов поклясться, что даже издали видел, как Пол покраснел.

«Давай, Пол-Ундервуда, – про себя уговаривал его Лео, не ожидавший от себя ничего подобного. – Отрасти парочку…»

Пол одной рукой обнял Беа за талию и привлек поближе к себе, провел пальцем по ее челюсти, а потом обхватил щеку ладонью; прямо сейчас, прямо здесь Лео наблюдал, как Беа сдалась. Выдохнула. Он смотрел, как у нее слегка подогнулись ноги, как ее локти согнулись, когда она прижалась к Полу, и вот они уже целуются – как будто они там одни, как будто влюблены, как будто навсегда.

После долгого и крепкого поцелуя (Беа не ожидала, что ее еще когда-нибудь так поцелуют после того, как не стало Такера) они с Полом тихонько постояли минуту, не разжимая объятий. Все уже садились на паром. Ее глаза были все еще закрыты, и она чувствовала, как ловко ее тело совпадает с телом Пола – ее аккуратная грудь как раз подходила к его узкой грудной клетке, его чуть выдающийся животик идеально прилегал к ее тонкой талии, а ее подбородок точно ложился в изгиб его плеча. Беа отстранилась, чтобы взглянуть ему в лицо, но, стоило ей поднять взгляд, заметила знакомый профиль. Людской поток ненадолго перекрыл ей обзор, а когда люди прошли, она смогла разглядеть того, кто явно шел к ней. Предвечернее солнце светило ей прямо в глаза, и все плыло как в тумане, включая и этого человека, казавшегося почти тенью. Она застыла. Быть не может.

Когда Лео пошел к Беа, у него не было никакого плана, он понятия не имел, что скажет, просто поддался порыву. Когда она подняла голову и увидела его, он остановился, замешкавшись; увидел, как все в ней переменилось. Она застыла. Ее лицо потемнело от тревоги и смятения. Она закрыла глаза и опустила голову.

«Дыши, – повторяла себе Беа, – просто дыши». Она стояла совершенно неподвижно, боясь пошевелиться или поднять глаза, хотела услышать его голос, зовущий ее по имени. Боялась услышать его голос, зовущий ее по имени. Пол обнял ее крепче. От него пахло шампунем и кремом от солнца, и еще вяленой курицей, еле уловимо. Рядом крикнула чайка, будто засмеялась. Трижды прогудел паром. Посадка заканчивалась.

– Готова? – спросил Пол.

Она подняла голову и поморгала. Тень исчезла. Она всмотрелась, прикрыв глаза рукой от солнца. Никого.

Ей тысячу раз за эту поездку казалось, что она видела Лео, нет, миллион раз, каждый день, иногда каждый час. Ей казалось, что он танцует под калипсо в их отеле, подает в ресторане рыбу столику неподалеку, покупает на обочине манго. Ей казалось, что он идет с пляжными шлепанцами в руке вдоль моря, машет ей поверх машин с заднего сиденья такси, играет в бильярд за приоткрытой дверью, она видела его на бесчисленных барных табуретках, в конце множества залитых солнцем аллей под качающимися пальмами. Но это всегда был не он. Это был не Лео.

– Готова, – сказала она, забирая со скамьи шляпу и вешая на плечо свою соломенную сумку. – Поехали домой.

Эпилог. Год спустя

День, когда малышке исполнился год, выдался точь-в-точь таким же душным и невыносимым, как день, когда она родилась. Именно это все говорили Стефани, прибывая на праздничный обед. «Помнишь? Точно такой же был день!» Как будто все случилось много десятилетий или веков назад, а не жалкие пятьдесят две недели, и эти метеорологические воспоминания были чем-то волшебным и удивительным.

– О, я-то помню, – отвечала Стефани.

Как такое забудешь? Жара, в руке тает мороженое, роды начинаются так внезапно и бурно, что для этого даже есть специальное название – «стремительные роды».

Лилиан Плам Палмер, для краткости именуемая Лилой (ее имя было лелеемой Стефани тайной, известной только ей и каминному порталу), родилась в материнской гостиной ровно через сорок две минуты после того, как у Стефани отошли воды. Она выскользнула на руки Томми, когда «Скорая» звонила в дверь.

– Это девочка! Девочка! – все повторял Томми, забыв, что Стефани об этом знала, но помня, как доктор трижды сообщил ему ту же радостную новость, когда он сжимал руку Ронни во время последней мучительной потуги.

И сегодня Лиле исполнялся год!

Несмотря на жару, Стефани решила праздновать во дворе. Будет не так и плохо. Она четко попросила всех не приносить подарки. Это первый день рождения Лилы, и она не заметит разницы, а Стефани не хотела, чтобы в доме образовался новый хлам, но знала, что все без толку, и, конечно же, когда Пламы стали собираться, они не просто принесли подарки – они пришли нагруженные подарками.

Первыми явились Мелоди и Уолт. Луиза недавно переехала к Стефани и готовилась к учебному году: она собиралась изучать искусство в Институте Пратта, всего в нескольких кварталах отсюда. Она выиграла щедрую стипендию, но ее все равно не хватало на оплату общежития и проживания. Услышав, что Луиза собирается каждый день ездить в Бруклин, Стефани предложила ей бесплатную комнату, если та сможет время от времени посидеть с Лилой вечерами или на выходных. Они жили под одной крышей всего неделю, но Стефани сама не ожидала, что ей так понравится общество Луизы. А Лила была без ума от своих взрослых двоюродных сестер. Луиза и Нора, когда приезжала в гости, так славно с ней играли, с удовольствием качали ее, поднимая за руки, когда гуляли по двору, снова и снова, готовы были сидеть и развлекать ее, говоря дурацкими голосами, или строить башни из ярких кубиков. Сегодня Нора привела свою подругу Симону, и, стоя у кухонного окна, глядя на девочек и Лилу под недавно посаженным кленом, Стефани и Мелоди увидели, как Симона склонилась и быстро поцеловала Нору.

– Не буду врать. Это все странновато, – сказала Мелоди. Голос ее был полон любви, разве что чуть печален.

– Она тебе нравится? – спросила Стефани.

– Симона? – отозвалась Мелоди. – Наверное. Она яркая. Не знаю, как все сложится, когда она пойдет в Браун, а Нора переедет в Баффало. – Нора все-таки пойдет в государственный колледж. – Я надеюсь, что они не перестанут общаться. Симона весь год наседала на Нору, чтобы та прилежнее работала, так она и попала в колледж с отличием.

– Любовь бывает отличным мотиватором, – сказала Стефани.

«Когда не разбивает тебе сердце», – хотела сказать Мелоди, но это было бы жестоко, и она промолчала. И к тому же Мелоди должна была признать, что Стефани после Лео вовсе не выглядела разбитой; она выглядела счастливой.

Позвонили в дверь; пришли Джек, Беа и Пол. Снова подарки, и ленточки, и Лилу передают с рук на руки, и она так упорно тянет себя за ворот праздничного платья, что Стефани решила его снять, и вот Лила уже ковыляет по двору в мокром подгузнике, раскрасневшаяся и потная. Глаза горят; она уже перевозбудилась, а ведь ей еще даже ничего сладкого не давали. Стефани понимала, что Лила потом не уснет. Ну и ладно.

Джек пытался отыскать во дворе немного тенечка. Дерево, которое Стефани посадила вместо старого, упавшего в бурю, было еще маленьким. Джек думал, что не мешало бы Стефани потратиться и купить дерево постарше. Он подтащил стул поближе к стволу, где было чуть прохладнее. (Много лет спустя, когда дерево вырастет и образует над задней частью двора идеальный навес, Лила выйдет замуж под тяжелыми ветвями, покрытыми красными и рыжими листьями, в ослепительный октябрьский день. Она попросит Джека вести ее по усыпанной листьями тропинке к алтарю. Джек всегда будет добр к Лиле, он будет рядом всякий раз, как ей станет не хватать отца. В день свадьбы, когда Лила пойдет под руку с почти семидесятилетним Джеком, Стефани увидит с ней рядом Лео, и ее на мучительное мгновение подкосит огромностью того, что он пропустил.) Сейчас, сидя под деревом, приглядывая за Лилой на случай, если она побежит слишком быстро и упадет – она еще нетвердо стояла на ногах, – Джек, кроме всего прочего, хотел, чтобы рядом был Уокер; но в последнее время в этом было больше грусти, чем боли. Уокер был единственным из тех, кого Джек знал, кто с искренним нетерпением ждал бы детского дня рождения. Джек слышал от старого друга Артура, что Уокер уже с кем-то живет, и было что-то приятное в том, чтобы знать: это Уокер в итоге не справился один. Джек испытывал скорее облегчение, чем удивление от того, как хорошо у него получается жить одному. Он еще не раз влюбится, но больше никогда не захочет, чтобы кто-то делил с ним дом.

Беа собрала всех, кто требовал, чтобы Лила распаковала подарки. Она обожала Лилу, но ей хотелось, чтобы праздник закончился, хотелось вернуться домой и снова сесть за работу. Она написала больше половины романа о художнице, которая перестает писать, а потом, пройдя череду потерь и любовных историй (как она объяснила Стефани), находит путь обратно к себе и своему искусству. Роман был не вполне автобиографическим, но то, что Беа высвободила, переведя объектив с Лео на себя саму, работало. Каждая новая глава, которую получала Стефани, оказывалась лучше предыдущей. Беа пока не знала, чем кончится книга, но чувствовала, что, если продолжит работу, все придет; она знала, что все впереди.

– Я всегда знала, что в тебе это есть, – сказала ей Стефани с восторгом и облегчением от того, что читала не про слегка загримированного Лео; этого она бы не вынесла. Пол долго уговаривал Беа, и она в конце концов продала квартиру, положила деньги в банк и переехала к нему. Она писала полный рабочий день. Она принесла Лиле по крайней мере пять подарков.

Стефани посадила Лилу на колени и позволила ей рвать упаковочную бумагу на мелкие кусочки, пока Беа пыталась заинтересовать ее парадом подарков: маленькая красная пожарная машина с колесами, сидя в которой Лила могла ездить по дорожкам, толкаясь пухлыми ножками; плюшевый медведь вдвое больше ее, увидев которого она поначалу расплакалась; три платья «Маримекко», купленные в дорогом детском магазине, Лила в них походила на маленькую Беа; разноцветный пластиковый ужас, называвшийся «Мой первый смартфон», от Мелоди (Стефани отнесет телефон – и большую часть других ненужных игрушек – в благотворительный центр уже в ближайший понедельник); изысканный антикварный браслет от Джека – розовое золото с рубинами, камнем Лилы по гороскопу.

– Какая прекрасная вещь, чтобы подавиться, – пошутила Мелоди, пока Стефани пыталась удержать Лилу на месте, чтобы застегнуть браслет на ее пухлом запястье; без шансов.

Когда все подарки открыли, всю упаковку собрали и подали обед, семья собралась за столом во дворе. Лила сидела во главе стола на высоком детском стульчике. Она дергала резинку сверкающего праздничного колпака, который надела на нее Мелоди. Наконец ей удалось стянуть колпак, и она бросила его на землю, болтая ногами и колотя пятками по перекладинам стульчика. Она было начала извиваться, чтобы ее спустили на землю, но, когда перед ней поставили капкейк с незажженной свечкой и все запели «Happy Birthday to you», затихла и уставилась на радостные лица, маячившие у нее над головой.

Стефани знала, чем все были заняты, когда Лила на мгновение успокоилась и выдалась редкая возможность всмотреться в ее поднятое лицо: они искали Лео. Невозможно было не видеть в Лиле Лео, в том, как ее яркие глаза щурились, когда она сердилась, у нее был его острый подбородок и его широкий лоб, изящно заостренные брови и надменный рот, и все это под яркими рыжими кудрями, совсем как у Стефани. Лео больше не было, но вот он, прямо перед ними. И когда нестройный хор смолк и все закричали «ура!», Лила посмотрела вверх, застенчиво улыбнулась и сама себе захлопала.

– Пошли нам поцелуй, Лила, – сказала Луиза, желая похвастаться фокусом, которому на той неделе обучила сестренку.

Лила прижала пухлую липкую ладошку к губам, а потом послала в толпу воображаемый поцелуй; когда все сделали вид, что поймали его, она заверещала и послала еще один, и еще, она разбрасывала поцелуи налево и направо, пока внезапно порыв не угас. Утомившись, она потерла глаза, поморщилась. Потом подняла руки над головой.

– Вейх, – сказала она, лихорадочно переводя взгляд с одного исполненного готовности лица на другое. – Вейх!

Она разжала и сжала кулачки, словно хватала воздух горстями.

– Вейх! – снова сказала она, и вся ее семья дружно бросилась к ней, и каждый надеялся, что успеет первым.

Примечания

1

День благодарения в США отмечается в конце ноября. – Здесь и далее прим. ред.

2

Цитата из песни «The way you look tonight».

3

Томми Моттола (р. 1949) – американский продюсер, был руководителем ряда звукозаписывающих компаний, наиболее заметная из которых – Sony Music Entertainment. В 1988 году познакомился с начинающей певицей Мэрайей Кэри и подписал с ней контракт, что стало началом ее успеха. В 1993 году они поженились, в 1997-м – развелись.

4

Центральный вокзал Нью-Йорка. Рядом с ним находятся три одноименные станции метро.

5

Шепчущая галерея – помещение, в котором шепот хорошо распространяется вдоль стен, но не слышен в центральной части. На Гранд Сентрал такое помещение находится совсем рядом с «Устричным баром» (Grand Central Oyster Bar), в котором собирается семья Пламов.

6

Джон Сарджент (1856–1925) – американский художник, известный своими портретами. Один из самых знаменитых – «Портрет Мадам X», на котором изображена Виржини Готро, считавшаяся одной из самых красивых женщин своего времени.

7

Бар на Гранд Сентрал.

8

Дон Лотарио – персонаж серии игр The Sims, который ведет себя как ловелас и потому попадает в разные неприятности.

9

Фредерик Ло Олмстед (1822–1903) – американский архитектор, один из создателей Центрального парка.

10

То есть акции компаний с наибольшей капитализацией на рынке.

11

Стефани говорит о «Двенадцати шагах» – программе реабилитации зависимых, которую используют, например, общества «Анонимных алкоголиков» и «Анонимных наркоманов».

12

Эдит Уортон (1862–1937) – американская писательница, первая женщина – лауреат Пулитцеровской премии.

13

Около 180 см.

14

Героиня романа Чарльза Диккенса «Повесть о двух городах».

15

Рафаэль Гуаставино Морено (1842–1908) – испанский архитектор, эмигрировавший в США в 1881 году. Он изобрел технику создания самонесущих арок и сводов с использованием терракотовой плитки, уложенной «елочкой».

16

Корд – единица измерения объема дров. В США равен объему поленницы 4×8×4 фута (примерно 3,62 м^3).

17

Рудольф Джулиани (р. 1944) – американский политик, мэр Нью-Йорка в 1994–2001 годах.

18

Скорее всего, речь идет о выделении в 2000 году исторического района ДАМБО (The DUMBO Historic District) в одноименном (Dumbo) районе Бруклина.

19

Букв. «дома из коричневого камня» (brownstone). Их строили в Нью-Йорке в начале XX века. По сути своей похожи на таунхаусы.

20

Многие бродвейские шоу делают скидки на дневные представления, чтобы привлечь пожилую аудиторию.

21

Культурный центр на Девяносто второй улице в Нью-Йорке.

22

Фильм Майкла Сакси (2009).

23

Двухъярусная терраса в Центральном парке Нью-Йорка.

24

«Мэйфлауэр» – английское торговое судно. В 1620 году корабль пристал к берегам Северной Америки, и приплывшие на нем англичане основали Плимутскую колонию – одно из первых британских поселений на этом материке.

25

Скорее всего, речь идет о программе стажировки в Европейской комиссии, по результатам которой лучших стажеров заносят в так называемую «Синюю книгу».

26

Национальный фонд искусств (National endowment for the arts).

27

Джерри Ли Льюис (р. 1935) – американский певец, один из первых рок-н-ролльных исполнителей. Известен в том числе своим эксцентричным и активным поведением на сцене.

28

Джек говорит «I’ll be seeing you». Так называется одна из песен Фрэнка Синатры.

29

Он же Восточный Гарлем. Один из районов Манхэттена, здесь проживает крупнейшая латиноамериканская диаспора Нью-Йорка.

30

Британское художественное направление второй половины XIX века, приверженцы которого считали, что с точки зрения эстетической ценности предметы ручной работы превосходят изделия промышленного производства. Для архитектуры этого направления характерен акцент на местных материалах и стилях, а также стремление вписать постройки в окружающий ландшафт.

31

Алан Гринспен (р. 1926) – американский экономист, в 1987–2006 годах был председателем Совета управляющих Федеральной резервной системы США (аналог Центрального банка в России). В начале нулевых проводил политику, поощрявшую ипотечное кредитование. Считается, что эта политика в итоге привела к финансовому кризису в США 2007 года и, как следствие, к мировому экономическому кризису 2008 года.

32

Институт Пратта – одно из ведущих учебных заведений США в области искусства и дизайна. Школа дизайна «Парсонс» – частная школа дизайна в Нью-Йорке.

33

Род-Айлендская школа дизайна (Rhode Island School of Design; RISD).

34

Частный университет в Нью-Йорке.

35

Bildungsroman в переводе с немецкого означает «роман воспитания».

36

Эдна Сент-Винсент Миллей (1892–1950) – американская поэтесса и драматург, лауреат Пулитцеровской премии.

37

Beaver – сленговое название женских половых органов.

38

Выше цитата приводится в переводе Е. Калашниковой.

39

Ларри Крамер (1935–2020) – американский драматург, сценарист и ЛГБТ-активист. Активно боролся против ВИЧ-эпидемии в гей-сообществе, основал движение Act Up, активисты которого привлекали внимание властей и общества к этой теме. Считается, что без этого движения не могли бы появиться современные способы терапии ВИЧ.

40

Мемориал в Сент-Луисе, Миссури.

41

Кэтрин (Кейт) Смит (1907–1986) – американская певица, которая стала известной как исполнительница патриотической песни «God Bless America».

42

Гей-бар в Гринвич-Виллидж.

43

Эдвард Коч (1924–2013) – американский политик, трижды избирался мэром Нью-Йорка в 1978–1989 годах. Считается, что он осознанно скрывал свою гомосексуальную ориентацию, опасаясь, что она может повредить его карьере. Кроме того, его нередко осуждают за бездействие во время эпидемии СПИДа среди гомосексуального населения Нью-Йорка.

44

Один из районов Лондона.

45

Герой одноименного рассказа Вашингтона Ирвинга, который проспал в горах двадцать лет и вернулся в родную деревню, когда все его знакомые уже умерли и жизнь совершенно переменилась.

46

Один из округов штата Нью-Йорк.

47

Другое название кудрявой капусты.

48

Мелисса Этеридж (р. 1961) – американская певица, борется за права сексуальных меньшинств.

49

Грамерси-Парк – один из наиболее респектабельных районов Нью-Йорка. Фактически это парк, рядом с которым расположены жилые дома. В парк могут попасть только жители этих домов, для широкой публики он закрыт.

50

Футбольный клуб, базирующийся в Нью-Йорке.

51

Эл Гор (наст. имя Альберт Арнольд Гор-младший; р. 1948) – вице-президент США в 1993–2001 годах. На этой должности активно поощрял развитие Интернета в США, за что его иногда называют «отцом Интернета».

52

Черная карта American Express (она же карта «Центурион») – кредитная карта, которую могут оформить только клиенты с очень хорошей кредитной историей и большими накоплениями.

53

Фрешкиллс-парк – территория, на которой до начала 2000-х годов находилась городская свалка Нью-Йорка (одно время считалась крупнейшей в мире). В 2001 году ее решили закрыть, однако после 11 сентября здесь хранили обломки и мусор, образовавшиеся после теракта. Сейчас на этом месте находится парк.

54

Игра слов: «слива» по-английски – a plum.

55

Джуди Гарлэнд (1922–1969) – американская актриса и певица.

56

Эмили Пост (1872–1960) – американская писательница, автор книги «Этикет» (1922) – свода правил поведения в обществе. Книга стала бестселлером и переиздается до сих пор.

57

Кит Харинг (1958–1990) – американский художник и скульптор.

58

Война в Заливе (1990–1991) – военный конфликт в Персидском заливе между Международной коалицией ООН и Ираком. Целью войны было восстановление независимости Кувейта.

59

Так называется территория, на которой располагались башни Всемирного торгового центра.

Content

Синтия Д’Апри Суини
Гнездо

Пролог

Часть первая. Снегтябрь

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая. Поцелуй

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Часть третья. В поисках Лео

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Эпилог. Год спустя

Примечания