Рои Хен

Посвящается

матери,

сыну

и святому духу

Души дорогие,

даже не знаю, с чего вдруг я так напрягся… Если хотите, могу прямо сейчас умереть. Тут. Перед вами. Умереть – пустяк, смерть всегда все та же смерть. Это жизнь меняется.

Насколько точно слово “жизнь” на иврите: חיים. Английское Life или идишское דאָס לעבן определяются в словаре как “сущ., ед., собир.”, тогда как русское Жизнь или итальянское La vita, к примеру, определяются как “жен., ед.”, однако ивритское חיים, да, Хаим – “муж., мн.”, и этим все сказано, не так ли? Леха́им![1]

Скажете, я пустозвон? Да ладно, это еще не самый большой мой грех, я еще и лгун. Но простите! Когда я лгу? Когда можно и даже нужно. Я утверждаю совершенно непреложно: нет человека, который рассказал бы о своем детстве и не наврал. Первая препона – память. Кто может помнить, было ли в нашем дворе десять надгробий или тридцать? Или заглотила ли она с упоением устрицу или какую другую пакость? И не помогут личные дневники, не помогут и газеты с фотографиями. Подобно блохам, словно образующимся из ничего, вымыслы всегда будут наполнять рассказы о детстве каждого из нас. Но это не повод для тревог – если лжец талантлив, рассказ станет только лучше. Во времена моего детства говорили: Зол зайн а лигн, аби с’шайнт. Пусть будет ложь, но чтоб она сияла.

Вторая препона, ввергающая нас в грех лжи, заключается в нашем стремлении приблизить рассказ к внутреннему миру слушателя. Слабость, проистекающая, по моему скромному мнению, из альтруизма. Есть такие слушатели, что брось им самый простой факт, как, например, что есть город, построенный на воде, и они скажут, что это грубая ложь. В конце концов, не то чтобы это досаждало мне – прежде всего, потому, что у меня нет слушателей. Может быть, теперь у меня появятся читатели. Я немало совершил в жизни, но книгу пока что не написал. И, приступая сейчас к написанию книги, пожелаю успеха себе, то есть Гецу, Гедалье, Джимуль и…

Кто все эти люди?

Прошу прощения?! Кто-то действительно задал этот вопрос? Вы? Вон из книги! Ишь, дотошный какой… Будто я прямо сейчас, в прологе, открою всем, кто есть кто. Души дорогие, во имя старого романа, в котором есть место запутанности сюжета и постепенному раскрытию тайн, – подвергнем наглеца остракизму. Ибо есть еще место и паузам, мгновениям молчания. О мгновения тишины… О них мне тоже есть что сказать.

В книгах, чтобы найти немного тишины, необходимы слова: она умолкла, он прикусил язык, гомон внезапно утих, воцарилось молчание, они не раскрывали рта… Мне это по душе. Я, чтоб вы поняли, однажды отвесил отцу пощечину за слишком затянувшуюся паузу. Не выношу безмолвия! Если тебе нечего сказать – умри! Я же полон слов. Даже когда молчу, я беззвучно говорю. Бесконечный внутренний монолог продолжается, даже когда я ем, моюсь или, простите, трогаю себя.

Ну, вернемся к детству. Детство забывается, и только в старости воспоминания о нем возвращаются к нам с полной отчетливостью. Я же, души мои, что поделать, уже стар, мне почти сорок. И не сумею написать на языке далекого моего детства. Против собственной воли я вынужденно буду вставлять такие выражения, как “против собственной воли”, и иностранные слова для обозначения времени, места, безыскусности… нет, не безыскусности… простоты… нет… чистого и прекрасного неведения детских лет. Да, именно неведения, и именно чистого, и именно прекрасного. В детстве невелико пространство в маленьких наших черепушках, но каждое новое слово принимается с почестями, достойными принцев. Теперь же слова проталкиваются внутрь наших голов, как набиваются нелегальные иммигранты в тесную квартиру.

К черту, я устал. Я солгал, сказав, что говорю круглые сутки напролет. Когда сплю, я молчу, но и это не железное правило. Порой я сплю и говорю. Что говорю? Произношу речь. Шпион из меня уже не выйдет. Но бывают благословенные ночи, без снов и кошмаров. Ночи безмятежные как смерть. По ним я страстно томлюсь.

Сожалею, но я только проснулся и уже выжат как лимон. И мне жарко. Как же жарко в этой сраной стране. Я зажгу сигарету, хорошо, души мои? Нелегко писать книгу. Тяжело невмоготу. Страшно и ужасно. Да еще роман. В пяти частях. Исторический роман. Ну да, именно так!

Важное предостережение: вход воспрещен историкам, антропологам, теологам, лингвистам и портным. Все они обнаружат в моей книге детали, которые покажутся им досадными ошибками и неприемлемым извращением фактов. Они заблуждаются. Это рассказ о моей жизни, и, хоть она и растянулась на четыре столетия, нельзя изучать по ней ни человеческую историю, ни пертурбации общественного развития, ни политику, ни культуру, ни моду, разве что вклинятся в текст, по счастливой случайности, какая-нибудь старая мелодия, забытый рецепт или обкатанный до блеска камешек. Да, камень в этой истории будет, вне всякого сомнения.

דאָס לעבן

[2]

Хорбица,

Польско-Литовское королевство,

начало XVII века

Наоборот

Сразу хочу успокоить вас, души дорогие, я вовсе не намерен разворачивать перед вами всю историю моей жизни. Напротив, расскажу лишь об одном дне – том дне, когда закончилось мое детство.

Рассказ о детстве всегда смахивает на сказку, но мое детство сказкой и было. Меж двух больших лип скособочилась наша деревянная избушка. Большую часть двора занимали надгробия, но под ними никто не лежал. Они дожидались, когда отец высечет на них имя очередного усопшего.

Избушка стояла на околице местечка Хорбица. Историки – чтоб им пусто было – конечно, заявят, что Хорбицы отродясь не существовало. Но ежели так, умники вы этакие, где же я тогда родился, а? Нечего вам на это ответить.

Конечно, я не смогу указать широту и долготу, на которых находится Хорбица, – в хедере я учил Тору, а не географию, – но могу утверждать, что это где-то на просторах Речи Посполитой, в трех днях езды на лошади от местечка Шва́рце Ту́мэ и в пешей доступности от деревни Дыровка… Что? Не верите?! Все это подлинные названия, сами можете проверить! Господи, и откуда в людях эта упертость, когда речь заходит о фактах? Вы что, уже планируете экскурсию по местам моего детства? Нет? Тогда позвольте мне продолжить, будьте так любезны.

Когда в других домах веселились да радовались, празднуя Пурим, в нашем домишке бушевала буря. Я таращился на родителей, кружившихся, точно рвущиеся в бой петухи… Секундочку. Прошу прощения. Оказывается, не так уж это просто – рассказывать.

Всякий раз, когда я принимаюсь делиться своими детскими воспоминаниями о жизни в Хорбице семнадцатого века, меня принимаются высмеивать, а то и просто стороной обходят. Однажды даже поколотили. Ой, души, как же жестоко меня тогда пинали, даже руку сломали. А посему, из соображений безопасности, я предпочту вести рассказ от третьего лица. В некотором смысле это будет только справедливо: огромная дистанция отделяет меня от того ребенка, которым я был когда-то. Мальчик Гец, так меня звали, куда дальше от меня, чем полные незнакомцы. Глядишь, чужие люди и смогут меня вынести, тогда как Гец способен лишь погружаться в разочарование, ведь он возлагал надежды на себя, то есть на меня.

Итак, в тысяча шестисотом с хвостиком году, в хлипкой лачуге на околице Хорбицы, мальчик Гец таращился на родителей, кружившихся, точно рвущиеся в бой петухи. Мать – мамэ Малкеле – вздергивала свой нос картошкой, наскакивая на длинный кривой нос отца – татэ Переца. Господь благословил Малкеле волосами цвета яичного желтка, светлыми бровями и синими глазами, в которых ничуть не отражалась ее угольно-черная душа. Перец, в отличие от нее, так и пылал – от рыжей бороды и до медной кожи, словно раскаленной от огня, будто его передержали в печи материнской утробы.

Татэ Перец визжал своим бабьим голосом:

– Зог мир бехейрем, Малкеле, их фрэг дир дос лецте мол: ву из эс?!

Ой, мамэ-лошн![3] Ах, если бы я только мог описать на идише эту часть моего детства. Увы, от идиша остался у меня лишь едва ощутимый привкус на языке. С радостью передал бы я его, да хоть с поцелуем, но кто станет со мной целоваться, а, души?

Итак, татэ Перец визжал своим бабьим голосом:

– Отвечай мне как на духу, Малкеле, последний раз тебя спрашиваю: где она?

В поисках бритвы он уже перевернул в доме все, до чего только смог дотянуться. Малкеле следила за действиями мужа, пока наконец не взорвалась:

– Разве не сказано в Писании: “Не стригите головы вашей кругом и не порти…”[4]

Но ей не пришлось завершить цитату.

– Ну-ка, цыц! Тоже мне, Писание она излагает! – с издевкой воскликнул Перец. – Тебе бы следовало родиться мужчиной!

– А тебе – женщиной! – И мамэ вздернула подбородок.

На земляном полу рядом с Гецем свернулась в клубок семилетняя Гитл. Пальцы ее заплетали косу, с губ срывалось невнятное “др-др-др, гр-гр-гр”. Если Гец был поглощен наблюдением за битвой гигантов, то Гитл будто пребывала в ином мире. Закончив заплетать халу косы, она обнажила розовые блестящие беззубые десны, сунула косу в рот и с вожделением принялась жевать ее.

– Где эта проклятая бритва? – Перец с силой дернул себя за бороду, лишь чудом не вырвав ее. – Если я сей момент не отыщу ее, то пальцами повырываю себе всю бороду, волосок за волоском, клянусь тебе!

– Все мужчины местечка к празднику расчесывают бороды, – пожаловалась Малкеле, – и лишь мой муж хочет свою бороду выдрать.

– Заповедь праздника Пурим – умножать веселье, – буркнул Перец.

– Разве нельзя умножать веселье без греха?

– Изображать царицу Эстер не грех. Как можно вообразить себе свиток Эстер без Эстер? Ясное дело, никак.

– На прошлый Пурим Цви-Гирш нарядился царицей Эстер, и помнишь, что он тогда сделал? Да просто обмотал бороду платком, а всем сказал, что царица зубами мается.

– Как по мне, Цви-Гирш хоть всю рожу может себе обмотать! – Перец схватил деревянный короб и высыпал из него сушеные грибы.

– С чего это бритве прятаться в грибах? – всплеснула руками Малкеле.

Снаружи донеслось страшное мычание. Корова отходила. Ее розовый мягкий язык, в который Гецу так часто хотелось ткнуть пальцем, был весь в красных язвах. Ноги отказывали ей, глаза запали в глазницы, шкура обтягивала кости.

– Гец, хочешь попробовать? – Гитл протянула брату обслюнявленную косу.

Гец отбросил ее с отвращением.

– Как работать, так его нет, а игры играть – он тут как тут, – пожаловалась Малкеле, обращаясь к кому-то невидимому.

– Это я-то не работаю? – возмутился Перец, тоже адресуясь к слушателю-невидимке. – А откуда же тогда мозоли у меня на руках, если не от молотка, который ее отец оставил мне в наследство!

Перец имел в виду тесало каменотеса, которым он высекал поминальные надписи на надгробиях. Малкеле связала веревкой разбросанный Перецем хворост и начала монолог:

– С тех пор как дело перешло к тебе, евреи, кажется, перестали умирать. Когда мой отец, да будет благословенна память праведника и да истребится имя злодеев, был жив, к нам в очереди выстраивались, чтобы купить надгробную плиту. Однажды даже гой заявился! Да, гои тоже умирают, да смилуется над нами Господь, но тот гой за грехи свои хотел, чтоб на его надгробии высекли черту на черте, крест! А отец отказался – но как отказался? Ты спроси, как он отказался. Так отказался, что под конец они даже обнялись! Люди в трауре, с разбитыми сердцами, спрашивали его: “Реб Ицхок, ты веришь в воскресение мертвых?” А он, бывало, отвечал: “Если уж евреи встают из-за стола после субботнего чолнта[5], то и из могилы встанут, когда придет срок!” И люди смеялись, люди, только-только потерявшие близких, – смеялись! Вот такой он был, мой отец. А ты что?

– К радости моей, я не твой отец. Я твой муж, к сожалению, – процедил Перец, ползая на четвереньках в поисках бритвы, щурясь и поводя носом, словно принюхиваясь.

Гитл ухватилась слабыми своими пальчиками за кончик голубоватой ткани, проглядывавшей между сваленными у печи поленьями. Заметив ее движение, Гец сноровисто вытянул из-под дров сокровище и возгласил:

– Нашел!

Гитл попыталась было протестовать, но никто не услышал ее из-за воплей отца семейства, двумя руками обхватившего голову сына и смачно поцеловавшего его в лоб.

Души дорогие, даже когда я пишу эти строки, я слышу запах его пота, запахи лука и камня, и это амбре приятнее мне аромата мириад благовоний.

Перец исследовал вожделенную бритву в тоненьком лучике света, проникавшем снаружи. Солнечные зайчики скакали по стенам, словно светлячки. Подойдя к чану с водой для умывания, он окунул в него лицо, от бороды до бровей. И, став похож на водяного, истекающего влагой, он тихо проговорил:

– Все вон.

– Перец, это грех! – взмолилась его жена и прибегла к последнему своему тайному оружию: – Ради чистой души Ицикла!

Ицикл, вот только его не хватало. Даже теперь, по прошествии четырехсот лет, одно упоминание его имени погружает меня в морок детских страхов. Ицикл вышел из утробы матери раньше Геца и Гитл, но успел провести в мире Пресвятого, да будет благословен, меньше суток. Считается, что всякий, кто провел в этом мире меньше тридцати дней, приравнивается к выкидышу, его положено похоронить в земле без обозначения могилы, и запрещено скорбеть о нем по законам траура, нельзя ни произносить поминальную молитву, ни оплакивать его семь дней, как если бы он и не жил никогда. Души, как так “не жил никогда”, если он плакал? Я же скажу: кто плакал – тот жил.

Об Ицикле больше молчали, чем говорили, а посему мне не оставалось ничего другого, кроме как сплести историю мертвого моего брата из разрозненных нитей слухов, невнятного бормотания, доносившегося словно из сна, и байки, гнавшей прочь сон и рассказанной слепым шляпником Гешлом, еще когда он был просто шляпником, а не слепым.

Умершего младенца, конечно, похоронили тайком, однако жалостливый синагогальный служка открыл скорбящим родителям место могилы – возле тропы, ведшей от пасеки к дубраве. И уже через несколько дней, вопреки всем правилам, на могиле появилось надгробие с высеченной надписью “Ицикл, [6]. Прежде о таком и слыхом не слыхивали – чтобы уменьшительное имя было высечено на надгробной плите. Уменьшительное имя, и более ничего.

Нетрудно догадаться, кто дал “выкидышу” имя. Моего деда по матери звали Ицхак, друзья же называли его Ицикл. И кто с таким умением высек имя на надгробии, всем также было ясно – скорбящий отец, мастер по могильным плитам Перец. Однако вскоре случилось то, что все назвали наказанием Небес. Надгробная плита треснула посередке, а под ней оказалась лишь пустая ямка. Ицикл исчез.

Люди верили, что Пресвятой, да будет благословен, преисполнился гневом за совершенное преступление и забрал младенца к себе. Родичи же утверждали, что дикий зверь когтями вырыл тельце младенца из земли. Но тут из Дыровки, близлежащего села, вернулся слепой шляпник Гешл, который еще не был слепым, но уже был шляпником, и рассказ его навевал ужас. В тамошней церкви был выставлен на всеобщее обозрение в открытом гробу младенческий скелет, и верующие прикладывались к его ногам. Священник говорил, что это мощи христианского младенца, умерщвленного евреями, дабы на его крови приготовить пасхальную мацу. Гешл был уверен, что скелет принадлежит не кому иному, как “выкидышу” Малкеле, извлеченному из могилы.

По всей Хорбице кипели страсти. Родственники обвиняли Гешла в болезненных наваждениях и советовали ему съесть горсть ягод рябины, помогающих от лихорадки. Если бы гои поверили, что евреи убили христианского младенца, Хорбицу давно сожгли бы дотла из мести. Гешл не остался в долгу, объясняя, что дыровчане вовсе не винят именно жителей Хорбицы. “Мало, что ли, в округе еврейских местечек, на которые можно возвести кровавый навет? Огонь еще доберется и до Хорбицы, а вы что думали?” – говорил он с гневной убежденностью пророка. Тем временем дела Переца шли все хуже, ибо кто захочет лежать под могильной плитой, установленной тем, против чьих деяний восстали сами мертвые. Потерявшие близких родственники предпочитали два дня скакать на лошади до ближайшего еврейского местечка, лишь бы не прибегать к услугам Переца.

Ох, души, как легко скатиться в пучину неведения. Ко времени рождения Геца его брат Ицикл был уже два года как мертв, но рассказ Гешла все передавался из уст в уста. И пара ушей, до которых он дошел, принадлежала юному Гецу. История эта перевернула весь мир Геца: неужели кости его брата выставлены в церкви? И если евреи пользуются кровью при выпекании мацы, почему маца не красная? Что ощущают, лобызая ноги скелета? И почему в хорбицкой синагоге не выставляют скелеты в гробах?

Одной ночью Гецу приснился сон, в котором он сам был выставлен в дыровской церкви. Когда гои приблизились и стали рассматривать его, он восстал от оцепенения и закричал: “Слушай, Израиль: Господь – Бог наш, Господь – один!”[7] А что же гои? Перепугались до смерти, все как один.

– Ради души Ицикла, – взмолилась Малкеле тем поздним пуримским утром, стоя перед мужем, размахивающим бритвой, – не ради меня, ради Ицикла.

Гец и Гитл знали, что мертвый ребенок был ей дороже живых ее детей.

– Не смей произносить это имя! – выкрикнул гневно Перец. Одной рукой оттянув бороду, он поднял другую руку с бритвой. – Гец, выведи отсюда женщин, а не то я перережу себе горло.

Неокрепшими руками девятилетнего мальчика Гец повлек за дверь маму и сестру. Шмыгнул своим девятилетним носом и произнес девятилетним голосом:

– Ну, мамэ…

Души дорогие, я сказал “ну” и сказал “мамэ”, однако, как уже было сказано, я оставил попытки разговаривать с вами на идише. Но я постараюсь припомнить и описать свет, озарявший двор тем зимним утром. Такого света, что поделать, уж нет во всем белом свете.

То был возвышенный свет семнадцатого столетия, не потускневший с того мгновенья, когда Творец сказал: “Да будет”. Когда он сияет, все люди суетятся, как муравьи, когда гаснет – замирают, как камни. Свет этот владычествовал над работой в полях, торговлей на рынках, над молитвами в синагогах и церквах. Свет, еще не познавший ужаса электричества, не опаленный газовыми фонарями, не соперничающий с лампами накаливания, не ослепленный неоновыми вывесками. Свет, смеявшийся над факелами, что пытались обратить ночь в день. Божественный свет, равно расположенный ко всем, к христианам и евреям, к богатым и бедным. Добрый свет, красивый свет, свет, какого нет больше. Странно, как можно тосковать по свету.

Когда они вышли наружу, Малкеле поспешила к единственной своей союзнице – подыхающей корове. В зимнюю пору домашний скот жил под одной крышей с людьми. Однако наша корова отказывалась входить внутрь, даже из-под палки. Малкеле говорила, что здоровая корова очень чувствительна и должна, глядя вверх, видеть небо, в доме же она задыхается.

Солнце уже стояло высоко, от выпавшего несколькими днями раньше снега не осталось и следа, и воздух, прохладный и чистый, щекотал ноздри. Стайка желтобрюхих синиц всполошилась в ветвях бесплодной яблони, росшей во дворе, в едином порыве взмыла над могильными плитами. Гец прошел под навес, служивший защитой при обтесывании надгробий, и пнул валявшийся на земле колышек. Маленькая Гитл попыталась повторить его движение и едва не упала.

Минутку, души: быть может, вы представляете себе девчушку в стиле двадцать первого века, продукт прививок и технологически обработанной пищи, с зубами, белыми от зубной пасты, с промытыми шампунем волосами и ногтями хищного зверя, дочь исполинов с повышенной сознательностью и капризами? Однако Гитл не была такой, вовсе нет. Люди в том столетии были ниже ростом. Что подвигло человеческий род подрасти? Пища? Медицина? Генетика? Если вы спросите меня, то только эго, человеческое “я”, которое, разбухая все больше и больше от столетия к столетию, выпрямило согбенную спину человека, раздвинуло позвонки в его спинном хребте.

Так или иначе, ростом семилетняя Гитл была не выше молодого подсолнуха. Хрупкое ее тельце словно было сплетено из стеблей, кожа прозрачна, голосок тоненький. Но плакала она громко, “ревом хаззана”[8], как называл это ее отец, отнюдь не из умиления.

Чтобы заглушить звуки натужного дыхания, по-прежнему доносившиеся из дома, Гец уступил мольбам Гитл “называть ей буквы”, чтобы она могла показывать их на надгробиях. Он сказал “пей” и сказал “нун”, а она, прикусив язычок, указала на буквы пальчиком. Чтение глазами никогда не сравнится с касанием пальцем всех выступов и впадинок на высеченных в камне буквах.

Надгробия с высеченными на них буквами предназначались для бедных. На них была заранее сделана надпись: “пей”-“нун”[9] – “Здесь покоится человек чистый и честный” или “женщина достойная и скромная”, хотя Перец и утверждал, что трудне́нько найти среди них чистых, честных, достойных и скромных. Под этой надписью оставалось место для указания имени покойного и его родственных связей: имярек сын такого-то, такая-то женщина, а также дат рождения и смерти. В нижней части надгробного камня высекались пять букв, которых удостаивается любой еврей, кем бы он ни был: תנצב"ה – “да будет душа его увязана в узел с живущими”. Об этом мечтали все – быть увязанными вместе в единый узел. До пришествия Мессии, конечно.

Единственным евреем, боявшимся пришествия Мессии, был Перец. Только этого ему не хватало, чтоб мертвые воскресли и стали обозревать надгробия, которые он им поставил. Нет сомнения, что жалобы не заставят себя ждать: “Это не то, о чем мы договаривались”, “Буквы не той формы”, “Вензеля не такие”, “Стих из Писания не на том месте”. Конец света станет настоящим концом для мастера по надгробиям.

– Взгляни, Гец, – указала куда-то Гитл. Меж могильных плит лежала на земле синица величиной не больше кулачка девятилетнего ребенка. Спинка ее оливково блестела, черные крылышки были остры, как бритва, однако клюв поник, желтые перышки на грудке были выдраны, а вокруг застывших глаз-бусинок деловито копошились насекомые.

– Она мертвая, – сообщил Гец сестре.

Дети принялись рассматривать тушку. Из дома все еще доносились постанывания их родителя. Гец опустился на колени и вырыл пальцами небольшую могилку. Он отродясь не слыхивал о надгробии, на котором было бы написано: “Здесь похоронена синица”. Или “Здесь похоронен еж или муравей”. Могильный памятник муравью – это рассмешило его. Гитл спросила, отчего он смеется. Он не ответил, потому что не успел он положить синицу на место ее вечного упокоения, как на пороге дома появилась женщина, знакомые черты которой пугали не меньше, чем незнакомые. Когда она приблизилась к детям, Гитл разразилась знаменитым своим ревом хаззана.

– Ша, Гитл, это я, татэ!

Горевшие щеки Переца были испещрены порезами, оставленными тупой бритвой. Без бороды нос выглядел просто огромным. Над голым подбородком шевелились мясистые губы – ну точно две улитки, выползшие из своих ракушек. Каждая черта его казалась порочной и нечистой. Он походил на одну из тех юных, забеременевших в двенадцать лет невест, чьи лица распухали вместе с животами.

– Смешно, правда? – спросил Перец, однако Гитл не желала покидать свое убежище позади одного из надгробий.

Корова издала с места своего лежбища глухой вздох, не предвещавший ничего хорошего.

– Видишь, женщина? – повернулся Перец к жене. – Я сделал это, и небеса не обрушились.

– Ой, – проронила Малкеле. То было знаменитое испокон веков “ой” еврейской матери, то “ой”, что таит в себе целую речь, обвинительное заключение, погребальный плач.

– Я снова выгляжу как юнец, которого тебе просватали. Помнишь юного Переца тогда, под свадебным балдахи…

Она подошла к нему и без всякого предупреждения залепила звонкую пощечину.

– Киндерлах[10], – тихо обратилась она к детям, – забирайте шалахмонес[11] и передайте его габбаю[12] синагогального братства. Гец, ты оглох? Вперед! Вы идете одни. Ваш татэ никуда не пойдет, пока выглядит вот так. Даже на чтение свитка Эстер вечером[13]. Мы исполним эту заповедь дома.

В детстве, когда все фибры души трепетны как дым, родители способны возвысить душу ребенка или обрушить ее в прах земной. Выражение обиды, появившееся на лице Переца в тот миг, когда жена дала ему пощечину, навеки запечатлелось в памяти Геца.

– Что вы стоите, не слышали, что сказала вам мать? – произнес Перец надтреснутым голосом. – Ступайте же, ступайте!

Души дорогие, полагаю, что и у вас есть папа и мама. Согласитесь, что речь идет о весьма дисфункциональных субъектах.

Страх смерти

Если бы в тот день, четырнадцатого числа месяца адар, над Хорбицей пронесся ангел, он бы наверняка запутался в вервиях дыма, поднимавшихся из печных труб. Все были заняты приготовлениями к празднику. Крики животных мешались с голосами людей. Резник поздравлял: “Гит Пурим!”[14] – и слышал в ответ блеянье; меламед[15] передавал наилучшие пожелания, а ответом ему было мычанье; жена раввина кричала что-то соседке, и ей отвечали кудахтанье куриц, гоготанье гусей и ослиные крики.

Гец и Гитл выглядели как пара низеньких старичков. Она – в праздничном одеянии, доставшемся ей в наследство от двоюродной сестры: плотном льняном платье землистого цвета с длинными рукавами, на котором были вышиты желтые и зеленые цветы, и в завязанном под подбородком красном платке, покрывавшем уложенную вокруг головы косу. Он – в выцветшей рубахе, заправленной в подвязанные тесемкой штаны, с надетым поверх нее черным шерстяным армяком. Голову его покрывала меховая баранья шапка, принадлежавшая еще какому-то прадедушке. Благодаря торчащим в стороны ушам она не съезжала ему на глаза. Голени детей согревались шерстяными обмотками, но ступни пронизывала стужа, проникавшая от земли сквозь тонкие подметки лыковых лаптей.

Гец гордо нес шалахмонес: два свежих яйца и горсть изюма, завязанные в платок. Два подростка в праздничной одежде, заляпанной пятнами грязи, делили между собой ствол дуба, на котором вырезали ножом имя “Аман”[16]. Пляска с взаимными ударами хворостиной, сопровождаемая свистом и диким смехом, привлекла внимание Гитл. Она даже подняла губу, обнажив свои розовые десны, однако Гец поспешил увести ее прочь. Такие ребята, если им взбредет в голову, могут надрать тебе уши до красноты.

У мельницы козел с большими рогами взгромоздился на белую козу. Та переступала ногами под ним и мерно поблеивала. Теплый пар поднимался от совокуплявшихся животных. По завиткам шерсти прошло содрогание.

– Пойдем, Гец. – На сей раз Гитл силой увела его в сторону.

Они побежали, во весь голос распевая грубую песенку о зеленоватой Эстер, которая пи́сала в постель. Песенку, с течением лет исчезнувшую из традиции праздника Пурим. Зеленоватая Эстер была, возможно, намеренно представлена в песенке простой крестьянкой, чтобы каждая еврейка с бледно-зеленым лицом в Хорбице могла поставить себя на ее место и поверить, что и на ней лежит нить милости небес.

Перед припевом Гитл споткнулась о торчащий корень и упала на землю, как могут только семилетние девочки и великие цирковые артисты, – проделав сальто-мортале, словно бросающее вызов самому закону всемирного тяготения. В этот миг одно было ясно: шалахмонес был вверен в правильные руки. Гец остановился над Гитл и стал изучать ущерб от падения. Грязь покрывала праздничное платье, платок слетел с головы, открыв косу, но коса не растрепалась. Вместо того чтобы зайтись в своем знаменитом реве хаззана, Гитл возгласила “ши́шкэ” и вскочила на ноги, позабыв об обиде и боли.

Если вы справитесь в словаре, то обнаружите, что “шишкэ” означает шишку, но это не была шишка, это было… это был шишкэ.

В мире, в котором не было игрушечных лавок, сам мир был магазином игрушек. Игра в шишкэ проходила так: облущиваем шишкэ по очереди, чешуйку я, чешуйку ты, и того, кому достается последняя чешуйка, – того Готеню любит больше. Готеню было уменьшительно-ласкательным именованием Бога. Боженька, Божепупсик.

Когда шишкэ уже совсем облысел и оставалось всего четыре чешуйки, Гец с присущей старшему брату хитростью только сделал вид, будто отрывает чешуйку. Так Гитл оторвала четвертую чешуйку, Гец – третью, Гитл – вторую.

– Я выиграл! – закричал Гец. – Готеню любит меня больше.

И Гитл поверила ему, чего уж тут.

Тем временем дети оставили позади почти всю Хорбицу и вышли к богадельне синагогального братства. У богадельни было особое лицо: одно окно-глаз открыто, другое затянуто бельмом досок, которыми его забили, из прорехи в темени вырывались вверх кудри густого дыма, а четыре ступени крыльца высовывались наружу, как дразнящий язык.

Под навесом над поленницей потел габбай, отвечавший за сбор средств в пользу бедных, пытаясь выпростать топор, глубоко увязший в колоде. Убогая еврейская версия рассказа о легендарном мече короля Артура.

Заметив маленьких гостей, габбай с облегчением оставил упрямый топор.

– Гит Пурим, киндерлах! – сказал он трескуче-шероховатым голосом.

– Мы принесли шалахмонес, – ответила Гитл, сильно шепелявя сквозь дырку на месте передних зубов.

Хотя убогое подношение и не произвело на габбая большого впечатления, тот рассыпался в фальшивых благодарностях, ущипнув Гитл за впалую щеку. После чего отдернул руку, словно обжегшись.

– Это что, мейдэле? Это щека? Это же лед! И у тебя тоже, йингэле?[17] – Он прихватил тоненький нос Геца и вскричал: – Господи помилуй! Пошли-ка внутрь.

После того как габбай сообщил детям, что им холодно, им и вправду стало холодно. У Гитл застучали зубы, Геца охватила дрожь.

– Евреи, освободите местечко для детей, они совсем замерзли!

Вокруг костра, на скорую руку разведенного в главном зале богадельни, скучились нищие, больные и странники, нашедшие себе кров на одну ночь, а то и дольше. В Талмуде сказано: “Какой город большой? В котором есть десять бездельников”. Если это так, то Хорбица была настоящим мегаполисом.

Войдя, Гец и Гитл сразу наткнулись на нищего с длинными волосами, который…

Одну минутку, души дорогие. Как можно описывать насельников богадельни, после того как мне, то есть всем нам, всё так испоганили? Всеми этими тягучими романами о богадельнях, изжившими себя рассказами о местечковой жизни, слащавыми до тошноты мюзиклами. Во всех них в главных ролях выступают благородные нищие, разрывающиеся между добром и злом, тогда как на самом деле речь идет о целом мире мимолетных персонажей, разрывающихся между злом и еще бо́льшим злом. Только разорванная на части книга может рассказать их историю как следует, только беззвучный мюзикл.

Кстати говоря, тот нищий с длинными волосами мог бы быть звездой в таком беззвучном мюзикле. Стоял бы на одной ноге с идеальным чувством равновесия, загребая руками по воздуху. Каждые несколько секунд голова его закидывалась бы назад под самым странным углом. И возможно, именно в этот миг и родился бы современный танец.

– Гит Пурим, фрейлех Пурим…[18] – приветствовали детей, и внезапно кто-то выхватил шалахмонес из руки Геца.

Габбай велел дерзкому нищему немедленно вернуть узелок, напомнив, что все шалахмонес предназначены для праздничной трапезы, которая воспоследует только после чтения свитка Эстер.

Кто бы мог подумать, что человек способен проглотить свежее яйцо целиком вместе со скорлупой. Желток протек на бороду нищего, когда тот тут же, даже не озаботившись произнести благословение, проглотил второе яйцо. Изюм, остававшийся в складках платка, он употреблял мало-помалу, зажав его в покрытом волдырями кулаке.

– Ничего не поделаешь, – оправдался перед Гецем габбай, – это наш Иов.

И сегодня, по прошествии четырехсот лет, я помню вызывающий содрогание хруст, с которым перемалывали яичную скорлупу пеньки зубов, уцелевшие во рту нищего Иова.

Кто хочет согреться, должен бороться за место подле огня. Гец похлопал по своей меховой шапке, промокшей по дороге в богадельню, и протиснулся между сидевшими на деревянных нарах. Гитл поспешила пристроиться меж его колен и завороженно глядела на пляшущие языки пламени, пожиравшего сухой хворост. Все уставились на нее. Никогда еще не оказывался в этом грязном месте такой бледный ангел, как Гитл. Она раскачивалась вперед-назад, словно молясь или изнемогая от желания срочно сходить по малой нужде, и головы всех несчастных двигались в такт ее движениям.

Гец подтянул ее головной платок, заправив под него уже начавшую расплетаться желтую косу. Казалось, нищие ждали от девочки какого-нибудь фокуса или каких-то особенных слов, а то, может, явит чудо в открытую, но Гитл не сознавала устремленных на нее взглядов.

Время шло, никто ничего не делал, ничего не говорил. К потрескиванию костра примешивались кашель, кряхтенье и звуки отхаркиванья мокроты. Глаза Геца слезились от дыма, однако нос его уже свыкся с вонью. Старуха, у которой на подбородке торчали черные волоски, опустилась на колени, подалась вперед и ткнула Гитл в ребра пальцем, однако вместо звонкого смеха, который старуха ожидала услышать, раздался вопль. Нищая разочарованно ухмыльнулась и вернулась на свое место.

В одном из темных закутков начался оживленный разговор.

– Я же тебе объясняю, это дети Переца и Малкеле, это внук Ицхака!

– Это внук Ицхака? Кто бы мог поверить! Иди-ка сюда, пацанчик!

Обычно чужие взрослые называли Геца йингэле, и то, что его повысили в звании до пацанчика, придало ему смелости – он встал и подошел. Гитл держалась за полу его армяка.

Из кучи тряпья высунулась голова, напоминавшая череп. Прозрачная кожа, желтая как воск, была туго натянута на лысое темя, так и грозя порваться. Над впалыми щеками тускло поблескивали лужицы глаз, ниже топорщились две дырки раздутых ноздрей. В изголовье этого живого трупа лежал камень. Надгробный.

– Подойди ко мне ближе, я не хочу кричать, – прошептал человек, и Гец склонился к его зловонному рту. – Так ты внук Ицхака или как?

– Внук, – ответил Гец так же тихо.

– Святой человек был реб Ицхок, святой! А имя у тебя есть, сынок?

– Гец.

– Гециню, а? Видишь вот это? – Не поднимаясь, человек указал на надгробный камень, служивший ему изголовьем. – Это работа твоего деда.

– Правда? – вымученно восхитился Гец.

– Читать умеешь? Так прочитай!

Нищий закрыл глаза и устроился поудобнее, как ребенок перед сном. Буквы были стершиеся, свет тусклый, но Гец владел тайной чтения на ощупь.

– “Здесь похоронен Элиэзер, сын Малькиэля, благословенной памяти”, – произнес Гец, скользя по камню пальцем.

– Элиэзер, сын Малькиэля, благословенной памяти, – нищий подавил усмешку, – это я! Да будет благословенна моя память! Я Лейзер, благословенной памяти! – Глаза его были по-прежнему закрыты, как у детей, убежденных, что если они не видят, то, значит, и их самих не видят.

Гитл потянула брата назад, однако холодная ладонь с кривыми ногтями вцепилась в руку Геца, и мальчик замер.

– Когда-то я был богатым человеком, Гецале. Ты же не думаешь, что я так и родился в богадельне? – Закрытые глаза Лейзера, благословенной памяти, чуть приоткрылись тонкой щелочкой. Он говорил словно во сне. – Деньги у меня только что из ушей не сыпались. Я торговал быками из Валахии. Раскормленными, сильными, жутко дорогими. Ты видел когда-нибудь быка вблизи? Страшное животное. Один раз такой бык заупрямился, не хотел возвращаться с пастбища. Я его потянул, раз, другой, третий, а он, вместо того чтобы пойти, как боднет меня. Я птицей взлетел вверх и камнем упал на капустное поле. Дай тебе Бог, Гециню, чтобы ты не летал так никогда в жизни. С разбитым нутром и переломанными костями я слышал вопли моей Шевы-Рухл, взывавшей к небесам, и мольбы о помощи моих сыновей, но не мог и мизинцем пошевелить. Маленькая моя Мирале плакала и молила: “Татэ, вставай, татэ, татэ, вставай…” Но я не встал. Знаешь почему? Потому что я был мертв. Мертв!

Он поднял наконец заслонку своих век и показал глаза, столь водянистые, что казалось, они вот-вот вытекут на его впалые щеки. Гитл потянула Геца за штаны: ну давай уже, давай пойдем, однако узы страха и очарования приковали Геца к лежавшему человеку. Череп словно парил в воздухе. Лишь губы, глаза и усохшая кисть выказывали признаки жизни.

– Меня омыли и облачили в саван, – продолжил свой рассказ Лейзер, благословенной памяти. – Пропели погребальные песнопения и прочли надо мной Кадиш. Я слышал запах свежих комьев земли и, хотя глаза мои были закрыты, ясно видел мою жену, соседей и сыновей, стоявших надо мной вокруг открытой могилы. Среди них я увидел и его, Самаэля, ангела смерти, желтого змия, окруженного ангелами-вредителями. Мечом в своей руке он нацелился ударить мне в горло. Я хотел заставить его отступить от меня, хотел закричать, что коза на бойне жирнее меня, но сумел вымолвить лишь одно слово. Я сказал: “Ништ!”[19]

Я сказал “ништ”, и похороны остановили, ты понял? “Ништ” – и меня вынули из могилы. “Ништ” – и из рук могильщика я перешел в руки врача. Вот так просто. Одно слово отделяет мертвого от живого. Я вернулся к жизни. Шева-Рухл пожертвовала синагоге огромную сумму в знак благодарности Пресвятому, да будет благословен, за то, что Он сделал все, как было прежде, только вот ничего не стало как прежде. Ты слушаешь, Гециню?

– Слушаю.

– Слушай хорошенько, потому что сейчас дойдет речь и до твоего деда! После той смерти я уже не был самим собой. Когда-то я мечтал ступить на Святую землю, но после того, как меня почти похоронили заживо, я встать-то с кровати с трудом мог. Страх пронизывал меня. В каждом углу мне виделся он, Самаэль. Сидит и усмехается на стогу сена, таится на дне колодца, скачет на быке, поджидает меня под очком в нужнике, даже посверкивает в глазах Шевы-Рухл, Господи помилуй. И тогда…

Он засмеялся.

– Тогда…

Поперхнулся и откашлялся.

– Тогда…

Лейзер, благословенной памяти, сплюнул и продолжил еле слышно:

– Я решил провести ангела смерти. Откуда возникают такие идеи? Черт его знает… Я попросил твоего деда вытесать для меня надгробие, которое ты здесь видишь. Заказал похожие памятники и для жены с сыновьями. Дед твой отказался наотрез, заявив, что не делает надгробий для живых людей. Я его умолял, объяснял, что в этом нет никакого греха, но он стоял на своем. Я себе в убыток продал быков буйному сынку помещика и отдал твоему деду все деньги. И тот согласился. Настоящий праведник! Когда он спросил, какой год выбить на памятнике в качестве года смерти, я тотчас ответил: “Прошлый год”.

Лейзер, благословенной памяти, зашелся смехом, щуплая грудь поднималась и опадала, рука, державшая руку Геца, дрожала, и Гец дрожал вместе с ней, опасаясь, что он наблюдает последние мгновения этого живого трупа.

– Прошлый год! – Лейзер внезапно снова стал серьезным и сделал глубокий вдох. – Однако история имела продолжение. Когда надгробия были готовы, я погрузил их в телегу и – оп! – поехал домой. Шева-Рухл увидела надгробия и сделалась белая как молоко. Жена должна полагаться на своего мужа, не так ли? Когда будешь жениться, Гециню, бери только такую, что будет полагаться на тебя! Короче, я ей спокойно так объяснил: каждый из нас поставит надгробие со своим именем в изголовье кровати, и когда ангел смерти явится высосать наши души, он взглянет на надгробие, смекнет, что мы уже умерли, и уберется восвояси. Что скажешь, Гецале? Толково, а?

Гец не ответил. Что тут можно ответить?

– Для человека, который боится показаться живым, ты не слишком ли много разговариваешь? – издалека проговорил габбай. – Киндерлах, оставьте этого мешигинера[20] и идите сюда, послушаете проповедь к Пуриму.

– Что это, уж и поговорить нельзя? – возмутился Лейзер, благословенной памяти. – Мой язык никуда не сослан!

– В языке нет костей, но язык ломает кости, – донеслась откуда-то из потемок поговорка. – Вы, господин мой, так боитесь смерти, что, верно, немало грешили в жизни.

– Что это, кто? – всполошился Лейзер, благословенной памяти: – Откуда вы вообще меня знаете?

– Знаю? Да что тут знать? Видел одного человека – видел всех. – Незнакомец вышел на свет, оказавшись крайне невысокого роста. Он был весь покрыт синяками и облачен лишь в тоненькую рубаху, прикрывавшую голое тело. Судя по его выговору, он не был уроженцем Хорбицы.

– Ты печешься о спасении тела, вместо того чтоб заботиться о спасении души, – укорил незнакомец Лейзера, благословенной памяти. – Кто запачкает одежду, данную ему при рождении, получит новую от Пресвятого, да будет благословен. Запачкает новую – получит еще одну. И так далее до бесконечности. Тело лишь постоялый двор для души, тело – только корчма, тело – богадельня. Не надо бояться смерти.

– Простите, – вскипел Лейзер, благословенной памяти, – я не спрашивал вашего мнения. Если вы не боитесь умереть, пожалуйста, умирайте, по мне – хоть сегодня. Я же, в отличие от вас, уже один раз умер…

– Смерть – не окончание жизни, – упорствовал незнакомец; он повернулся к изумленным детям: – Видели когда-нибудь гусеницу, ведь так? Она маленькая, мерзкая, ползает на брюшке. Таков человек, когда он появляется на свет. В течение жизни он покрывается сотканной из паутины оболочкой, скорлупой. И только если сумеет прорваться сквозь нее – лишь тогда он обращается в поистине великолепное создание, способное к полету, – в бабочку.

– Человек не бабочка! – Жилы на шее Лейзера, благословенной памяти, вздулись, казалось, что этот человек, вознамерившийся при жизни играть роль покойника, сейчас соскочит со своего ложа и набросится на незнакомца. – Если уж тут нам рассказывают притчи, то я бы сказал, что человек как раз рождается как бабочка, маленькое и прекрасное создание, на котором нет греха, с годами же превращается в тошнотворную волосатую куколку и заканчивает свои дни как гусеница, в земле! А теперь замолчите и дайте мне закончить рассказ.

Незнакомец удрученно вздохнул и отступил обратно в темноту. А Лейзер, благословенной памяти, снова зашептал, глядя на Геца:

– На чем я остановился? Да, так моя Шева-Рухл, да будет земля ей пухом, скисла как молоко, услышав о моей идее спать в сени надгробий, дабы запутать ангела смерти. Отвернулась от меня, не проронив ни слова. Я думал, она еще сделает по слову моему и послушает меня. Принялся я выгружать могильные плиты из телеги, прежде всего, ее надгробие, из уважения к хозяйке дома, затем надгробия детей. Вдруг появилась Шева-Рухл с молотком. Только чудом я не успел выгрузить из телеги мое надгробие. В последний раз взглянул ей в лицо, красное от гнева, и погнал лошадь прямиком сюда, в богадельню. Занес внутрь мое надгробие и лег. Она пришла, орала на меня, но ничего не помогло. С тех пор я не вставал. Ни ради нее, ни ради кого бы то ни было. Когда придет Мессия и позовет меня в Святую землю, тогда я встану. Но ни минутой раньше.

– Домой, Гец, – умоляюще протянула Гитл, но рассказ еще не кончился.

– Шева-Рухл разбила свое надгробие и надгробия детей на мелкие осколки. Вскоре после этого у нее стали гноиться ноги, и она умерла. Два года спустя, утром в день своей свадьбы, старший мой сын упал в колодец. Второй сын сгорел в огне. В пожаре, занявшемся в амбаре. А ты что думал? Только один Иов тут в богадельне? Мы все Иовы. И не спрашивай, какая судьба была уготована Мирале… Хуже всего. Вышла замуж за богача, и тот увез ее в большой город. Если бы только она осталась в Хорбице, я бы попросил твоего отца или даже тебя вытесать новое надгробие с ее именем, и Мирале лежала бы здесь, подле меня, и вместе мы сумели бы ускользнуть от Самаэля до пришествия Мессии. Ведь я был прав, теперь уже все знают, что я был прав… Я его провел. Ангел смерти частенько посещает нас. Забирает того, забирает этого, а мимо меня проходит. Я все еще жив!

Закончив свой рассказ, Лейзер, благословенной памяти, потер глаза.

– Ибо прах ты, и в прах возвратишься[21], я же не возвращусь ни в какой прах… Нет, нет и нет. Ноздри мои не заполнит земля, в чреве моем не будут кишеть черви. Я жив, Гециню, ущипни-ка меня посильнее, и ты услышишь, как я закричу. Мертвые не кричат, если их ущипнуть. Ну же, ущипни меня, Гецале, ущипни и беги сделать и себе надгробие, чтобы ангел смерти не забрал тебя. Ущипни же, ну! Ущипни – или ты глухой?!

Наконец мальчик высвободил руку и выбежал из богадельни, малышка Гитл бежала следом. Кто захочет щипать живой скелет, когда на улице такой чудесный праздник Пурим, земля укрыта белым снегом, а на тускло-голубом небосводе ни единого облачка?

Дети насмешливо передразнивали шепот Лейзера, благословенной памяти, пока не стряхнули с себя остатки страха, который тот навел на них. Однако, души, разум ребенка – теплица для взращивания страхов. Как только страхи засядут в ребенке, то их уже не выкорчевать. Страхи таятся в самой глубине разума, тихонько спят там себе, но однажды, спустя сотни лет, на другом континенте, душным вечером в гостиной, по окончании глупой телепередачи, вдруг взойдут, дадут побеги и расцветут хищными цветами.

Театр на один день

Малкеле и Перец так и не пошли в синагогу на чтение свитка Эстер, и Гец с Гитл пришлось довольствоваться обществом прочих родичей. Гец жался к охрипшему дяде, прокашлявшему все время молитвы, Гитл же тряслась на костлявых коленях потной тетушки. По окончании молитвы, вместе с затопившей переулки толпой, они двинулись на рыночную площадь, освещенную факелами.

Ох, та́йере нешо́мес![22] Люди, которые в обычные дни кололи дрова, поливали огороды, доили коров и резали скот, сегодня дурачились там как дети. Резник мчал в тачке местечкового раввина, и оба заходились в смехе-рёве. У банщицы из миквы перехватило дыхание от хохота. Дабы дать ей продышаться, пришлось снять с нее шубу. Смех заражал всех, от смеха кололо в животе, он стоял в горле и эхом отдавался в ушах, подлинный смех, без всяких подделок, ибо в мире еще не раздавался смех ни великих злодеев, ни рисованных персонажей, ни записанный смех за кадром в телесериалах.

Мужчины, женщины и дети прыгали через машварта де-пурья – узкую канавку, в которой горели дрова и смола, в память о яме, вырытой Аманом для евреев. “Как мы перепрыгнем через эту горящую яму, оставшись невредимы, так спасет нас Пресвятой, да будет благословен”, – ревела святая община, и не было среди них ни одного, кто не верил бы в это всем сердцем. Прыгали все, прыгал Арье-Лейб, местечковый раввин, прикрывая от огня свою длинную бороду, прыгала его супруга, прозываемая Лейбице – львицей, вздымая в прыжке подол платья, чтобы уберечь его от языков пламени, и выставляя напоказ толстые волосатые щиколотки.

– Ты прыгаешь, Гец? – спросил еще безусый Янкеле, которого недавно женили. Он разбежался, перепрыгнул через языки пламени и исчез по ту сторону канавы за завесой дыма.

– Прыгаешь или нет? – подначивал Геца какой-то малыш.

– Я за тобой, – ответил Гец, и карапуз стрелой помчался вперед, не испытывая ни малейшего страха.

Прыгали сыновья меламеда и делопроизводителя местечковой управы, сватья и даже слепой Гешл.

Гец подтянул тесемку на штанах, надвинул шапку на уши, глубоко вдохнул, но ноги его словно приросли к земле. Гитл уставилась на него сверкающими глазами. Она устала и проголодалась, но позабыла обо всем, страстно желая увидеть, как брат совершит геройство.

– Как мы перепрыгнем через эту горящую яму, оставшись невредимы, так спасет нас Пресвятой, да будет благословен! – прокричал Гец и сорвался с места.

Проще простого. Он приземлился дальше, чем предполагал.

А Гитл уже бежала к нему, восхищенно выкрикивая:

– Как ты это сделал? Как? Скажи мне, Гец, как, как ты это сделал?

Солнце над Хорбицей зашло в один миг, как будто на небо набросили простыню. Раскрасневшиеся, все собрались вокруг огромного костра. Старуха с тяжелой одышкой молила принести из колодца несколько ведер воды, чтобы загасить пламя, уже лизавшее деревянные прилавки.

– Гец, сынок, смотри, твоя мама, да продлятся ее дни, сейчас прыгнет через яму, – сообщил меламед. Он страдал близорукостью в мире, в котором еще не было офтальмологов, но даже человек с отличным зрением ошибся бы и подумал, что Малкеле собирается прыгнуть через огонь. Однако это был бритый Перец, надевший старое платье жены. Сама Малкеле осталась дома, наедине с подыхающей коровой и душой умершего Ицикла.

Дети подбежали к отцу. Гитл стала ныть, что она хочет есть, и добилась того, что Перец посадил ее на плечи. Оставив позади рыночную площадь, вся троица направилась к ряду кирпичных домов, принадлежавших богатым местечковым заправилам. У входа в один из них столпилось несколько молодых парней.

– Перец, это ты?! – спросил толстоватый парень со сплетенной из прутьев короной на голове.

– Перец? Кто это Перец? – женским голосом ответствовал Перец, помахивая подолом платья. – Я царица Эстер!

Наградой ему стали уважительное хихиканье и мужские похлопывания по плечу.

– Что, начнем? – спросил Ханина, плотник без большого пальца на руке.

Он ударил в барабан, который держал в руке, и все разом затянули песню, может быть, не самую приятную на слух, однако согревавшую сердца. При первых звуках пения дверь отворилась и на пороге появилась женщина поперек себя шире, с огромной бородавкой на носу.

– Эй, Менахем-Нохум, пурим-шпилерс![23] – Она возвысила голос: – Перец, ты ли это? Спаси Боже, что ты с собой сделал?!

– Суре-Бейле, я знаю, что в доме у тебя полно детей, но вот тебе еще двое! – улыбнулся Перец и протолкнул Геца и Гитл внутрь.

Схватив потными руками руки детей, хозяйка повела их в дом. Одним махом она сняла с Геца его армяк. В доме было светло как днем, в очаге пылал огонь, горели десятки свечей. Не меньше четырех поколений гостили в доме парнаса[24] Менахема Нохума. Взрослые сидели в креслах с мягкой обивкой, малышня же теснилась на соломенной циновке. То были причесанные чистенькие дети, с пухлыми щечками и мягкими ручками. Вместо того чтобы с омерзением рассматривать грязь на лаптях гостей или корчить гримасы, почуяв исходивший от них запах костра, они приняли пришельцев в свои ряды, освободив место для их маленьких попок. А быть может, то было очарование театрального зрелища, обращающего всех зрителей в равных среди равных.

Все лица обратились к ковру, на котором должно было состояться представление Пуримшпиля, театра на один день, возникавшего и исчезавшего из года год. В любой иной день, кроме Пурима, такая презренная деятельность была бы осуждена как собрание шутов. Однако евреи всегда умели найти лазейку в законах, изобретенных ими для самих себя, лазейку, именуемую толкованием.

Ряженые взошли на ковер в порядке их появления по сюжету свитка. Первым был Ханина в роли глашатая. Он вперил в зал долгий, изучающий, мрачный взгляд, а затем улыбнулся и разразился криком:

– Гит Пурим, Менахем-Нохум, да возвысится величие твое, гит Пурим, Суре-Бейле, да возвысится величие твое даже больше!

От испуга хозяйка дома прижала руки к груди, одновременно зайдясь в смехе.

– Дорогие евреи, сегодня мы прибыли к вам прямо из столичного города Шушана![25]

– Гит Пурим, гит Пурим, – ответствовал за всех хозяин дома, поглаживая свою широкую, как топор, бороду.

От волнения Гитл вскочила на ноги. Она снова жевала кончик своей косы, выпростав ее из-под платка и облокотившись о плечо сидевшего Геца. Тот был захвачен представлением, а также шатающимся зубом, который он оглаживал языком, что доставляло мучительное наслаждение. Коренной моляр над молочным зубом уже проклюнулся в верхней десне и толкал собрата, побуждая освободить ему место.

– Не театр перед вами и не цирк, упаси Господь! – возгласил глашатай без большого пальца. – Но шутки и прибаутки во славу и прославление имени Господня, да будет благословен Он. Мы представим вам историю из свитка, в которой немало опустим и к которой немало добавим. Только посмотрите, кто ожидает нас снаружи, – а ганце вельт![26]

Ханина выглянул в окно и издал протяжный свист, как если бы увидел длинную вереницу людей.

– Реб Менахем-Нохум, – обратился Ханина к хозяину дома, – среди великого сборища на улице я заметил пьяного царя, умирающего от холода. Пустить его в дом?

Менахем-Нохум с сомнением покачал головой и втянул в обе ноздри полную понюшку табаку. Дети стали упрашивать его, чтобы он дал свое соизволение.

– Ладно, впусти уж! – разрешил он наконец.

Держа в руке длинный сук, изображавший скипетр, с плетеной из прутьев короной на голове, c роскошной мантией на плечах, царь Ахашверош ступил в зал.

– Не бойтесь, дети, – успокоил Ханина, – его величество выпил только каплю жженого вина. Ну, может, две.

Ахашверош недостойным образом упал на престарелую мать Менахема-Нохума, рыгнул и растянулся навзничь на ковре. Возгласив плаксивым голосом, что потерял свое драгоценное кольцо с царской печаткой, он тотчас вынул его из-за уха одного из смеющихся детей.

– Почему здесь так тихо? – вскричал царь. – А где Бигтан и Тереш?[27] Позвать их, пусть поиграют нам.

– Музыка! – взвопил Ханина, и в зал вошли два молодых человека.

Один играл на цимбалах, струнном инструменте с деревянной декой, украшенной нарисованной птицей, другой дудел в дудку, выточенную из рога. От усталости у Геца и Гитл уже опускались веки. Кто-то еще хотел зайти в дом, но Ханина захлопнул перед ним дверь.

– Знаете, кто это был, почтенные зрители? Злодей Аман!

Одни дети заскрежетали деревянными трещотками, другие, и среди них Гец и Гитл, затопали ногами и стали ругать Амана.

– Злодей Аман собственной презренной персоной стоит снаружи и переминается с ноги на ногу от холода. – Ханина изобразил Амана. – Когда руки его на чреслах, у него мерзнет задница, прижмет руки к заднице – мерзнут чресла. Что ж станет делать? Да пусть прижмет одну руку к заднице, другую положит на чресла, тут-то понос его и прохватит, так или иначе – обе руки обгадит. Что скажешь, хозяин, впустить злодея?

Менахем-Нохум повернулся к молодому поколению:

– Вам решать, впустим злодея?

Дети молчали, кусая ногти, побаиваясь, как бы не ошибиться с ответом.

– Конечно, впустим, – пришел хозяин на выручку смущенным детям. – Если Пресвятой, да будет благословен, впустил Амана в свой мир, кто мы такие, чтобы не пускать его к себе в дом в Пурим?! А-ма-ан! – громко закричал он, и все застучали растопыренными пальцами по полу, надрываясь в крике.

В комнату проворно вбежал злодей Аман, которого изображал шляпник Шмерл, худой еврей с глазами навыкате и острой бородкой. Он оступился и растянулся на ковре. Потолок чуть не рухнул от громового улюлюканья.

– Ой-ой-ой, ваше величество, – проговорил Аман гнусавым голосом Шмерла, – есть один народ, разбросанный и рассеянный между народами, так я бы повязал их всех вместе: кривоносых и сопливых, корыстолюбивых мошенников, мужей добродетельных жен, отцов миловидных дочерей, великих в Торе, избранный народ, – короче! – всех бы их собрал да и изжарил в их собственной крови.

– Если уж заговорили о жарке, – неожиданно обратился царь к Суре-Бейле, – в этом доме найдется что-нибудь пожевать?

Шмерл-Аман встал между ними, словно пытаясь не дать им сойтись в схватке:

– Ваше величество, я говорю о народе, который неплохо бы истребить. Я готов уничтожить их самолично, если мне будет заплачено десять тысяч серебром.

– Кстати, о серебре, – взглянул царь на Суре-Бейле через плечо Шмерла, – что это там на серебряном подносе?

Хозяйка вынесла актерам круглый каравай собственной выпечки. Сладкий запах разнесся по комнате. В животе у Геца заурчало, когда Аман отломил от каравая кусок и как ребенка стал кормить царя Ахашвероша, продолжая капля по капле вливать в его уши яд своих нашептываний касательно жидов, отзываясь с издевкой обо всем, о субботе и обрезании, о днях женской нечистоты и омовении в микве, особенно же о длинном носе, которым Господь благословил еврея.

Однако его величество погрузился в сон, и Аман обратился к детям. Им он рассказал, что ходил к ведунье и спросил ее, в какой день умрет. Та ответила – в еврейский праздник. Аман перепугался и спросил, в какой еврейский праздник. И она ответила: когда б ты ни умер, день этот будет еврейским праздником!

От смеха Менахем-Нохум аж прослезился, будто на похоронах. А тем временем женщины отламывали куски от каравая и оделяли детей. Гец целиком затолкал в рот свой кусок, испещренный крапинками изюма. Кусок Гитл он крепко зажал в руке, потому что та, несмотря на вопли актеров и громовой хохот, задремала, положив голову ему на колени.

И тогда вошла царица Эстер. Она изящно ступала, посылая во все стороны всем воздушные поцелуи, волосатые толстые икры выглядывали из-под платья.

– Кто это? Что бы это могло быть? – угрожающе перешептывались взрослые.

– Это Перец-каменотес.

– Перец – мастер по надгробиям? Да как можно!

– У него же дети, слыхано ли такое?

– Так не делают. Даже если сегодня Пурим. Бороду брить нельзя.

Перец повернулся к шептунам:

– О ком это вы там сплетничаете, о Переце? Так я его, шлимазла[28] этакого, отлично знаю. И постараюсь, чтобы у всякого, кто плохо о нем отзовется, было написано на надгробном камне: “Здесь похоронен еврей-сплетник, отошедший в мир иной, получив пинок под зад”! А теперь простите меня – музыка!

Эстер пробудила Ахашвероша ото сна с помощью пары звонких пощечин и пустилась с ним в пляс. Кроме одного дряхлого старика, продолжавшего сетовать о мельчающем поколении, публика захлопала в ладоши и перестала обсуждать бритые щеки Переца. Гец не мог присоединиться к плясавшим, потому что рука его служила подушкой спавшей у него на коленях сестре. Перец с любовью улыбнулся ему и подмигнул, никогда еще он не вел себя так раскованно. Танцоры освободили место на ковре для злодея Амана.

– Евреи, поклонитесь мне! – повелел тот публике. – Быстро всем преклонить колени!

Снова раздался шум трещоток, публика во весь голос выражала свое возмущение Аманом.

– Знайте, – сказал Ханина, – что в столичном городе Шушане лишь один еврей был храбр, как вы, еврей Мордехай!

На ковре появился еще один актер, в вышитом кафтане и феске.

– Аман! – выпрямив спину, воззвал к Аману Мордехай с красным от холода носом. – Чтоб скорпион и пчела ужалили тебя вместе.

А Ханина разъяснил для детей:

– От укуса пчелы помогает ледяная вода, а вот от укуса скорпиона – вода горячая. Тому же, кого ужалили и скорпион, и пчела, – тому ничем не помочь.

– Как же мне избавиться от этого наглого еврея? – вопрошал Аман. – Изжарить его, сварить, запечь в печи, может, повесить? Пройдусь-ка я меж деревьев и подумаю. О, а вот олива. – Он махнул рукой Ханине: – Олива, олива, можно мне сделать из тебя виселицу для Мордехая?

– Нет, ибо сам будешь повешен на ней, – отвечал Ханина.

– Найду себе другое дерево, – сказал Аман и обозрел публику. – О, а вот смоковница. – И он повернулся к хозяину дома: – Смоковница, смоковница, можно мне сделать из тебя виселицу для Мордехая?

– Нет, ибо сам будешь повешен на ней, – удовлетворенно ответил ему Менахем-Нохум.

Аман стал обращаться ко всем зрителям, и каждый в свою очередь отказывался от того, чтобы из него изготовили виселицу для Мордехая, приговаривая:

– Нет, ибо сам будешь повешен на ней.

Тем временем Ханина подбросил к потолку веревку, обмотал ее вокруг балки и спустил свободный конец вниз.

Заметив веревку, Шмерл-Аман замолчал и принялся кусать губы. Поняв же, что его собираются повесить, он стал просить у царя прощения и предлагать тому свою жену в кухарки, а сыновей – в конюхи. Царь был непреклонен. Аман стал молить сжалиться над ним хозяйку дома, детей, упал на колени и попросил прощения у почтенных матрон, сидевших в обитых тканью креслах. И те почти отозвались на его мольбы. О, Шмерл! Какой великий артист. Хоть он и играл ненавистника евреев, но сумел удостоиться бо́льших симпатий публики, нежели все его товарищи по труппе.

У Ханины – палача – Аман попросил позволения проститься с детьми, но тот ответил, что в этом нет необходимости, ибо все десятеро его детей будут повешены вместе с ним. Залезая на стул и готовясь сунуть голову в петлю, Шмерл пел и лил слезы. Настоящие слезы! Многие плакали вместе с ним.

Уж миновала первую ступень нога моя,

В последний путь на эшафот ведет стезя меня…

Осталась лишь мольба одна к тебе, палач почтенный:

Чтоб боле слух мой не пытал трещоток треск

презренный.

Полная тишина воцарилась в комнате, когда Шмерл-Аман собственными руками затянул петлю на своей шее.

– Почтенные, это конец злодея Амана, ненавистника евреев, – возгласил Ханина, – который искал для себя царства, а обрел петлю висельника.

К изумлению зрителей, Ханина выбил ногой стул, и Аман повис на веревке, задыхаясь и дрыгая ногами в воздухе, руками же пытаясь ослабить петлю, затягивавшуюся на шее. Из последних сил он прохрипел:

– Гот, майн гот, варум фар лазту мих? Боже, Бог мой, почему Ты оставляешь меня?

Тело его изогнулось, содрогнувшись в последнем трепетании, и голова упала на грудь. Толстый язык выпал изо рта, тело покачивалось между потолком и полом.

Среди зрителей все замерли, никто не пошевельнулся. Все глаза не мигая смотрели в одну сторону. Не слышно было ни вдоха, ни выдоха. Сердца перестали биться. Мир застыл на месте.

И вдруг – крики, Суре-Бейле падает в обморок, Менахем-Нохум истошно орет. Гитл просыпается и заходится в плаче, не понимая, что, как и почему. Гец протягивает ей ломоть хлеба, который сохранил для нее, она одним ударом выбивает хлеб у него из рук и отбрасывает в сторону. Ничто не помогало. Ни то, что Шмерл открыл глаза и знаком показал Ханине придвинуть к нему стул, ни то, что Перец стал объяснять взвинченной публике, что это всего лишь трюк, который они выучили у труппы бродячих артистов. На Суре-Бейле вылили ведро воды, однако, открыв глаза и увидев перед собой Шмерла, которого уже вынули из петли, она заорала, словно увидела черта.

Пурим-шпилеры были вынуждены раскрыть тайну своего трюка. Шмерл разделся и показал систему веревок, обвивавших все его тело: одна веревка была обвязана вокруг талии, как пояс, от нее по спине поднимались наперекрест веревки к плечам, на затылке была сделана петля, к которой и крепилась веревка, спускавшаяся с балки. Петля же, в которую он просунул голову, была имитацией, которая никоим образом не могла затягиваться.

– Даже ребенок смог бы проделать этот простой трюк! – заявил Перец. – Гец, иди сюда!

Гец поднялся с места.

– Молодец, сынок! Гец сейчас вам покажет, как это делается. Музыка!

Цимбалы и дудка играли быструю мелодию, пока Перец снимал с сына рубашку. Честь всех актеров подвергалась испытанию. Они были обязаны успокоить разгоревшиеся страсти и должным образом закончить представление. Грудная клетка девятилетнего ребенка зримо проглядывала меж грубых веревок, повязанных на голое тело. Он просунул шею в петлю-обманку и, хотя она не плотно прилегала к горлу, немного задохнулся.

– Где-нибудь давит? – с тревогой спросил отец.

Гец покачал головой в знак отрицания и проглотил слюну. Через считаные минуты механизм был готов к действию. На него вновь надели рубашку, так что все выглядело в совершенном порядке, прикрепили теменную петлю к длинной висельной веревке и поставили Геца на стул.

– Перец, смотри, чтобы это не закончилось плохо, эти ваши игрища! – предупредил Менахем-Нохум.

– Спустите его оттуда, Бога ради! – выпалила красивая женщина, стоявшая у окна. Прикрывая глаза руками, она смотрела на ребенка, которого собирались повесить. Гитл что-то закричала брату, стремясь его приободрить.

– Готовы? Гец, готов? Эйнс, цвей…

Перец выбил стул. Гец издал шутливый крик и закачался на веревке. Снова тишина, снова все замерли, снова мир застыл на месте – на сей раз из-за девятилетнего ребенка. Точно как Шмерл, Гец далеко высунул язык и уронил голову на грудь.

Дети смотрели на него с недоумением, они отроду не видели повешенного. Во взглядах же взрослых смешались трепет, восторг, тревога. Им не раз и не два доводилось видеть повешенных, в некоторых случаях речь шла об их родственниках, казненных по приказу магната. Гитл в смущении издала знакомую свою невнятную присказку, др-др-др, гр-гр-гр, поперхнулась и посмотрела вокруг, словно проверяя, помнят ли все, что именно ее брат наложил на них чары безмолвия, что ее брат качается сейчас в петле.

– Скажите-ка мне, – расколол отец Геца тишину, – слыхивали вы о повешенном, поздравляющем вас и желающем счастливого Пурима?

Он легонько коснулся ног сына.

– Гит Пурим! – надорвал Гец горло в крике и вытаращил глаза.

Все засмеялись и захлопали в ладоши, громче же всех хлопал Перец. Он закрутился на месте, так что подол его платья развевался в воздухе, а затем отвесил публике поклон. Ханина затряс дребезжащую жестянку и возгласил:

– Сегодня Пурим, а завтра нет! Где тот праведник, что тотчас встанет и грош в моей руке оставит? Последний шанс. В будущем году Пурима не будет – ибо придет Мессия.

И тут с улицы донеслись крики:

– Гой прибыл! Гой приехал!

Гой

Павел приехал из Дыровки, деревни, где, по слухам, был выставлен Ицикл. Простого крестьянина приняли в доме местечкового раввина с почетом, достойным приема магната. Его усадили на стул, и перед ним выстроились старейшины местечка. Любопытные жители Хорбицы толпились вокруг дома, заглядывали в окна, щели и трещины. Протиснулись вперед и Гец, Гитл и их голощекий родитель, облаченный в женское платье; последнее ему удалось обратить из повода для насмешек в источник гордости.

Гец пребывал в приподнятом настроении – из тех, что бывают лишь в мире детства. Плечи у него еще ныли от одобрительных хлопков, которыми его удостоили после того, как вынули из мнимой петли. Под рубашкой по-прежнему скрывалось переплетение веревок для повешения, которые, несмотря на зуд и неудобство, он наотрез отказался снять.

– Какие роскошные усы! – пролепетала тучная крестьянка, занявшая пол-окна.

– В точности как бобровый мех! – заметил кто-то.

– Такие усы за одну ночь не вырастут… Тут обращение требуется, забота, отношение, – с ученым видом отметил местечковый цирюльник.

– Как, как?.. Два чертенка их растягивают в стороны!

– Похож на принца, – процедила дочь цирюльника.

– Дай Бог, чтобы ты держалась подальше от таких принцев! – воскликнула ее мать.

– Много ты принцев видала за свою короткую жизнь, чтобы так говорить! – гневно выпалил ее отец.

– Кричите хоть до Песаха! – ответила дочь. – Я сказала, что похож на принца, и ничего больше, а кто услышал что другое – пусть прочистит себе уши!

– Тихо вы, мы тут хотим что-нибудь услышать, а и так ничего не видно! – прикрикнули на них.

– Эй ты там, кого Господь вытянул вверх, рассказывай нам, что видишь! Чтобы как при Синайском откровении, да не сравнится оно с этим, мы бы видели голоса!

И высокий еврей начал отчитываться обо всем происходящем в доме перед всеми коротышками и теснившимися сзади.

– Раввин своими руками наливает гою.

– О-о… – прошел общий гул среди толпы.

– В серебряный кубок.

– А-а…

– Гой пока не пьет. Слушает раввина.

– О чем он ему вещает, раввин, о кошерном убое свиней? – донесся откуда-то раздраженный голос.

– Нет, дурак! Почтенный раввин объясняет гою, что нет ничего постыдного в задании, ради которого тот приехал сюда сегодня. У нас в Хорбице испокон веков было заведено, чтобы в Пурим гой устраивал шествие Амана.

– В других местечках с этим давно завязали. Власти издали официальный указ.

– Вот поэтому раввин ему и объясняет! У нас в этом видят не унижение, а наоборот – великий почет.

И действительно, во дворе раввинского дома телегу гоя грузили приношениями: бочка пива, крынка молока, солонина, медовая хала, шкуры и меха – достойная выборка плодов всех отраслей производства в Хорбице.

Несмотря на все различия и кровавые наветы, евреи и гои умели жить вместе. Музыканты этих играли на свадьбах тех, вместе торговали на ярмарках, вместе боролись с наводнениями и пожарами, а когда водка текла рекой, лобызались: у этого губы блестели от гусиного жира, у того – от свиного сала.

– Подарки – единственное, ради чего он это делает! – снова вмешался раздраженный голос. – С такими подношениями я бы и сам оделся Аманом и прошелся по местечку! Что, от меня убудет от пары проклятий и нескольких комьев грязи? Всякий согласится на унижение, если это будет проделано с почетом.

– Да вот я хоть сейчас готов тебя унизить, даже без того чтоб ты оделся Аманом, гнилая ты луковица! – Кто-то сбил с раздраженного шапку, вызвав общий смех.

– Вот, раввин закончил. Теперь все пьют.

– Лехаим! – закричали им с улицы.

– Они выходят! Раздайтесь, они выходят!

Раввин остановился против Переца, глядя на него с изумлением, смешанным с ужасом.

– Ваше почтенство, – стал сетовать мужчина, ряженный царицей Эстер, – я лишь хотел исполнить заповедь обратить все в противоположность!

– Есть устои мира, которые не след переворачивать! – выговорил ему раввин. – Отправляйся домой и сейчас же сними женскую одежду!

– Не сниму! – сказал Перец, когда раввин отдалился. Достав из-под платья кожаный бурдюк, он вылил его содержимое себе в глотку. – Киндерлах! – вскричал он без всякой видимой причины и поцеловал детей в губы, оставив на них вкус медовухи.

Посадив Гитл себе на плечи, Перец чуть не опрокинулся назад. Все потянулись на рыночную площадь. Хорбичане выстроились в два ряда, один против другого, образовав тем самым “Скорбную тропу”, по которой должен был проследовать гой. При свете факелов и звезд кричащие люди утратили свой привычный облик: тетушка Геца и Гитл походила на ведьму, двоюродные сестры лаяли, как бродячие собаки, а татэ Перец обратился в пьяную, как Лот, женщину.

– Да будет проклят Аман!

– Предводитель всех врагов наших!

– Змеиное семя!

Гой Павел шагал вперед. Сначала с высоко поднятой головой, затем потупившись, но не от обиды за проклятия, ведь он все равно не понимал их смысла. Уже не узнать, кто первый кинул в Павла-Амана ком грязи, но вслед за первым в дело включились и все остальные. Одни кидали грязь, палые листья, прутья, другие доставали куски тухлого мяса, протухшую пищу, скисшее молоко, горшок с ледяной водой из ручья и даже бадью с нечистотами.

– Отступник! – надрывал горло Перец, шатаясь вперед и назад.

Павел больше не походил на того гоя, который с таким почетом был принят в доме раввина. Под слоем грязи он казался вылезшим из болота лешим, роскошные его усы промокли и обвисли, шаги замедлились под тяжестью мокрой одежды, он часто сплевывал, но не сходил с “тропы”, не изменив направления, даже когда ему в лицо попал брошенный кем-то шмат коровьей требухи.

– Злокозненный гордец!

– Лесной кабан!

– Так поступают с человеком, которому царь желает воздать почести![29]

Был там и бродячий аскет из богадельни. Гец отвел глаза от гоя и посмотрел на скитальца. Тот не кричал, не бросался грязью и лишь с отвращением наблюдал за происходящим.

– Он идет, дети, Аман приближается! – крикнул татэ. Гец и Гитл наклонились и набрали в свои маленькие ручки полные горсти грязи.

– Сейчас! – медведем рыкнул татэ. – Со всей силы! – проревел он. – Сейча-ас!

Души мои дорогие, добро пожаловать в черную дыру в моем сознании. Если бы я мог продолжить и дальше описывать все предельно точно, без искажений, вызванных провалами в неверной памяти, рассказать обо всем шаг за шагом, ничего не упуская, – о, как бы это было прекрасно. Но я не могу. И вынужденно делаю пропуск в изложении.

– Но жить он будет? – вопрошал Перец плачущим голосом, обращаясь к раввину.

– Какой там жить? – ответил ему кто-то вместо раввина. – Ты только взгляни на него. Из него кровь хлещет, как из зарезанной коровы.

Павлу приподняли руку, она тяжело упала на землю. Хлестнули по щекам, он не двигался. Вокруг его головы застывала темная лужа. Ребецн поспешила принести из амбара ведро воды. Павлу отмыли лицо, вычистили грязь из его роскошных усов. Обвязали рану чистой тряпкой.

– Такую дыру ничем не заделаешь, – сказал цирюльник и предложил вырыть в лесу яму. Положить в нее, прикрыть землей, и конец истории.

– Ни в коем случае! – ужаснулся раввин. – Пресвятой, да будет благословен, все видит, от него ничего не скроешь!

Калман-Калонимус, зажиточный откупщик, предложил деловое решение:

– Поедем в Дыровку и скажем, что с ихним Павлом приключилась беда, несчастный случай. Предложим отдать за него две коровы, три овцы и восемь бочек вина.

– Они не согласятся на меньше чем десять волов, десять коз и десять бочек вина.

– Да откуда мы возьмем все эти сокровища? Тут вам не Люблин…

– Глупцы, тут и сто коров не помогут! Гои всех нас сожгут заживо, детей и женщин будут резать как куриц, Содом и Гоморра будут здесь, потоп, реки крови. Хорбица исчезнет, будет стерта с лица земли, была Хорбица – и нет больше…

– Хватит! Предоставим решение Пресвятому, да будет благословен, и станем молиться о пуримском чуде, – отрезал раввин и погрузился в молитву.

Мужчины присоединились к нему, обратившись спиной к покойному.

– Ваше почтенство, – прервал Калман-Калонимус молитву, – простите меня, но мне пришла на ум другая идея, если позволите… Посадим гоя в телегу, лошадь-то ведь знает дорогу к его дому в их деревне. Что скажете? Предоставим Господу, да будет благословен, вести их по воле Его. А будут задавать вопросы, скажем, что от нас Павел выехал целый и невредимый. А откуда кровь на голове, мы ни малейшего представления не имеем. Воры, разбойники, да мало ли подонков в этом мире? Кровь свернется, пока он доедет домой, может, ее и не заметят.

– Ага, не заметят, – истерически рассмеялся Перец. – Может, он еще и с женой поздоровается? – Лицо его покраснело и было осенено печалью. Платье порвано, будто он надорвал его в знак скорби по умершему. Еще и из-за этого придется объясняться с женой.

За всем происходящим Гец и Гитл наблюдали из-за угла амбара. Зрелище окровавленного трупа пугало их меньше, чем страх, охвативший всех старейшин местечка. Ребецн тщательно почистила щеткой гоя, его густые волосы причесали, так чтобы скрыть рану.

– Вперед, наденьте на него шапку.

– Шапка пропала.

– Мы ведь не напялим на него ермолку! Ищите шапку!

– Вот она, – сказал один из мужчин, переносивших Павла в амбар, как носят ребенка. Шапка была совершенно чистая. – Она слетела с головы господина Павла в самом начале процессии, а дочка подобрала ее. Не чтоб украсть, напротив, чтобы потом вернуть ему со всем почтением. Дочка моя в обычные дни почти не смеется никогда, а когда господин шел… она… она… и теперь…

Казалось, если бы у него не выхватили из рук подбитую мехом шапку, он так бы и заикался до скончания веков. Шапку надели Павлу на голову и усадили его в телегу, на место возницы. Сунули ему за пояс концы вожжей, по бокам поставили два тяжелых бочонка, чтобы тело не упало. Издалека, да даже и вблизи, гой выглядел как человек, которому привалило счастье и который едет домой в телеге, полной всякого добра.

– Проводим его до моста, – постановил раввин, и все молча подчинились.

Рыночная площадь по-прежнему была завалена грязью, но костры уже мало-помалу затухали. Лужа крови успела впитаться в жадную до любой влаги землю. Дорога до моста показалась длиннее, чем обычно. Гец помог Гитл взобраться на задок телеги и устроиться между богатых подношений. Слабеньким голоском она спросила брата, где татэ. Гец не знал. Взгляд его переместился на спину мертвого возницы, сидевшего на облучке.

Когда они подъехали к переброшенному через реку мосту, раввин сделал знак остановиться. Плеск воды сопровождал молитву с мольбой о милосердии. Прикрыв глаза руками, евреи отвечали “Амен!”. Гец раскачивался как пацанчик, каким он хотел быть, подросток, которого Готеню любит. Он молился, чтобы гой Павел чудесным образом воскрес, снова задышал, задвигал членами. “Ну!” – крикнул кто-то и дважды хлестнул лошадь, которая заржала и припустила вперед. Копыта ее стучали по земле, и она послушно и без опасений двигалась дальше, в Дыровку.

По пути домой Гец обратился мыслями к Ициклу. Братец, думал он, тут у нас приключилось страшное дело. Как бы ты поступил? Он представил белесоватый скелет, крошечный, как у младенца, но с умным, взрослым лицом. Единственным скелетом, который Гец когда-либо видел, был скелет лисицы; черви и насекомые копошились в наполовину съеденной падали, чудовищно смердевшей, кости прорывались сквозь разлагающуюся плоть. Гецу не верилось, что Ицикл воняет, иначе бы никто не прикладывался к его ногам. Если бы ты был сейчас со мной, брат, думал Гец, мы бы залезли на высокое-превысокое дерево и сидели бы на нем до утра. С Гитл нельзя залезть ни на какое… Гитл! Он осмотрелся – маленькой тени с желтой косой, вечно следовавшей за ним по пятам, нигде не было видно.

Погруженные в себя люди шли мимо него – мужчины все как один пьяные, да и женщины не очень-то трезвые, – торопились домой, отрицая всякую связь с несчастьем. Гец позвал сестру по имени. Не услышав ответа, он развернулся и двинулся обратно к мосту. Ничто не напоминало там о недавнем столпотворении. Гитл не было и в помине. Черная вода реки казалась застывшей, как камень. Какое-то время он всматривался в нее, потом посмотрел по сторонам, надеясь увидеть проблеск желтой косы. Ветер хлестал его в спину, когда он переходил по мосту на другую сторону реки и шел по торной дороге, ведущей в Дыровку. До того он еще никогда не покидал Хорбицу. Шапка слетела у него с головы, но он не стал останавливаться, чтобы подобрать ее. Он ускорил шаги, казалось услышав призрачный голос Ицикла, прошептавшего ему: “Ты оставил Гитл на телеге, Гец, оставил нашу сестру на телеге”.

Ночь

Я описал свет семнадцатого столетия, теперь же пришло время сказать несколько слов о его мрачной сестре – тьме. В те времена тьма могла запирать людей в домах, препятствовать движению путников по дорогам. Люди пытались противостоять ей с помощью свечей и факелов, однако она обращала их в бегство жуткими тенями и густым мраком. Та тьма с наивностью диктатора не могла предположить, что даже месяц – наводивший на нее ужас светильник – поблекнет при свете залитых электрическим сиянием мегаполисов.

Когда Гец шел по следам телеги, властительница-ночь все еще обладала непререкаемой властью, и никто не смел бросить ей вызов. Она заметала тропинки, так что они исчезали прямо под ногами, опускала свои темные завесы и черной грязью мазала веки всякому, кто желал хоть что-нибудь увидеть во тьме.

Веревки с Пуримшпиля по-прежнему жгли тело Геца. Но они же и посеяли в его сердце странную надежду, как будто невидимая рука еще могла вызволить его из мрака с помощью веревок и вернуть домой. Где-то скрипели ветви, им отвечал пронзительный свист сыча. Гец едва не упал, споткнувшись о большую шишку – в точности такую, какой они играли утром. Если я найду Гитл, то поклянусь Готеню, что всегда буду давать ей выигрывать.

Еще не поздно вернуться назад, думал Гец, но мать пугала его пуще темноты. Он испытал на себе ее звонкие пощечины, пронзительные взгляды, жгучее молчание, и все это свалится ему на голову, если он вернется без сестры. Конечно, ему хотелось верить в то, что погоня напрасна, что его малышка-сестра спокойно спит себе в домике под двумя липами, а хватились все его – обеспокоенно ищут повсюду. Но воображение подсовывало совсем иную картину: лошадь, знающая дорогу домой, как сказали взрослые, довезет телегу до хаты Павла в Дыровке, домочадцы обнаружат, что глава семьи мертв, а затем найдут и Гитл, которая, конечно, будет тихонько плакать. Ее засыплют вопросами, а она, ничего не понимая, будет лишь снова и снова повторять название “Хорбица”. И тогда они задушат ее, вооружатся вилами, серпами, факелами и все как один устремятся по дороге. Хорбицу сожгут. Всех убьют. И все это по вине Геца.

Эти размышления о погибели местечка прервали послышавшийся впереди перестук копыт и поскрипывание оглобель. Гец ускорил шаг. Глаза его уже привыкли к темноте. К великому счастью, старая лошадь не скакала, а в задумчивости медленно плелась по знакомой дороге. Быть может, чувствовала, что жизнь покинула ее возницу.

И тут он увидел Гитл – лисенком она свернулась среди богатых подношений на задке телеги и сладко спала. Для тепла Гитл завернулась в медвежью шкуру, которую вытянула из мешка.

– Гитл, вставай! – толкнул ее Гец.

Когда она не отозвалась, он забрался на телегу. Он тряс ее, дергал за косу, стянул с нее шкуру.

– Гитл, вставай сейчас же! Из-за тебя мы потерялись в лесу.

Наконец раздался знаменитый рев хаззана. Лошадь испугалась и понесла. Чтобы не упасть, Гец опустился на колени, держась за бочку с пивом. Он кричал “тпру!”, но лошадь не замедляла ход.

– Х’вил ахейм! – вопила Гитл. – Х’вил ахейм! Я хочу домой!

– Прекрати орать! – крикнул Гец и скомандовал: – Вперед! Прыгаем с телеги!

– У меня болит живот. Я хочу есть. Гец, где мы?

Вместо ответа Гец покопался в мешке рядом с собой. Нащупав солонину, отхватил и себе приличный кусок. Мясо было твердое, и жевать его было трудно, губы от него щипало, однако вкус его заполнял весь рот. Дети свернулись под шкурой и принялись за еду, на какое-то время позабыв обо всем.

– Гец, – Гитл указала подбородком на мертвого возницу, – что у него над ухом?

– Не смотри.

– У него там дыра.

– Сказал тебе, не смотри.

– Но кто это ему сделал?

– Яблоки! – Гец вытащил из мешка два зеленых, мучнистых, кислых и холодных яблока. Это отвлекло внимание Гитл от мертвого возницы.

– Ты странно ешь, – заметила Гитл.

– У меня болит с этой стороны, – объяснил Гец.

– Почему?

– Потому что у меня шатается зуб.

– Когда он выпадет?

– Не знаю.

– У меня уже растут спереди… Хочешь потрогать?

– Нет. И вытри нос, противно смотреть.

– Ты не татэ.

– Сейчас татэ. Все, хватит тут с яблоками, прыгаем с телеги.

Внезапно послышался легкий удар. На бочку с пивом в телеге рухнул комок перьев с суровым стариковским лицом.

– Гецл, гиб а кук[30], – с опаской показала пальчиком Гитл, – а со́вэ[31].

Желтые глаза совы светились в темноте. Серовато-белые перья топорщились. К одному из крыльев прилип сгусток смолы. Когти на тоненьких лапках скрипели по деревянной крышке бочки.

– Иди ко мне, не бойся, – тоненьким голоском проговорила Гитл, но только она протянула к сове руку, та взмыла вверх. – Я дотронулась! Она мягкая, Гец! Знаешь, какая мягкая? Вот такая. – И, едва касаясь пальцами его ладони, она пощекотала ее.

– Это нам знак с небес, – авторитетно произнес Гец, – Готеню хочет, чтобы мы прямо сейчас спрыгнули с телеги.

– Так пусть Готеню остановит телегу, – возразила Гитл.

– Ицикл бы спрыгнул! – поддразнил ее Гец.

Гитл вытаращила глаза:

– Не спрыгнул бы!

– А вот и спрыгнул бы!

– Нет, он не может прыгнуть, он вообще мертвый!

Пока они так спорили, телега выехала из леса на проселок.

Конец детства

Только войдя в Дыровку, лошадь замедлила ход. Дети соскочили с телеги у недостроенного тына. Бледные пузыри света, появившиеся на черном небосклоне, рисовали во мраке контуры маленьких ладных хат. Над соломенными крышами торчала башенка с крестом на верхушке.

– Это ихняя синагога, – прошептал Гец в ухо Гитл, – Ицикл там. Пошли!

Гитл бежала вслед за братом. Они ковыляли по тропинкам маленького селения и спустя недолгое время вышли к кольцу раскидистых деревьев, посреди которых горделиво стояла церковь. Прижимаясь друг к дружке под прихваченной с телеги медвежьей шкурой, они беззвучно миновали несколько небольших деревянных крестов, выраставших прямо из земли. Хватило и небольшой щели между створками дверей, чтобы дети протиснулись внутрь.

В молельном зале не было ни души, и он совершенно не походил на хорбицкую синагогу. Окаменевшие водопады воска ниспадали с верхушек кандил, в которых догорали свечи. Сладковато-жженый аромат щекотал ноздри. Лики на деревянных иконах подрагивали, словно дышали, их освещали масляные лампы, подвешенные на цепочках. Свод был настолько высоко, что при попытке посмотреть вверх у детей закружилась голова.

– Это Ицикл? – еле двигая губами, испуганно проговорила Гитл.

– Где?

– Там.

Над небольшой двустворчатой дверью, украшенной позолоченной резьбой и красно-зелеными чужими буквами, словно парил образ невысокого человечка, худого, грустного, со склоненной головой, разведенными в стороны руками и перекрещенными ногами.

– Все, мы его увидели, – прошептала Гитл и повернула назад, – давай уйдем.

– Это не Ицикл, – засомневался Гец, голос его подрагивал.

– Откуда ты знаешь? Ты же никогда его не видел.

– Ицикл был младенец.

– Он вырос, пока был тут, – возразила Гитл.

– Смотри, у него кровь идет, – сказал Гец.

На руках человека зияли чудовищные раны, на груди разверзлась кровоточащая дыра. Волосы спускались на плечи. Зримо выступали ребра. По обе стороны от него стояли крылатые ангелы, один розоватый, другой голубой.

– Пойдем, Гец!

– Подожди… – Гец напряг горло и позвал: – Ицикл…

Он закрыл глаза, как обычно делал его отец во время молитвы, и принялся раскачиваться вперед и назад. Какое-то время он качался, бормоча обрывки стихов из Писания. Гитл больше не решалась подавать голос, она тоже прониклась ощущением святости.

Души дорогие, не насмехайтесь над детьми, увидевшими в образе распятого своего потерянного брата. Поразмыслив над этим, вы поймете, что в известном смысле они не ошиблись.

Когда Гец и Гитл вышли из церкви, свет уже завладел небосклоном. Решительным шагом дети устремились по тропе, ведшей к лесу. И тут тишину разорвал женский крик, перешедший в завывание. Остановившись на миг, они бегом припустили вперед. Вопль пробудил к жизни целый хор: собаки, петухи, гуси, свиньи, овцы, лошади и коровы. Животные возглашали о страшной новости – Павел вернулся от жидов бездыханным.

По некотором размышлении, не так уж мало времени заняло у жены Павла заметить дыру в голове своего мужа. Когда телега остановилась у их околицы, поначалу она, конечно, подумала, что он задремал, перебрав вина, и вместо того, чтобы попытаться его разбудить, занялась изучением привезенных мужем трофеев.

А чему тут удивляться, души, ведь близкие люди, муж и жена или, что ближе к нашей истории, мать и сын, в конце концов перестают замечать друг друга. Муж может вернуться домой с простреленным сердцем, а жена давай жаловаться ему на своего поганца-начальника. Сын может орать в постели всю ночь напролет, зовя мать, а та даже не проснется.

Мужские крики достигли слуха детей, когда они были уже на опушке леса. Гец поторапливал Гитл, и та выбивалась из сил, стараясь бежать быстрее, но вдруг оступилась и подвернула левую ногу. Гец взбеленился и стал ругать ее, да что толку. Девочка не могла встать. Он перетащил сестру за груду сучьев, занесенную сверху землей и палой листвой, – такие обычно сооружают лесные звери, дабы скрыть вход в нору. Свернувшись на земле и укрывшись шкурой, Гитл и вправду походила на медвежонка.

– Не произноси ни звука и не выходи отсюда, пока я не приду за тобой. И не плакать!

– Не уходи, Гец.

Но двоим там было не спрятаться. Гец осмотрелся и заметил большой ясень с множеством наростов, так что было удобно вскарабкаться вверх. Когда-то из древесины этого дерева мастерили боевые луки, а в наше время из ясеня делают электрогитары. Ветки десятками рук тянулись Гецу на помощь. Вполне вероятно, что Гец забрался значительно ниже высоты лоджий, с которых современные дети безо всякой опаски взирают вокруг. Однако в том мире и такой высоты было довольно, чтобы у кого угодно закружилась голова.

Они появились со стороны деревни, в руках вилы, мотыги, серпы, и, хотя солнце уже вовсю светило, некоторые несли горящие факелы. За мужчинами увязались собаки, здоровенные зверюги, из их раззявленных пастей капала слюна. Последней шагала дородная женщина в сером платье – вне всякого сомнения, жена покойного. Она подвывала низким голосом: “Паша… Пашка… Павел”. В один миг Гец все понял. План хорбицких мудрецов потерпел полный провал, и гои шли предать местечко огню. Один пес, черный как смоль, с приплюснутой мордой, принялся носиться вокруг груды сучьев, в глубине которой укрылась Гитл. Наконец он замер, поскреб землю и разразился отрывистым громким лаем. Еще миг – и убежище девочки будет раскрыто. Гец закричал со своего насеста, замахал руками, только бы не дать мужикам обнаружить его сестру. Крепкий невысокий парень, стриженный под горшок, первым подошел к ясеню. Он всмотрелся, недоумевая, человеческое ли существо этот комок на суку или черт. Свежеиспеченная вдова перекрестилась, мужики последовали ее примеру. Кто-то смачно харкнул на землю, другой взмахнул вилами. Воздух был свеж, свет пронизывал лес насквозь, проникая через кроны деревьев. Крепкий парень попытался залезть на ясень, но соскользнул вниз.

Гец лепетал на родном языке, единственном, какой знал, уповая на то, что мольба будет понята на любом языке. “Жид!” – процедили крестьяне с омерзением. Собаки продолжали надрываться. В полной растерянности, Гец сделал единственную вещь, которой сумел за время своей короткой жизни поразить и мужчин, и женщин, и детей. Он встал на суку на цыпочки и притянул к себе одну из гибких ветвей над собой, чтобы насадить на сучок на ней петлю у себя на загривке. Веревки ожгли его бедра, спину и плечи. От напряжения он вытолкал языком шатавшийся зуб из гнезда, тот выпал у него изо рта и полетел на землю. Крестьяне отпрыгнули от дерева. Один из них сделал шаг ближе и поднял молочный зуб. Он показал его остальным, и те закивали с серьезным видом. И стали подносить факелы к дереву. Давай, Гец, давай, Гец, давай.

Ноги его сорвались с сука, он стал перебирать ими в воздухе, повиснув между небом и землей. Уронив голову на грудь, он далеко высунул язык, точь-в-точь как шляпник Шмерл. Воцарилась тишина. Среди зрителей внизу все замерли, никто не пошевельнулся. Все глаза, не мигая, смотрели вверх. Не слышно было ни вдоха, ни выдоха. Сердца перестали биться. Мир застыл на месте. Только пес с приплюснутой мордой продолжал лаять. Дурной зверь. Никакого почтения к театру.

Первый, кто атаковал, оказался и первым, кто отступил. Крепкий парень быстро перекрестился и бросился прочь не взвидя света. Остальные не стали тратить время на крестное знамение и бегом удалились из-под ясеня. Чтобы еврей повесился, затянув петлю своими собственными руками, такого они сроду не видывали. Может, позже они и решат, что это замечательная идея, но в этот момент увиденное показалось им кошмарным зрелищем. Последней покинула место вдова Павла. Ее полный ненависти взгляд сделался каким-то потерянным при виде повешенного ребенка. Подобрав подол, она кинулась прочь.

В течение одного краткого, но прекрасного мгновенья Гец верил, что благодаря своей хитрости и смекалке он спас и сестру, и себя, и – быть может – всю Хорбицу. Но мгновенье это закончилось, не успев начаться, когда мальчик понял, что все ушли, все, кроме пса с приплюснутой мордой, лай которого становился все более свирепым. Перепуганная Гитл выскочила из своего укрытия и бросилась вглубь леса. Пес погнался за ней. Гец раскачался назад, чтобы закинуть ногу на сук, с которого спрыгнул, однако петля вдруг затянулась у него на шее. Он успел издать лишь один-единственный звук “Ги…” – последний звук, слетевший с его уст.

* * *

Меня понесло. Души дорогие, теперь я понимаю, что я слишком увлекся, и прошу прощения.

Я всего лишь хотел сказать несколько слов о конце моего детства, а заставил вас топтаться среди излишних деталей: умирающие от голода нищие, горящие ямы, пуримские представления… Когда я буду рассказывать о своей юности, обещаю воздержаться от описания таких ничтожных подробностей.

Когда наступает конец детства? Когда корова, которую ты знал с рождения, собирается околеть? Когда мать дает отцу пощечину на твоих глазах? Когда ты понимаешь, зачем козел залезает на козу? Когда осмеливаешься перепрыгнуть через горящий костер? Когда видишь мертвеца? Когда понимаешь, что и взрослые люди боятся? Когда соглашаешься поддаться своей малютке-сестре и дать ей выиграть? Когда у тебя выпадает зуб? Когда ты решаешься прыгнуть с дерева? Когда прыгаешь?

Слишком много досадных назойливых знаков! Надгробия, разговоры о смерти, ряженые, висельные веревки. В последний день моего детства, Пресвятой, да будет благословен, я повел себя как начинающий писатель. Я пытался рассказать так, чтобы вы мне поверили. Даже прибегнул к третьему лицу, а в конце… Мне уже все равно, поверите ли вы мне или нет. Я-то знаю, что это – подлинная правда.

А теперь, души, так же, как я простился с тем миром, попрошу и вас проститься с ним. Умер татэ, умерла мамэ, умерла Гитл, умер Павел, умер даже Лейзер, благословенной памяти, умерли все жители Хорбицы и Дыровки. Умерли и их сыны, и сыны их правнуков. Умер я. Живы лишь тоска и томление по ним.

Простите…

Простите, я мама Гришина. Всем привет. Я извиняюсь, что вот так вот вламываюсь в книгу, которую мой сын написал, но я не могу сидеть молча, глядя на… на… все эти выдумки, которые он… он… Он говорит, что это все правда, что это его детство, но вы же понимаете, конечно, что… Нет, я даже не возьмусь вам это объяснять, уж простите. Нет, нет и нет. Попрошу вас закрыть эту книгу. Что слышите: закройте книгу прямо сейчас. Думаете, шучу? Я говорю совершенно серьезно!

Не читайте больше, пожалуйста. Всей душой молю вас.

Ну-ка, все, раз-два, закрыли книгу да и отправили ее в помойку. Сумеете разорвать – разорвите в клочки. Сможете сжечь – сожгите. А если кто случайно у моря, то пусть в воду ее швырнет, мы, слава богу, в приморской стране живем. Я понимаю, что в книге еще страницы имеются и что вы ее купили, так пришлите мне чек, и я верну вам деньги.

Я не согласна, чтобы весь свет читал графоманию моего сыночка. Тут понаписано обо всяких интимностях нашей семьи, до которых никому нет касательства. Это моя жизнь, моя и Пети, мужа моего бывшего. Давайте-ка, все вон…

Правду сказать, у меня голова кругом идет. Руки трясутся. За окном у меня дома Яфо, но я не знаю, где я. Вот смотрю на соседкину стирку, вон она мотается на ветру, вон кондей, вон бойлер, вон внизу мальчишка на электросамокате, январь, израильская зима, плюс двадцать в тени, две тысячи двадцатый год, нет, нет, нет… Это ни в какие ворота, что мой сын тут понаписал… У меня сейчас сердце разорвется.

Какая же я дура.

Почему я раньше не заглянула в его писанину!

Неделю назад я зашла в Гришину комнату, принесла ему чаю, а он сидит себе за компьютером и печатает. Барабанит со всей силы, быстро-быстро, как какой-нибудь Рахманинов на пианино. Сроду его таким не видела. Читать-то он читал много, а вот чтоб писать – не упомню, а тут вдруг тук-тук-тук, даже головы не поднимет… И так час за часом, я ему еды принесу, а он все печатает себе, и так до самого вечера. Я на цыпочках ходила, чтобы только ему не мешать. И он всю неделю печатал. Что вам сказать… Достоевский!

Спрашиваю его: что ты там пишешь? Молчит. А чего отвечать, это ж мать спрашивает, а не кто-нибудь важный. Если ты не доктор или профессор, при Грише и рта не раскрывай. Когда он хочет, может устроить целое представление, так что всякий скажет: “Да твой сын прекрасно справляется”. Конечно, справляется. А вы вот поживите с ним, тогда и скажете, справляется он или нет. А когда он вдвоем с мамой, то или вопит, словно режут его, или плачет, что твой грудничок, или, как обычно, сидит и молчит. Чужим людям от него перепадает только мед, мне же достается все дерьмо.

Что я хотела сказать? Ах да, спрашиваю его еще раз, ласково: “Да что ты там пишешь, роман?” Не отвечает. Говорю ему: “Гришенька, душенька…” А он вдруг как повернется да заорет: “Марина, хватит!” Я чуть чай не расплескала.

Вышла из комнаты и думаю: разве красиво так вопить, словно людоед какой? Хочешь писать, пиши себе на здоровье, кто тебе мешает? Нет, правда, все в жизни ты уже переделал, только книгу не написал. Это я говорю с сарказмом, к сожалению, потому что Гриша ничего в этой жизни не сделал. Даже того, что все в Израиле делают. В армию не пошел, в путешествие после армии не поехал, ни университета, ни работы, ни женщины. Ничего.

А вообще, вы слыхали, чтоб ребенок обращался к матери по имени? Не мама, не мамочка, даже не “има”[32]. Только Марина. Было время, это обижало меня, а потом я стала себя убеждать, что это как бы из уважения, как в какой-нибудь семье аристократов. Но правда-то в том, что вовсе это не из уважения. Он называет меня “Марина”, потому что имеет в виду: “Ты мне не мама”.

Двадцать один час я рожала, пока Гриша вылез из меня. Не мама… Его силком вытащили оттуда. Ни в какую не хотел. Я до сих пор ощущаю пуповину, которая связывает меня с ним. Ее перере́зали, а вроде как и не перереза́ли. Я с ним и когда все хорошо, и когда дела у него – катастрофа. Мама всегда мама.

Ладно, слишком много я тут наговорила. Извините. Я вообще хотела попросить, чтобы вы закрыли книгу, и баста.

Даже если бы я хотела поговорить, слишком много пришлось бы объяснять.

Мне важно, чтоб вы знали одно: все, что Гриша тут понаписал, – одна сплошная ложь, его детство было… Ну вот, реву. Идиотка. Взрослая женщина – и так реветь. Ну да, больно мне, что тут сделаешь. Все знают, что самые близкие люди причиняют нам самую сильную боль. А Гриша еще как знает, как надавить на бо… Минутку, вы, наверно, вообще запутались, а кто это Гриша, потому что он в своем рассказе называет себя Гец. Что это за Гец такой, я вас спрашиваю? Так хоть кого-нибудь зовут? Ну, может, кого и зовут. Я не слышала. Моего сына зовут Григорий Цирульник. Так он взял “г” из собственного имени, “ц” из фамилии, и вышло у него Гец.

И вот как его имя – выдумка, так и вся его история – фантазия, и не говорите мне, что в литературе допустима фантазия! Я достаточно книг прочитала в жизни, у нас интеллигентная семья. И не думайте, что если у меня плохой иврит, то и мозгов нет. Я отлично знаю, что такое метафора или аллегория. И сама люблю, когда писатель создает особый мир и можно войти в него, будто под одеяло забраться, и не выбираться больше. Конечно, люблю, а кто не любит? Но здесь-то это уже не “создает”, а просто врет и злится. Ненавидит нас всех. Что это все такое, все, что он написал? Это его детство? Я так себя с ним вела? Это что, такой у нас был дом? Извините, это ж стыд один и наглость!

Может, кто-нибудь скажет, что я лезу не в свое дело, но мой сын, извините, – это мое дело, да еще как. И я вообще не собиралась за ним подглядывать. Дома у нас один компьютер, в Гришиной комнате, так я иногда захожу в интернет, когда он спит, – а он спит до часу-двух дня! Мне важно держать связь с подружками из класса, сегодня в России уже никого из них нет: Анна в Берлине, Леночка в Торонто, Машка жила в Париже, а теперь со своим турком, я даже не знаю где.

И вот документ его был открыт, и, поверьте мне, всякая мама, у которой ребенку тридцать девять лет, и он живет с ней, и состояние у него как у Гриши, психическое и физическое, – любая такая мама отлично поймет, чего я сунула туда свой нос.

Сперва я сказала себе: ну это он сказку написал. Как Андерсен. Но капля по капле – доложу вам как на духу – это разбило мне сердце. Я не больно хорошо знаю иврит, но поняла. Досконально все поняла, можете мне поверить. Я бы своего сына поняла, пиши он хоть по-японски. Он там понаписал о маме, которая страшнее ночи, маме, которая раздает пощечины направо и налево. А я за всю жизнь только разочек дала ему пощечину. Ну, может, два. И поделом ему! А как он пишет об отце… Артистическая душа, а?! Да кто его обихаживает все эти годы, артист этот?! Только мама. Вот кто. Папа его развеялся, как дым от сигареты. Вот поэтому я и прошу вас закрыть книгу. Нельзя поощрять его. А то он ведь и дальше будет выдумывать. А люди будут верить. Поверят, что он такой. Что я такая. А я не такая, и он не такой. Если какая-нибудь мама читает меня сейчас, то будет неплохо, если ты первая закроешь книгу. Покажи всем пример. Пример солидарности. Представь, что это твой сын так о тебе пишет. Чем я только не пожертвовала для этого ребенка. Когда приехали в Израиль, на трех работах вкалывала…

Извините, меня снова занесло во всякие интимности. Просто мне не с кем поговорить.

А вы что думали, Гриша первый, кто изобрел одиночество в этом мире? Не первый. А я вообще не из тех, у кого рот целый день нараспашку.

На иврите я говорю только в экстремальной ситуации, вот как сейчас, потому что неприятно делать много ошибок. Я работаю смотрительницей в Тель-Авивском музее, так там все девчонки разговаривают по-русски. Как раз дома у меня значительно тише. В музее – жизнь. Картины – это жизнь. Когда люди приходят в музей, у них хорошее настроение. Есть такие, что ходят взявшись за руки. Люди в годах тоже. Мне это нравится. Есть и школьники. Некоторые шумят, носятся, но есть и такие, которые всматриваются вглубь картины. На это мне тоже нравится смотреть. И много таких, кто приходит в одиночку. В музей не странно прийти одному. Я видела одну девушку, красивую-красивую, она ходила, смотрела, а все остальные, вместо того чтобы смотреть на картины, смотрели на нее, а она ноль внимания.

На меня-то уже не засматриваются. Иногда задевают стул, на котором я сижу, потому что не замечают меня. Ничего страшного. Мне-то ведь хочется самой смотреть, а не чтобы на меня смотрели.

Когда Гриша был моложе, я боялась оставлять его одного. И работала в музее три часа в смену, не больше. Теперь он спит до полудня, так что я спокойно работаю в утренние смены. Даже если возвращаюсь после четырех, беспокоиться нечего. Он сидит себе, глядя в окно, только головой поводит, влево, вправо, как птица. Так что теперь я работаю пять дней в неделю. И денег больше, и для души удовольствие.

На картины почти и не смотрю, потому что я их все уже наизусть выучила. Я уже сама как музейная картина. Будто вишу на стене. Может, это и хорошо. Может, это помогает мне держаться на плаву. Когда я была маленькая, мы называли смотрительниц в музее “бабушками”, теперь я сама “бабушка”, и другой бабушкой мне не быть. Потому что Гриша – мой единственный сын, а он не женится никогда, это уже ясно. И не сделает детей. Не сделает меня бабушкой.

Простите. Извините меня. Что я вам морочу голову… Я вообще не хотела говорить о себе. И о Грише не хотела, хотела только попросить вас закрыть книгу.

Давай-давай, все вон. Финита ля трагедия.

Вы, верно, думаете, что даже если закроете книгу, это ничего не изменит, все уже написано. Может, скажете, книга уже на прилавках книжных магазинов. Даже если найдется в мире имбецил, который напечатает эту графоманию о жизни другого человека, – вы можете это остановить. Если вы это не прочтете – оно исчезнет. И перестанет существовать, как будто никогда и не было.

Сколько биографий исчезло, а с ними и люди, о которых они были написаны. Где все греческие драматурги, которые исчезли? Все бездарные писатели, о которых никто и не знает, что они вообще появились на свет? Такова природа эволюции: кто слаб – тому капут. А Гриша мой слаб. Что поделать. Я пыталась сделать его сильным, но есть вещи, которые и маме не по силам. А ведь был такой умный ребенок, такой красивый. Когда смотришь на ребенка, никогда не знаешь, что из него выйдет.

Знаете что…

Покамест Гриша все еще дрыхнет тут рядом со мной – я же вам объяснила, компьютер-то в его комнате, – я, пожалуй, выкурю сигаретку да и расскажу вам, какое на самом деле у него было детство. Только коротко. Как сигарета закончится, мы все сразу закрываем книгу. И я, и вы. Лады?

Значит так, секунду.

Если кто курит, тоже может взять сигарету. Да, это вредно, но иногда можно заделаться больным, если не покурить. И не беспокойтесь, Гриша от дыма не проснется. Вся его комната вечно в дыму. Будто туча стоит в комнате. Я-то уже привыкла. И стук по клаве ему тоже по барабану. Я только возьму сигарету из сумочки на кухне – и сразу обратно.

А вы пока что книгу-то не закрывайте, ладно? Спасибо.

Знаете, я вот сейчас зашла снова в Гришину комнату, а он такой звук издал, что я подумала – просыпается. Он во сне вечно с кем-то воюет. Мне на него тяжело смотреть на такого. Когда спит, он больше дергается, чем когда бодрствует.

Значит, так, вот я зажигаю сигарету. Как она закончится, и я закончу рассказывать. Поехали.

Сразу надо сказать: когда Гриша родился, я так в него и влюбилась. Это было в восемьдесят первом. У него были огромные глаза, синие. Синие – это в меня, потому что у папаши его глаза цветом как асфальт. Пальчики были маленькие, кукольные. Волосики гладенькие, светлые, не то что этот частокол сегодня вокруг его лысины. Я сунула ему в ротик палец, и он стал сосать, было приятно. Когда он родился, я еще не знала, кто это. Еще не успела узнать его. Но сразу себе сказала: этот мальчик будет профессором. Что ни пожелает – все исполнится. Ошиблась.

У меня есть Гришино фото, там он маленький, зимой, в шубке и шапке, закрывающей уши. Щечки красные, ему холодно, а глаза улыбаются, и ротик разинул. Я на нее смотрю иногда. Никогда и не скажешь, что это тот же человек.

Каждый из нас меняется, а особенно мы, после того как уехали из своей страны и стали новыми репатриантами. Мы говорили на другом языке, у нас были другие прически, другая одежда, обувь, еда, иные песни, мы по-другому пахли и даже плакали иначе. Что тут сказать? Это все так, верно. Но это психология, никакая не мистика, в конце концов, мы – это мы, разве нет?

Иногда наше тело упорно хранит в себе то, что было раньше. Есть у меня история для примера. У нас там был бассейн “Москва”, на Кропоткинской, рядом с Пушкинским музеем. Бассейн под открытым небом. Температура воздуха – ноль, а в воде тепло, как в самоваре. А до того, как построили бассейн, там стоял собор – храм Христа Спасителя. Это при Советах все изменили. Вместо старого Бога сделали нового – Сталина. Однажды я видела пожилую женщину, так она вышла из бассейна и стала пятиться задом к двери душевой, потом перекрестилась незаметно и чуть поклонилась, чтоб никто не заметил. Как будто это не нынешний бассейн перед ней, а собор, что был когда-то. Если вы спросите меня, так это и есть настоящее перевоплощение, которое случилось в нашей жизни. Жалко, что Гриша не пишет об этом, если уж взялся делать ретроспективу своей жизни.

Ладно, сигарета моя кончается, я тут морочу вас философией. Я просто хочу превратить для вас Гришины фантазии в реальность.

Относительно места. Я не знаю, что это за Хорбица. Название ничего не значит[33], да и нет такого места на земном шарике, я проверяла в Яндексе. Мы жили в Москве, но Гришин папа, мудрец великий, вечно говорил, что Москва – это большая деревня, может, поэтому Гриша пишет, что родился в местечке.

Относительно времени, ежу понятно, что Гриша не рос в семнадцатом веке, потому что ему тридцать девять лет, а не триста девяносто. Когда он говорит “последний день моего детства”, он имеет в виду последний день перед нашим отъездом в Израиль. Верно, ему и вправду было тогда девять лет, я вам точно скажу, когда это было – в феврале девяностого.

Мы жили в маленькой квартирке в Бибирево, в Москве, кто знает – знает, что это, кто не знает – невелика потеря. Жили мы – я, Петя и Гриша и еще моя мама, мир праху. Пока мама к нам не переехала, она жила в Шкаровке, маленькой деревне близ Белой Церкви. Каждое лето мы ездили туда на поезде. Гриша быстро-быстро лазал по деревьям и приносил нам шелковицу, как же это на иврите…

Такие ягоды, черные, сладко-кислые мы из нее варенье варили. Такой вкуснотищи уже никогда нигде не будет. Потом у мамы стали болеть ноги, да и вообще она постарела и сдала, так что мы забрали ее к себе.

Страшно некрасиво, что Гриша написал о ней, как будто она больная корова. Смотрите, она была не очень-то симпатичная, но, как бы то ни было, не скотина же или что-нибудь в этом роде. И при аллегории немного такта не помешает. И не подумайте, что я ее не критиковала. Например, мама любила моего бывшего больше, чем любила меня. Петя, бывало, зайдет к ней и спросит: “Как поживаете, Ирина Федоровна?” А она вскинет голову, точно балерина в Большом: “Жива еще, Петенька, спасибо. Не забудь шарфик, на улице холодно”.

Он, довольный, уходит из дома, а мне с ней весь день. Помыть ее, проследить, чтоб приняла лекарства, “Что еще тебе дать, мама, чего тебе хочется?”. Потом смотрим вместе “Санта-Барбару” по телику. А она меня не отпускает даже в туалет сходить, а мне еще готовить надо, убирать, да просто жить. А возле ее кровати стоит урна с… как его?.. ну, с тем, что от папы осталось, когда его кремировали. Раз я ее уронила, ой что тут началось. Во МХАТе такой драмы не видывали. А ведь ничего и не было, папа не высыпался. Я сказала маме: “Папа же инженер, он не верит, что его душа в урне”. Но мама с возрастом ударилась в мистику. Я даже думаю, что это от нее у Гриши вся эта любовь к мистическому.

Тогда было непростое время в Советском Союзе. В магазинах дефицит, с трудом консервы достанешь, мы стирали полиэтиленовые пакеты и вешали их на веревку сушиться. Может, поэтому Гриша пишет, будто в его детстве был голод. Но извините меня… Гриша что, голодал? С какой стати? Да я от себя отнимала, лишь бы накормить его.

И тогда Петя загорелся идеей уехать в Израиль. Сказать по правде, я не слишком-то обрадовалась. Я не еврейка. И я не понимала, как мы возьмем с собой маму в таком состоянии. Можно посадить в самолет человека, который с трудом до туалета доходит? Я сказала Пете, что надо относиться к маме с уважением, дать ей умереть спокойно. А она, вместо того чтобы умереть, стала душу из меня вынимать. Не хочу говорить о ней ничего плохого. У нее была нелегкая жизнь.

А кому было легко? Мне, что ли? Расскажу вам кое-что, только потому, что Гриша уже написал это в своей книге. До Гриши у меня и вправду был ребенок, его назвали Исаак, в честь Петиного папы, Исаак – это Ицхак, поэтому Гриша и говорит “Ицикл”. Он умер, до полугода не дожил. Очень слабенький был. Я повесила на стенку его черно-белую фотографию, на ней было видно, что он худой как скелет. Трагедия. Хоть я уже и не знаю, что больше трагедия – умерший ребенок, как Исаак, или живущий ребенок, как Гриша, которому вот-вот сорок стукнет.

Да, и еще одно: сестры у Гриши нет и никогда не было. Была у него кузина, Галина. Может, из-за этого он выдумал для нее такое красивое имя – Гитл. Галя – дочка брата моего мужа. Они жили на пятом этаже, над нами. В России нет многодетных семей. Поэтому по-русски вместо “кузина” говорят сестра. Это как бы сближает семьи. Вот поэтому-то Гриша и написал, что у него есть сестра. Это правда, что когда мы уезжали в Израиль, Галине было семь лет и у нее не было передних зубов. И она всегда приговаривала “др-др-др, гр-гр-гр”, это упражнение ей логопед прописал, потому что она не выговаривала звук “р”.

Очень многое в этой Гитл от меня. Гриша все путает. Может, из-за Хаима Нахмана Бялика, национального поэта Израиля, который написал: “Возьми меня под свои крылья и будь мне и мамой, и сестрой”. Вот Гриша и перепутал маму и сестру. А у него нет сестры, только мама. И кстати, этот израильский национальный поэт, чтоб вы знали, вообще родился под Житомиром, на Украине. Теперь-то вы понимаете, что Гришины мозги пишут не то, что было. Вот и хронология у него не всегда верная. А может, он и не путается, а просто привирает. Он и в детстве был вруном.

Однажды Галя пришла и плачет, показывает на руке след зубов от укуса. Спрашиваем ее: “Откуда это, Галя?” А Гриша не дал ей ответить, быстро сказал: “Это ее собака во дворе укусила”. Но мы-то сразу поняли, что это Гриша укусил.

Ладно, я морочу вам голову, а сигарета вот-вот догорит.

Петя начал учить иврит и Гришу стал учить, а у меня не иврит был в голове, а только мамины больные ноги, и ничего другого. А Петя приклеил на лампу бумажку со словом “менора”, на холодильник – со словом “мекарер”, так я ему сказала: “Ты себе на лоб наклей слово «фантазер», потому что это ты и есть, если думаешь, что тебе разрешат выехать в Израиль”, тогда было много отказников, тех, кого не пускали в Израиль.

Но Петя заладил свое: “Израиль, Израиль. Израиль”. Выправил все документы, визы. Стал ходить в синагогу. Я ему говорю: “Петь, что инженеру делать в синагоге?” Но он знай себе ходит в синагогу, встречается там со всеми, кто хочет эмигрировать в Израиль, они это называли репатриация, возвращение на историческую родину. Принес оттуда календарь с картинками Иерусалима, пальм, моря, девушек с этими весенними пятнышками на лице, как же их называют? Веснушки!

И вот настал последний день перед отъездом. Была жуткая суматоха. Петя отправил все наши вещи морем, в контейнере. Много книг раздали приятелям, соседям, коллегам. Я думала: вот Гоголь побывал на Святой земле и ему не понравилось, так зачем тащить его туда обратно? И еще я боялась, что ничего не дойдет. Дом у нас выглядел как после погрома. Оборванные обои, пустые шкафы. Все вещи мы или послали морем, или продали. Только в маминой комнате оставили все как было, чтобы не было у нее стресса и она не закатывала скандалы. Да и кто купит ее поломанный шкаф и старую кровать? Сосед наш, Павел Васильич, согласился забрать телевизор из ее комнаты только после того, как мы улетим. Даже занавески не стали снимать, слишком много пыли.

Чемоданы перевязали веревками, чтобы ничего не украли по дороге. Старые сапожки я продала соседке. Все кольца, сережки, жемчуг, что передавались в семье по наследству, я решила надеть на себя и на маму, в уши, на шею, на пальцы, прям как цыгане. Выставили за дверь все Петины поделки по дереву. Все началось с моего папы, мир праху. Он выреза́л ножом из дерева разные вещи, домики маленькие, зверушек, людей – просто фантастика! Это было его хобби, но в Шкаровке в очередь вставали, чтобы купить у него эти поделки. Когда мы с Петей только поженились, папа подарил ему специальный резец для работы по дереву. Петя попробовал что-то выреза́ть, но у него не ахти как получалось. И когда мама к нам переехала, то все ругалась: “Что это у вас по всему дому расставлено, что твои надгробия!” Вот это и есть то, что Гриша пишет, что его папа и дедушка делали надгробия. Начинаете смекать? Жизнь, она всего одна, а все остальное – метафора.

Короче говоря (я вот говорю “короче”, а получается ох как длинно), в то утро Гриша все время ныл, что у него шатается зуб, никак не выпадет. Я приготовила узел: старую Петину дубленку и несколько яиц, что у нас осталось, жаль было, что пропадут. И сказала Грише: “Бери Галю и идите отдайте это Тутаю”, это наш дворник-татарин. “Дворник” будет на иврите… как же это говорят? Словом, человек, который убирает двор. У него было две собаки, один большой пес, вечно грязный, с шерстью, что твой мех, а другая – маленькая сучка, худая и гладкошерстная. Может, поэтому Гриша там рассказывает о козле и козе. Я уж и не знаю, что все это, не хочу вдаваться в Гришины перверсии.

Тутай-татарин заканчивал подметать двор и усаживался на лавочке со своими приятелями беспрописочными. Они курили папиросы, разглагольствовали о чем-то философском и пили водку. Петя говорил, что они слабые люди. А я теперь думаю, лучше мне было бы выйти замуж за Тутая, вместо Пети.

Когда Гриша с Галей спустились во двор, я зашла к маме. Заметила, что она растерянна и мало что понимает. Тут я ей и говорю: “Мама, мы сейчас уезжаем в Израиль”. А мама в ответ: “Что? Где? Когда?” Я ей снова говорю: “Сегодня вечером уезжаем в Израиль”. А она снова: “Что? Где? Когда?” Я уже кричу: “Мама, ты меня убиваешь! Я с Петей, и Гриша, и ты…” А она мне: “Что ты кричишь, Мариночка? Я смотрю передачу «Что? Где? Когда?»”.

“Что? Где? Когда?” – это такая интеллектуальная телеигра; все, кто жил в России, были фанатами этой передачи. Я смеюсь, целую маму, прошу прощения. Она говорит: “Ну хватит, будет тебе”. Мы сидим и смотрим передачу. И мама берет меня за руку. Она была уже очень слабая. Говорит мне: “Побудь со мной, Мариночка!” “Я с тобой, мамочка, – отвечаю я, – я с тобой”.

Правду сказать – вот я это все рассказываю, и мне самой это кажется какой-то литературой или чем-то из другого мира. Но это то, что было. Именно так и было. Эмиграция, может быть, больше всего походит на то, что Гриша называет “перевоплощение”.

Гриша с Галей вернулись от Тутая домой и уселись на зеленой раскладушке, на которой Гриша спал. Галя была готова расплакаться, оттого что мы уезжаем в Израиль. Очень уж она любила Геца… Тьфу, что это я несу, совсем уже зарапортовалась. Очень уж любила Гришу. Попросила его заплести ей косу, а он не захотел. Так они и сидели молча на раскладушке, глядя на обои.

У нас в большой комнате были фотообои во всю стену, лесной пейзаж. В одном месте обои порвались, и я закрыла дыру, повесив там сову из макраме. Сама ее связала, сову эту. Эти две вещи тогда были в самой моде – фотообои и макраме. И Гриша с Галей сидели, и смотрели на это, и представляли, будто это взаправдашний лес. И будто настоящая сова.

Семь часов, Пети нет, восемь вечера, Пети так и нет. В полдевятого наконец вваливается, да не один, а со всеми своими новыми друзьями по урокам иврита, которые собирались уехать в Израиль вслед за нами. Мы с Петей сказали себе, что не будем устраивать проводы, – боялись, что нас загребет милиция и нам не дадут выехать из России. Как я на него разозлилась!

А он мне говорит – здесь все евреи, все товарищи, и сует мне в руку бутылку “Столичной”. Все мужчины достали из карманов кипы и надели на голову. А молоденькая девушка с черными глазами и вот таким носом говорит мне, мол, какая ты красивая, да какой Петя симпатичный, и, дескать, вы скоро будете в Иерусалиме.

Мама кричит мне из комнаты: “Марина!” Я в ответ кричу: “Минутку, мама!” И говорю всем: “Добро пожаловать, только у нас ничего нет, даже чая нет, даже яйца я все Тутаю отдала, пока не протухли”.

“Не беспокойся”, – говорят мне и достают из сумок консервы: кильку в томате, и шпроты, и сайру, а еще сервелат, и квашеную капусту, и еще несколько бутылок “Московской”, и торт “Нежность”, короче – праздник!

Но я еще не отошла от злости на Петю, что он мне не сказал о том, что люди придут, и сделал все как всегда – будто он сам по себе семья. Эгоцентрик.

Я открываю форточку, это такое маленькое окошко в большом окне. Расстилаю в кухне на полу занавеску вместо скатерти, стол-то мы уже продали соседям. Кто-то усаживается на пол, кто-то стоя курит папиросы “Беломорканал”, выдыхая дым в форточку. Играют на гитаре, поют песни на иврите, в которых я не понимаю ни слова. В доме нет кушетки, нет шкафов, нет ничего, и из-за этого отличная акустика, звуки отражаются от стен. Я говорю: “Может, потише, соседи услышат”, мне наливают водки и говорят: “Гит Пурим!” Я до того не знала, что это – Пурим. Мне объяснили, что это праздник, так и я выпила и сказала: “Лехаим, гит Пурим!”

Я подумала, если это праздник, то надо и Грише повязать галстук, чтобы выглядел по-праздничному. А он ни в какую. Кричит: “Мне воздуху не хватает, и зуб шатается!” Я сержусь и говорю: “Хватит, ты уже не маленький!”

А человек с гитарой прекращает играть и говорит мне: “Мариночка, ты чего так злишься?” (Что это еще за “Мариночка”? Мы только познакомились.) И тогда он говорит Грише: “Как тебя зовут?” Гриша отвечает: “Гриша”. А человек говорит: “Гришенька, почему ты плачешь?” А Гриша отвечает: “Мама хочет надеть мне галстук, а я не хочу”. А человек говорит: “Ты прав, мама и вправду не должна надевать на тебя галстук – ты должен надеть сам!” Вот так он его и запутал. А Гриша говорит: “Но я не умею сам”. А человек говорит: “Сколько тебе лет?” Гриша отвечает: “Девять”. А человек ему: “Девять – это почти мужик, через четыре года бар-мицва!” Что это, мы тоже не знали. А человек поучает его: “Так кладут галстук на шею, а вот так завязывают”. Развязывает и завязывает снова: “Вот так накладывают, а так завязывают”.

И Гриша кричит Гале: “Смотри, я сам завязываю галстук!” А она делает большие глаза, мол, какой ты молодец. Галина шепчет мне на ухо: “Гриша будет в галстуке, когда мы поженимся”. Но все слышат и смеются.

И вдруг, из-за шума у нас, в дверь стучит сосед, Павел Васильич. Это тот, что у Гриши “гой Павел”, даже имя ему не изменил. Всем дал другие имена, и только Павел остался Павел. Я говорю: “Здрасьте, Павел Васильич, извините за шум”. А он говорит: “Что ж плохого в шуме, вся жизнь – шум. Только мертвые не шумят”. И заходит. Девушка говорит ему: “Выпьете с нами водки? У нас сегодня Пурим”. А он русейший человек. И спрашивает: “А что такое Пурим?” Девушка говорит в ответ: “Это такой еврейский праздник, когда пьют много водки”. И Павел Васильич говорит: “Коли так, у меня и вчера был Пурим”. И все смеются и пьют.

И толстый человек в очках, с бородой и кипой на голове, рассказывает историю Мордехая и Эстер. По сей день ее помню. Очень красивая история. Он сказал, что Сталин был злодеем Аманом нашего времени. Для меня это все было чистой экзотикой. Мы сидели и слушали его рассказ, и в доме было жарко, как если бы в Израиле в августе, а не в феврале в Москве. Пока мама не закричала из своей комнаты и не вспомнила что-то о “Что? Где? Когда?”. Может, поэтому Гриша пишет в книге о своем детстве, что меня не было на пуримском представлении. А я как раз была! Только ходила от мамы в кухню и из кухни к маме.

Мама спросила, что это за шум там, – мол, вы что, хотите в могилу меня свести? Сейчас милиция придет, ну-ка, выстави всех за дверь. А я была на взводе из-за нашего отъезда и сказала: “Поспи, мама, поспи, у нас самолет рано утром”. А она говорит: “Ты рада, только когда я сплю. Езжайте сами в Израиль, пусть у вас будет хорошая жизнь”. А я ей говорю, тихо так: “Не устраивай скандала сейчас!” А она мне: “Мариночка, ты пьяна, от тебя разит перегаром”, а я только рюмку-то и выпила или две! Она знает, как мне устроить небо с овчинку. Я оставила ее в постели и вернулась на кухню, а там такое увидела, что подумала, что прям сейчас умру.

Минутку.

Ой.

Сигарета-то давно догорела, а я так ничего и не рассказала. Пишу себе и пишу, да и позабыла, о чем мы условились. Я мало разговариваю с людьми, но уж если раскрыла рот, то…

Может, еще одну сигарету, и хватит? Еще одну, и все, потому что остался самый конец истории. А после закрываем книгу и больше уже не открываем, лады? Хорошо, хорошо. Я только прикурю…

Короче, возвращаюсь я на кухню и вижу там женщину, которую раньше не видела. Некрасивая такая. И она поет себе и пляшет. А я будто и знаю ее, и не знаю. Но платье-то я точно узнаю́, это мое платье! И тут я понимаю, что это не женщина, это Петя, обривший бороду и надевший мое старое платье.

И когда он только успел? Надо думать, пока я была с мамой, время остановилось. А Петя и говорит: “Я решил, что приеду в Израиль без бороды. Петя, что был прежде, – умер. К тому же в Израиле жарко, борода – лишняя”.

“Ненавижу это”, – сказала я Пете. “А мне нравится!” – отвечает. В этом весь Петя, ему все равно, что его любят. Важно только, что он сам себя любит. Как я уже сказала, эгоцентрик. А для меня, извините, это было как измена. Я замуж выходила за человека с бородой. И мне не нужна вдруг младенческая попка перед глазами.

“Ты и платье будешь носить в Израиле?” – спрашиваю его. Все смеются, а Петя громче всех. Тут я подошла к нему и влепила ему такую пощечину – лишь бы утих. А Гриша сразу заплакал.

А Петя объясняет: “Я надел платье, чтобы нарядиться в царицу Эстер. В Пурим всегда так: мужчина наряжается женщиной, женщина переодевается в мужчину – опрокинутый мир. Ради смеха”. И все повторяют мне вслед за ним: “Это только ради смеха. Пойдем, выпей водки и возьми кусок торта”.

Торт “Нежность” выглядит как стопка листов из теста, а между ними прослойка из шоколадного крема. Деликатес. Вкус, по которому я и сегодня скучаю. Можно и дома испечь, но это будет совсем не то. Да и для кого его печь, для Гриши? Это нынешний Гриша, а не тот Гриша, который был раньше, – этому все равно, что он пихает в рот, черную икру или кусок картона.

Так вот, мы сидим на полу, поем, разговариваем, и вдруг – стук в дверь. Я подумала: все, теперь это наверняка милиция, но это оказался Петин брат с женой, родители Гали. Братец был ростом с табуретку, жена его – размером с буфет. И притащили с собой электрический самовар в подарок, чтоб мы взяли его в Израиль. Я сразу подумала, что это идиотская мысль: кому нужен электрический самовар в азиатской стране? Петя налил в самовар воды и включил в розетку, и я подумала: отлично, теперь мы оставим его здесь.

То, что стали пить чай, не значит, что перестали пить водку. Но тогда у нас еще умели пить, так что все были не то чтобы пьяные, а так – навеселе. Парень с гитарой спел песню “Звезда по имени Солнце” знаменитой тогда группы “Кино” с Виктором Цоем. И я пела. Это все из тех воспоминаний, которых уже почти ни у кого не осталось.

Тут вдруг Петя как закричит: “Снег, снег!” Все захотели спуститься во двор. Я сказала: “Гриша не пойдет вот так, в нарядной одежде, все уляпает грязью, да и холодно – еще заболеет”. Но Петя говорит: “Мариночка, это же наш последний снег!” И берет Гришу за руку и бежит на улицу, и все – вслед за ним.

Я не пошла с ними. Осталась с мамой. Гриша сказал, что принесет мне немного снега в руках. Вы поняли? Вот какой он ребенок был, золото, а не ребенок. “Все ушли?” – спросила меня мама. Я сказала: “Да”. И она сказала: “Слава богу”.

Я выглянула из окна во двор. Медленно падал белый снег. Дети, да и взрослые тоже, разевали рты, пытались поймать снежинки на язык. Я смотрела на них, как в беззвучной хронике, потому что у нас были двойные стекла, а открывать окно я не хотела, чтобы мама не начала снова ругаться, что я напускаю холод. Она тем временем задремала. Или прикинулась, что задремала. Я не стала проверять.

Они принялись прыгать через костер, который развел Тутай вместе со своими татарскими дружками. Потом Петя – без бороды он выглядел совсем мальчишкой – бросил снежок в черноглазую девушку, и все стали играть в снежки. Думаю, что именно в этот момент я поняла, что больше не люблю Петю. В моем сердце не осталось никакого чувства к нему.

Павел-сосед бросил снежком в Гришу, а тот, вместо того чтобы возликовать, начал плакать. Даже и не знаю, что с ним стряслось, что он весь день то и дело плакал. Сколько слез может быть у такого маленького мальчика? Павлу было неприятно, что ребенок плачет, так что он сказал Грише: “Теперь ты брось в меня”. Гриша не хотел, тогда Петя сказал ему: “Твоя очередь, кинь в него снежок, со всей силы, чтоб знал наших!” Все это я наблюдала сверху, как пантомиму. Я отлично знаю все Гришины движения, так что поняла, что он не хотел кидать.

Тогда Петя и все его еврейские друзья принялись бросать снежки в Павла. И когда Павел оказался перед Гришей с Галей, Петя закричал так громко, что даже мне было слышно: “Ну давай же, со всей силы!” В конце концов Гриша взял снежок в руку и бросил в Павла, и как раз в этот миг Павел вдруг упал в снег. Словно умер. Какой идиот. Он был пьян в стельку. А Гриша снова испугался и зарыдал. Петя с братом подняли Павла, но тот опять упал. И тут черноглазая девушка показывает наверх, на окно нашей кухни, и что-то кричит.

Я оборачиваюсь, там ничего нет. Мама в глубине квартиры. Вдруг резкий запах дыма. Интересно, что я не услышала, а увидела его, как если бы вся была одни глаза, без носа. Открываю дверь. Господи боже мой…

Невозможно выйти. Я поспешила закрыть дверь. Распахнула окно.

Ладно, нельзя все рассказать по минутам. У нас в кухне начался пожар из-за электрического самовара… Знала же, что это плохая идея. Сколько же проклятий я могла исторгнуть тогда, но все по-русски. На иврите их и написать нельзя, потому что все выходит слишком благонравно. Разве сравнишь, пардон, дерьмо, навоз и сукина сына с уродищем с “тварью, скотиной паршивой”? Так в сердцах я думала тогда о Пете. Не произнося ни слова, чтобы не разбудить маму. Это же я говорю о нем и сегодня, спустя тридцать лет. Если есть разведенка, которая читает сейчас эти строки, она поймет меня, а мне и довольно. А мужики, которые не поймут, – пусть и дальше не понимают, мне-то что.

Сверху я видела, как все бросились в дом, впопыхах позабыв во дворе Гришу. Из-за дыма я не могла выйти в коридор, только пялилась во двор из окна. Гриша остался там один, склонившись над пьяным вдрызг Павлом в снегу, неподвижным как мертвец. Потом Гриша сел рядом с ним, раскачиваясь, и стал затягивать на себе галстук, почти до потери дыхания. И все время на него сыпался снег.

В конце концов они сумели погасить пламя. Стены все были черные. Распахнув все окна и двери, мы вышли на лестничную клетку. Сказали, что это большая удача, что в квартире уже ничего не было, нечему было гореть. А я только кричала: “Гриша внизу, приведите Гришу снизу”. Галю тоже позабыли внизу, но Галя не моя дочь, да и пережидала она в подъезде, не на улице. Когда наконец их привели снизу, Гриша твердил как заведенный: “Он умер, он умер, он умер…” Это он о Павле. Ему объясняли, что он не умер, он только пьяный, но Гриша не переставал плакать. И еще у него случилась судорога, так что он не мог раскрыть рот, сжал зубы, как собака.

Тогда, возможно, я и дала ему пощечину. Не для того чтобы ударить. А чтобы прекратить его истерику. И тут я вижу – его зуб, который шатался весь день, выпал наконец. Я ему говорю – вот и славно, душа моя, ты уже большой мальчик, и осыпаю его поцелуями, в лицо, в глаза, в нос, в уши. Этого он в своей книге не пишет.

Ой, ну что тут сказать… Целая жизнь. После этого пожара я уже не хотела садиться в самолет, от дыма этого мама почувствовала себя плохо, да и вообще.

Я сказала Пете: “Нельзя так уезжать”.

Он сказал: “Хватит тебе, пожар погасили, все живы, слава богу. Мы все продали. Надо ехать”.

Я сказала ему: “Я не поеду с мамой вот так, она не переживет полет”.

Петя сказал: “Если я сейчас не заберу Гришу, второго шанса уехать в Израиль не будет. Если не хочешь, мы с ним поедем, а ты приедешь потом”.

Потом – значит, после того, как мама умрет. Вот так вот. Эгоцентрик. Нужно понимать, что в том мире, в котором мы жили, тот, кто уезжал, – уезжал навсегда. Но у меня уже не оставалось сил, чтобы сказать хоть что-нибудь.

Довольно, довольно, довольно.

Хватит, хватит, хватит.

Теперь вам известно, что на самом деле происходило в Гришином детстве. Гец-шмец, ничего такого не было. Вот и сигарета догорела, и, кажется, Гриша просыпается. Так вы сейчас закроете книгу, как мы и договаривались, ведь так? И больше не открывать. Все кончено.

Спасибо за понимание. И извините.

La vita[34]

Венецианская республика

1720 год

Конец юности

– Убери ногу, Гедалья, или у тебя и капли уважения нет? Там же твой отец!

Семнадцатилетний Гедалья надменно улыбнулся, резко выдохнул воздух через ноздри и медленно убрал носок сапога с обитого пурпурной тканью гроба. Это не мой отец, подумал он, настоящего моего отца последний раз видели лет сто назад, когда он, напившись допьяна, бродил в женском платье по непролазно грязным тропинкам Хорбицы.

Души дорогие, ужели вы думали, что после смерти мы будем отъедаться мясом дикого быка[35] или, напротив, поджариваться на адском огне? И вот вам пожалуйста, мы меняем старый наряд на новый. Ведь это я, я наступил ногой на гроб, я тот, кто из удавки висельной петли попал в тиски родильных схваток, а избавившись от пут пуповины, оказался повязанным узами любви… Нет, не так, извините. Я забегаю вперед и снова, увлекшись, начинаю рассказывать от первого лица. Прошу вас, будьте любезны, забудьте, что это я, иначе вы не поверите ни единому слову. Это не я, а Гедалья, ранним утром последнего дня своей юности.

Завершающий путь венецианских мертвецов пролегает по воде. Так как весь город состоит из крошечных островков, хоронить в его черте умерших и в голову не придет. Христиане сплавляют своих мертвецов на близлежащий остров Сан-Микеле, тогда как евреи вынуждены отправляться дальше – на Лидо, узкий вытянутый остров, очертаниями похожий на кость, на котором, однако, достает слоя почвы, чтобы хоронить в ней.

На рассвете черная гондола отчалила, направляясь к “дому жизни” – смехотворное название для кладбища, где нет ни дома, ни жизни. Гедалья сидел рядом с гробом, и его толстые колени беспрестанно терлись о гроб, в то время как широкая спина то и дело ударялась о борт. Сложенные на брюхе руки он не разнимал до конца поездки, и именно эта поза заставила всех предположить, вполне справедливо, что его отношение к смерти отца граничит с леденящим кровь равнодушием.

Когда преставлялся раввин или кто-нибудь из старейшин общины, все провожатые в последний путь несли факелы и казалось, что над водой парит огненный шар. На похоронах отца Гедальи зажгли лишь одинокий факел, пропитанный сосновой смолой. “Все равно вот-вот наступит рассвет”, – уклончиво объяснили ему. Он не стал спорить. Он уже решил, что пробормочет поминальную молитву с умопомрачительной скоростью. На этот день у него были совершенно другие планы.

Гондола плыла к “дому жизни” по Еврейскому каналу – боковой протоке, выкопанной специально, чтобы евреи своими обрядами не мозолили глаза христианам. Помимо Гедальи и тела покойника, в гондоле находилось еще пятеро мужчин, из них трое – члены Похоронного братства: Элиэзер Сараваль орудовал веслом на корме, Натанэль Чивидаль опирался тяжелыми руками на гроб, словно следя за тем, чтобы покойник внезапно не выпрыгнул за борт, Эфраим Остелео греб на носу, глядя прямо на линию горизонта впереди, будто высматривая напасти, так и жаждущие прийти в этот мир.

Слева от Гедальи сидел его сосед по дому Эфраим Муттали, обрадовавшийся возможности сбежать этим зимним утром от кашляющих жены и детей. Справа на сиденье дрожал прислужник с растрепанными волосами, ковырявший в ухе длинным ногтем. Его присутствие ничуть не растрогало Гедалью. Еврейская община Венеции требовала от своих членов ходить на похороны и даже обязывала их во время похорон затворять лавки, тех, кто не подчинялся, штрафовали на два золотых скудо; но богатые исхитрились и нашли выход: посылали на похороны вместо себя приказчиков, зачастую отмеченных благословением длинных ногтей и проклятием дурных манер.

Холодный ветер пронизывал до костей. Одни в гондоле ерзали на месте, другие пытались согреть дыханием руки, третьи же мерзли, стиснув зубы. Лишь Гедалья не чувствовал холода – быть может, благодаря своим жировым отложениям или же вследствие усилий, которые он прилагал, чтобы скрыть переполнявшее его веселье. Пот, стекавший по телу, пропитал зеленую рубашку, и она липла к шероховатому камзолу из оленьей кожи. Он не сознавал, что жизнерадостный цвет рубахи выглядит как еще одно свидетельство его непочтительного отношения к отцу, но даже знай он это – ничего бы не изменилось.

– Взгляните только, – махнул рукой Элиэзер Сараваль на осыпающиеся каменные парапеты канала.

– Жуть, – поцокал языком Эфраим Остелео. – Еще немного, и все здесь поглотит пучина. А евреи не рыбы, нашим внукам придется приискать себе для жизни другой город.

– Нечего искать, евреи должны жить в Святой земле, – авторитетно заявил Натанэль Чивидаль.

– А-а, Святая земля… – рассыпался Эфраим Муттали своим присвистывающим смешком, – да я бы хоть сегодня переехал туда с женой и детьми, да продлятся их дни. Но кто меня там ждет? Османы? Вот еще мечта, которую мне не исполнить в этом перевоплощении…

Гедалья скривил губы.

– Как мне оставить Венецию? – продолжал господин Муттали со своим характерным выговором. – Здесь родился мой отец, я родился здесь, здесь родилась моя жена, да… да…

– Да продлятся ее дни, – помогли ему закончить предложение, застрявшее у него меж стучавших от холода зубов.

– Здесь родились мои дети, чт…

– Чтоб они были здоровы, – протянули все хором.

– Как бы я ни любил Святую землю, – заключил он, – я привязан к этому месту.

– На поводок, который держит твоя жена, – подмигнул Элиэзер Сараваль.

– Вот и я никогда не покину Венецию, господа, – вмешался молчавший до сих пор прислужник. – Мои родители похоронены здесь, на Лидо. Как можно оставить могилы родителей?

– Нельзя. Могила есть могила, – согласился Натанэль Чивидаль.

– Конечно, можно! – в изумлении воскликнул Эфраим Остелео. – Ведь после воскресения мертвых все мы, с Божьей помощью, встретимся на Земле обетованной…

– С Божьей помощью, с Божьей помощью, – скороговоркой повторили все.

Гондола вышла из Еврейской протоки на открытую акваторию и стала медленно прокладывать себе путь сквозь caigo. О caigo – что это? Представьте себе, что Пресвятой, да будет благословен, расплескивает над миром молоко, но, вместо того чтобы впитаться в землю или перемешаться с водой, это молоко висит в воздухе. Туман, который можно глотать с каждым вдохом. Caigo совершенно поглотил вторую лодку с сопровождающими, плывшую вслед за ними.

Во влажной молочной мороси то проглядывал плот охотников на уток, вооруженных луками и стрелами, то рыбацкая лодка, волочившая невод, полный даров моря – большую часть которых евреям запрещено употреблять в пищу, – то грузовая фелука со свертками восточных тканей. По красным колпакам все узнавали в них евреев, по гробу – что они везут мертвого. Одни сдергивали шапки в знак уважения, другие сплевывали в море и снова исчезали в молочно-белом caigo, словно их и не было никогда.

В те времена люди умели держать паузу. Никто не раскрывал рта, и только плеск мелкой волны и крики чаек не позволяли Гедалье увериться в том, что он оглох. Невидимые персты исчерчивали рябью серую гладь воды, хотя у сидевших в гондоле не было ни малейшего сомнения в том, кому они принадлежат, ведь разве не сказано в Писании: “Дух Божий витает над водою”.

Около двадцати часов прошло с того момента, когда Саломоне Альгранати обратился из живого тела в труп. Еще вчера от него пахло сушеными фруктами и вином, и вот ныне от него исходят тошнотворные испарения тления, словно миру наконец явился его истинный запах. В течение семнадцати лет Гедалья звал его отцом, хотя тот никогда не был этого достоин. Внешнее сходство между ними досаждало, но есть вещи, над которыми мы не властны. Когда речь идет о внешних чертах, геном берет верх над зарядом, который несет в своих складках душа. Гигантское тело, угловатость движений, мясистые губы, орлиный нос, липнущие ко лбу жидкие волосы, потные медвежьи лапы – все это было проклятьем Гедальи-отрока. Но это все, утешал он себя, – лишь внешняя оболочка. Плоть и кожа.

От отца Йехуды Мендеса, мясника, пахло кровью, от отца Элиши Фениги, кожевенника, – шкурами, от отца Эльханана Зеэви исходили ароматы свежей выпечки, и только его отец, ростовщик Саломоне, вонял деньгами.

Эта вонь вынуждала соседей совать нос в их жизнь:

– Что там едят эти двое, здоровые как гои, не о нас будет сказано?

– Что, как не наши проценты.

– Если они такие богатеи, отчего не переезжают в большой дом в Гетто Новиссимо?[36]

– Большой дом – большие расходы!

– А почему Саломоне больше не женится?

– Может, все еще оплакивает жену, да будет благословенна ее память.

– Семнадцать лет оплакивает? Вдовец не покойник. Слыхали хоть раз о здоровом еврее, который не был бы женат?

– Да этот Саломоне, когда ему хочется прикоснуться к коже, ласкает свой кошелек.

Эти-то соседи и столпились над телом Саломоне после того, как его нашли мертвым в постели. “Бог дал, Бог взял, да будет благословенно Имя Божие!” – от имени всех с деланой скорбью прошептал один из них. Мертвец в ответ громко выпустил газы, что вызвало у Гедальи взрыв смеха, а соседей разогнало обратно по их жилищам. Что называется, “испустил дух”, поговаривали после. Современной науке известно о газах, испускаемых мертвыми телами при окоченении, есть даже свидетельства о семяизвержении у покойников. После такой информации, души дорогие, кто встанет и скажет, что смерть есть абсолютный конец?

Люди из братства “Гмилут хасадим” унесли тело, чтобы обмыть его. Это словно постирать старую одежду, перед тем как выкинуть ее в мусор, подумал Гедалья. Да ладно, хоть уши у родителя наконец-то будут чистые.

По скупости своей Саломоне Альгранати не числился среди “держателей” – постоянных жертвователей братства, что сделало заоблачным тариф на его похороны. От Гедальи потребовалось заплатить двадцать четыре сольдо за саван и три дуката за саму церемонию. За красное хлопчатое покрывало на гроб не взяли ни гроша, в знак участия к сироте, у которого не осталось ни отца ни матери.

Что изменится в этом мире со смертью этого презренного человека? – спросил себя Гедалья. Немного, ответил он себе. Чуть меньше запаха чеснока, меньше отхаркиванья. Театральный – нет, даже оперный – фальшивый смех перестанет отражаться от стен. Окочурился ростовщик Альгранати.

– Я слышал, что вон там в воде, – приподнялся на месте Рафаэль Муттали, отчего гондола качнулась, – если ты приплываешь с сетью, треска сама запрыгивает внутрь. – Голос его становился все тише по мере того, как он осознавал всю неуместность своего замечания. – Просто моя жена, да… любит треску… И дети, чтоб они были здо… Холодно сегодня, а?

Путь до “дома жизни” не близок, особенно когда гребцы погружают весла сквозь все это белое-белое, и у Гедальи оказалось времени с избытком, чтобы закрыть глаза и попытаться свести счет не только с покойником, лежавшим в гробу, но и с самим собой.

О том, что сеньор Альгранати не его настоящий отец, Гедалья узнал в канун Пурима 1712 года. Воздух в бейт-мидраше[37] нагрелся от пламени свечей и дыхания десятков учеников. Подали сладкие макароны с корицей. Ряженые подростки разыгрывали сценки, изображая меламеда и раввина, и выглядели совсем как взрослые. Гедалья был высок для своего возраста, но из-за пухлых щек, рук и пальцев больше походил на младенца-грудничка, нежели на девятилетнего мальчика. А быть может, он и был младенцем вплоть до того вечера.

Пока прыщавый мальчонка, с приклеенной бородой из полосок кожи и отсутствием какого-либо таланта, пронзительным голосом выводил песнь Амана, всходящего на эшафот, девятилетний Гедалья пытался справиться с чувством, будто его ударили в горло острым носком башмака. Он побагровел, задыхался, словно его подвесили на незримой веревке. В общей сутолоке на него обратили внимание, лишь когда он упал на каменный пол с пеной на губах.

Когда невидимые руки, сомкнувшиеся у него на шее, несколько ослабили свою хватку, он ощутил себя наблюдателем, взирающим на зал чужими глазами. Или даже что из его глаз взирают чужие глаза. Нет, он не заболел, как предположили многие, если только память – не болезнь. Разум отказывался принимать то, что в глубине сердца Гедалья уже понял: он был в этом мире до того, как родился.

За господином Альгранати спешно послали с сообщением, что его сын корчится в судорогах, но тот снарядил вместо себя служанку Дженерозу. Когда-то ростовщик держал целый флот слуг, затем из соображений экономии сократил сей флот до одного-единственного флагманского корабля. Дженероза была бездетной вдовой, разменявшей пятый десяток, и черный пушок усов украшал ее верхнюю губу. Она отвечала за все: и стряпала, и убирала, и охотилась на пауков; Гедалья любил следить за ее дрожащей верхней губой и энергичными движениями. В тот вечер в канун Пурима она доволокла горевшего в лихорадке ребенка до самой их квартиры на шестом этаже.

– С’йор Альгранати! – проговорила запыхавшаяся Дженероза, стоя перед дверью.

Отец открыл с выражением отвращения на лице. Он всегда и неизменно возлагал на сына вину за смерть жены. Та умерла в родах. Врач утверждал, что младенец был слишком велик и проложил себе путь во внешний мир ценой ее жизни. Теперь же казалось, что Саломоне обвиняет сына не только в смерти жены, но и в том, что тот сам выжил.

Девять дней и девять ночей добрая Дженероза сидела у изголовья девятилетнего Гедальи. Она утирала ему пот подолом своего фартука, разговаривала с ним шепотом и наблюдала из-под толстых бровей за лекарем, дважды в день делавшим ему кровопускание.

– Dove ze l’uceło, picinin?[38] – спрашивала Дженероза в попытке разговорить оцепеневшего ребенка и показывала на серо-пунцового голубя, прохаживавшегося по подоконнику. – Dove ze l’fiore?[39] – тыкала она в цветок, вышитый на шали у нее на плечах.

Венецианский говор, на котором она изъяснялась, был единственным языком Гедальи на протяжении всех девяти лет его жизни, которые в полный голос можно было бы назвать в его случае “вторым детством”. Но у него не было сил отвечать ей.

– Picinin, dove ze to pare?[40]

Отличный вопрос, Дженероза, подумал мальчик, где же мой папа?

Она, естественно, имела в виду здоровенного мужчину, остановившегося на пороге комнаты, но как же велико расстояние, отделяющее pare от татэ. Все словари заблуждаются и вводят в заблуждение, они рассказывают нам, что pare, или بابا, или аба, или father – все это значит “папа”. Но это же неправда, речь идет о совсем разных людях! Ведь только скажи “папа” – и сразу перед глазами появляется человек со своим особым запахом, весом, голосом. Легко представить храпящего папу, чихающего папу, папу, отгоняющего муху. Когда кричат “Па-а-па!”, ожидают увидеть папу. Гедалья же, сам не понимая до конца смысла явления, ожидал увидеть татэ Переца. Но татэ Переца больше не было. С исчезновением слова “татэ” исчез и стоявший за ним человек, а вместо него явился pare Саломоне Альгранати.

Ростовщик протянул потные пальцы ко лбу ребенка, но тот скорчился в постели и сдавленно расплакался.

– Проклятье! – воскликнул Саломоне и вышел из комнаты.

Дженероза приготовила больному “ньокки бедных”: обжаренный с луком и чесноком костный мозг размешивали с хлебом и яйцами в однородную кашицу, затем это тесто нареза́ли мелкими кусочками и варили в курином бульоне. Мальчик поглощал ньокки, будто утоляя какой-то древний голод.

– Дженероза… – пролепетал он, пребывая в полусумрачном сознании.

– Что, picinin, что, бедняжка ты мой?

Изъясняясь на своем детском языке, он пожелал узнать, могло ли так случиться, чтобы воспоминания другого человека проникли ему в голову, пока он спал, – может быть, воспоминания того лекаря, который делал ему кровопускания. Няня одним взмахом руки отмела самую идею и подоткнула его одеяло. Он не унимался и стал говорить, что Гедалья – не настоящее его имя, но не сумел вспомнить то другое свое имя. Няня шепотом велела ему закрыть глаза и попытаться заснуть, а иначе ему никогда не выздороветь. Он повиновался, но только закрыл глаза, как на языке у него возникли два слова, звук которых он просто должен был попробовать на вкус. “Х’вил ахейм…”

– Что ты сказал? – спросила Дженероза.

– Х’вил ахейм, – повторил мальчик, вытаращив глаза, и продолжал не своим голосом: – Их хоб мойрэ. Их леб хотч их бин тойт[41].

Дженероза отпрянула и закричала:

– Dio mio, шма Исраэль… С’йор Альграна-а-а-ти!

– Ну, что теперь? – появился Саломоне в дверях; тонкая ночная рубашка обтягивала все выпуклости его телес.

– Повтори отцу все, что ты сейчас сказал! – приказала Дженероза, и верхняя ее усатая губа задергалась в неодолимом трепете.

– А что я сказал? – невинно спросил Гедалья.

– Он говорил на другом языке, – повернулась Дженероза к хозяину, – совсем как старьевщик из Гетто Нуово!

– Я всего-то сказал “спокойной ночи”.

– Неправда. Я своими ушами слышала “биндойд” или что-то в этом роде. Что означает “биндойд”, с’йор Альгранати, вы знаете?

– Не говорил я ничего, – не моргнув глазом солгал Гедалья. Он интуитивно понял, что лучше будет ни за что не признаваться в существовании чужого голоса, говорящего из него.

– В него вселился диббук![42] – стояла на своем няня. – Как заговорит вдруг таким голосом – биндойд, биндойд…

– У тебя начались видения, Дженероза? – раздраженно спросил Саломоне и сказал как отрезал: – Какой еще диббук прилепился теперь к твоим мозгам? Ребенок выздоравливает, вон к нему и румянец вернулся. А ты наоборот – белая, как яичная скорлупа. Иди спать, если ты, конечно, уже и так не спишь. Разговариваешь как лунатичка. Спокойной ночи, и чтоб здесь было тихо.

Когда Саломоне вышел, Дженероза уставилась на несчастного мальчика, натянувшего одеяло по самый нос. Глаза ее изможденно поблескивали.

– Да простит мне Господь. – Она поцеловала мальчика в лоб и рухнула в свое кресло в изголовье его постели, укуталась в шаль.

Скоро она погрузилась в сон. Из соседней комнаты доносились похрапывания отца, который не был татэ.

Гедалья не смыкал глаз. Чужой своему телу, он подвигал пальцами в темноте, словно натягивая новую кожаную рукавицу. Дышал он тяжело. Однако вскоре стесненные чувства сменились ощущением внутренней свободы, наполнившим его грудь. То был поистине чудесный миг, единственный в своем роде, миг, когда в одном теле, под одеялом на маленькой кровати, лежали двое, бывшие одним, – Гедалья и Гец. Из глаз Гедальи выглядывал худенький бледный мальчик, которому также было девять лет. Знакомить их было не надо.

Души дорогие, умоляю вас, только не надо вытаскивать и бряцать всеми этими понятиями, всеми этими “диссоциациями” и “деперсонализациями”. То не было ни уходом от реальности, ни раздвоением личности, напротив, это был союз, воссоединение, нить, которая протянулась от мальчика, повесившегося в окрестностях Хорбицы, к живому и дышащему мальчику, родившемуся сто лет спустя в Венеции.

Гедалья-и-Гец скинули с себя одеяло и опустили босые ноги на холодный пол. Нетвердыми шагами подошли к окну и взобрались на стоявший под ним стул. Распахнули настежь деревянные жалюзи и, чтобы те не стучали на ветру, закрепили железными крюками, выкованными в форме маленьких человечков. Словно впервые в жизни увидел Гедалья пейзаж, открывавшийся из этого окна с самого момента его рождения: совсем близко стена дома напротив, красная черепица, по которой месяц рассы́пал толику белого своего света. Улочка внизу была настолько узкой, что голубям пришлось научиться взлетать с нее вертикально. Мальчики купались в прохладном ночном воздухе, совсем как белье, развешанное на натянутых между домами веревках.

– Это Венеция, Гец, – прошептал Гедалья, – это гетто, Гец.

Минуточку, дорогие души, какой же я идиот. Я все талдычу “гетто, гетто, гетто”, а ведь следует освободить это слово от оков коннотаций и контекстов, только и знакомых современным читателям. Гетто в Венеции было первым гетто в мире, оно было создано в Каннареджо, где располагались мастерские по выплавке железа, по-итальянски – джетто. И не меньше, чем власти желали заточить евреев меж его стен, стремились затвориться среди своих и сами евреи.

Гетто было государством в государстве, в котором бурлила жизнь, – государством, вобравшим переселенцев со всех концов света: левантинцы с Востока, понентинцы из Испании и Португалии, тедески из Германии и местные итальянцы. Проповедники в богато украшенных синагогах привлекали и христианских слушателей. Из Академии музыки доносились мадригалы, из игорных домов – вскрики отчаяния при проигрыше и ликующие возгласы при выигрыше. Конечно, ворота в стене гетто запирались с полуночи до восхода солнца, но это лишь вселяло в евреев ощущение безопасности, точь-в-точь как и гондола со стражниками, курсировавшая вокруг гетто в ночное время.

На следующий день Гедалья проснулся в полдень. Он не помнил, как вернулся в постель, а от чудесного чувства, переполнявшего его ночью, осталось лишь смутное воспоминание, ничего такого, что можно было бы выразить словами.

– Как ты себя чувствуешь, получше? – с подозрением спросила Дженероза, и мальчик кивнул в ответ, лишь бы успокоить ее.

– Чудно, picinin, – сказала она, – я тут, буду рядом. Никуда не ухожу.

А через несколько дней она покинула их дом и уехала из Венеции. Разборчивая вдова наконец ответила согласием на предложение сватов, присланных из Рима евреем, жена которого погибла при пожаре.

Гедалья был вынужден вернуться на ученическую скамью в бейт-мидраше, потому что “больной сын – это плохо для коммерции”. По утрам он предавался талмудическим спорам в паре с Йехудой Мендесом, после полудня учился счету, составлению долговых векселей и письму на языке страны, а еще разучивал Псалмы. В дни траура, вместе со всеми, читал Книгу Иова, в праздники – святые свитки, а когда общину охватывал общий упадок духа, читал Притчи Соломоновы. Но что-то изменилось в нем. То он без причины пускался в слезы, то не мог усидеть на месте, читал предложение и тут же его забывал. Повешенный мальчик всосался в его кровь, и осталось лишь ощущение душащей веревки на шее.

Все стало меняться после тринадцатилетия, когда он вступил в возраст исполнения заповедей. Раввин Авталион с пеной у рта оспаривал еретическую идею, привлекавшую все больше сторонников среди евреев Венеции, – идею о переселении душ. Гедалья сидел в толпе слушателей, когда раввин читал из книги “Сын Давидов” – сочинения рабби Йехуды Арье из Модены[43].

– Идея переселения душ, – резким тоном заявил раввин, – это суета и томление духа! Господь, да будет благословен, никогда не пошлет грешника обратно на землю, – пояснил он. – Ибо даже если грешник исправит земные свои пути, пользы с того немного, если же приумножит грехи свои, ущерб будет велик. Когда придет Мессия и мертвые воскреснут, – продолжал философствовать раввин, – в каком теле восстанет из праха душа, сменившая несколько тел? Или она будет примерять одно тело за другим, как женщина, выбирающая лучший наряд?

Общий смех в зале указывал на то, что святая община благосклонно приняла доводы раввина, однако Гедалья, против своего обыкновения, открыл рот и спросил:

– Досточтимый раввин, прошу прощения за мой вопрос, говорят “праведник и плохо ему”, отчего ж ему плохо? Может, потому, что он согрешил в прошлой жизни?

– Тот, кому плохо, пусть пороется в самом себе, – ответил раввин, – может, не такой уж он и праведник!

Среди слушателей снова раздался одобрительный смех.

– Верить в то, что душа может переселиться в ишака, или в жабу, или в рожковое дерево, – все это лживые выдумки мерзопакостных отступников.

– А если душа вселится в другого человека, в другой стране, в другое время?

– Нет, нет и нет! – вскричал раввин.

Этого оказалось довольно. Вскоре после описанного события раввин сообщил Саломоне, что, как ему видится, сын его вряд ли “свернет горы учения”, а посему ему бы неплохо было подыскать себе ремесло. Так в тринадцать лет Гедалья стал подмастерьем отца в деле выдачи денег в рост, и там, промеж закладов и долговых обязательств, сознание его вновь впало в спячку.

Гедалье уже исполнилось пятнадцать, когда по пути на вечернюю молитву кто-то взял его за локоть. Это был незнакомый человек в длинном плаще, волочившемся по земле, на голове незнакомца сидела потертая восточная феска. Он назвался Бен-Ционом и спросил, где в столь поздний час найти менялу, которому можно доверять. Будучи сыном ростовщика, Гедалья всегда носил несколько монет в кошельке. Он предложил проповеднику пару сольдо за горсть его аспр, которые тот именовал акче[44], как принято у возвращающихся из Святой земли. Гедалья отсчитал ему точную сумму, отказавшись от маржи, в отличие от отца, всегда округлявшего в пользу фирмы. Бен-Цион крепко пожал Гедалье руку и в знак признательности пригласил его в маленькое заведение за стенами гетто, где подавали кофе. До сего дня Гедалье не представлялась возможность попробовать черный напиток.

Они протиснулись в полутемную комнатку. Пьяный торговец и два гондольера играли в кости под закопченной иконой.

– Шу́лем але́йхо, Йозл[45], – вполголоса приветствовал распятого Бен-Цион.

Гедалья уставился на горячую жидкость в чашке, она напоминала ему чернила каракатицы.

– Это кошерно? – с опаской спросил подросток.

– Как тебе не стыдно, – обиделся Бен-Цион, – я кто, по-твоему?

Проповедник рассказал Гедалье множество историй о своих скитаниях по миру, и характерный выговор евреев Флоренции, родины Бен-Циона, певуче журчал в ушах подростка.

– Нельзя тебе сидеть здесь сиднем всю жизнь, – предостерег Бен-Цион. – Молодой парень обязан повидать мир и разобраться в самом себе.

Гедалья начал несвязную, но несколько горделивую исповедь, говоря о том, что уже бывал в другом месте, а главное – в другом времени. Выражение лица Бен-Циона стало серьезным, и он сказал, чтобы Гедалья перестал распространяться об этом на публике, предложив проводить его до постоялого двора, где он остановился.

В комнате он достал из кожаной походной сумки рассыпающуюся рукопись и приблизил ее к свету мигающей свечи.

– “Раза де-йихуду”, кстати, напечатали здесь, в твоей Венеции, несколько лет назад[46], – сказал Бен-Цион. – А ты даже и не знал о существовании этой книги – впрочем, не по своей вине. От тебя скрыли. Раввины, давшие благословение на публикацию, отменили его, но они ошибаются! – Он прочел из книги несколько несвязных стихов и провозгласил: – Ясно, что души переселяются! Если Саул вызывает дух Самуила, значит, душа продолжает существовать и после того, как рассталась с телом. Иов говорит: “Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь туда”, а что значит “наг”, ты, парень, наверняка уже знаешь. – Он хихикнул и коснулся мясистых плеч Гедальи. – А что значит “возвращусь туда”? Возвращусь в то место, где уже был, во чрево, чтобы родиться снова! Я тоже перевоплощался! – победно заявил Бен-Цион.

У Гедальи в висках стучала кровь. Он обрушил на Бен-Циона поток вопросов, на которые тот со знанием отвечал.

– Почему я перевоплощаюсь? – спросил Гедалья и получил в ответ:

– Легко и просто: чтобы искупить грех.

– И ты можешь сказать, в чем я согрешил?

– Нет, но смогу узнать.

– Как?

– Есть у меня способы.

– Когда?

– Если хочешь, хоть прямо сейчас.

– А что ты захочешь взамен? Я все отдам.

– Потише, ты, переросток. Ну-ка, верни свою толстую задницу обратно на стул да сними шляпу, ты не в синагоге.

И проповедник рассказал о пяти уровнях души: не́феш, ру́ах, нешама́, хайя́, йехида́. Два последних доступны лишь великим праведникам.

– Так перевоплощение – это дополнительная попытка, которую Пресвятой, да будет благословен, дарует нам?

– Совершенно верно.

– Сколько перевоплощений может быть?

– Для злодея – три, праведник же может перевоплощаться до тысячи поколений.

– Кто же злодей, а кто праведник?

– Праведник – тот, кто пытается исправить свои пути, даже если и не преуспевает в этом, сама попытка удостаивает его целой новой жизни.

– Но в чем я согрешил? – упорствовал Гедалья.

– Ш-ш-ш… дай мне помочь тебе выйти из Сада растерянности. – Бен-Цион провел рукой по липким волосам Гедальи.

– Я не много помню из прошлой своей жизни, но, кажется, меня звали Гец, – прошептал Гедалья.

– Гец! Ну конечно, Гец, я и сам мог тебе об этом сказать. Закрой глаза, давай-ка снимем с тебя слой за слоем, пока не доберемся до Геца.

От этих слов у подростка побежали мурашки по коже.

– Я хочу, чтобы ты набрался смелости и сосредоточился, – попросил Бен-Цион. – Я изучаю местонахождение греха.

Он стал водить по всему громадному телу подростка, пока не сосредоточился на его животе.

– Ох, сколько же грехов… – испуганно вздохнул Бен-Цион, – Содом и Гоморра, гора грязи и вони. Как ты с этим живешь?

Он встал между расставленных ног Гедальи, сидевшего на стуле, и сомкнул пальцы на толстой шее подростка. И велел тому открыть рот. Еще шире.

– Через рот видно душу?

– Тихо!

– Я только спросил, можно ли…

– Что с тобой такое? – выговорил ему Бен-Цион. – Ты никогда не закрываешь эту свою дырищу?

Лоб коснулся лба. Горький запах кофе заполнил ноздри. Бен-Цион закрыл рот Гедальи ладонью, другая его рука бродила снизу надутого живота подростка. Проповедник закатил глаза и стал перечислять открывшиеся ему при исследовании грехи:

– Кровосмешение, прелюбодеяние, мужеложство, скотоложство.

– Это все я сделал? – посмел встрепенуться Гедалья. – Я не много помню о предыдущем своем воплощении, но я был маленьким мальчиком. И уж точно не совокуплялся ни с каким животным…

Но проповедник лишь навалился на него всем весом, приложив губы к уху Гедальи и щупая все его тело.

– Да замолчи ты уже, грязный грешник! – прошептал он, громко дыша. – Сроду не встречал такой свиньи! Тебя всего надо отмыть, отскоблить изнутри и снаружи, вычистить все…

В этот миг Гедалья со всей силы оттолкнул от себя проповедника. От неожиданности тот растянулся на полу со сдавленным вскриком. Гедалья стремглав выбежал наружу. Он мог бы очернить имя проповедника и даже поспособствовать его публичному осуждению, но никому не сказал ни слова, дабы этот случай изгладился даже из его собственной памяти. И, однако, прошло свыше трехсот лет, а он все еще помнит.

Увы, из-за этого события Гедалья утратил веру в человека. А ведь именно в то время, невзирая на всю полемику, были люди, которые изучали мистические сочинения Хаима Малаха, Абрахама Кардозо[47], Нехемии Хии Хайона, и Гедалья мог бы присоединиться к кружку “взыскующих Господа” – группе молодых людей, денно и нощно изучавших Книгу Зохар под руководством его сверстника, рабби Моше Хаима Луццатто[48].

Всего за три года до того, в 1715 году, в Stampеria Bragadinа, типографии Брагадина[49] в Венеции, была напечатана книга “Тофтэ арух”[50], оригинальная поэма на иврите. Герой этого сочинения, богатый еврей, умирает и проходит семь кругов ада в надежде, что душа его очистится и попадет в рай. Гедалья искал на страницах книги ответы на свои раздумья о мире грядущем, но находил там только мужей, пьющих собственную кровь, и жен, подвешенных за груди. Такие понятия, как вознаграждение и наказание или искупление, превратились для него в слова, лишенные смысла. Что общего между ними и его обрывочными воспоминаниями: деревянной хижиной под двумя липами, в которой обитали люди со стертыми лицами? Воспоминания ли это или видения? Так или иначе, Гедалья хранил их в себе, ни с кем не делясь.

Сын резника Йехуда Мендес, в котором вдруг проснулся заядлый театрал, обратил внимание на мрачность, охватившую его друга, и предложил ему присоединиться к группе парней, которые ставили на святом языке пьесу под названием “Чистая комедия женитьбы”, написанную Йехудой Соммо из Мантуи[51]. Гедалья отнесся к предложению с презрением, в его глазах пьеса была лишь бледным еврейским подражанием феерическим маскарадным представлениям, которые показывали на площадях города.

Ах, души, как жаль, что вам не довелось повстречаться с этим Йехудой. Недостаток знаний он покрывал бездной обаяния. Иногда я скучаю по нему, вспоминаю, как он прошептал мне на ухо, что у женщин между ног есть “пуримл”, трещоточка, и если погромыхать ею, то можно их и до полной потери чувств довести. Такая глупость, а смотрите-ка, по сей день засела у меня в голове.

Как проводит время человек, воспринимающий свою жизнь как отбывание пожизненного заключения? Днем регистрирует заклады в гроссбухе, а по ночам жрет холодные куриные пупки, печенку с луком, вареный говяжий язык, заливая все вином. Но тут в его жизни распустилась, как цветок, она.

– Гедалья, ты заснул никак? Приехали!

Они причалили к берегу острова Лидо, где находился “дом жизни”. Мужчины привязали гондолу к деревянной свае, торчавшей из вязкой илистой почвы. И кивнули Гедалье, чтобы помог нести гроб. Почему, горько подумал он, за время всего плавания никто из них не выказал жалости к нему, свежему сироте, ни взглядом, ни жестом, ни единым словом не дал понять, что сочувствует его горю.

Ха! К его счастью, он не чувствовал никакого горя!

Плакальщики и залоги

Вторая лодка с участниками похоронной процессии также пристала к берегу, из нее выбрались плакальщицы, женщины, которые за малую мзду и над трупом блохи зайдутся в рыданиях.

К тебе, Господи, возношу душу свою,

Боже мой, на Тебя уповаю, и да не устыжусь,

Да не надсмеются враги мои надо мною…[52]

К пению присоединились остальные сопровождающие, некоторые из них не уступали голосами певцам в самых больших оперных театрах Венеции.

Грехов юности моей и преступлений

моих не вспоминай…

Члены потентинской общины видели себя жертвами двойного изгнания – из Испании и из Сиона, и, может быть, поэтому особо отличались в исполнении заунывных плачей.

Храни душу мою и спаси меня,

И не устыжусь, что на Тебя уповал!

Слова проникали в душу Гедальи. Веры в людей у него не было, тем не менее в Бога он верил и искал пристанища в лоне Его.

Башмаки скорбящих увязали в илистой почве, пока они шли мимо надгробий раввинов и нищих, игроков и праведников, мыслителей, музыкантов, актеров и одной поэтессы[53]. Поближе к ограде находилась обширная братская могила, в которой были похоронены четыреста пятьдесят жертв эпидемии лета 1630 года, над могилой памятным знаком возвышалась груда камней с надписью, состоявшей из единственного слова: Hebrei.

Сыны народа, которому было запрещено творить кумиров и идолов, превратили “дом жизни” в музей под открытым небом. Где еще им было наслаждаться изваяниями из камня и мрамора, не рискуя быть заподозренными в ереси? Изящные руки со сложенными в благословении пальцами на надгробии коэна, сосуды для омовения рук у левита, ревущий лев на могилах изгнанников из Испании, олень в лодке у мертвых семейства Сараваль, изваяние богатыря Самсона с длинными косами на могильных плитах династии Чивидалей. Забавно смотрелись лазутчики с виноградной гроздью, изображенные нагими, как в день своего появления на свет, но с шапками на головах, точь-в-точь как позорные красные колпаки, которые в Венеции обязаны были надевать евреи, выходя за ворота гетто. Можно подумать, что без колпаков в них трудно было распознать евреев. Надписи на надгробиях высекались гоями, которые не владели ивритом и путались в буквах.

Но, конечно, были в Венеции и другие скульпторы. Однажды отец послал Гедалью за ворота гетто взыскать долг. Должником был подмастерье скульптора, корпевший над женской статуей из мрамора. Нижняя часть ее тела все еще безмолвствовала, оставаясь заточенной в камне, но склоненная голова и изящные руки показались Гедалье живыми и дышащими, хотя и чересчур бледными. Иллюзия усугублялась благодаря слою мрамора, изображавшему кружевную накидку, которая спадала с головы и, коснувшись щек, облекала плечи и чуть выступавшие округлости грудей. Подмастерье ваятеля залихватски кивнул Гедалье, чтобы тот пощупал статую, но тот бежал прочь, так и не взыскав долга. Мраморная женщина, лишенная ног, являлась к нему по ночам. Из-за нее он без толку пролил реки семени, присовокупив к ним ручьи слез.

Похоронная процессия растянулась в лабиринте надгробий, мужчины, несшие гроб, раздавали указания друг другу:

– Господа, не туда, сюда!

– Эфраим, тяни!

– Чего встал, Рафаэль?

– Да вот моя теща высунула руку из земли и ухватила меня за ногу!

Улитка треснула под подошвой Гедальи, погибнув с тошнотворным тоненьким всхлипом. Полный запахов зимний воздух щекотал ноздри. По шляпе стучали капли, слетавшие с ветвей кипарисов и сосен. Гедалья поразился тому, что кроны деревьев в “доме жизни” зелены, тогда как деревья в гетто стояли с обнаженными ветвями. Видать, мертвые неплохо удобряют почву.

Наконец они дошли до свежевырытой могилы. Раввин обратился к сироте:

– Повторяй за мной: “Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь мира, судья истинный”, – и, потянув воротник зеленой рубашки Гедальи, надорвал ее.

Гедалья обвел собравшихся сухими глазами, видя в них должников, оплакивавших не покойника, но свои заклады, что переходили отныне в ведение семнадцатилетнего несмышленыша, на которого нельзя полагаться. По окончании шивы они, верно, так и налетят на него, точно сарычи, подумал он и ухмыльнулся про себя – да только не на кого будет налетать.

Он два года пробыл в учениках у отца и постиг все тайны ремесла. Схема простая: нужны деньги? Давай что-нибудь в залог, а взамен получи нужную сумму. Вернул всю сумму с процентами? Наши поздравления, изволь получить свой заклад обратно. Не сумел вернуть деньги в срок? Твой заклад будет продан с аукциона. Без всяких разговоров.

После вычета суббот, запрещенных для работы по еврейской религии, воскресений, запрещенных по религии христианской, различных праздников, дней траура, обрезаний, свадеб, болезней, карнавала, дней, когда лило как из ведра, и дней aqua alta, “высокой воды”, когда каналы выходили из берегов, вряд ли лавка была открыта больше шести месяцев в году.

На Гедалье лежала основная часть работы: каждое утро он запирал деньги в маленьком сундучке под прилавком в приемной. Затем открывал окна, чтобы осветить и проветрить помещение, хотя полумрак и сырость никуда не девались. При заключении сделки записывал в гроссбух имя заемщика, сумму займа, дату и описание заклада. Прикреплял к закладам ярлыки, чтобы их можно было легко отыскать в день погашения займа, начищал весы и мерные сосуды и вешал на входе в лавку синий занавес, означавший “мы открыты для сделок”.

По большей части клиентами были заядлые игроки, страдавшие от болезненного пристрастия к игре “в зернь”, или “игрищам”, как именовали азартные игры. Кости освобождали людей и от их имущества, и от всякого уважения. В ridotto, игорном доме, резались в самые разные карточные игры, но популярнее всего был Faraone – “фараон”, или, как по-простецки и любовно прозывали, – фаро. Старейшины общины объявили, что всякий еврей, предающийся “игрищам” в карты или кости, рискует отлучением. Но извести “игрища” под корень не так-то легко в этом мире.

Саломоне Альгранати и сам не раз играл в компании посланников, посредников и заморских купцов. И однажды ночью, проиграв всю свою наличность, поставил на кон изукрашенный каменьями костяной гребень, заложенный одним из его должников, и – проиграл и его.

Отвечая за коллекцию закладов в лавке, Гедалья сразу заметил, что гребня недостает. И стал раздумывать, как отец собирается объяснить должнику исчезновение заклада, когда тот придет его выкупать. Саломоне же, вместо того чтобы пуститься в какие-либо объяснения, не моргнув глазом солгал владельцу гребня, заявив, что последний срок выкупа истек накануне. К великому его изумлению, должник поверил. Увидев, что трюк удался, Саломоне стал прибегать к нему снова и снова.

Он знал, кому лгать, – конечно же, самым несчастным, придавленным долгами сразу нескольким банкам, запутавшимся в сети лжи, назанимавшим мизерные суммы под залог дорогих вещей, втайне обиравшим своих жен, родителей, детей.

Таким клиентом был, например, Меир Бассано, всю церемонию погребения таращивший глаза на Гедалью с другой стороны разверстой могилы. Печатник, уроженец Вероны, перебравшийся со всей семьей в еврейское гетто в Венеции, он появился однажды вечером в дверях лавки, перед самым закрытием, кудри скакали на его голове, как объятые пламенем побеги неопалимой купины, борода была грязная, а рубаха пропиталась потом.

– Закрыто, приходите завтра, – буркнул Саломоне.

– Господин Альгранати, сделайте же милость, – взмолился Меир Бассано, доставая из кармана потрепанного сюртука старинную книгу с красочными миниатюрами.

– Не интересуюсь, – сказал ростовщик.

– Книге сто лет, да вы только взгляните на этот великолепный колофон. Я привез ее с собой из Вероны…

– Что случилось? Банко Россо закрылся? Банко Неро разорился? Подожгли Банко Верде?

Три упомянутых банка на Кампо-дель-Гетто-Нуово предлагали ссуды на более приличных условиях, однако проявляли меньшую гибкость в своей кредитной политике. А кроме того, отличались между собой цветом расписок.

– Мне нужна ссуда… такая, о которой бы не было никаких записей. Нигде, такого рода… Нельзя, чтобы жена…

– Меир, когда вы только приехали в Венецию, я соглашался брать у тебя книги в залог, потому что семье твоей нужны были деньги, а теперь у меня в чулане целая библиотека из твоих книг. Еще подумают, что я тебя ограбил. Дай-ка нам закрыть лавку и пойти домой, этот день и так уже тянется точно целая неделя.

Меир Бассано словно прирос к земле и завыл:

– Все ваша Венеция виновата, – он утер нос большим грязным платком, – эти каналы будто в голову мне затекали и вымыли из нее весь раз… Дурак, экий дурак. Какой же я дурак! – Он ударил себя в грудь слабым кулачком.

Гедалья тихо собрал гири с весов, сложил в маленькую медную шкатулку.

– Кто не умеет смеяться – учится плакать, – процедил Саломоне, обращаясь к сыну.

– Да какой тут смех! – заорал Меир Бассано. – Мне подстроили ловушку! Я шел домой из печатни, и тут мне в ноги пала чернявая женщина, не куртизанка, нет, в приличном платье и с платком на голове. А глаза в слезах. Она что-то сказала на языке, который и черти не разберут, прижала руки к груди и показала на террасу позади нее. Я подумал, что она попала в беду, и пошел за ней. Можете смеяться сколько хотите, но Господь свидетель, не было у меня никаких тайных помыслов! Я женатый человек, господин Альгранати, у меня дочери, если я хоть мизинцем до нее дотронулся, да оторвет мне его Сатана!

– Может, ты дотронулся до нее не мизинцем… – пробормотал Саломоне. Ему доставляло удовольствие измываться над несчастным.

– На лестнице на второй этаж на меня набросились трое разбойников… Разве они кого пожалеют, эти турки?!

– Это были турки? – спросил Саломоне.

– Нет… армяне.

В те времена “турки” были проклятьем у всех на языке, почти как “евреи”.

Меир продолжал:

– Они угрозами выпытали у меня, как меня зовут и где я живу, дело-то с кинжалами не хитрое. Если я им не заплачу, прямо сейчас, за прикосновение, которого не было, они доберутся до моей жены и дочерей. Если не согласны взять книгу… возьмите вот это!

Меир Бассано вынул из кармана кольцо. Это было настоящее произведение искусства, из тех, что сегодня выставляют в музеях за толстыми стеклами, а олигархи, любители иудаики, готовы отвалить за такое небольшое состояние. На серебряном ободке возвышалась маленькая копия Иерусалимского храма, с колоннами и башенками, – изощренная работа искусного ювелира. Легким движением пальца двери маленького храма открывались, выставляя на обозрение буквы “мем” и “тет” – “мазаль тов” (удачи вам). Подобные тяжелые кольца надевали лишь на свадебных церемониях. Нередко такое кольцо служило целой общине. Наверняка оно хранилось в роскошной шкатулке, что и позволило Меиру Бассано с легкостью “позаимствовать” его, вдали от взыскующих глаз.

На улице уже совсем стемнело. Воздух в лавке словно загустел. Выложив кольцо перед ростовщиком, Меир Бассано вдруг весь поник. Маленькие его глазки устремились к какому-то незримому окоему. Сухо, как человек, уже содеявший самое плохое из всего, что только мог, он сказал:

– Этим кольцом я обручил свою жену. Если вы его не возьмете, я в канал прыгну! Да, так и сделаю, пойду и утоплюсь.

Человек, который оставляет священную вещь в лапах ростовщика, очевидно, дошел до пределов отчаяния. Саломоне быстро осмотрел перстень и кивнул. Гедалья, несколько сомневаясь, открыл было гроссбух, однако отец махнул рукой, напомнив ему, что речь идет о ссуде без записей и расписок. Как говорится, что плохо лежит, на то и вор глядит, а Саломоне, как было сказано, досталась воровская душонка. Кто прибрал к рукам гребень, приберет и перстень.

Господь подвергает тебя испытанию изо дня в день, размышлял Гедалья, и изо дня в день ты не выдерживаешь этого. Тебя поставили меж двух грешников: Саломоне, согрешающим делом, и Меиром, оступившимся в помыслах. Быть может, тебе следует исправлять себя путем исправления ближнего твоего, – тебе, кто неведомо почему чувствует себя испорченным до мозга костей, тебе, брошенному в этот мир крутящейся игральной костью, еще не упавшей ни на одну сторону, тебе, кого в снах колют шишки. Гедалья читал себе мораль, терзаясь и взмывая в поэтические высоты, но ничего не предпринял.

Минул еще день, и в лавку вошла она – девушка, которая изменит его жизнь.

Гедалья как раз собирал с пола осколки бутылки, разбившейся из-за его небрежности, как заметил ему отец, так что первые ее слова он услышал, стоя на карачках позади прилавка. Он почувствовал, что выставит себя на смех, если сейчас разогнется и возникнет над прилавком, словно деревянная марионетка в кукольном театре, а потому застыл, скорчившись и слушая ее переливающуюся речь с выговором, характерным для евреев Вероны.

– Я дочь Меира Бассано.

– Меира! – откликнулся Саломоне. – Золото, а не человек. Как у него дела?

– У вас есть кое-что, что принадлежит ему…

– У нас есть целая библиотека, принадлежащая ему.

– Вы знаете, о чем я говорю. Не сомневаюсь, что оно здесь, папа всегда отправляется сюда, когда ему нужны деньги.

– При всем уважении, я не веду разговоры о деньгах с девочками.

– Моя сестра должна обручиться, с Божьей помощью, так мама хотела показать ей свое обручальное кольцо и, представьте себе, чуть дух не испустила, когда открыла шкатулку и увидела, что…

– Я ничего не намерен с тобой обсуждать. Если господин Бассано желает спросить меня о чем-нибудь…

– Родители не перестают ругаться друг с дружкой с тех пор, как кольцо исчезло.

– Мы с моей покойной женой, мир праху ее, только и знали, что собачиться, – заметил Саломоне. – Кольцо тут ни при чем.

– Умоляю вас, вот…

Помещение лавки наполнилось звоном десятков монет, рассыпавшихся по полу. Несколько остановилось совсем близко от Гедальи, и тот, отложив в сторону бутылочные осколки, пополз, собирая в пригоршню каждый цехин и скудо, пока чуть не уткнулся носом в рыжие кожаные туфли девушки.

Его глаза заскользили вверх по яично-желтому платью, складки которого не до конца скрывали линии широких бедер. Пальцы ее теребили старый передник, спадавший с пухлого живота. В Талмуде сказано: “Каждый, кто смотрит на палец женщины, как будто смотрит на срам ее”, однако Гедалья был словно заворожен видом этих пальцев, таких же пухленьких, как у него самого. Кто бы мог поверить, что такой женственный голос исходит из подобного тела! Небрежно зашнурованный лиф поддерживал тяжелые груди, поверх лифа на девушке была блуза, тоже желтая, которая так и грозила лопнуть по швам. Прилегающие рукава расширялись к ладоням. Кто станет напяливать на себя столько слоев ткани в такой жаркий день?

Гедалья перевел глаза еще выше, на ее лицо, и предположил, что девушка – почти его ровесница. Он постеснялся задержать взгляд, но в память его врезались широкий рот, маленький носик и пылающие яростью глаза. Головная накидка шафранного цвета, по всей видимости, скрывала гриву пышных волос. Бедняжка, подумал он, одно дело обретаться в этом мире нескладным переростком, если ты парень, и совсем другое…

– Гедалья, немедленно встань с пола и отдай девушке ее монеты, – велел Саломоне Альгранати нетерпеливо. – Долги – мужское дело, так что радуйся, что ты женщина, и возвращайся до…

– У вас совсем нет сердца? – прервала она Саломоне и с силой топнула.

– У меня? Да у меня сердце размером с бычье, иначе разве я продолжал бы ссужать твоего отца деньгами? Кольцо хранится у меня за семью печатями, а верну я его тому, кто мне его дал. Полагаю, что ты пришла сюда без ведома отца, и уверен, что это тебе зачтется. Сказать по правде, меня ты растрогала. Учись, Гедалья, вот как выглядит заповедь почитания родителей.

Гедалья поднялся на ноги и вручил девушке собранные монеты. Обвиняющим тоном она сказала ему:

– Обручальное кольцо – это не заклад!

– Верно… – соглашаясь, пролепетал он.

Лицо ее сморщилось, как подушечка для иголок. Она с натугой выдохнула и вышла вон.

– Желаю тебе такую невесту, Гедалья! – злорадно ухмыльнулся Саломоне.

Но Гедалья уже знал, что ему делать.

– Co more un creditor, bate qualche cuor[54], – поверх разверстой могилы просипел кто-то известную венецианскую поговорку.

Всем удалось сдержать смех – всем, кроме одной из плакальщиц. Это что-то новое, подумал Гедалья, смешливая плакальщица. Он собирался пробормотать кадиш скороговоркой, из презрения к покойному, однако коллективное презрение – это уже просто вульгарно. Внезапно он исполнился ненависти к присутствовавшим и решил произносить каждое слово отчетливо и медленно. В пику им. Назло.

– Йитга-адаль ве-йитка-адаш шме ра-аба…

Его пытались понукать, завершали вместо него стихи, говорили “амен” раньше времени. Откуда-то издалека донеслись раскаты грома, предвещавшие приближение грозы.

– Йитба-арах ве-йишта-абах ве-йитпа-ар ве-еитро-оме-ем…

Плакальщицы зашлись в оглушительных завываниях, но Гедалья не уступал. Хотели побыстрее отбыть повинность? Так вот же вам!

– Бе-альма-а… ве-амру-у… аме-ен…

Когда в последний раз раздалось “амен”, гроб опустили в могилу и быстро закидали влажной землей. Мелкий дождь сек щеки булавочными уколами, провожающие поспешили положить камешки на свежий холмик могилы и заторопились к лодкам. К Гедалье заковыляла потертая фигура, которую он прежде не приметил.

– Сиротка ты мой бедненький! Как же ты вырос, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Не узнаешь меня? Это же я, picinin!

– Дженероза?..

Восемь лет прошло с тех пор, как они виделись. Ужели люди могут так меняться? Настоящая метаморфоза. Пушок над ее верхней губой почернел и превратился в усы, кожу избороздили морщины, зубы сгнили, все тело съежилось. Гедалье пришлось наклониться, чтобы расслышать слабый ее голос.

– Я все годы хотела написать тебе, но не осмелилась, и вот всемогущий Господь судил нам встретиться при таких ужасных обстоятельствах. Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня? – спросила она и тотчас продолжила: – Я сама себе не прощу, покинуть так больного ребенка, без матери… С тех пор Пурим превратился для меня в наичернейший день. Это был страшный поступок – уйти просто так, не простившись. А я помню, как хорошо ты ел ньокки, которые я тебе сварила. Целую тарелку слопал.

Она поперхнулась и утерла слезу краем развязавшегося платка. За ее спиной топтался низенький мужчина, из уважения он снял шляпу, обнажив блестящую лысину. Положив на спину женщины руку, он вертел по сторонам круглой головой. Что могло быть естественнее: бездетная няня удостоилась мужа, походящего на вечного младенца. Коротышка пробормотал, что лучше бы поспешить к лодке, пока дождь не усилился.

– Еще минутку! – Дженероза вскинула руки и обхватила лицо Гедальи. Пальцы ее пахли скисшим молоком.

– Мир велик, picinin, и слишком много в нем людей. У Пресвятого, да будет благословен, нет времени на всех. Пока он держит одного, другой оступается. Согревает этого, а тот мерзнет от холода. Нам самим придется взбираться в рай. Своими силами. Одним, одним. Отчего ты плачешь, picinin? Это мне нужно плакать!

– Я не плачу, это дождь.

Няня с легкостью проникла за хрупкую оболочку юности, за которой прятался ребенок.

– Может, поедешь с нами в Рим? – вдруг взвизгнула она, – похоже, неожиданно для самой себя. – Поедешь с нами, picinin? Мы будем растить тебя как сына, которого у нас никогда не было!

Она повернулась за одобрением к мужу, который ответил ей испуганной улыбкой; струи дождя стекали по его большим ушам, падали за ворот рубахи.

– Я уже не мальчик, я и сам себя выращу. Но я благодарю тебя, добрая Дженероза.

– Этакую ведьму, как я, он называет доброй Дженерозой…

Казалось, именно за любезным его словом она и заявилась на похороны.

– Мы вернемся весной, чтобы проведать тебя. Ведь правда, вернемся? – повернулась она к мужу, тот послушно кивнул.

Где я и где весна, подумал Гедалья, завтра меня уже не будет в Венеции.

Девять месяцев

Души дорогие, не хотел бы задерживаться на описании постыдной траурной трапезы, состоявшейся в квартире покойного на шестом этаже, в Гетто Веккьо. Да-да, в еврейском гетто в Венеции были многоэтажные дома. Стены гетто не позволяли евреям расти вширь, поэтому их дома росли вверх. Так в мире появились первые небоскребы. Сковырни кто-нибудь фасад с дома-улья, он бы изумился числу людей, жужжавших внутри.

Просторная двухкомнатная квартира, которую делили лишь отец с сыном, была редким явлением. Входившие, облизываясь, словно оценщики наследства, изучали каждую шкатулку и полку, каждый стул и кувшин. По окончании молитвы за упокой души усопшего на столе появились скудный хлеб и малая толика вина. Казалось, на тарелки сыпанули по щепотке мусора. Это рис или вши? Подлива или лягушачья кровь? Это не суп, а тьма египетская в тарелке! Чтоб на ваших свадьбах было такое меню, подумал Гедалья.

Нет, не имею никакого желания распространяться об этом. Я хочу вернуться назад. Как гибко время, когда его укладывают в слова, а? Вот, души, одним мановением буквы восстанет к жизни Саломоне Альгранати, Гедалья станет на девять месяцев моложе, летнее солнце будет сиять в синеве венецианского неба, как в тот полдень, когда лавку ростовщика впервые посетила дщерь исполинов – дочка Меира Бассано.

Когда она ушла, Гедалья зашел в хранилище закладов с пыльной тряпкой в руке. В соседней комнате дремал его отец, уронив голову на прилавок. Семнадцатилетний юноша со всей мощью ощутил присутствие Бога, уже не того “Готеню”, который судил детские игры с шишкой, как в предыдущем его воплощении, но – мрачного судии, Бога отмщения.

Меиру Бассано, конечно, не удастся расплатиться с долгом в ближайшее время, думал Гедалья, но такой священный предмет невозможно продать на аукционе среди евреев. Единственным местом, где за кольцо могут дать хорошие деньги, был игорный дом за стенами гетто, и Саломоне не преминет прогуляться с ним туда. Кольцо обеспечит ему целую ночь фаро. Может, поначалу он и будет выигрывать, но в конце концов проиграется, и кольцо перейдет в руки чужака, для которого его ценность будет определяться лишь весом.

Гедалья украл кольцо не для очищения, или же исправления, своей души[55], как он уверял себя, но из жгучей ненависти, которую испытывал к породившему его отцу. Он укрыл безмолвного заложника в кожаном кошеле, свисавшем с его пояса. Кровь бешено стучала у него в висках.

– Я ухожу, – бросил он отцу.

– Куда еще? – спросил Саломоне, чуть приоткрыв глаза.

– Ансельмо Кассетти должен нам немало денег. Я думал проведать его.

– Остерегись, сынок… – (Гедалья застыл на месте. Почему он не назвал знакомое имя? Мало, что ли, имен настоящих должников?) Но Саломоне уже завершал фразу: – Ты еще станешь человеком в конце концов.

Так начались те девять месяцев, с месяца таммуз по месяц адар 5480 года (1720 г.), по истечении которых юности Гедальи Альгранати был положен конец.

Месяц таммуз

буквы-перевертыши

Гедалья направил свои стопы к печатне, где работал Меир Бассано. Он истекал потом. Белая рубаха была заправлена в светло-коричневые панталоны до колен. Небесно-голубой парчовый жилет удерживал его телеса, как корсет, поверх же жилета на нем был серый сюртук с высоким ярко-красным воротником, немало способствовавший превращению юноши в ходячую печь. По особому заказу портной заменил для него костяные пуговицы на новые – блестящие металлические, ослеплявшие каждого встречного. На голове его был красный колпак, согласно закону, обязательный для ношения евреями в качестве отличительного признака, однако Гедалья лихо сдвинул его набок. И – в довершение всего – в руке он держал трость, чтобы было чем постучать в дверь.

Души дорогие, лишь теперь, по прошествии свыше трехсот лет, я осмеливаюсь признать, что щегольство времен моей юности граничило с безвкусием. Будучи высоким и полным юношей, я и без вычурной одежды выделялся среди человеческих созданий, и даже не знаю, по правде говоря, почему я сравнил себя с летним днем. Возможно, щегольство, как и обжорство, предназначались Гецу. Того голодного ребенка, каким я был когда-то, я пичкал теперь изысканными яствами и ради него сменил кусачую шерсть на лучшие из тканей.

На улице возле печатни стоял Абаджиджи, армянский торговец с прокопченным лицом, удостоившийся своего прозвища благодаря вечным крикам “Абаджиджи! Сушеные фрукты!”[56]. Казалось, еще когда Гедалья был ребенком, Абаджиджи уже было лет сто, и вот Гедалья вырос, а Абаджиджи все еще здесь, с подносом сушеных смокв. Гедалья миновал его вприпрыжку, точно так, как делал ребенком. Толкнув обеими руками тяжелую деревянную дверь, он вошел внутрь.

Ему не нужно было зеркало, чтобы знать, что его обожженное солнцем лицо наверняка пунцовое, как красная репа. Не было здесь и вестибюля, чтобы немного поостыть. Он сразу попал в помещение центрального цеха, заставленного печатными прессами и стопками бумаги, посреди которых стоял раздраженный клиент в ветхом сюртуке, а вокруг него суетились работники.

– Увечное дитя! – размахивал клиент книгой. – Вот что вы мне породили – увечное дитя!

В еврейской общине издание книги действительно уподоблялось рождению ребенка. Свиток Торы облачался в бархатный покров и удостаивался горячих лобызаний; Пятикнижие одевалось в белые одеяния, как юный жених; философские, назидательные и поэтические книги переплетались в кожу, дабы всегда ощущались словно прикосновение человеческой руки. Книги ветшали, старели, часть из них обретала почет и уважение, другие же исчезали в безжалостном потоке времени. Святые книги, достигшие ветхости, захоранивали, книги же пустопорожние или содержавшие ересь – сжигали. Рассказывали о книге, представшей перед судьей и на устроенном ей судилище признанной виновной. Книги только прикидываются неодушевленными предметами. На самом же деле им дано проходить этот мир вдоль и поперек.

– Объясните мне, как возможна такая ошибка? – вопрошал автор. – Это чья-то шутка?

– Упаси Бог, – ответствовал Меир Бассано.

– С чего бы мы стали насмехаться над такими вещами? – сухо сказал печатник с перекошенным, кривым ртом.

– Бывает, что случаются ошибки… – мягко пояснил мужчина, речь и внешность которого сразу выдавали в нем хозяина печатни. Как и все хозяева предприятий, он не был евреем, что не мешало ему выпускать в свет издания на иврите безукоризненного качества, как по форме, так и по содержанию, – издания, совершившие революцию в еврейской мысли того времени.

Наконец присутствовавшие заметили Гедалью, обмахивавшегося колпаком. Меир ринулся к нему, сжав губы.

– У папаши твоего ни чести ни совести, – процедил он, – послал тебя ко мне на работу? Я ведь сказал, что верну долг. Дукаты не падают с деревьев.

Гедалья попытался было остановить его, но перепуганный Меир шептал ему прямо в ухо:

– Обручальное кольцо я вам отдал – чего уж больше? Мне что, шкуру с себя содрать? Так она дорогого не стоит! Что у вас за подходы такие… как… как… Вы кто, варвары? Варвары вы? Кто вы?

Тут к Гедалье рванулся уязвленный сочинитель, словно узрев в нем союзника.

– Вот явно не подкупленный парень. Прости, мне нужна твоя помощь. Грамоте разумеешь, так? И не слепой, не про нас будет сказано? Так прочти-ка нам, пожалуйста, что здесь написано! – Сунув Гедалье свою книгу, он указал на одну из нижних строк на открытой странице и добавил: – И читай громко, я хочу, чтобы все услышали, как поругана моя честь!

Гедалья прочитал: “…если же угодно тебе отдалить от себя всякие подобные злые хворобы, поражающие тело, то у меня один совет тебе, достопочтенный читатель, – соверши прелюбодеяние”.

Сочинитель выхватил книгу из рук Гедальи и возопил:

– Выбросить эту книгу в Каналь Гранде, вот что с ней надо сделать! Весь мой труд коту под хвост! Это мой совет читателю? Совершить прелюбодеяние? Прекрасно! Я обратил грех в заслугу. Может, мы еще снабдим читателя картой с указаниями, как добраться до Руга-деи-Спецьери?

Сочинитель назвал место в Венеции, где принимали своих клиентов donne di mondo – публичные женщины.

– Я понимаю вашу досаду, – заметил издатель. – Но тут же пропущено одно-единственное слово, можно ведь…

– Господа, это не одно слово, которое вы тут пропустили, – отрезал сочинитель, – вы разрушили целую жизнь.

– Лучше научиться на ошибке, чем ошибиться в учении, – глубокомысленно сказал печатник.

– Из-за таких вот ошибок этот город и утратил свое величие. Лучше бы я напечатал мою книгу в Амстердаме. Я хочу знать, кто набирал эту страницу! – обрызгал собравшихся слюной сочинитель. – Это она? Вон та женщина?

Только сейчас Гедалья заметил ее. Такую, как она, нетрудно узнать даже со спины. Дочь Меира Бассано сидела верхом на печатном прессе, слово мифологическое существо. Еврейская девушка, работавшая зецерин, наборщицей, была из ряда вон выходящим явлением, хотя и не вовсе немыслимым, особенно с учетом того, что трудилась она под одной крышей со своим отцом. Тем не менее Гедалья был поражен. Когда два дородных человека оказываются одновременно в одном небольшом пространстве, их словно связывает некая незримая линия экватора, и мир становится тесен.

Точь-в-точь как Гедалья, она была одета не по сезону: выцветшая нижняя рубаха, длинное платье пшеничного цвета и поверх – оливковый жакет с длинными рукавами. Ее непокрытые волосы оказались сочного рыже-каштанового оттенка.

– Так это она нанесла увечье моему дитяти? – визжал сочинитель.

Девушка оставила работу и повернулась к мужчинам. Тень ужаса промелькнула на ее лице, когда она заметила Гедалью. Грудь ее вздымалась и опадала, а с ней колебалось и все ее тело. Подобно своему отцу, она заключила, что сын ростовщика пришел в печатню, дабы злокозненно напомнить им, что, если долг с процентами не будет уплачен в срок, они продадут кольцо любому, кто даст за него самую высокую цену.

– Это моя оплошность, я пропустил “не”… – признался криворотый печатник. – Ну, ошибся. Так что теперь, побить меня камнями?

– Необязательно побивать камнями, – с горечью пробормотал сочинитель, – можно утопить. Воды в Венеции хватает.

– Вы бы успокоились, уважаемый, – примирительно сказал издатель, – вам, евреям, только на ярмарочных подмостках выступать со всеми вашими представлениями. Почему нам не сесть и не выпить, как вы говорите, а гут бисл ма́шке?[57]

Сопротивление сочинителя дало трещину, и они вышли, оставив в цехе преисполненного чувством вины криворотого печатника, разгневанного Меира Бассано и его задыхающуюся дочь.

– Господин Бассано, у меня тут есть кое-что, что, по всей видимости, принадлежит вам, – без промедления начал Гедалья, – недавно заходил к нам в лавку один еврей, имени которого я не стану называть, дабы не навлечь на него больший позор, чем он сам навлек на себя…

Губы Меира изумленно округлились, словно для поцелуя. До него дошло, что Гедалья затеял какую-то игру, но не понимал, какие в ней правила.

– Он пожелал заложить вот это. – Гедалья вынул кольцо из кожаного кошеля, свисавшего с его пояса. Меир не раскрыл рта, дочь его сделала шаг вперед.

– Что это, обручальное кольцо? – спросил криворотый.

– Вы не поверите, – Гедалья поднес кольцо к его глазам, – еврей, пожелавший заложить кольцо, освященное самим Господом, да будет благословен!

– Нынешние евреи… – зацокал печатник, – если бы они могли вынуть у себя какой-нибудь орган из тела ради еще одного кона в фаро, то пошли бы и на это. И вы согласились принять кольцо в заклад?

– Не я руковожу делом, как вам известно, а мой отец. Но мне это не давало покоя, – продолжил Гедалья. – Я пошел к тому еврею, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз. И вынудил его сказать мне, чье это кольцо. В конце концов он выпалил мне имя госпожи Бассано, да продлятся ее дни.

– Как зовут этого человека? – вмешалась дочь Меира. – Его же под суд нужно отдать! Откуда он узнал, что это кольцо моей матери? Украл его из нашего дома?

На миг Гедалью охватило изумление. Ведь дочка знала, что кольцо заложил ее отец, разве она сама не пришла забрать его? Но в следующий миг Гедалья осознал, что девушка, в мудрости своей, подхватила его игру ради отца, дабы не дать тому предстать пред ней в постыдной наготе.

– Не стоит тебе занимать этим свою маленькую головку, – успокоил ее Меир, пусть ее голова и была, бесспорно, значительно больше средних голов. – Главное, этот юноша здесь…

– Гедалья.

– Главное, что праведный Гедалья вернул нам потерянное кольцо. – Меир сжал кольцо в ладони, обнял Гедалью и прошептал ему на ухо:

– Верно ли я понимаю, что твой отец ни сном ни духом не знает, что…

– Не беспокойтесь, – ответил Гедалья тоном опытного преступника, – оставьте это мне, я все улажу.

– Праведный ростовщик… Что еще нам уготовано увидеть в этой жизни? Немого гондольера? – поразился криворотый и шумно задышал, видно снова вспомнив допущенную им опечатку.

Он кивнул всем и вышел из цеха.

– Я, пожалуй, тоже пойду, – сказал Гедалья.

– Может, благословим Создавшего плод виноградный по случаю возвращения пропажи? – Меир заметался, пока не вспомнил, что бутылку забрали в соседнюю комнату, где все еще толковали между собой сочинитель и издатель. – А, я не представил тебе мою дочь – Гейле, она работает здесь вместе со мной. Отвечает за… Доченька, почему бы тебе не открыть уважаемому гостю тайны печатного ремесла, пока я сбегаю за бутылкой?

– Спасибо за кольцо, – сказала Гейле, когда они с Гедальей остались одни.

На какое-то время воцарилась неловкая тишина.

– Если тебе это интересно, вот это – печатный пресс.

Девушка указала пухлыми пальцами на большой деревянный пресс, стоявший в круге солнечного света, проникавшего в сумрачный цех. Свет этот придавал ее лицу золотистый оттенок, словно его намазали чистым медом. Гедалье казалось, будто она вся слеплена из теста и что можно вот так вот отщипнуть кусочек от ее щеки и отправить в рот. От ее волос исходил приятный аромат розмарина – в мире, не знавшем шампуня.

– Здесь мы храним шрифты.

Гедалья вытянул из разбитой на ячейки коробки букву “гимель”. Покрутил между пальцами, буква была гладкая.

– Что ты сейчас набираешь? – поинтересовался он.

– Шулхан Арух. Эвен ха-Эзер. Заповеди отношений между мужем и женой[58].

– Ты это и читаешь?

Из соседней комнаты неслись обрывки спора: “Этого мало!” – “Это мое последнее предложение!”

В окне показалось прокопченное лицо, и беззубая глотка разразилась криком: “Абаджиджи!”

Гейле испуганно взвизгнула. Когда же торговец сушеными фруктами двинулся дальше своей дорогой, оба рассмеялись. Гедалья с трудом удерживался от того, чтобы не разглядывать ее фигуру, так похожую на грушу. До сих пор он полагал, что совершенная женская красота высечена в формах узкобедрой мраморной женщины с аккуратным вздернутым носом и острой грудью, точно очерченными зубилом ваятеля. Однако пока разум занят философствованиями, тело успевает постичь неоспоримую реальность. Гейле выпростала прядь волос, собранных в узел, накрутила ее на палец и словно непроизвольно сунула кончик в рот.

Души дорогие, не судите меня строго, если я немного задержусь на этом движении. А ведь верно: кто сказал, что праматерь наша Ева не накручивала так волосы на палец и не жевала их кончик? Женщины, они и есть женщины. Но это движение девушки втолкнуло Гитл в коридор памяти Гедальи. Много лет он ожидал намека из того мира, знака, доказывавшего бы, что все это – не горячечное наваждение. Он узнал ее сразу, эту жующую волосы худышку, как будто они никогда и не расставались. Но сколько времени минуло с тех пор, когда это происходило… Боже, сколько времени!

Гитл-Зисл, взмолился он, можешь вернуться ко мне попозже? Ну же, девочка, прекрати смотреть на меня так, если ты в раю с мамой и папой, скажи им, что я сдался, покорился, скажи, что меня теперь зовут Гедалья, что я с трудом могу что-нибудь вспомнить. Весь мой разум забит шишками. Я не усердствую с благословением на еду, не всегда совершаю омовение рук перед трапезой, порой я пропускаю молитвы. Нет, не говори им, ты все равно не поймешь всего этого, Гитл, ты навеки останешься семилетней девочкой, скажи им только, чтобы помолились о спасении моей души, и, если сможешь, возвращайся ко мне как-нибудь потом, в другой раз, хорошо? Приходи завтра, ладно, Гителе?

И она исчезла, его маленькая послушная сестренка. Понятливая девочка.

– Что-то случилось? – спросила Гейле, вынимая изо рта прядку и оставив на щеке поблескивающую полоску слюны.

– Что? Нет-нет.

Гедалья сосредоточил взгляд на свинцовых буквах, выстроившихся на деревянной доске и на листе бумаги под ними. Мир перевернулся? Нет, просто буквы на печатной доске расположены в зеркальном отображении. Гейле протянула руку, чтобы поправить непокорную букву, и задравшийся рукав обнажил красные рубцы на ее правом запястье. Гедалья зачарованно уставился на странные шрамы, и тогда…

Он снова висел на дереве. Девятилетний мальчик между небом и землей. В течение одного краткого, но прекрасного мгновенья я верил, что благодаря своей хитрости и смекалке спасу сестру и – быть может – всю Хорбицу. Но мгновенье это закончилось, когда я понял, что все ушли, все, кроме пса с приплюснутой мордой, лай которого становился все более свирепым. Перепуганная Гитл выскочила из своего укрытия и бросилась вглубь леса. Пес погнался за ней. Я раскачался назад, чтобы закинуть ногу на сук, с которого спрыгнул, однако петля вдруг затянулась у меня на шее. Я успел издать лишь один-единственный звук “Ги…” – последний звук, слетевший с моих уст.

Но, трепыхаясь в петле, я успел увидеть, как пес настигает убегающую Гитл. Она попыталась ударить его подобранной палкой. Пес прыгнул и сомкнул челюсти на правом запястье Гитл. Она закричала. Точно тряпичную куклу, пес поволок ее по подстилке из хвои, Гитл уже не сопротивлялась. Черный зверь терзал ее хрупкое тело, кусая то тут, то там, потом лапами забросал ее землей и потрусил прочь.

Только неисправимый грешник, переродившийся в тело собаки, может быть настолько жесток, только человек может вести себя с такой звериной свирепостью. Но за что? В чем согрешили мы с Гитл, за что все это выпало на нашу долю?

– Ты слышишь нас, Гедалья? – прорвался голос Меира.

– Я ничего ему не сделала, папа. Он вдруг упал, сам по себе. С ним все будет хорошо? Он не дышит!

– Он дышит.

– Нет, не дышит!

– Говорят тебе, дышит. Хватит реветь!

– Освободите вокруг него место, что вы столпились…

– Глядите, приходит в себя. Принесите воды.

– Жарко сегодня. Человек с такой комплекцией…

– Главное, все хорошо закончилось. Пусть произнесет благословение “Ха-Гомель”![59]

– Гедалья, ты меня слышишь? Повторяй за мной: “Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь мира, воздающий виновным добром; воздавший мне…” Гедалья, скажи хотя бы “воздавший мне”.

– Воздавший мне… – пролепетал Гедалья.

– Амен. Тот, кто воздал тебе всем добром, Он воздаст тебе всем добром, да будет так!

– Амен, – отозвались сочинитель, Гейле и даже перепуганный издатель-христианин; только этого ему не хватало – сначала клиент с опечаткой, теперь еще сын ростовщика, лишившийся сознания в его печатне.

– С тобой такое случается? – спросил Меир. – Ты болен?

– Что?.. Что произошло? – растерянно спросил Гедалья.

– Это из-за меня? – с опаской спросила Гейле.

– Нет, не из-за тебя…

– Вот видишь, папа? Это не по моей вине! – И девушка выбежала в соседнюю комнату.

Меир последовал за ней.

Издатель помог Гедалье подняться и удалился с бутылкой в руке. Все еще пребывая под впечатлением явленной ему картины, Гедалья, пока никто не видит, воспользовался близостью к печатному прессу. Он споро выбрал из ящичков нужные ему буквы и расположил их в зеркальном отображении вдоль каретки с насечками:

Вернувшись домой, он застал отца кипящим от ярости.

– Гнусный вор, отродье, свинья! Где кольцо? – Тяжелая ладонь Саломоне опустилась на плечо сына.

– Убери руку.

– Где кольцо, сейчас же говори мне!

– Возвращено законному владельцу.

– По какому праву? Мерзавец…

– Я сказал, убери руку!

– Юнец начал раздавать приказы отцу?!

– Ты не отец мне! – вскричал Гедалья и с такой силой оттолкнул родителя, что тот впечатался в стену.

– Ты что, пьян?

– Если ты еще хоть раз дотронешься до меня, – переросток схватил отца за шею, – если ты еще хоть раз дотронешься до меня, я вырву твою душу из тела! Ты меня понял? Отвечай, ты меня понял?!

Саломоне не спешил с ответом, и Гедалья, который больше не мог вынести этого молчания, со всей силы ударил отца по щеке, повернулся к нему спиной и как был, в одежде, растянулся на своей кровати.

Прошло немало времени, пока шум утих у него в голове и мышцы расслабились. Он погрузился в сон. Во сне он сидел в лавке, что-то взвешивая на весах, как вдруг вошла Гейле в подвенечном платье, почти лопавшемся на ней по швам. Затем происходили всякие неловкие вещи. По правде говоря, все это было донельзя вульгарно. Вульгарно и не утонченно.

Души дорогие, не знаю, как у вас, у меня же ночные кошмары и сновидения вечно шьются какой-то шайкой портняжек-любителей. Если бы я мог, то всех бы поувольнял. Когда я просыпаюсь, мне так и хочется закричать: “Господа, где же ваше усердие? Намеки ваши толщиной с корабельные канаты. Мир грез должен быть… призрачным, что ли? У меня же во сне царит лишь один жанр – сухой реализм”.

Месяц ав

исход поста

– Господин, господин…

– Я не одет!

Но она все равно вошла. Фьорита, новая стряпуха в доме Альгранати, была подслеповата, глуховата и лишь наполовину в своем уме.

– Сколько раз я просил тебя стучать в дверь, а не врываться вот так в комнату? – укорил ее Гедалья.

– Много раз. Я только хотела сказать господину, что готовлю поленту.

– Я еще пощусь.

– Что?

– Я пощусь!

– Тиша бе-Ав[60] был два дня назад.

– А у меня он продолжается!

– Как продолжается, господин?

– Я же просил тебя не называть меня “господин”. У евреев нет господ. Это все предосудительные обычаи моего отца. Зови меня Гедалья.

– Хорошо, хорошо, господин Гедалья. Я открою окно, а то тут душно и запах, как в конюшне.

Гедалья вернулся к молитве. За три дня до этого он стоял у святого ковчега в синагоге, плечом к плечу с остальными мужами общины. Все били себя кулаком в грудь, завывали и предавались скорби. Они скорбели о разрушении Иерусалимского храма, он – о погибели Хорбицы. Они рыдали оттого, что народ Израиля был изгнан со своей родины, он – оттого, что был изгнан из своего детства. Можете назвать это эгоизмом, но дом есть дом, изгнание есть изгнание, а плач есть плач.

После наваждения в печатне в жизни Гедальи воцарилась мгла непрогляднее темени, царившей в лесу в последнюю ночь его детства. Призраки обрывочных воспоминаний преследовали его.

– Ай! – вскрикнула от боли Фьорита, наступив на большую шишку. – Тут не лес, господин! Я ее выкину, с вашего позволения.

– И думать не смей!

Весь последний месяц Гедалья собирал шишки с растопыренными чешуйками, наподобие открытой ладони, или сомкнутые, как сжатый кулак.

– Оставь меня в покое, – велел он. – Я молюсь.

– Так разве молятся? Без кворума, в ночной рубашке, на коленях, словно турок? А отец там один в лавке, без всякой помощи… – бормотала Фьорита, выходя из комнаты.

Ах, если бы он осмелился поделиться с Гейле всем тем, что камнем лежало у него на сердце! Они принадлежали к разным синагогам: он – к Скуола Спаньола, она – к Скуола Итальяна, так что не было никакой надежды, что они могут увидеться во время молитвы, даже на расстоянии, отделявшем мужчин от эзрат нашим – женского придела синагоги. Он уповал на массовую похоронную процессию, которая объединила бы всех, ашкеназов и сефардов, но именно в это время, словно назло, на всех старейшин общины, почтенных раввинов и представителей небольшого совета будто пало благословение завидного долголетия.

Он поджидал ее на Кампо-дель-Гетто-Нуово, но она никогда не приходила одна. По утрам она шагала в печатню подле отца, после полудня шла на рынок или к старьевщику рука об руку с матерью, вечерами же он видел ее в окне – неизменно в компании сестер. И в микву не ходила ни разу за все время, что он… ну да, следил за ней, но не так, как Йехуда Мендес как-то раз подглядывал с крыши миквы за сестрой Элиши Фонеги! Гедалья искал ту, которой не хватало душе его[61].

Гейле – Гитл? Или не Гитл? Гитл? Не Гитл? – обрывал Гедалья лепестки только распустившегося воображаемого цветка. Сомнения обуревали его: Гейле наверняка не заметила тайны букв-перевертышей, спрятанных для нее на каретке печатного пресса, а может, заметила, но не поняла, или заметила и поняла, но имя Гитл ничего ей не сказало, потому что она – не Гитл! Освоиться с вероятностью такого поворота ему было нелегко.

И все-таки довольно ли жевания кончика косы, чтобы доказать, что переселение душ существует? Достаточно ли шрама на запястье, чтобы утверждать, что чужачка из Вероны – его сестра из Хорбицы? Конечно же, нет!

– Господин… – голова Фьориты показалась за дверью его комнаты, за ней последовало и все ее туловище, – там женщина у дверей…

– Сказал же тебе стучать в дверь, прежде чем войти, и не называть меня… Постой, что?

– Там женщина спрашивает…

– Какая женщина? Что она спрашивает?

– У нас не принято, чтобы молодая женщина вот так приходила к парню одна. Но что я знаю, у богатых свои привычки, так что господин сейчас встанет с пола…

– Помолчи секунду, помилуй Господи! Куда ты идешь?! Я не хотел кричать на тебя. Кто она?

– Глаза мои уже не так остры, знаете ли… Но она такая… большая, как мой господин. Такая… – Она развела руки в стороны. – Я было решила поначалу, что это сестра господина. Но я же знаю, что у господина нет сестры, так как его мать, мир праху ее…

– А-а, это моя кузина из Вероны…

– Кузина? – Ноздри Фьориты недоверчиво раздулись.

– Скажи ей, что я тотчас к ней выйду. А ты… собственно… ты уже можешь идти.

– Что?

– Сегодня мне твои услуги не понадобятся. Спасибо.

– Что это значит?

– Это значит, что ты можешь идти. Оставь меня одного.

– С ней?

– Да, с моей кузиной! Прощай!

– Но, господин, еще надо пыль протереть, белье постирать…

– Как твой господин, – сменил Гедалья тон, – я велю тебе сию секунду уйти прочь из дома. Или ты станешь мне перечить?

Фьорита замолчала. Подслеповатые глаза ее моргали, губы дрожали от обиды, и в то же время она была горда тем, что наконец-то сумела выдрессировать хозяина и вынудить его навязать ей свою волю. Только услышав, как дверь дома закрылась за Фьоритой, Гедалья вышел к нежданной гостье.

– Здравствуй, кузен, – сказала Гейле, когда они остались одни.

Впервые в жизни Гедалья оказался наедине со сверстницей. Он пролепетал что-то, пытаясь объяснить свою ложь Фьорите, но слова застряли у него в горле.

– Это тебе, – Гейле протянула ему сверток, – папа хотел вручить его лично, да слег.

– Надеюсь, ничего серьезного?

– Нет-нет, летняя простуда.

Это была маленькая записная книжка, какими ростовщики обычно пользуются для записи долгов. На кожаной обложке была вытеснена фамилия Альгранати. Гейле добавила, что это скромный их дар ему в знак признательности за кольцо, которое он возвратил “с честностью, достойной восхищения”.

– Тысяча благодарностей. Передай отцу мои пожелания скорейшего выздоровления.

На сторонний взгляд он не вышел за рамки обычной вежливости, однако в душе его бушевала настоящая буря, с громами и молниями.

– Тоже болеешь? – спросила Гейле, изучая его взглядом.

– Я? Нет. Почему?

– Тебя уже больше недели не было в лавке.

Так получается, что не один Гедалья занимался слежкой.

– Я заглядывала, но не хотела отдавать подарок твоему отцу, – продолжала она, – по понятным соображениям.

– Правильно сделала. – Он прижал записную книжку к сердцу, словно это была книга стихов.

– Можно что-нибудь выпить? Жарко сегодня. – Гейле стала обмахивать себя рукой, будто держала веер.

Души дорогие, если бы мне предложили указать на точку отсчета, с которой началось знаменитое движение Гаскалы – Еврейского просвещения семнадцатого века, я бы сказал, что это был тот момент, когда Гейле догадалась явиться в квартиру Гедальи, а затем изыскала способ остаться. Дерзновение, поистине вызывающее уважение.

Двое уселись на обитые тканью деревянные стулья, расположившись один против другого. Прикончив двумя большими глотками всю воду из поданной Гедальей чашки, Гейле принялась расправлять складки на своем платье. В этот день она покрыла голову модным чепцом с бахромой, которая точно кудряшками обрамляла ее круглое, как луна, лицо. Гедалья поискал глазами следы укуса, скрывавшиеся под длинным рукавом ее нежно-розового жакета. Тщетно.

Каким должно быть естественное положение верхних конечностей? Кажется, он позабыл. Как лучше – сцепить руки на животе или с авторитетным видом облокотиться о колени? И голова как-то тяжело кренится вбок. Глаза блуждали по комнате. Все казалось расплывчатым, все, кроме нее. Бог вел ее из Вероны в Венецию, а теперь привел к нему домой. Куда уж ближе?

– Надеюсь, что… та страница была напечатана без… то есть, как же… – бессвязно проговорил Гедалья.

– Что, извини?

– Страница, которую ты набирала, когда я был у вас в печатне. Что там было, Шулхан Арух, да?

– Да, верно, – испугалась она. – Почему ты спрашиваешь? Заметил какую-нибудь опечатку?

– Нет. Но, может, ты заметила?

– Нет, – ответила она растерянно.

– Ну так все в порядке, – заключил он.

И решил, что она вовсе не заметила его тайного послания, а страница, наверное, так и была напечатана с красующейся посреди нее надписью: “Гитл я Гец”. Если Господь проклял кого свободным временем, то может проверить: Шулхан Арух, Эвен ха-Эзер, “Заповеди отношений между мужем и женой”, издано в Венеции в месяце ав 5479 года.

– Мама говорит, что ты следишь за мной, – вдруг заявила она.

– Я? – поперхнулся Гедалья. – Слежу? – Брови его грозили оторваться ото лба. – За тобой? – Он ухмыльнулся и тут же закашлялся.

– Маме вечно кажется, что все вокруг что-то замышляют, – улыбнулась она, блеснув розовыми деснами и здоровыми белыми зубками. – Она просила меня, если ты слишком уж близко подберешься, объявить тебе, что… что это непристойно.

– Так ты подобралась ко мне так близко, – поддразнил ее Гедалья, – только чтобы сказать мне держаться от тебя подальше?

С минуту Гейле раздраженно покусывала ноготь большого пальца, затем снова отправила свои руки в изгнание на подол платья. Было видно, что ее уверенность в себе дала трещину. Она принялась постукивать ногой по полу, но тут же прекратила. Серьезно посмотрела на него. Он смущенно закусил губу. Она моргнула.

– Кто-то готовит поленту. – Гейле потянула носом в сторону открытого окна.

– Черт! – воскликнул Гедалья и вскочил.

– Что случилось? – Гейле вслед за ним вышла на общую кухню на этаже. Глупая Фьорита так спешила уйти, что забыла на огне поленту.

– Дай-ка мне, – сказала Гейле и сунулась к paolo – медному чугунку.

– Он раскаленный, – отметил Гедалья, хотя это и так было очевидно; Гейле же, обмотав руку тканью верхнего платья, сноровисто передвинула чугунок на стол. – Подгорело? – спросил Гедалья.

– Так даже вкуснее. – Она взяла cannèlla – длинную поварешку из орехового дерева. – В Вероне мама недолго стряпала для еврейско-испанской семьи, они были богаты.

– Мы не так уж богаты, – сказал Гедалья. – Просто у нас нет женщины в доме. Моя мама умерла, когда родила меня.

– Печально слышать. – “Рукою сильною” прижала Гейле пылавший жаром чугунок к столешнице и “мышцею простертою” принялась помешивать в нем[62]. Капельки пота выступили у нее на висках и над верхней губой. – Иногда мне кажется, я тоже была бы рада жить только с папой, без мамы. – Выбившимся краем головного платка она отерла лицо. – Прости. Я говорю страшные вещи.

– А тебе не кажется иногда, – склонился к ней Гедалья, – что твои родители – чужие люди?

– Да. Еще как. – Она продолжала растирать деревянной поварешкой кукурузную кашицу.

Но признаваться было еще не время. Гейле попробовала пальцем золотистую лаву, зачерпнув ее из чугунка движением, вызвавшим у него неожиданное возбуждение.

– Ты голодная? – спросил он.

– Всегда.

Не так он себе представлял девичий разговор.

– Это голод, истоки которого в детстве, – промолвил он, проверяя, не зажжет ли это в ней искру, не пробудит ли воспоминания.

– Девочкой я никогда не была голодна. Бабушка, мир праху ее, кормила нас как на убой!

Не зажгло и не пробудило. Она продолжила:

– Каждый Песах бабушка готовила большое блюдо с “колесницами фараона”, макароны изображали волны, кедровые орешки и изюм – головы лошадей, а тефтели – египетских воинов. И все они тонули в моем животе! У вас тоже это готовят?

Гедалья стремился разглядеть в ней свою сестру из прошлого перевоплощения. Голос – голос Гитл, а руки – руки Гейле[63]. Он попытался перевести разговор с кулинарных на духовные рельсы.

– У меня рубашка шелковая, – сказал он, – и порой я недоумеваю про себя…

– Доску! – приказала Гейле.

Он подал ей круглую доску и продолжил:

– Если бы гусениц шелкопряда не убивали ради шелка, они бы перерождались и превращались в бабочек.

– Я смекаю, что ты делаешь, – сказала Гейле. – Соседский сын у нас в Вероне тоже вечно пытался внушить мне отвращение перед едой, но со мной такие штуки не проходят. Я слопаю все, даже если ты будешь рассказывать мне о гусеницах и червяках…

Наклонив чугунок, она обрушила вязкий желтоватый водопад на круглую доску. После чего, похлопывая по месиву деревянной лопастью поварешки, придала ему идеальную круглую форму, и получилась огромная золотая монета, гладкая, блестящая и пышущая паром.

– Давай-ка лучше вернемся в квартиру, – сказал Гедалья, опасаясь ушлых соседей.

Войдя внутрь, Гейле выдернула нитку из верхнего платья, чтобы нарезать поленту на треугольные куски. Ее выверенные медленные движения очаровывали Гедалью. Они сели за стол как муж с женой. Все было странно и знакомо. Она подала ему деревянную ложку, как если бы он был у нее в гостях, а не наоборот. Вот только набьет живот, уж тогда он сможет ясно обо всем поразмыслить. Горячая каша сладко и солоно жгла нёбо.

– Объедение! – возгласил Гедалья, позабыв о наложенном на себя посте.

Она улыбнулась и сказала:

– Я еще никогда вот так не ела.

– Как?

– Вот так… с чужаком…

– Я чужак? – поддразнил он ее.

– Да, – сразу ответила она.

– А что ты скажешь, если я поведаю тебе, что мы когда-то уже были здесь, ты и я?

– В этой квартире?

– Нет, не в этой квартире… Покажи-ка мне руку, я не стану трогать, обещаю.

Она спрятала руки в складках платья.

– Ладно, забудь о руке, просто посмотри на меня, – попросил он, но она, потупив глаза, продолжала жевать с закрытым ртом. – Хорошо, не смотри, но слушай. С чего же начать… Название Хорбица тебе что-нибудь говорит? Нет? Ничего, ты вспомнишь, ты все еще вспомнишь. Я помогу тебе вспомнить. Знаешь, Фьорита думала, что мы брат и сестра.

– Наверняка хохотала над нами. Не бывает евреев такого размера. Я, когда тебя первый раз увидела, глазам не поверила. Как будто мы оба – потомки великана.

– Так и есть! То есть не великана, но дети одного отца.

– Я не понимаю.

– Сейчас поймешь.

– Ты дрожишь, Гедалья?

– Это пустяки, пройдет.

Он встал, взял шишку из своей коллекции и протянул ей.

– И что я должна с ней делать?

– Играть. Это игра.

Она крутила шишку в руках, пристально всматриваясь в нее.

– Нужно угадать, сколько здесь чешуек? Да? По-моему, сорок. Горячо? Нет? – вопрошала она, глаза у нее блестели.

Какая разница, сколько чешуек в шишке, подумал Гедалья. Избави Бог от этих образованных еврейских девушек.

– Я из Вероны, – вздохнула девушка. – У нас такой игры не было. У нас мальчишки просто пинали их.

Гедалья заметил воронье перо, застрявшее в подоконнике.

– Забудь про шишку. Посмотри сюда.

– Перо, – сказала она, – воронье.

– Подумай о пути, который проделало это перо. Эта ворона прилетела к нам из далекой-предалекой страны.

– Вороны не перелетные птицы, – нахмурилась она.

– Да не в этом дело! – Он раздраженно выкинул перо за окно.

Как говорить с девушкой о переселении душ, чтобы она не стала смеяться, если и не сразу, в лицо, так потом – со своими сестрами?

– Послушай, – голос его задрожал, – я так чувствую, как будто это первый разговор, который я веду в жизни, как будто ни разу ни с кем на разговаривал за все мои семнадцать лет. Мы оба не отсюда… Мы…

– Говори, не раздумывая. Я слушаю.

– Мы брат и сестра. Я твой брат. Ну вот, я сказал это.

Он снова сел на стул, взял ложку и набил рот полентой.

– Мы брат и сестра, – ласково повторила она за ним, – ты прав. Ты – мой брат, я – твоя сестра.

Ей удалось его запутать. Не так он себе это представлял.

– Мы и правда уже встречались когда-то. Говорят, что все сыны Израиля встретились при Синайском откровении. И с тех пор мы ищем друг дружку.

У Гедальи вдруг схватило живот. Кто знает, подумал он, может, до Хорбицы мы и были на горе Синай, но как именно нам это поможет?

– Люди видят в тебе ростовщика, – сказала она и утерла рот. – Но ты не ростовщик, Гедалья, ты поэт.

– Поэт?

– Признаюсь тебе, что в глубине души я всегда мечтала встретить поэта.

– Я имел в виду, что мы в самом деле однажды были вместе… – предпринял еще одну попытку Гедалья, но Гейле уже погрузилась в раздумья.

– Я преклоняюсь перед Иммануэлем Римским[64], ты знаком с его сочинениями? Ах, если бы мне довелось когда-нибудь набирать книгу, как у него! Когда ты сказал, что мы оба не отсюда, я сразу тебя поняла, Гедалья. Язык allegorico – вот единственный язык, на котором следует пробовать на вкус мир Создателя.

– Язык allegorico? – переспросил он, сощурив глаза так, что они обратились в щелки.

– Что ты вскочил? Сядь и слушай. Я поднялась сюда, рискуя навлечь на себя великий позор, потому что и я вроде как ни с кем не разговаривала за все свои пятнадцать лет.

Гедалья сел, Гейле же, напротив, поднялась со стула и, отойдя к окну, долго распространялась о судьбе, об одиночестве, о любви. Будь слова водой, Венеция в тот же день погрузилась бы в пучину. Выяснилось, что еще в лавке, когда он предстал перед ней, елозя у ее ног на четвереньках, она ощутила связывающую их незримую нить. Когда она говорила, губы ее складывались в разные фигуры, превращаясь из параллельных линий в овал, а затем в совершенный круг, и так снова и снова. На какой-то миг Гедалья уверился в том, что вовсе неважно, чем были его воспоминания о прошлой жизни – сном ли, игрой воображения, песней или лишь предлогом, чтобы оставаться в ее обществе. Пока она говорила, он забыл про Геца, сбросил с шеи ярмо реинкарнации.

– Твой отец идет! – Гейле из окна заметила фигуру ростовщика и бросилась вон из квартиры.

Гедалья едва успел спрятать ее тарелку под кровать.

– Чем это тут пахнет? Фьорита, что ты нам тут приготовила? – спросил Саломоне, заходя в дом.

– Она уже ушла, – сказал Гедалья.

Саломоне что-то проворчал под нос и принялся выскребать остатки поленты из чугунка. Гедалья не раздеваясь растянулся на кровати. Весь мир был залит запахом Гейле, стены впитали ее голос, отражавшийся от них бесконечным эхом. Небо за окном было желтым, как полента.

– Весь день валялся и вонял здесь, пока я как ишак надрывался на работе?

Гедалья закрыл глаза и улыбнулся. Но время шло, и образ, запах и голос девушки улетучивались. Неужели он забыл проверить след от укуса? Неужели не упомянул имена Гец и Гитл? Гедалья вдруг понял, что главного так ей и не сказал. Своими разговорами она совсем его заморочила. Итак, отныне перед ним стоит задача – заставить ее позабыть все это allegorico и вспомнить то, что было на самом деле.

Месяц элуль

эшафот

Гедалья стоял посреди аптеки, держа в руках расписной майоликовый кувшин, из самых дорогих, тяжелых и хрупких. Он тряс его с такой силой, что казалось, еще миг – и от гривы нарисованного на стенке кувшина льва клочья полетят.

– Сколько же стоит такой кувшин в наши дни? – спросил Гедалья.

– Поставь! – взмолился аптекарь.

– Мне всего лишь любопытно, сколько он стоит, – Гедалья был спокоен, – больше или меньше, чем фальшивый заклад, который ты у нас оставил?

– Чтоб вы все утопли, ты и твое племя! – уязвил Гедалью аптекарь, трясясь от ярости.

Внезапно дверь аптеки отворилась и на пороге возникла Гейле. Присутствие Гедальи застало ее врасплох, она что-то пролепетала и поспешно вышла. Гедалья аккуратно поставил кувшин на место и бросился за ней. Его глаза, привыкшие к полумраку аптеки, были ослеплены солнечным светом. Улица кишела людьми, но такой, как Гейле, не так-то просто смешаться с толпой. Он пересек человеческий Самбатион[65], вечно бурливший на площади перед театром.

– Я только пытался припугнуть его, он нас обманул! – попытался оправдаться Гедалья, нагнав ее.

– Я ничего не слышу, тут жуткий гам, – она повернулась к нему ухом. – Молю тебя, Гедалья, не говори никому, что видел, как я туда зашла, особенно моим родителям!

– Почему?

– Это секрет.

– Если тебе что-нибудь нужно от аптекаря, ты только скажи…

– Нет, нет, нет! И не говори об этом больше.

Запястье ее обвивала шелковая петля, на которой висел кружевной веер. Гедалье показалось, что он увидел красный шрам. На Гейле наткнулся заполошный прохожий, отпрянул назад, упал. Она же, массивная, основательная, даже с места не сдвинулась.

Души дорогие, мне вдруг подумалось, что я был несправедлив к Гейле, описывая ее. Да, действительно, девушка она была высокая и дородная, однако читатели двадцать первого века могут вообразить ее одной из тех болезненных пожирательниц трансжиров, что, расплывшись в своих креслах, не отрываются от экранов телевизоров. Нет и нет. Гейле – кровь с молоком – была осаниста и нежна. В тот день на ней было платье винно-красного цвета, с декольте, которое в наши дни заставило бы верующих евреев плюнуть ей в лицо.

Гедалья взмолился, чтобы все прохожие исчезли и оставили их вдвоем. И тут последовало стечение обстоятельств – из тех, что приводят человека к вере в Бога. В воздухе разнесся звон Maleficio, колокола проклятья, возглашавшего о готовящейся казни. Звук его был высок, как жалобный вой, чист, как признание вины, и глубок, как последняя исповедь.

Словно по велению небес все потянулись на площадь. Гондолы пришвартовались у свай, и гондольеры взошли на сушу, как древние животные, некогда вышедшие из моря. Ничто так не объединяет толпу, как казнь. Гедалье же и Гейле колокол этот даровал не проклятье, а благословение. На миг они были готовы поверить, со сладким себялюбием, присущим юности, что человек, чья шея вот-вот будет сломана, родился, рос и сошел с пути праведного лишь для того, чтобы предоставить им благоприятный миг, когда они наконец смогут остаться вдвоем и спокойно поговорить.

– Хочешь пойти на площадь вместе со всеми? – спросила Гейле.

Гедалья отрицательно помотал головой. Ему, по сути дела погибшему в петле, претило столь кошмарное зрелище. Гейле приблизилась к каменному льву, из пасти которого тоненьким ручейком сочилась вода. Она попила, ополоснула лицо, смочила затылок и принялась болтать о приближающейся свадьбе Брайне, ее младшей сестры.

– Они уже подписали брачный договор, – хлопала она большими ресницами. – Ее суженый очень красив. Преподнес ей в подарок расшитый головной платок. Я лишь хотела пощупать ткань, а она как потянет его на себя, испугалась, что я измусолю его слезами.

– Ты плакала? – спросил Гедалья.

– Брайне младше меня, а уже просватана. Между сватовством и свадьбой может целый год пройти, но, как бы то ни было, если она выйдет замуж прежде меня, это будет большой позор. У меня на глазах слезы выступают, когда я представляю, как жених спросит ее: “Siete voi contenta di tor per vostro legittimo marito il tale” – “Согласна ли ты взять этого человека в законные мужья?” И она ответит: “Sì”, и тогда он пододвинется к ней и коснется ее руки – первое прикосновение. Я боюсь, что я никогда…

Казалось, что погода вдруг переломилась: лето все больше рассыпалось на части, из лагуны на город надвигались тучи. Порывы ветра срывали листья с верхушек деревьев. Все представало знаком, который Гедалья не умел истолковать. Пока они ходили кругами по маленькой площади, ему удалось как следует ее рассмотреть. Широкий рот Гейле сильно отличался от ротика Гитл. Может, язык, на котором она изъяснялась, послужил этому причиной? Когда снова и снова повторяют такие слова, как paura – “я боюсь”, рот расширяется.

– Однажды у меня уже был жених, Йехиэль, – вдруг тихо произнесла она. – Я тебе это рассказываю потому только, что ты не ашкеназ и, что бы там ни было, никогда не захочешь на мне жениться.

– Ясное дело, я же твой брат, я ведь говорил.

– Отлично. Вот я и говорю с тобой, как сестра с братом.

Но она разговаривала не только с ним, но и сама с собой, как если бы хотела снова услышать о цепочке событий, приведших к ее несчастью. С далекой площади опять раздался звон малого колокола: собралась еще не вся публика. У них оставалось какое-то время для разговора.

– Когда я была маленькая, в семь лет, у меня на руке появилась ужасная рана. Лекарь сказал, что я заболела красным плоским лишаем. Знаешь, что это? Страшная кожная болезнь. После первой раны появились другие, и, будто бы этого мало, они начали кровоточить. Я несколько месяцев не выходила из комнаты. Стеснялась даже папы.

– Гейле, я должен тебе кое-что сказать…

– Не пытайся меня ободрить. Спустя несколько недель я выздоровела. Но с год назад, когда меня просватали за Йехиэля, рана на руке появилась вновь. Я молилась Богу все время, везде, даже в нужнике. Врач-гой сказал, что это христианское явление, в его глазах я была святой, и он хотел взять меня к священнику, но еврейка-ведунья заявила, что это черт тащит меня за руку в ад. Меня заставили пить телесные жидкости, не дай тебе Бог такого. Моя тетушка мазала мой рубец коровьим молоком, в Вероне много коров, не то что здесь – тут весь город стоит на воде. То, что здесь каналы, там – улицы. Там меж домов сухая земля, а на ней растет трава, колоски, цветы, и все это едят коровы. Там под перезвон церковных колоколов слышится звон коровьих бубенцов. Да, там все иначе, а ты как думал? Вместо бесшумных гондол грохочущие телеги. Ты, венецианец, ты хоть раз видел телегу с запряженными в нее лошадями?

– Конечно, видел, – Гедалья не сумел сдержаться, – когда мы жили в Хорби…

– Я не закончила! Я надеялась, что до свадьбы моя кожа станет чистой и белой, как молоко. Но по ночам меня преследовали кошмары. Во всех этих снах мое подвенечное платье покрывалось пятнами крови из ран. И всегда там был Йехиэль, но в каждом сне он выглядел по-другому, я ведь была просватана ему, так его и не увидев. Но кто-то нашептал ему о моем кровоточащем проклятье, и он отменил церемонию подписания брачных условий. Он побил свата и обозвал моего отца мошенником, утверждая, что тот хотел продать ему невесту с изъяном. Отец попросил раввина расторгнуть мое обручение, освободив меня для будущего брака, и потребовал официальное свидетельство, согласно которому расторжение помолвки не было вызвано постыдными обстоятельствами, однако раввин отказал ему.

И когда в Венеции умер мой дядя, отец предложил заменить его в печатне, и мы перебрались сюда. Убежали от позора. Только позор-то никуда не делся, и всякий раз, когда сюда наведываются по делам люди из Вероны, я боюсь, что кто-нибудь из них окажется Йехиэлем, а мне и невдомек будет, ведь я его так и не видела в лицо.

Теперь ты знаешь, что́ я искала в аптеке. Я должна избавиться от этих шрамов. Мама говорит, что в конце концов меня выдадут за Абаджиджи, торговца сушеными фруктами. – Гейле разразилась истеричным смехом, тут же оборвавшимся. – И что мне делать? Ты парень, вот и скажи мне – кто-нибудь в этом мире пожелает взять за себя такую невесту, как я?

Чем дольше она говорила, тем больше усиливался и разрастался шум в его голове. Звон колокола с площади, где проводили казни, уже смолк, но еще долго эхом звучал у него в ушах.

– Что ты лыбишься? Я тут душу перед тобой изливаю, а ты… Ты тоже не без изъяна, имей в виду.

– Это ты! – прошептал он с улыбкой.

– Ты вообще не задумываешься о женитьбе? Ты ведь старше меня на два года, нет? Почему у тебя нет бороды? Не растет? Это же странно, разве нет? Я не стремлюсь тебя обидеть, просто говорю, что в каждом человеке есть что-то странное, не только во мне.

Взмахом веера она отогнала от себя мошек.

– Теперь ты меня выслушай…

– Я слушаю!

Он ощутил, как история захлопывается вокруг них, как книга, прошлое и будущее лязгают друг об друга своими створками, как собачьи челюсти, замыкая их обоих внутри себя.

– Со мной тоже кое-что случилось, когда мне было девять лет, – начал он.

– Со мной это произошло в семь лет. Прости, что прерываю тебя, но важно, чтобы все было точно.

– Ты права, когда мне было девять, тебе было семь. Это верно, все верно.

– Гедалья, ты меня извини, но по большей части я не понимаю, что ты говоришь. Тебе следовало бы научиться изъясняться получше.

– Эта отметина на твоей руке… – Он запнулся, чувствуя, что ему трудно изложить все по порядку. – Ты была крохотулечка, вот такая, – сказал он.

– Когда это? Я сроду не была маленькой, – вздохнула она.

– Но это ты, Гитл, ты.

– Как ты меня назвал? Гитл?

– Это твое имя, а меня звали Гец.

– Гец и Гитл. Ты все это только что придумал?

– Ничего я не придумал. У меня нет воображения. Эти шрамы от собачьих зубов!

– Да меня в жизни не кусала собака.

– В этой жизни – нет, но в той жизни – кусала.

С далекой площади волной донесся гул, что-то вроде единого выдоха “а-а-а”, вырвавшегося из глоток говоривших на разных языках людей. Шея повешенного хрустнула, ломаясь. Еще миг – и жизнь возвратится на улицы.

Гедалья рассказывал, следуя от конца к началу. В конце были пес и веревка, прежде них – темнота, лес, сова, яблоко, телега с мертвым возницей… Подробности, которых он раньше не помнил, со всей ясностью всплывали у него перед глазами. Он походил на медиума, проводящего сеанс вызова духов, только вот мертвец, говоривший через него, был он сам. Глазам его предстал возница, он брел, возглавляя шествие Амана. Татэ Перец проревел: “Сейча-ас!” Гедалья ясно увидел, как его булыжник, то есть камень Геца, пролетел в воздухе и попал гою Павлу в плечо, тогда как камень, брошенный Гитл… да, именно ее камень раскроил Павлу висок, через эту рану тот и изошел жизненным своим соком.

Оказывается, души дорогие, это и есть наивернейший способ оживить воспоминания – не гипноз, под которым возвращается память о предыдущих твоих воплощениях, не кушетка психоаналитика, на которой открываешь детские свои переживания, и даже не медитация на вершине горы, а просто прогулка с девушкой, которая, затаив дыхание и широко раскрыв глаза, внимает тебе.

Это осознание изменило все его существование. Из грешника-страдальца Гедалья превратился в ангела-хранителя. Годы мучений завершились, отныне у него была миссия – спасти душу младшей сестры. Гедалья верил, что именно для этого он и был возвращен на землю, и отныне жизнь его из наказания обратилась в щедрый дар.

– Почему ты замолчал? – спросила Гейле.

– Слишком много надо рассказать. Ты начинаешь вспоминать?

– Ты так красиво рассказываешь, что мне кажется, будто я помню.

– Можно взглянуть на твой шрам?

Удостоверившись, что никто на них не смотрит, она вздернула рукав, обнажив запястье. В каждой линии рубца Гедалье чудился возникающий из воздуха зуб, за ним еще один, и еще, и вот уже все вместе они обращаются в челюсти пса, вырисовывается пасть черного зверя с приплюснутой мордой, а к ней уже лепится пружинистое мускулистое тело с яростно бьющим хвостом.

Месяц тишрей

чеснок, фенхель и шоколад

Когда горожане из благородных желали уединиться с кем-нибудь, они встречались в театральных ложах, закрытых гондолах, в монастырских альковах или во флигелях слуг. Но что делать двум молодым евреям? Прибегнуть к методу от противного и встретиться в самой толчее рынка Риальто. Волны гомона там подобны тишине, если сумеешь воспарить на них.

Они договорились встретиться у статуи Горбуна, Il Gobbo, – высеченной из мрамора мужской фигуры, скорчившейся под тяжестью каменных ступеней, которые обрывались в никуда. Правительственные глашатаи взбирались на него, чтобы заклеймить преступников и изменников, объявить о новых поборах или предостеречь от надвигающегося морового поветрия. Однако Горбун с рынка Риальто служил также “рупором” всякому, кто хотел, чтобы его голос был услышан, но опасался, как бы не лишиться языка. Под покровом темноты на нем вывешивались воззвания протеста или вирши с насмешками над властями предержащими.

– Куда ты пропала? – начал Гедалья, которого переполняла обида. – Я уже две недели пытаюсь с тобой встретиться.

– Не здесь! – предостерегла она.

Гедалья послушно последовал за ней к лавкам, тонувшим в людском гомоне. Они переговаривались, не глядя друг на друга и делая вид, будто выбирают лилово-белые головки чеснока.

– Мама согласилась выпустить меня одну, только когда я сказала, что иду к прорицательнице. Она на все согласится, лишь бы узнать, когда я выйду замуж.

– Всяк, кто ест такой чеснок, всем чертям не будет впрок! – распевал лоточник.

– Ты уже начисто все позабыла, ну, то, о чем я тебе рассказывал? – спросил Гедалья.

– Вовсе нет. Я много думала о Геце и Гитл.

– О нас, – поправил он, – я Гец, а ты Гитл. И что же ты думала?

– Я спрашивала себя, что есть душа.

Несколько затруднительно объяснять природу души, стоя над грудой чеснока, но Гедалья честно попытался. Он описал ей этапы совершенствования, которые стремится пройти человек, дабы обрести покой в мире грядущем.

– Евреи! – заорал им торговец чесноком. – Довольно щупать мой чеснок, это вам не ковер! Либо покупайте, либо убирайтесь!

Гейле испугалась и положила несколько головок чеснока в висевшую у нее на руке корзину. Гедалья заплатил. Они перешли к дремавшей старухе, ноги ее были раскинуты в стороны, на куске мешковины лежали белесые луковицы фенхеля.

– И все души перевоплощаются? – продолжала Гейле.

– Не все, только те, кто грешил.

– А мы грешили? – спросила она с опаской.

– Да, мы согрешили, – ответил Гедалья, – убили гоя.

– Что?! Что значит убили?..

– Тише ты, тише…

– Я убила человека?! Ты же сказал, мы были детьми!

Старуха пробудилась и забормотала с деревенским выговором:

– Пожалуйста, молодые люди, свежий фенхель!

Гейле поспешила отойти в сторону, Гедалья же купил связку фенхеля. Такими темпами, подумал он, вместо того чтобы облегчить души, мы лишь обременим себя фруктами и овощами.

– Я должна идти, – пробормотала Гейле, когда он нагнал ее. – Чего доброго кто-нибудь нас заметит и доложит родителям.

– Мы еще не закончили разговор, – прошептал он ей в спину, держась от нее на расстоянии, как того требовали правила приличия.

– Мы убили человека?

Увы, он не мог видеть ее лица.

– По ошибке! Это была случайность!

Теперь они оказались в ряду плетельщиков сетей, и, вдыхая рыбную вонь, Гедалья рассказал о принятом в Хорбице обычае устраивать в Пурим шествие Амана. Чайка с красными крапинами на клюве, словно намазанном губной помадой, нагло взмахнув крыльями, разделила молодых людей, приземлившись между ними; она принялась терзать рыбий хребет. Гейле испуганно хихикнула.

– Я понимаю, тебе нелегко поверить…

– Мне легко не поверить, Гедалья, все, что ты рассказываешь, звучит совсем как сказка.

– Тебе нечего беспокоиться, тот камень, которым убили гоя, был мой, – солгал Гедалья. – Ты ничего не сделала, ты мой ангел-хранитель.

– Давай прекратим этот разговор. У меня голова кружится.

Они замолчали. Чуть погодя Гедалья предложил прогуляться к мосту Баретери, чтобы выпить “горячего шоколада”.

В то время люди верили, что этот напиток возбуждает половое влечение, однако в семнадцать лет его возбуждает и простая вода. Они миновали несколько тратторий со смешными названиями: “У порядочной девицы”, “У обезьян”, “У ангела”, “У дикаря”, пока горьковатый запах не коснулся их ноздрей.

– Даже не знаю, что сказать, – произнесла Гейле, показывая черные от ароматного напитка зубы.

– А что тут говорить – вкусно или нет? – спросил Гедалья, однако она говорила не о шоколаде.

– Всю свою жизнь я ощущала какую-то вину… – призналась девушка.

– Вот и я! – с воодушевлением согласился Гедалья.

– Гедалья Альгранати! Ну ты и вымахал, чтоб не сглазить! Как поживает твой отец, змей подколодный? – Старый клиент ростовщика потревожил хрупкую тишину, которую молодые люди сплели вокруг себя.

Гедалья уставился на заячью физиономию с воспаленными глазами и торчащими зубами, хмыкнул в ответ что-то неопределенное, лишь бы отделаться, а когда развернулся – Гейле уже не было. Испугавшись, что их увидят вместе, девушка растаяла в воздухе.

Месяц тишрей

устрица

Грохот в Арсенале, районе верфей, превосходил рыночный гомон и казался предпочтительнее в смысле предоставления убежища. Тем более что здесь почти не попадались люди в красных колпаках, которые могли бы их узнать. Все было залито солнечным сиянием, высвечивавшим каждую впадинку и каждый выступ на стенах. Перед улыбающейся Гейле и одинокой жирной чайкой Гедалья изображал всех участников того пуримского шествия в Хорбице.

Слова “тестостерон”, “эстроген” или “серотонин” еще не звучали в мире, но гормональные явления, безусловно, имели место и тогда. И в одном из восторженных взмахов рука Гедальи случайно коснулась плеча Гейле. В первый раз они коснулись друг дружки. Оба поспешно извинились, и Гедалья продолжил представлять шляпника Шмерла, однако ощущение прикосновения так и жгло его руку.

– Что бы мы делали без Хорбицы? – спросила Гейле. – О чем говорят парни и девушки, которые не были вместе в предыдущем перевоплощении? О чем разговаривает моя сестра со своим женихом? Что их связывает, кроме договора с брачными условиями? Знаешь, он попросил ее портрет, и на этой неделе к нам приходил художник. Брайне как дура просидела перед ним несколько часов. А в итоге она выглядит на портрете косоглазой куклой. Ты бы хотел мой портрет?

Гедалья с воодушевлением подтвердил.

– Я тебе не верю! Что будет, если к тебе заявятся сваты? А ведь непременно заявятся и предложат партию. Ты здоров, богат. Согласишься?

– Уже предложили. Мою кузину, скелет ходячий. У ее отца больше денег, чем у нас когда-либо будет. Это partito, от которого невозможно отказаться.

– Так ты согласился? – холодно спросила девушка.

– Конечно, отказался.

– Тогда ты дурак, – объявила она, вздергивая подбородок, и подкрепила свои слова цитатой: – “Каждый человек обязан жениться, чтобы плодиться и размножаться, тот же, кто не делает этого, подобен проливающему кровь”.

– Так ты читаешь книги, которые набираешь.

Грохот верфи, от которого им удавалось отрешиться, с неодолимой силой заполнил все пространство вокруг. Удары молотов, проклятья матросов, визг пил по металлу.

– По правде сказать, я не удивилась, когда ты рассказал, что мы убили кого-то в предыдущем перевоплощении, – вдруг сказала она. – Мне не раз думалось, что у меня хватит силы, чтобы убить. Когда Йехиэль отказался от меня, я была готова прикончить его.

– Какое счастье, что ты сдержалась, иначе бы нам никогда не встретиться.

Громадный торговый корабль, разрезая носом воду, вышел из верфи, за ним тянулся пенный шлейф.

– Знаешь, что нам с тобой нужно сделать? – спросил Гедалья и тотчас же сам ответил: – Мы должны покинуть Венецию. Бежать отсюда. В Хорбицу.

– Только ты и я?

Он кивнул.

– А где она, эта Хорбица? В какой стране?

– Нетрудно будет узнать, надо только поспрашивать наших мореходов, – уклонился от прямого ответа Гедалья. – Совершенно точно, она недалеко от деревни Дыровка. На берегу большой реки. Там растут каштаны и орешина, ясени и рябины, тут нет таких деревьев. Когда мы были маленькие, я умел лазать по деревьям как кошка. А сегодня я почти задыхаюсь, поднявшись по лестнице. Да, да, – ободрил сам себя Гедалья, – наше очищение должно произойти именно там. Там мы покаемся в грехе. Там испросим прощения.

– У кого, Гедалья?! У гоя, которого мы убили сто лет назад?

Он начал говорить, а в голове у него уже вовсю созревал план.

– Именно так. Придем на могилу Павла-гоя и попросим прощения у могилы. А потом пойдем на наши могилы. – Гейле поежилась, однако Гедалья продолжал, в восторге от собственной мудрости: – Если же кладбище поглотили земля и дикие травы, попросим прощения у земли и травы. У деревьев и камней. Камни всегда остаются камнями. Те камни, которыми мы бросались и из-за которых оказались выброшены назад в этот мир. – На миг он пожалел, что раввин, который счел его непригодным к учению, не слышит сейчас его рассуждений. Но пусть лучше будет так: только он и Гейле. Только они вдвоем.

Когда же девушка попыталась высказать опасения, припоминая рассказы – от которых волосы становились дыбом – о злоключениях евреев, странствовавших по дорогам, Гедалья возгласил:

– Пресвятой, да будет благословен, с нами, не забывай…

– А что мы скажем регистратору пассажиров на корабле? Что мы брат и сестра? Муж и жена? – Она то ли была озабочена, то ли подтрунивала над ним.

– Я могу быть твоим мужем-ашкеназом. Их бин а хосн ун зи из мейн кале![66]

– Звучит ужасно…

– Фар вос[67] ужасно? – улыбнулся он в ответ на ее улыбку.

– Не пойму, ты разыгрываешь меня, что ли?

– Тому, кто усомнится в нас, я пожелаю, чтобы дайн нешомэ зол арайнгейн ин а кац, ун а хунт зол им а бис тон![68]

– Ду бист а шойтэ, Гедалья, а гройсер шойтэ![69]

– Ну, так что ты скажешь – поехали? Вон подходит рыбачий баркас, давай у них спросим…

И Гедалья принялся махать руками двум рыбакам в баркасе. Легкая рябь поблескивала в солнечном свете. Он жадно вдохнул соленый воздух. Новое ощущение свободы наполнило его большое тело.

– Простите меня, господа, – проговорил он, когда маленький потрепанный баркас приблизился к берегу, – вы когда-нибудь слышали о месте под названием Хорбица?

– Почему ты спрашиваешь? – ответил рыбак со сломанным передним зубом.

– Слышали или нет? – И Гедалья повторил по слогам: – Хор-би-ца.

– Слышали, конечно, слышали.

– Правда? – возликовал он.

– Они врут, – прошептала Гейле.

– Охотно вам о ней расскажем, только купите у нас что-нибудь, – ответил другой рыбак, рослый мужчина с выбивавшейся из-под ворота порослью волос. – Разве можно, чтобы одна сторона оказывалась в выигрыше, а другая ничего не получала? У нас есть устрицы, креветки, отличные жирные каракатицы, все есть.

– Мы ничего этого не едим, – ответил Гедалья.

– Отчего же? Невкусно вам? – с раздражением спросил рыбак со сломанным зубом.

Гедалья и Гейле повернулись, чтобы уйти, однако рыбак со сломанным зубом прыгнул на берег, в руке у него блеснул кинжал.

– Куда это вы?

Смерть от удара ножом была в Венеции самым обычным делом. Гейле прижалась к Гедалье – второе прикосновение, отозвавшееся во всем его теле.

– Что вы к нам пристали? – взъярилась Гейле.

– Послушай, деваха, мы работаем в поте лица. – Рыбак поковырял кинжалом между зубами. – Наши сети полны всего. Свежие устрицы, которые даже сам дож счастлив будет сожрать. Но ни один еврей-проходимец ни разу не купил их у нас. Никогда!

– Нам это запрещено.

– Запрещено?! Кто же вам запретил? Ваш Бог? Тот, которому вы молитесь, даже не снимая шапок из уважения к нему? И что он вам сделает, если съедите устрицу? Ничего! Кинь-ка мне одну, Микеле!

Второй рыбак бросил ему сероватую блестящую устрицу, первый с легкостью поймал ее одной рукой. Раковина походила на зубчатый камень.

– Вы должны попробовать. Подарок. Без денег.

– В жизни не стану это есть, – отрезал Гедалья.

Не собирается он громоздить грех на грех. Вот еще, чтобы перевоплотиться снова и опять вернуться в этот мир только из-за того, что ел трефное?

– Эй, ты, жидок, я же не прошу тебя отведать свинины. Только одна маленькая устрица. А если не хочешь, пусть твоя жена съест. Вон она уже исходит слюной изо всей своей огромной пасти.

Гедалья ринулся на рыбака, повалил его на землю. Одно дело, когда грубят ему, но совсем другое – эти плотоядные взгляды, что бросает на Гейле рыбак, да еще и облизывается. Борьба была недолгой. Гедалья успел нанести один удар, получил два – и вот уже стоял на коленях над противником. Неожиданный пинок в ребра поверг его наземь: на подмогу товарищу поспешил второй рыбак. Гейле завизжала. С прижатым к горлу кинжалом героем быть трудно. Гедалья пытался вдохнуть воздух, однако на груди у него сидел один из рыбаков, от него несло потом и вонью морских гадов.

– Оставьте нас! – взмолилась Гейле. – Давайте я съем эту вашу устрицу, только отпустите его!

– Нет, Гейле, не надо! – задохнулся Гедалья.

И сегодня, сотни лет спустя, сердце так и сжимается от ярости. Из-за ощущения бессилия, которое с начала всех времен приковывало к месту бесчисленное множество представителей меньшинств, чьи верования навлекали на них людской гнев. И хуже того, из-за поражения на глазах девушки.

Впервые в жизни Гейле ела трефное. Видеть Гедалья не видел, из-за нависшего над ним массивной тенью рыбака, но слышал и скрип раздвигаемых ножом створок устрицы, и мерзкое хлюпанье, и рефлекторный позыв к рвоте, и финальный судорожный вздох.

– Проглотила, – ухмыльнулся рыбак, сидевший у Гедальи на груди.

– Что лишь доказывает, что вся ваша вера – ложь, – объявил тот, что со сломанным зубом.

– Теперь можешь слезть с него? – раздался звонкий голос Гейле.

В следующий миг рыбаки уже сидели в баркасе и старательно гребли прочь от берега – как люди, осознающие, что только что совершили преступление. И вскоре фигуры их расплылись в блестках солнечного света, отражавшегося от воды. В глазах Гедальи стояли слезы. Но не он бросился утешать ее, напротив, она постаралась подбодрить его:

– Не так уж и страшно было. Как хлебнуть воды из канала. Она была еще живая, когда скользила по горлу, а теперь, верно, путешествует во мне. Думаю, сейчас она примерно вот тут… – На глазах девушки выступили слезы, но пролиться им не дала широкая улыбка. – Никто ведь не узнает, правда? Это будет нашей тайной.

– Нашей, только нашей! – поклялся Гедалья.

Нет ничего, что сравнится с совместным прегрешением. Молодые люди двинулись прочь от злосчастной верфи, как внезапно Гейле согнулась в приступе тошноты. Левой рукой Гедалья обнял девушку, а правой придержал ей лоб. Третье прикосновение, самое долгое из всех. Пока Гейле рвало, тело ее выгибалось под одной его рукой, лоб с силой упирался в ладонь другой. Ослепительный солнечный свет, грохот верфи, близость ее бедер – и естество его восстало.

Души дорогие, не судите Гедалью строго, в том не было его вины. Это все тестостерон, эстроген и серотонин! Гормоны!

Месяц хешван

тело

Духовное уступило телесному. И когда я говорю “духовное” и “телесное”, я имею в виду, что его дух уступил ее телу, которое постоянно ему мерещилось.

Души дорогие, в мире не было базы данных с фото, чтобы он мог бы рассматривать ее снимки в купальнике. И в те долгие дни, когда они не могли увидеться, Гедалья был вынужден рисовать ее образ, основываясь лишь на базе данных собственной памяти: круглое лицо, золотистая кожа, рыжие волосы, широкий рот, большой, почти как у коровы, язык, широкие плечи, а ниже – все сокровища мира.

Он начал осознавать жизнедеятельность человеческого организма как завода, ни на миг не прекращающего работы: сглотнуть слюну, моргнуть, вдохнуть и выдохнуть, стук сердца. С ума сойти можно. Любовь, которой он так опасался, внезапно стала представляться ему единственной тропой, ведущей к искуплению. Как написано в Книге Притчей Соломоновых, “любовь покрывает все их грехи”.

Месяц хешван

неспешно, неспешно, неспешно

На свадьбе Йехуды Мендеса вино текло, как пот. Танцы были смешанными, мужчины вместе с женщинами, несмотря на полемику по этому вопросу, и Гедалья вдруг оказался танцующим со своей кузиной. Она надеялась, что между ними завяжется что-то, что закончится помолвкой. Он, со своей стороны, наступал ей на ноги, частью случайно, частью намеренно.

Пока гости напивались и объедались, Гедалья с тремя другими парнями волокли свежеиспеченного жениха в комнату уединения, находившуюся рядом с помещением, где происходила трапеза. Крепко выпившие, они, взревывая, пели:

Мечом своим, о витязь, мечом своим

препояшь себя по бедру,

На колесницу свою воссядь, на колесницу свою

воссядь, преуспей в езде поутру,

И когда подойдешь к городу, подойдешь

к городу, что весь алмаз и сапфир,

Послушай и воззови, послушай

и призови его к миру, скажи ему: мир,

К городу, стеной укрепленному, стеной

укрепленному, не подходи, о простак,

Неспешно-неспешно-неспешно,

неспешно-неспешно-неспешно, и мир,

девица, тебе – вот так, так и так![70]

Жениху-витязю вменялось в обязанность проделать брешь в “стенах” девицы посредством своего “меча”, дабы удостоиться “алмазов и сапфиров”. Под конец всем представили белую простыню, запятнанную кровью девственницы. Гедалья спросил самого себя, выйдет ли и он когда-нибудь из комнаты уединения, чтобы представить всем белую простыню, запятнанную кровью девственницы? И если да, кто будет та девственница? Ужели Гейле? К мыслям о женитьбе, всегда вызывавшим у него тревогу, добавилось новое обманчивое ощущение.

Месяц хешван

крыса

Осенние дни становились прохладными, но пока что еще можно было по-прежнему встречаться на улице, в темных уголках, как в конце улицы Калле-дель-Форно, улицы Пекарни.

– Ты мой маггид, – прочувствованно сказал Гедалья.

– Что это – “маггид”?

– Бестолочь, маггид – это спутник. Праведник, наставляющий бредущих во тьме…

– Спасите! Гедалья! – Она запрыгнула на сломанный короб для дров. – Кто-то коснулся моей ноги! Крыса! Вот она! Прибей ее, Гедалья!

– Как можно, Гейле? Посмотри на ее глаза. Может, это гой, которого мы убили? Или, может, наш отец?

– Прекрати, Гедалья, наш отец не крыса!

– Я не буду ее убивать.

– А я ни на миг не останусь здесь. – Она швырнула в удивленного грызуна поленом и поспешно удалилась.

Мораль: душе, переселившейся в крысу, затруднительно добиться понимания у душ, воплотившихся заново в телах других людей.

Месяц кислев

музыка мира

– Тебе когда-нибудь приходилось танцевать? – спросил ее Гедалья.

– Я думала, мы собирались вместе продумать наше путешествие в Хорбицу.

– Поговорим об этом тоже, – сказал он. – В любом случае нам еще не сегодня отправляться в путь.

Она была так красива. Ее светлые брови походили на полоски дорогого меха, а веснушки придавали лицу кошачье выражение.

– Так ты танцевала когда-нибудь или нет? – возобновил он допрос.

– Что за вопрос? Девушки танцуют. Только вчера мы с Брайне танцевали. Готовились к ее свадьбе.

– Мне бы хотелось увидеть, как ты танцуешь.

– Опять ты со своими странными речами, Гедалья. Такие слова пристало говорить мужу своей жене.

– Что такого странного в том, что я сказал?

– И что именно ты станешь делать, когда я буду танцевать? Уставишься на меня телячьими глазами?

– А что еще я могу делать? Танцевать-то я не умею.

– А ты хоть раз пытался?

– В этом перевоплощении? Нет.

– Так откуда тебе знать, что ты не умеешь танцевать?

Чем больше она корила его, тем больше ему нравилась. Она предпочитала разговаривать о прошлой их жизни, а не о нынешней.

– Потанцуешь со мной? – Он внезапно набрался смелости.

– Сейчас? Здесь? Чтобы все соседи повылезали и стали смотреть на нас? Да я от стыда лучше похороню себя заживо. А кроме того, нет музыки, а без музыки танцевать нельзя.

– Нет музыки? – изумился он. – Оркестр Пресвятого, да будет благословен, играет для тебя, только послушай: горлинки – слышишь? – так и воркуют: “гурр-гурр-гурр”, вороны каркают: “карр-карр”, вода в каналах плещется: “плюх-плюх”, ну, слышишь?

Церковный колокол пробил шесть часов.

– Пожалуйста, динь-дон.

Стрекотали цикады. Детский плач заполнил воздух. Из какой-то квартиры послышались истошные крики:

– Чтоб ты сгнила в турецком борделе!

– Все лучше, чем с тобой в одном доме!

Оба подавили смех.

Гедалья медленно протянул руки, как в парных танцах дворян-христиан. Он начал покачиваться из стороны в сторону, и Гейле, покраснев, стала двигаться в такт ему на некотором удалении, не поднимая рук и не делая и шага в его направлении.

– Ты слышишь скрипки? – спросил он, и она кивнула с улыбкой, обнажившей розовые десны.

Месяц кислев

двойной автопортрет

В Венеции восемнадцатого столетия, Венеции Гедальи и Гейле, никто и предположить не мог, что настанет день, когда Дворец дожей позволит детям носиться по своим коридорам, а люди всех религий будут стоять в очереди в базилику Сан-Марко, и отнюдь не для того, чтобы вознести молитву. Кто бы поверил, что влюбленные пары будут сниматься в поцелуе на фоне моста Вздохов, по которому осужденные преступники отправлялись в свой последний путь?

Гедалья и Гейле проплывали мимо этих известных мест, бесшумные, как гондолы. На одном из маленьких мостов они остановились словно заколдованные. Над ними висела полная луна. Она была такая желтая, будто сделана из крема забайоне. Если смотреть перед собой, то казалось, что город складывается, точно вырезанный из бумаги, и исчезает за поворотом канала. Совершенный миг для селфи. Как хорошо, что пройдет еще триста лет, прежде чем оно станет возможным.

Когда-то Бог благословил человека даром речи, тем самым сделав его отличным от скотины. Однако Бог благословил человека даром не менее чудесным, чем речь, – способностью молчать.

Они опустили взгляды на воду. Под мостом проплыла гондола, смешав их отражения в черной воде. Отраженные соединились и сделали все то, о чем двое на мосту и помыслить не смели. Да, нет ничего нового под солнцем, но под луной случается немало новых вещей.

Месяц тевет

яблоко

– Ты принесла одно яблоко? – спросил Гедалья.

Гейле протягивала ему красное яблоко. Пару раз надкушенное. Скромность подсказывала повернуть к себе яблоко целой стороной, однако Гедалья вонзил зубы там, где плода коснулись ее зубы, и, приникнув губами к мякоти, всосал сок. Он боялся, что она выговорит ему, что заявит, что это отвратительно, или же зайдется в уже хорошо знакомом ему приступе хохота, но Гейле лишь взяла яблоко из его рук и впилась зубами в том же самом месте.

Души дорогие, вся проблема в том, что воспоминания о более чистых, неискушенных днях не в силах облагородить настоящее. Напротив, при взгляде сквозь мутные очки настоящего прекрасное прошлое начинает выглядеть загаженным, постыдным, вызывая в человеке угнетение и тоску.

Месяц тевет

перевернутый лес

Толстые и длинные стволы деревьев вбивались в дно. Эти сваи поддерживали то, что превратится в землю Венеции, в землю, на которой и будут построены площади, церкви и дворцы. И по сей день под Венецией растет перевернутый лес – дело рук человеческих. Бесчисленное множество стволов, лишенных листвы, птичьих гнезд, корней.

Воздух был очень холоден, но сух. Удары работников, вбивавших сваи в дно, с силой отдавались от стен. Один издал стон, другой исторг забористое ругательство, и Гейле покраснела, от шеи к вырезу лифа. Гедалья представил, как краска стыда распространяется дальше, как розовеют груди, как наливаются багрянцем соски. Когда-то Гитл предлагала ему пожевать кончик ее косы, и он тогда яростно отверг предложение, но сейчас он затолкал бы эту косу в рот целиком, он вожделел ее…

Минутку, души дорогие! Только заикнись про эротику, как она тут же попытается затмить собой все. И мы начинаем листать книгу, выискивая следующую грудь, очередной изгиб бедра, наклон шеи, слюну в уголках рта. Тьфу! У нас же есть божественная миссия – мы заняты очищением души.

– О чем ты думаешь? – полюбопытствовала Гейле.

– Размышляю о скорби подземных странствий, – солгал Гедалья. – Я вчера читал об этом и вдруг сейчас вспомнил.

По еврейским верованиям, всякий, кто похоронен за пределами Святой земли, роет под землей себе ход в Иерусалим, чтобы появиться из него в день воскрешения мертвых. Праотец Иаков заставил Иосифа поклясться, что тот не похоронит его в Египте, но лишь в Святой земле, дабы избежать испытания скорбью перемещения по подземным ходам.

Но Гейле усомнилась в ответе и пожелала знать, какие мысли действительно вертятся у него в голове.

– Я спрашивал себя, как пророют ход те, кто похоронен у нас в Венеции, на острове, окруженном водой. Или они нырнут и под водой доплывут до Святой земли?

– Как-то раз ты сказал, что, согласно теории реинкарнации, душа покидает тело, избавляется от старой одежды и надевает новое одеяние, разве не так?

– Да, верно. Тело – это всего лишь одежда, но… Это такой сложный вопрос, потому-то я и размышлял о нем! – Скрестив ноги, Гедалья продолжил вглядываться в мертвый лес Венеции, дабы охладить пыл вожделения.

Месяц шват

поцелуй

Поцелуй в те времена не был овеян такой славой, как в наши дни. На еврейской улице не увидеть было мужа, целующего свою супругу. И даже в собственном доме. Обрученным это было запрещено, женатые же целовались в сокровенном и самом потаенном углу дома. Поцелуй не был обязательной промежуточной остановкой на пути к выполнению заповеди “плодитесь и размножайтесь”; по сути, это вообще была тайна за семью печатями.

Ученики в бейт-мидраше предавались фантазиям о Вирсавии, купающейся на крыше, о дочерях Лота. Гедалье, еще до знакомства с Гейле, однажды ночью приснилась Зерешь, повешенная жена Амана, и он проснулся весь в поту, оставшись лежать так: сна ни в одном глазу.

– Тебе холодно? Да? Иди ко мне, поцелуй меня, – Гейле сложила губы бантиком, – поцелуй меня, толстячок, младенчик ты перерослый. Ты у нас балованный, да? Этакий царственный неженка.

Гедалья поверить не мог, что Гейле позволит простому уличному коту облизать ее губы. Конечно, кошки пользовались почетом и уважением, с тех пор как специально были завезены на остров, чтобы бороться с крысами – разносчиками заразы, унесшей жизни многих добрых и достойных людей. Но чтобы целовать их в пасть? Дикость и несуразица.

Серый кот с удовольствием терся о Гейле. И Гедалье страстно захотелось огреть тварь тростью, однако он рассудил, что Гейле не поймет такой поступок. Тем более что, по венецианским поверьям, человек, убивший кошку, умрет в тот же год. А он не был готов умереть, пока не вернется в Хорбицу.

Хорбица. Он почти и позабыл о ней.

Месяц адар

икота и сомненья

– Так, значит, все люди… – она икнула, – прошу прощения, все люди вокруг уже когда-то побывали в этом мире?

– Многие из них, – задумчиво ответил он.

– Но сколько это – “многие”?

– Тебе точное число назвать? Какая разница?

– Но если только грешники перевоплощаются, значит, многие люди вокруг нас – грешники?

Гейле опять икнула, ее икота, поначалу умилявшая его, начинала действовать ему на нервы.

Мокрые сучья похрустывали у них под ногами, они бродили в роще на острове Лидо, неподалеку от “дома жизни”. Столь далеко они забрались в поисках уединения. Гейле наплела родителям, что хочет поклониться могиле поэтессы-еврейки Сарры Копии Суллам. У Гедальи, в отличие от нее, не было нужды отчитываться о своих планах перед отцом.

– Мы окружены грешниками, – менторским тоном втолковывал Гедалья, – но они, в отличие от нас, не знают, что они грешники. Порой я смотрю на людей и пытаюсь угадать, кто из них возжелал жену ближнего своего, кто прелюбодействовал, кто ел трефную дрянь, кто спал с женщиной в нечистые дни, кто совершил соитие с женой брата, кто согрешил мужеложством, а кто скотоложством…

– Хватит тебе! – Она опять икнула. – Извращенец!

– Не я извращенец, а весь человеческий род. Каждому прегрешению свое наказание. Совокупившийся со скотиною перевоплотится в летучую мышь, возлегший с нечистою женщиной – в гойку, совокупившийся с мужнею женой – в осла. С матерью своей совокупившийся перевоплотится в ослицу. Мужеложец возвратится в мир кроликом или крольчихой – зависит от того, снизу он был или сверху во время сего грехопадения. Переспавший с женой отца своего обернется верблюдом. А возлегший с женой брата – мулом. Тот же, кто с птицею согрешит, переродится в ворона.[71] А тот, кто, как мы, совершил непреднамеренное убийство, будет изгнан в город убежища. Я, однако, не желаю оставаться вот в этом городе убежища.

– Откуда… ик… извини, откуда ты все это знаешь?

– Мир не народился вместе с нами, – объяснил он, – были те, кто перевоплотились до нас и, сумев исправить свои души, описали это.

– И нет в мире новых, чистых душ? – обеспокоенно продолжала Гейле. – Не понимаю…

Она сильно сжала губы, скривив лицо, чтобы сдержать икоту.

– Прекрати икать хоть на мгновение, и, глядишь, сумеешь понять!

– Ты сегодня придираешься ко мне… Что я тебе сделала? – Подавленная было икота вырвалась на волю.

– Нет, так разговаривать невозможно, Гейле!

Души дорогие, я знаю, что царицу Эстер или, скажем, Джульетту, не будь рядом помянута, в ключевые моменты жизни не обуревала икота, но вот с Гейле это приключилось, уж простите вы ей.

– Почему Пресвятой, да будет благословен, не сотворил нас бессмертными? – продолжила свой допрос Гейле, словно заметив серьезный изъян во всем механизме. – Он мог даровать нам бесконечную жизнь, в ходе которой мы смогли бы искупить все наши грехи. – Отвернувшись в сторону, она снова икнула.

Гедалья сделал вид, что не замечает, и она продолжала:

– Зачем умерщвлять нас, чтобы породить заново?

– Смерть подобна глубокому сну, позволяющему нам набраться сил для грядущего дня, – сказал он мягко, как обращается учитель к непонятливому ученику. – Мы должны сделать остановку между жизнями, дабы…

Гейле опять икнула. Гедалья взорвался и потребовал, чтобы она что-нибудь с этим сделала.

– Это же непроизвольно! Может, от холода. Если я простужусь и умру, это будет твоя вина. Сам сюда меня завез, а теперь злишься. И мало всего этого, мне еще нужно в кустики на минутку… Подожди меня здесь и не подглядывай!

– Можно подумать, – проронил он, – я не видел тебя за этим занятием.

Потрясенная Гейле вытаращила глаза, похоже заподозрив, что, подобно другим подросткам, Гедалья с крыши подсматривал за ней в микве.

– Когда мы были маленькие, – успокоил он ее. – В предыдущем воплощении.

– А, в предыдущем…

Гейле скрылась за деревьями, и Гедалья, взиравший на море под хлеставшим в лицо ветром, невольно услышал очередное “ик”, а затем журчание, на миг затихшее и зазвучавшее снова.

Души дорогие, праматерь Ева или, скажем, Беатриче Дантова, не будь рядом помянута, не бегают по малой нужде. А вот Гейле побежала, и хорошо, что так, ведь иначе и лопнуть недолго.

– Итак, я привез тебя сюда, дабы принести тебе добрую весть, – торжественно заявил Гедалья, как только она вернулась. – Завтра, когда колокола прозвонят пять часов, мы отправляемся в путь.

– Что? Куда? – Гейле в изумлении уставилась на него.

– Что значит “куда”? В Хорбицу.

Расхожее мнение, будто испуг – верное средство от икоты, оказалось верным. Гедалья вынул из кармана листок бумаги, бывший для него дороже всех сокровищ дожей.

– Это карта нашего пути в Хорбицу, – возгласил он.

Гейле покачала головой, словно не веря.

– Ее нарисовал для меня надежнейший еврей по имени Ахарон бен-Йосеф. Он странствующий учитель, объездил полмира, а теперь направляется во вторую его половину.

– Он бывал в Хорбице?

– Он сам нет. Но он смог точно указать, где она находится.

– Каким образом?

Гедалья водрузил ногу на поваленное дерево. Гейле встала, скрестив руки, по другую сторону ствола, сейчас она походила на дебелую крестьянку, начисто лишенную воображения. Губы ее были сжаты.

– Я повстречал его в синагоге. Когда увидел, то сразу вспомнил моего меламеда в Хорбице. Тот вечно грозился, что если мы не будем его слушать, то он посадит нас в телегу, отвезет в Шварце Туме и продаст там на ярмарке. И так как мне вспомнилась эта история, я поделился ею со странствующим гостем. К моему удивлению, он сообщил мне, что Шварце Туме – не выдуманное местечко, но настоящий город в этом мире, где действительно проходит ярмарка. Вот только он не помнил, чтобы там продавали строптивых школяров. К местечку Белая Церковь это второе название, означающее Черная Мерзость, давно прилипло.

– И как это все связано с Хорбицей?

– Очень просто! Он нарисовал мне карту. Вот, взгляни, это все – области Подолье и Волынь в Речи Посполитой. Эта вот линия – река Рось, эта точка – Шварце Туме, о которой говорил мой меламед. И так по всему выходит, что где-то здесь должна находиться и наша маленькая Хорбица.

Гедалья утаил истории о жутких погромах, о которых поведал ему странствующий гость. Он также не стал упоминать о работорговле, процветавшей в этих краях в те времена. Он верил, что Господь оградит их от опасностей в их странствии. Гейле опустилась на мокрый ствол. Похоже было, что силы внезапно оставили ее.

– Нельзя поддаваться сомнениям, Гейле, это наше испытание. Я приобрел нам место на корабле. В это время года корабли редко уходят в море, но есть один купец по имени… Не смотри ты на меня так, Гейле! Мы поплывем торговым маршрутом и бросим якорь в порту Констанца на Черном море. А там все уже просто: найдем еврея, который едет на ярмарку в Бердичев или, что еще лучше, на ярмарку в Шварце Туме, и все – приехали! Мы венецианцы, властители морей, наши деньги везде ценятся. Все путешествие продлится месяц, может, даже меньше! У меня есть деньги, много денег, у нас ни в чем не будет недостатка. Главное – карту не потерять.

– Ты все это всерьез, – то ли спросила, то ли подтвердила она.

– Конечно. Корабль отплывает завтра.

– Завтра? За нами что, кто-нибудь гонится?

– И кто же за нами гонится? – взорвался Гедалья. – Мертвый возница, вот кто! Павел-гой, которого мы убили, вот кто за нами гонится. Следующее воплощение гонится за нами, то, в котором нам уже не быть изнеженными детьми из Венеции, а станем мы какими-нибудь крысами, если не чем-нибудь похуже!

– Ты предполагаешь исчезнуть, не сказав никому ни слова? – Гейле говорила безмятежно, будто сидела перед уютным пылающим очагом, но перед ней пылал не очаг, а Гедалья.

– Им нас в жизни не понять. А всем, кто встретится по дороге, мы станем говорить правду – что мы брат и сестра, что нас зовут Гец и Гитл и что мы возвращаемся домой.

– Я не могу пропустить свадьбу Брайне. – Гейле покачала головой, коса мотнулась из стороны в сторону.

Гедалья подумал, а не открыть ли Гейле, что ее добросердечный папаша заложил обручальное кольцо ее матери ради лукавой куртизанки, подстроившей ему ловушку, в которую он так и бросился очертя голову. Но он сдержался. Девушка же все упорствовала:

– А ты, ты подумай о своем отце. У него же никого, кроме тебя, нет. Он останется совсем один.

– Пусть остается один и умрет в одиночестве.

– Разве можно так говорить, Гедалья! – укорила она. – Ты стремишься к исправлению твоей души, а сам грешишь невоздержанностью в словах. Ты заявил, что я твой ангел-хранитель, так позволь же мне охранить тебя от этого опасного путешествия.

В этот миг Гедалья осознал: мало того, что Гейле не поедет с ним, – все последние девять месяцев были потрачены напрасно. С тем же успехом он мог рассказывать о Хорбице мраморной донне. Он быстро устремился прочь, разбрызгивая грязь во все стороны. Гейле торопливо последовала за ним, окликая его по имени, но ему сейчас даже голос ее был невыносим. Но тут она выкрикнула другое его имя, слетевшее с ее уст с итальянскими переливами:

– Постой, Геце!

Гедалья остановился.

– Это полное безумие. Но я согласна. Мы поедем в Хорбицу вместе.

Они договорились встретиться в порту назавтра, когда колокола отобьют пять часов.

Траурная трапеза

Души, я сделал все возможное, лишь бы не описывать ту траурную трапезу, однако о ее завершении я все-таки поведаю.

На всех свободных поверхностях громоздились тарелки с объедками, сырные головы, рыбьи хребты, бокалы с кислым вином и истрепанные молитвенники. Дверь была открыта, и посетители свободно входили и уходили, лишь малая часть из них пришли помянуть покойного, большинство же заключали сделки или сговаривались о помолвках, а некоторые – те, что кучковались под портретом Саломоне Альгранати, – увлеченно обсуждали конспирологические версии.

– Я ни на что такое не намекаю, – гнусавила соседка, госпожа Муттали, – но вот моя сестра, она прислуживает на постоялом дворе в Гетто Нуово, сказала, что Клаудио жрал там вчера (она назвала Гедалью его нееврейским именем), и это когда его отец покоится мертвый на смертном ложе. Как я уже говорила, я ни на что такое не намекаю, Боже упаси…

– Если вы не намекаете, так я намекну, – вмешался господин Абуаф, живший этажом ниже. – Кто позволяет себе заявиться на похороны собственного отца в зеленой сорочке?

– Позвольте добавить к этому, – присоединился господин Муттали. – Несколько месяцев назад я проходил по коридору и слышал, как сын кричал на отца: “Я тебя убью!” Как можно сказать такое своему отцу?

– А утром в гондоле? Он же поставил ногу на гроб отца. На гроб!

– И не плакал на похоронах.

– Не плакал?! Да у него улыбка не сходила с физиономии.

– Негодяй.

– Точь-в-точь как его отец.

– Отец был просто ворюга-сквалыжник, а этот – убийца.

Вот и знак свыше, что надо убираться отсюда, подумал слышавший все Гедалья. Под фалдой сюртука он скрывал заранее приготовленный пухлый кошель, в котором были монеты разных стран и несколько принадлежавших его матери золотых украшений – единственные, которые его отец не осмеливался ставить на кон, – и, конечно, самое ценное – карта дороги в Хорбицу.

– Куда это ты, Гедалья? – спросил Меир Бассано, отец Гейле. – Некрасиво будет, если скорбящий сын покинет дом в разгар траурной трапезы. – Приблизив губы к самому уху Гедальи, он тихо проговорил: – Я знаю, что вы встречаетесь, Гедалья. Поначалу я даже рад был… Думал, что ты можешь стать ей… Сефардская семья, как у тебя… Но теперь я… прошу тебя… По крайней мере, пока не…

Он хотел сказать следующее: “Я обнаружил, что ты встречаешься с моей дочерью, Гедалья. И предпочел ничего не замечать, потому что надеялся, что ты возьмешь ее в жены, не раскрывая тайны ее шрамов и того, что один жених уже послал нас к чертям собачьим. И в своей алчности надеялся также припасть к капиталу семьи ростовщиков-сефардов, невзирая на ужас, который внушал мне твой отец. Я отказался от жалких остатков чести, даже когда ты продолжал встречаться с ней, не испросив у меня ее руки и даже не обратившись ни к раввину, ни к свату. Я продолжал молчать, потому что я трус. Но теперь я объявляю тебе, пусть и косноязычно, что не дам тебе убить мою дочь, как ты убил своего отца”. Вот что он собирался сказать.

Гедалья же думал про себя: “Да, caro pare, да, дорогой отец, ты потерял свою дочь. Ты жалкая скорлупа, и жена твоя – скорлупа, и через считаные часы вам предстоит обнаружить это со всей непреложностью. Пройдут дни, или, может быть, месяцы, или даже годы, прежде чем вы выясните, что когда вы бросились искать свою дочь, она стояла на палубе корабля, направляясь в Хорбицу. Где эта Хорбица? – станете выспрашивать вы. Но будет уже слишком поздно”.

– Простите, я сейчас вернусь, что-то у меня живот крутит, – сказал Гедалья, скорчив гримасу. – Мой вам совет – не ешьте язык в кислом соусе.

В Хорбицу!

Гедалья сжег за собой все мосты, а мостов в Венеции было превеликое изобилие. За стенами гетто в городе кипела жизнь. Если бы кто-нибудь бросил на нее взгляд сверху, она бы показалась ему одной из тех картин эпохи Возрождения, которые так перегружены людьми и деталями. Занятно, сколько времени заняло у Сидящего на небесах отыскать Гедалью среди всего сброда, который он сам и сотворил. Красный колпак наверняка поспособствовал ему в поисках, ибо даже тогда, в своем непокорном бегстве, Гедалья, как настоящий пай-мальчик, продолжал его носить.

В воздухе распространился аромат frittole, жаренных в масле пончиков, что продаются на карнавале каждый месяц адар – Febraro[72]. Кто вообще помнил, что бывает карнавал? Уж точно не Гедалья. А вскоре евреи отметят праздник Пурим. “Как хорошо, что меня уже здесь не будет”, – думал он. Пьяный аристократ присоединился к народной пляске Furlana. Пятеро местных Геркулесов карабкались друг на друга, образуя человеческую пирамиду.

Он миновал трех девиц, лицо каждой было закрыто moretta – круглой черной маской, удерживавшейся на лице, чтобы не упала, зубами за особый деревянный мундштук: так и руки свободны, и рот на замке. Однако, когда трое проказливых молодчиков принялись кидать в девиц благоуханными яйцами – половинками яичной скорлупы, наполненными розовой водой, – те мигом выпустили изо рта мундштуки масок и обрушили на головы молодчиков проклятья: “Да отвалится у тебя то, что растет между ног!” На лицах и парней, и девиц расплылось выражение удовлетворения, вслед за чем девицы снова укрылись за “масками немоты”.

На одной из площадей народ восторженно толпился вокруг двух любимых шутовских персонажей: мужчины в платье, изображавшего Ньягу – грубую тетку в кошачьей маске, и пожилого обнаженного мужчины, выступавшего в роли плачущего младенца. Гедалья задержался напротив них, вспомнив, как татэ Перец, возлюбленный его отец, одевшись в женское платье, представлял царицу Эстер.

“Ньяга” направился прямо к Гедалье. “Господин, я нуждаюсь в помощи! – взмолился он женским голосом. – Мой несчастный младенец, сладенький мой, драгоценный мой, чтоб его сатана придушил, хочет стать… евреем!”

Перерослый младенец топал ногами под рев толпы. В дни карнавала, согласно закону, было запрещено наряжаться в монаха или священника, однако надеть красный колпак и размахивать кошелем с деньгами, подражая еврею, разумеется, было не только можно, но и всячески приветствовалось.

Гедалья вручил “младенцу” красный колпак, удостоившись бури аплодисментов. Распались последние узы, связывавшие его с городом. В этот миг колокол на Часовой башне пробил пять часов.

Он мчался, не чуя ног под собой. Сознание его переполняли самые черные пророчества: вдруг его арестуют за то, что вышел за стены гетто без красного колпака, и, пока суд да дело, Гейле взойдет на корабль в полной уверенности, что он вот-вот к ней присоединится, и в конце концов уплывет одна, без денег и карты? Но, быть может, она не поднимется на корабль, а вернется в гетто, преисполненная разочарования, и он будет вынужден отплыть без нее. И конечно же, его так и свербила худшая из возможностей: Гейле не придет, она испугалась и отступилась.

Однако вот она!

Гедалья рассвирепел, увидев ее легкое платьице. И что-то он не видел никакой поклажи с припасами в дорогу. Возможно ли, что, несмотря на все разговоры, она так и не поняла, что за путешествие им предстоит? Но гнев его утих, как только он вспомнил, что девушка навсегда оставила отчий дом, чтобы быть с ним. Вдоль причала стояли на якоре фрегаты изящных очертаний, грозные сторожевые корабли и маленькая двухмачтовая бригантина подле многовесельного галеаса, испытанного в боях. Все они подготовились к морскому параду по случаю карнавала, но какой из кораблей поднимет паруса и возьмет их на борт, унося навстречу Хорбице? Один из моряков указал Гедалье на остроносый корабль с квадратной кормовой надстройкой, который шел в Измир.

– Это наш, – взволнованно показал он на корабль, подходя к Гейле.

– Твой отец умер, – прошептала она.

– Есть-таки высшее провидение, – улыбнулся он.

– Не понимаю, в тебе нет ни капли жалости?

– О ком мне сожалеть, о шелудивом псе? – Гедалья почувствовал, что она ускользает от него. – Ты что, тоже думаешь, что я его убил? – чуть помедлил он, прежде чем рассмеяться. – Ты поэтому напялила маску турецкого лазутчика?

– Не понимаю, как ты можешь потешаться. – Взгляд ее остановился на надорванном вороте его зеленой сорочки. – Вчера утром ты пожелал ему смерти, а вечером он скоропостижно умер. По счастливому стечению обстоятельств как раз перед нашим великим путешествием. И что я должна думать?

Гедалья решил рассказать ей всю правду, ничего не утаивая. Пользуясь возможностью, следует поведать о ней и вам, дорогие души, – быть может, и среди вас есть такие, кто в чем-нибудь подозревает Гедалью.

Начало и конец всему были положены человеком по имени Бальдасаре Чентопьетре, узкоплечим, похожим на обезьянку человечком в дорогой, но поношенной одежде. Порой он появлялся в лавке Саломоне с бутылкой изысканного вина, а бывало, вползал внутрь совершенно изможденный, когда у него уже дня три и маковой росинки во рту не было. Причиной всех этих взлетов и падений служило его ремесло: он был алхимиком.

С помощью перегонного куба, пригодного и для плавки металлов, под названием alambicco Бальдасаре проводил опыты, используя мышьяк и разного рода соли. Сначала в квартире Саломоне, затем – вследствие жалоб на зловоние – в хранилище закладов при лавке. Поначалу они выгоняли Гедалью, потом же, похоже благодаря его безразличию, попривыкли к присутствию юноши и даже стали поручать ему посторожить снаружи и убедиться в том, что никто ничего не вынюхивает. За несколько дней до смерти ростовщика Бальдасаре торжественно объявил, что преуспел в нахождении формулы превращения серебра в золото. Саломоне собрал всю серебряную утварь, которой располагал, добавив к ней из алчности и все серебряные предметы из хранилища, и вверил их, вместе с унцией золота, в руки проходимца Чентопьетре.

На этот раз алхимик попросил удалиться из лавки и отца, и сына, ибо в процессе будут выделяться яды, которыми они могут отравиться. “Щадить мое расстроенное здоровье нет никакой причины, – сказал он, – вы же, даже если подхватите по моей вине только простуду, я себе этого не прощу”.

Прошел час, и Бальдасаре позвал их внутрь. На полу хранилища высилась серебристая горка какого-то порошка, больше похожего на золу от сгоревших углей, чем на золото. Бальдасаре произнес взволнованный монолог, сопровождавшийся слезами, и обещал стократ возместить Саломоне убытки. Саломоне покопался в порошке, будто надеясь обнаружить серебряные монеты, цепочки, кольца, столовые приборы и подсвечники, которые только что были – и вот их уж нет. Гедалье еще никогда не доводилось видеть такого выражения утраты на его лице. Бальдасаре вдруг обуял приступ ужасного кашля, и он вышел “глотнуть свежего воздуха”, с тем чтобы никогда больше не возвращаться.

Опросите всех, кто когда-либо был ограблен мошенниками, и вы услышите в их голосе ту же нотку смущения и растерянности. Задним умом все кажется ясным как божий день: в тот день на Бальдасаре был длинный плащ, в котором было довольно места для множества глубоких внутренних карманов; выходя, он намеренно оставил внутри свою котомку, чтобы привлечь внимание Саломоне, однако раздутая котомка оказалась набитой старым тряпьем.

Итак, Саломоне Альгранати, безусловно, был убит, однако не собственным сыном, не проходимцем-алхимиком и даже не одним из должников, обнаружившим, что его заклад обратился в труху. Его смерть была делом рук одного-единственного жестокого убийцы – алчности. Сердце его не выдержало денежного убытка.

– Это предельно странная история, – сказала Гейле. – Ты ее уже кому-нибудь рассказывал? А то ведь все подозревают, что это ты…

– Я им ничего не должен.

– Но нужно отыскать этого негодяя… Бальдасаре.

– Уверен, это не настоящее его имя. Он, верно, уже покинул Венецию. И даже если его найдут, он никогда ни в чем не признается.

– У тебя на все есть объяснение, Гедалья, которое никто не может подтвердить, кроме тебя, – сказала Гейле.

– Мне всего-то и нужно, чтобы ты мне верила. Еще когда ты была Гитл, ты сказала мне: “Ты – мой ангел”, помнишь?

Гейле кивнула.

– Но ты не говорила этого, – посуровел Гедалья. – Я это только что придумал. Это было испытание, и ты его не выдержала.

Гейле выдернула кончик косы из-под головного платка и обиженно принялась его жевать.

Рядом раздалась веселая музыка. Парочки прогуливались по причалу, восторгаясь красотой кораблей. Какой-то сорванец забрался на палубу одного из них и посылал оттуда воздушные поцелуи прохожим.

– Я вовсе не хотел тебя обидеть, – смягчился Гедалья. – А лишь напомнить, что нам нельзя подозревать друг друга. Ты вот забыла и притворилась, но ничего же не случилось. Дай нам только добраться до Хорбицы, и ты все вспомнишь.

– Я не забывала.

– Приятно слышать.

– Нет, Гедалья, я не забывала, ибо никогда не помнила ничего из того, о чем ты рассказывал. Я верила тебе, потому что любила тебя. И все еще люблю. Но я не понимаю: девять месяцев ухаживать за мной и так и не попросить моей руки, неужели я настолько безобразна? Тебе тоже мешают мои шрамы?

– Опять ты за свое? – передернуло Гедалью. – Ухаживать за тобой, вот еще! Думаешь, я этим занимался?

– Не поеду я с тобой ни в какую Хорбицу, – заявила она, глаза ее налились слезами. – Потому что, как мне ни жаль, на свете нет никакой Хорбицы.

Так много плоти и так мало веры. Гедалья почти услышал, как скрежетнул, проворачиваясь, механизм их жизни, готовый вот-вот остановиться. Он постарался сказать как можно бесстрастнее:

– С первой же минуты нашей встречи я верил, что мы – избранные души среди избранного народа, но если ты предпочитаешь жить бессмысленно, подобно зверю, – то это лишь твой выбор.

– Не говори со мной так, умоляю тебя.

– Довольно разговоров, – оборвал он. – Я взойду на это судно, и больше ты меня не увидишь. Никогда. Ты остаешься одна. Никто на тебе не женится, потому что ни один мужчина не поймет, кто ты. И даже если выйдешь замуж, ты все равно будешь одна. Слышишь? Ты едешь со мной или нет? Не спеши с ответом. Подумай хорошенько. Твой ответ – это вход либо в рай, либо в ад. У слова “да” и у слова “нет” разница в длине лишь в одну букву, смотри не перепутай. Готова? Так да или нет?

Она потерла шею и покачала головой в знак отказа.

– Я желаю услышать это словами. Желаю услышать приговор, который ты выносишь и себе, и мне.

Она стояла и плакала. У нее текло из носа. Это преисполнило Гедалью отвращением. От девушки, которую он любил, не осталось ничего.

– Желаю тебе счастья, благополучия и долгих лет жизни, – сказал он, подразумевая: “Чтоб тебе сгнить в турецком борделе”. – Да, и еще одно, Гейле, – добавил он, прежде чем оставить ее на причале. – Павла убила ты. Это твой камень попал ему прямо сюда, – он постучал пальцем по правому виску.

– Зачем ты это делаешь, Гедалья?

Он взошел по деревянному трапу на палубу и подошел к регистратору пассажиров. Гейле застыла на месте. Ее рыжие кожаные туфли словно приросли к земле. Он кивнул ей, чтобы она поднималась к нему.

– Имя? – спросил регистратор.

– Что? – растерялся Гедалья.

– Как зовут ваше высочество? – с подчеркнутой иронией произнес регистратор. – Марко Поло?

– Гец, то есть Альгранати… – Гедалья смешался.

– Да, да, вот. Но у меня записана и госпожа Альгранати, так?

– Она задерживается. Когда отплываем?

– Как только вернется capitano, – ответил регистратор. – Однако мы не станем ждать госпожу и не сможем вернуть плату за проезд, если она опоздает. Это торговое судно, а не…

– Она прибудет, не беспокойтесь. Да. Еще одно. Я послал вчера сундук с багажом.

– Да, вот у меня записано: Альгранати, один сундук. Он в грузовом отсеке.

Регистратор продолжал что-то бормотать, Гедалья же снова обернулся. Гейле все стояла там версией мраморной донны. Не хватало лишь птицы, усевшейся ей на голову. Он улыбнулся ей, приглашая присоединиться к нему, как если бы они только что встретились, но не удостоился ответом.

Гедалья миновал длинный темный коридор и спустился по трапу в душную, как карцер, каюту. Он бы затруднился сказать, пол ли колеблется под ним или это сама его душа раскачивается в теле из стороны в сторону.

Ну же, упрямая девчонка, иди ко мне, думал он, я сниму нам приват-каюту по самой скандальной цене.

А все-таки, если она решится подняться на корабль, откуда ей знать, что сказать регистратору?

Гедалья вернулся на палубу, придерживая правой рукой тяжелый кошель, привязанный к поясу и болтавшийся у него между ног. Неужели ушла? Да нет же, вон она. Гейле жестами призвала его сойти с корабля. Взмахом руки он дал ей понять, чтобы поднималась к нему. Она и с места не сдвинулась. Он закрыл глаза. Вся эта игра становилась по-настоящему утомительной. Сколько драмы, однако, в этих девушках из Вероны.

На корабль поднялось семейство с бесчисленными узлами. Они о чем-то спорили меж собой на неведомом языке, Гедалье пришлось отступить в коридор. Он вернулся в каюту и присел на краешек койки. Во рту у него стоял вкус затхлой воды. Все было бы иначе, если бы мама осталась жива, вдруг подумал он, бывают мгновенья, когда человеку необходима мама. Тут он снова увидел мертвого возницу. И содрогнулся. Обхватил себя руками и замер, судорожно дыша. Наконец он встал и встряхнулся, сбрасывая с себя морок. Пробрался через весь трюм к трапу, ведущему на верхнюю палубу. Когда успела опуститься эта кромешная тьма? Может, он все-таки задремал ненадолго? Как он мог задремать, если Гейле на причале, а он на корабле? С другой стороны, задремал же пророк Иона во время бури посреди открытого моря, когда Бог гнался за ним по пятам. Небо было все в звездах. Гедалья прикрыл уши от ледяного ветра. Мачты корабля скрипели, как четверка струн из самого ада. С места, где он стоял, Гейле не было видно. Он перешел на корму, миновав двух матросов, которые, безбожно ругаясь, сворачивали канат.

– Извините, когда отплываем? – спросил он.

– Капитану захотелось взглянуть на “турецкий полет”, – ответил один из матросов.

То был один из знаменитых на карнавале трюков: акробат, балансируя длинной палкой, прошел по канату над площадью Сан-Марко под восторженные крики взиравших на него снизу зрителей.

Гедалья перегнулся через борт, пытаясь разглядеть Гейле в праздничной толпе, заполнившей пристань. Затем взобрался на него, чтобы лучше видеть.

Души дорогие, где-то я читал, что, вспоминая какое-нибудь событие из прошлого, мы извлекаем из нашего сознания не карту памяти, на которой записано это событие, но лишь копию – запись того, как мы в последний раз вспоминали это событие. И по большей части эта копия есть копия копии, память о воспоминании, каким оно предстало перед нами в последний раз. Ту ночь в Венеции я вспоминал много раз, а потому могу передать вам только копию копии копии того мгновения.

Вместо того чтобы поставить ногу на борт, Гедалья ступил в ничто, нога его оказалась в пустоте. Тело его устремилось к воде. Руки неуклюже замельтешили. Он попытался за что-нибудь ухватиться: все было мокрым, скользким от грязи и водорослей. Он ударился подбородком о борт. Рот наполнился кровью, и закричать он не смог. В нос ворвалась соленая вода. В бейт-мидраше Гедалью учили вести на арамейском языке изощренные споры по вопросу, как следует поступать с быком, забодавшим корову, а вот такой простой вещи, как плавать, – этому не учили.

Толпа на площади Сан-Марко взревела, когда большое тело Гедальи плюхнулось в ледяную воду лагуны. Сюртук из оленьей кожи, корсет, нижняя рубаха, башмаки – все тут же отяжелело от воды. Набитый кошель также утягивал вниз, в пучину. Когда наступает конец юности? Когда отказываются от сопротивления. Гедалья же боролся и боролся, пока не уступил. Он нырнул в околоплодные воды города, в вагину Европы, как кто-то однажды назвал Венецию. Холодная и липкая ее жидкость обволокла его. Вода проникла в желудок, заполнила легкие. Дыхательные пути забились пеной. Кожа его сморщилась, как если бы он был огромным водяным големом. Сказано в Писании: “Большие воды не могут потушить любви”, однако в Венеции много воды. Быть может, слишком много. Вот и все.

Однако не все, есть и еще. И только дьяволу известно, где мне взять сил, чтобы рассказать обо всем остальном. Я был таким неискушенным юношей. Не удивлюсь, если осталось совсем немного душ из тех, что были со мной с начала книги. Я молю ту душу, что все еще со мной, не покидать меня. Ваши руки, что держат эту книгу, – удерживают меня в жизни. Если же тело ваше нуждается в отдыхе перед следующей частью, дайте ему отдых. Между воплощениями принято отдыхать. Только не забудьте вернуться. А кстати, я читал, что после смерти тела душой выстреливают из чашечки пращи, с одного конца мира на другой, где ее глотает ангел, изрыгая затем в рот другого ангела. Со мной такого ни разу не происходило, но тоже… ладно… неважно… Хватит. Я тоже устал.

Пожалуйста…

Пожалуйста… Подождите минутку. Это уже… Даже не знаю, что на это сказать. Прежде я с вами говорила по-хорошему, душу вам распахнула, думала, вы люди, а что в конце? Только я отвернусь, как вы продолжаете читать?! Вам непонятно, что вы только делаете Грише хуже? Непонятно, что это для него опасно? Я просила вас выйти вон из книги! Просила или не просила? Просила. Так почему же все так?

Вы ведь неглупые люди, правда? Вы понимаете, что как и рассказ о его детстве был метафорой, так и история о конце его юности – фантазия. В каждом человеке есть другой человек, а в том – еще один, как матрешка, которую здесь называют бабу́шка, почему – не знаю. А какое имя себе выдумал – Гедалья, ну-ну… И вправду, интересно почему… Может, потому, что в семнадцать лет слишком сильно вырос. Что значит вырос? Я вам скажу, что значит вырос, – восемьдесят килограмм на метр шестьдесят девять, вот как вырос.

Скажите, вы взаправду прочитали все эти слова, что Гриша мой написал? Ну молодцы, что я вам еще скажу. Времечко-то у вас есть. Ваш-то сын уж конечно с вами не живет в двушке, в тридцать девять-то лет. У вас все тип-топ, так почему бы и нет? Иврит у Гриши – это что-то феноменальное, согласна, и информации много, факты исторические, но все это – из интернета. Трудно, что ли, загуглить “евреи в Венеции”?

Только тут у Гриши ошибочка вышла. Там есть одна фраза, я на нее обратила внимание, о кольце этом, он говорит: “Из тех, что сегодня выставляют в музеях за толстыми стеклами”, так я вспомнила, что один раз была у нас в Тель-Авивском музее выставка итальянской иудаики, и там было обручальное кольцо – тютелька в тютельку такое, с маленьким домиком, который открывался.

Почему я запомнила? Да уж не потому что о таком для себя мечтала, можете мне поверить. Запомнила, потому что скандал вышел. Как-то пришел наш куратор и убрал кольцо из экспозиции. Мы все, смотрительницы, спрашиваем – почему, мол, что случилось, сказали даже, что многим людям нравится его рассматривать, а он нам и не ответил ничего. В конце концов выяснили: какой-то спец нашел, что это не настоящее кольцо восемнадцатого века, что тогда вообще таких колец не было. Это изобретение иудаики девятнадцатого века. А мы так и по правде потом подумали: зачем вообще нужно кольцо, которое и на палец-то не надеть? А что можно положить в домик, который открывается, – яд для мужа? Короче говоря, это ошибка.

Но кольцо – это только так, для примера. Можно подумать, что, кроме кольца, все остальное там хорошо и правильно. Потому что так, что ли, говорили в восемнадцатом веке? Не смешите меня! Так говорят только в голове у Гриши. Он думает, что, как и у него, у всех людей сплошные комплексы и перверсии.

Что до меня, так это мой сын, у меня выхода нет, я обязана прочесть, но вы-то что? Я взаправду спрашиваю, у вас что, работы нет? Родители поумирали? Детки не народились? Вы в аварию попали? Откуда у вас свободное время, сидеть вот так с книжкой и страницы перелистывать, шлеп-шлеп-шлеп? Пальцы не болят? Глаза не болят? Так идите лучше телевизор посмотрите!

Хватит уже, довольно, сейчас я и вправду хочу, чтоб вы вышли вон из книги. Все! Как так можно… Скажите мне, как так можно… Можно так? Вон, я сказала! Вон…

Разобью я этот компьютер. Клянусь вам. Он меня в могилу сведет, этот ребенок. Говорю вам. Он меня в могилу сведет.

Он и не врет совсем, мой сын, он берет правду и раскрашивает ее враньем. Как кладут свеклу в картофельный салат, и раз – все бордовое. Да я в жизни не слышала, чтобы он сказал так много слов, как здесь понаписал. Мне-то он говорит только типа: дай денег, отодвинься от телевизора, где зажигалка, почему вентилятор сломан. А с вами, “души вы его дорогие”… А я, что же, душа-дешевка?

Да, конечно, я не все прочитала. И потому что боялась, как бы Гриша, который уже два часа или три часа сидит в ванной, не вышел и не застал меня за чтением, и потому что иврит у меня не ахти, но больше всего потому, что слезы мне глаза застилали. Очень уж тяжело для меня все это.

В первой истории написал, что мама его – чудовище. Здесь мама уже не чудовище, здесь мама просто умерла. Когда я дочитала до фразы “Все было бы иначе, если бы мама осталась жива, бывают мгновенья, когда человеку необходима мама”, у меня чуть сердце не остановилось. Для меня Гришина юность… это черная страница в моей жизни. Это мое “преступление и наказание”. Потому что меня там не было. Вот поэтому он и говорит, что мама умерла. Он уехал в Израиль один. С папой своим.

Я вообще не хотела об этом рассказывать. А теперь я должна. Так, наверное, будет правильно. Нужно так, как было в жизни. Нельзя просто сказать, что мама умерла, и все тут. Мама умерла, когда у нее забрали Гришу, но когда она получила Гришу обратно – мама снова жива. Я не умею так виртуозно рассказывать, как мой сын. Кроме того, когда вы услышите эту историю, может, и вы скажете, что я – плохая мать.

Когда Петя забрал Гришу в Израиль, я осталась в Москве с моей больной мамой. Сначала мы жили в квартире брата моего мужа, а когда мне стало невмоготу видеть его физиономию, переехали в однокомнатную квартирку далеко от центра. План у меня был такой: когда мама начнет себя лучше чувствовать, а у меня пройдет злость на Петю, мы приедем в Израиль. Но каждый раз что-то еще случалось. То не было денег, потом не хватало каких-то документов, а дальше Петя исчез, я не знала, где они. Потом у меня была немного романтическая история с человеком, который…

Подождите минутку! Я вдруг испугалась, может, Гриша захлебнулся там в ванне. Только посмотрю и вернусь.

Ну шут гороховый. Стучусь в дверь, спрашиваю: “Ты там жив?” И что он отвечает? “Определи понятие «жизнь»”. Ответ идиота. Но хотя бы живого идиота. Гриша может и четыре часа валяться в ванне. Что он там делает? Я один раз подсмотрела в замочную скважину: лежит в воде и курит. Почему нужно курить в ванне? Ванна – место чистое. Но попробуй ему это сказать – шуму не оберешься.

На чем я остановилась? Да, в девяносто восьмом мама моя умерла, светлая ей память, и я решила наконец приехать в Израиль. Чиновница в посольстве меня спросила: “Вы еврейка?” Я сказала, что нет, но мой муж Петя выглядит прямо как на пропагандистском погромном плакате. И сын мой Гриша. Он еврей, живет в Израиле, вот я и еду к нему. Мне говорят: твой сын не еврей, потому что евреи определяются по матери. Когда я наконец хоть что-нибудь определяю в его жизни, выходит все одно плохо. Так прошел месяц. Вдруг меня вызывают и говорят: “Марина Цирульник, вы получили разрешение на выезд в Израиль”. Кто-то мне сказал тайком: это из-за демографии. А я, вместо того чтоб вопросы задавать, взяла чемодан – и на самолет. У меня коленки тряслись.

Тут нужно понимать: Петя с Гришей уезжали из Советского Союза, а я – из России. А это совсем другой коленкор. Ты не обязан уезжать навсегда, как раньше. Можешь уехать, а не понравилось – можешь вернуться. Когда самолет приземлился, все захлопали в ладоши. Как в театре. Правда, вообще все было как театральная постановка. Все новое: и свет, и воздух, запахи, звуки – словом, все. Была зима. Холодно, все спрашивают, как это так, тебе холодно, ты же из России? А какая связь? Если тебя морозят, тебе не будет холодно? Те, кто здесь родился, им все равно слишком жарко летом, без кондея никто и не живет.

Это верно, что Гриша сказал, есть такая штука – “второе детство”. Каждый, кто переезжал из одной страны в другую, знает это. Эмигрант словно новорожденный младенец, ни языка не понимает, ни места, куда попал, нуждается в постоянной помощи. Знаете, к примеру, как в детстве ночуешь у бабушки или у подруги, а поутру просыпаешься и не понимаешь, где ты? Вот так и я проснулась в мой первый день в стране. Я остановилась у Люды, моей московской подруги, которая давно в Израиле, и не понимаю, где я, кто я. Это было в Бат-Яме. Я до того не верила, что может быть город с таким сказочным названием – Бат-Ям, то есть Русалка, прямо как у Пушкина. Помню, я пошла на море, смотрела на деревья, пальма стоит, как на картине, будто это сон. По улицам ходят кошаки, жирные такие, красивые, сильные. Иврит на мой слух казался тогда и не языком даже, а так – будто кто-то кашляет.

Гриша говорит, что души людей перевоплощаются. Но в моем случае я осталась какой была, это мир вокруг меня перевоплотился. Вот вам простой пример: в России русые волосы – это обычно. На тебя и не посмотрит никто. А стоило мне приехать в Израиль, все вокруг восклицают “блондинка, блондинка”. Мне тогда уже сорок один стукнуло, старая кобыла, но выяснилось: когда женщина приезжает в новую страну, она снова чувствует себя красавицей. Чувствует себя свободной. И одинокой, и глупой немного, потому что не может ничего сказать. Но зато может делать то, что до того в жизни не делала. Так я первый раз пошла купаться в море ночью. Было немного страшно и страшно приятно.

Ладно, я не для морских купаний в Израиль приехала, а чтобы отыскать своего сына. Стала расспрашивать всех, кто говорит по-русски. Слава богу, таких много. Я была прям как КГБ. В конце концов нашла.

В последний раз, когда я видела Гришу, ему было девять лет. И, стоя перед дверью их квартиры в Иерусалиме, я не знала, кого встречу. Я постучала несколько раз, и Петя открыл дверь. У него снова была борода, а еще – такие локоны над ушами. И он был лысый, а посередке лысины у него сидела ермолка.

Я ему:

– Здравствуй, Петя, это я – Марина.

А он мне:

– Вижу, что ты, чего ты хочешь?

Мы восемь лет не виделись, а он так вот меня встречает. Я протянула ему руку, но он свою не подал.

– Мне теперь запрещено касаться женщины, если она не моя жена.

– Я думала, я – твоя жена, – сказала я ему.

– Уже нет, но не переживай, другой женщины, чтоб была мне женой, у меня тоже нет.

Как всегда бывало с Петей, он меня тут же начал раздражать.

– Гриша тут? – спрашиваю.

– Что тебе от него надо? – говорит.

– Увидеть его, – сказала я и, как ни крепилась, заплакала. – Я могу войти? – спросила, а Петя стоит так в дверях, думает, что сказать. – Гриша меня ненавидит? Я ему все объясню. Пожалуйста, дай мне войти. Ты должен, я его мать!

– Да входи, кто тебе мешает? Глядишь, с Божьей помощью он тебя и простит.

Я вошла. В квартире вонь. Пол залит – канализацию прорвало. Всюду течет, на полу целые каналы, поняли? Это Гришина Венеция. А я не понимаю, как так можно жить. Посреди воды, посреди всей грязи и вони протухшей рыбы в гостиной сидит в кресле Гриша и смотрит телевизор. Прошло какое-то время, прежде чем я признала его. Ему было семнадцать, и он был очень толстый. Толстый не от хорошей пищи, а болезненно толстый. И от него дурно пахло. К лицу прилипли волосы. Ногти с черными ободками, шорты, одна нога в кресле, другая болтается в воде. И еще… у него была не борода, а такая поросль на лице местами. Нечто очень странное.

– Гершон, только посмотри, кто пришел.

Так я выяснила, что ему изменили имя. Потом мне Гриша рассказал, что имя поменяли, когда ему сделали обрезание в десять лет. Жуткая история. Поверить не могла, что можно такое учинить ребенку. Да еще ребенку десяти лет. Тут вы, конечно, скажете: “А чего ты хотела? Тебя там не было рядом с ним”. Верно, я убежала от этого, моя вина, все правильно.

– Гриша, – сказала я. – Гершон, – позвала.

Даже не посмотрел на меня, весь ушел в фильм.

– Гершон! – заорал Петя, а Гриша так и не посмотрел, только нога его начала скакать в воде, и задышал он тяжело.

– Это я, сыночек, – сказала я тихо, а потом подумала, может, он забыл русский, и добавила на иврите: – Это я, сын мой.

– Эгоист вышел у тебя ребенок, Марина. Сколько я в него вложил, как только ни воспитывал, но твои гены перебить не смог.

Петя ел что-то пластиковой вилкой из пластиковой коробки и листал большую черную книгу. Будто и не странно ему, что меня тут не было и вдруг – вот, я здесь. Ни одного вопроса мне не задал. Только: “Так-то”.

– Есть хочешь? Это чолнт, очень вкусно.

Выглядел этот чолнт так, как будто кто-то уже один раз его съел, да и аппетита у меня никакого не было. Я опустилась на колени прямо в воду и сказала:

– Гришенька, душенька, посмотри на меня.

– Он на этот фильм подсел, как наркоман, – сообщил Петя, – день и ночь его смотрит. Уже, наверно, тыщу раз, а то и пару тыщ раз его видел.

Я тогда не знала, что это за фильм. Потом уже все-все про него выучила. Называется он “Двое”. Итальянский фильм с актрисой Галатеей Бассани. Когда-то была примадонна, теперь о ней все позабыли. Тоже мне принцесса, толстая, слониха настоящая, даже не представляю, как на нее вообще можно смотреть. Вообще-то это романтическая комедия, но для Гриши это была клиническая трагедия. Он сбегал внутрь фильма и представлял, будто Галатея Бассани его девушка. В конце фильма они и вправду на пристани в Венеции, она не хочет ехать со своим возлюбленным, а позади всего там карнавал. Тьфу! Где вы слыхали о корабле, выходящем в море в феврале? Колоссальный идиотизм, который может быть только в кино и в мозгах моего сына.

Но тогда я еще не понимала, что я вижу. Я стала снова и снова приходить к ним, убрала воду с пола, вызвала водопроводчика и сама ему заплатила, а Петя – ему это было только удобно. Всегда умел устроиться, холера! Они жили за счет иерусалимских соседей, которые приносили им все: одеяла, еду, стулья, что называется, исполняли “заповедь”. Лишь бы те ходили в синагогу. Гриша сперва посещал обычную школу, потом религиозную, но в конце концов его и там не захотели. Сказали, что он не может учиться, что у него социальные проблемы. Петя работал в “чейндже”, ну, там, где меняют доллары, евро, шекели, рубли.

Первое время Гриша вообще не разговаривал. Только смотрел свой фильм, ел, ходил в туалет и курил. А я разговаривала. И он слушал меня. Я знала, что он меня слышит, потому что он иногда поворачивал голову и смотрел на меня, пристально так. А иногда у него слезы текли, при том что он продолжал смотреть фильм.

Однажды Петя сказал: “Возьми ключ от нашей квартиры, пусть будет у тебя”. Я обрадовалась, что могу, когда захочу, приходить повидать моего сына. Я и не думала, что когда приду в следующий раз, Пети там уже не будет и больше он не вернется.

Когда мы поженились, мама мне сказала: “Муж жид, не пьет, не бьет, смыслит в деньгах и отец хороший”. Верно, Петя не пьет, не бьет, смыслит в деньгах, но отец он очень плохой!

Я отправилась в “чейндж”, чтобы разыскать его, а там мне сказали, что он уехал в Россию с маникюршей, Дианой. Интересно, что до нее ему можно было дотрагиваться.

Вы понимаете весь абсурд? Мне, нееврейке, нравится жить здесь, в этой стране, а Пете, как раз еврею, – не нравится. Вы уж простите меня, но это так по-еврейски с его стороны – не любить еврейское государство. Евреи все время хотят быть где-то еще. Не могут и мига вынести на одном месте. Я сильно разозлилась, но у меня не было на Петю времени. Мне надо было Гришу спасать.

Первым делом я решила вытащить Гришу из той квартиры и вообще из Иерусалима. Не люблю я Иерусалим, скажу вам как на духу, вся эта мистика там как эпидемия. Слишком много религии – это катастрофа.

Несколько месяцев у меня ушло на то, чтобы все устроить. Мне трудно пришлось, даже не скажу вам насколько. Но когда Гриша оказался в нашей первой квартире в Бат-Яме, пусть и по-прежнему уткнувшись в этот свой итальянский фильм на видео, который он пересматривал раз за разом, я почувствовала, что получила своего ребенка назад, после восьми лет, что у меня его не было. Я его обнимала, целовала, по голове гладила и все говорила ему: все будет хорошо, вот увидишь, все будет хорошо, теперь мы вместе, мы двое.

Через несколько дней кассета сломалась, это случилось днем. Гриша проснулся и сразу к телевизору, как всегда, нажал на треугольник на видаке, но фильм не пошел. Он рассердился, стал орать, выдернул силой кассету, но черная лента застряла внутри и порвалась. Чего мы только ни делали, чтобы ее починить: я склеивала ленту лаком для ногтей, отдавала в ремонт, искала по всем видеомагазинам, чтобы купить ему новую копию, но никто и не слышал об этом фильме, словно Гриша сам его придумал. И говорили мне, что нынче уже нет кассет, нет видеомагнитофонов, сказали: купите себе компьютер, в интернете сегодня есть все. Я купила компьютер. Но и в интернете мы его не нашли. Вдруг Гриша мне говорит: не надо ничего искать, Марина, я этот фильм больше не стану смотреть никогда в жизни. Я промолчала, но в душе обрадовалась.

Раз вечером мы поужинали, пельмени поели, потом чаю попили, и тогда я ему показала альбом, который привезла из России, с его фотографиями, когда он был маленький. Вот ты на дереве у бабушкиного дома в деревне, в Шкаровке, помнишь? А вот ты грудничок, ой, когда я была молодая, такая худющая была, правда? Не то что сегодня. А вот ты идешь в первый класс, это ты помнишь?

Он говорит, что ничего не помнит и вообще не знает этого мальчика на фотке. Ну, не все так сразу, подумала я, подождем. Мы пошли спать, а наутро – что я вижу? Взял да и изрезал все фотографии ножницами. Как же я рассердилась. Наорала на него: хочешь – голову себе режь, а мальчика моего, Гришеньку моего маленького, я тебе резать не позволю. Склеила все фотографии и спрятала от него. До сих пор они у меня в таком месте, что я даже вам не скажу где.

Это было время, когда он начал мне грубить. Говорил мне: ты мне не мама, ты мерзкая женщина, ты чудовище. Я чудовище? Это почему? Потому что хотела, чтоб он сел на диету, чтоб был здоров? Потому что выкинула ключ от его комнаты, чтобы он там не запирался один? Боялась, что он сделает себе что-нибудь плохое. Один раз вхожу к нему, а он режет себе руку кухонным ножом. Я как закричу: нет, нет! А он мне объясняет: это неглубоко, в медицинских целях, меня, дескать, успокаивает, когда у меня немного идет кровь. Я у него отбираю нож, а он кричит: ты не женщина, а наказание господне, больше не заходи ко мне в комнату, и не говори со мной, и не смей даже смотреть на меня.

И это мой сын Гриша? Да это Григорий Грозный какой-то! Наподобие Ивана, что был царем на Руси.

Когда Грише исполнилось восемнадцать, израильская армия не захотела его, сказали, что он в школу не ходил и вообще у него проблемы с психикой. Я подумала, не страшно, так даже лучше для него, лучше для меня и лучше для обороноспособности Государства Израиль. Он засел дома и принялся читать книги. Сперва нашел несколько книг на улице, потом уж я ему денег стала давать, чтобы покупал в книжном магазине. А он начнет читать, а назавтра уже говорит: я закончил. Закончил, закончил, закончил. Я так и не поняла, врет он или взаправду читает. Теперь-то, когда я посмотрела, как он пишет, я понимаю, что и вправду читал. Сказала ему: коли уж ты такой книгочей, шел бы в университет. Сдай по-быстренькому на аттестат экстерном и иди учиться.

В Израиле в университет поступают поздно, после армии и всех этих треков, и трипов, и не знаю, чего еще. Да и не университет это, а карнавал какой-то, все целыми днями на лужайке торчат да в кафетерии. Убейте меня, если я понимаю, как каждый месяц кто-нибудь получает здесь Нобелевскую премию.

Ясное дело, роман Гриши с университетом закончился очень быстро. Он и записаться-то не успел. В день открытых дверей он пошел туда посмотреть, как проходит семинар по истории. Почему именно история, спрашиваю, зачем изучать то, что было, учись лучше тому, что будет. Но он пошел. Вернулся и говорит – не пойду, мол, ни на какие экзамены экстерном и ни в какой университет; профессор, что перед ними выступал, – сущий имбецил, ни хрена не знает. Ну-ну, только Гриша у нас знает все обо всем. Так и не стал учиться в конце концов. Остался сидеть дома. Курит и кашляет, кашляет и курит. А я, нервы у меня уже слабые. Вместо сына-историка у меня сын-истерик.

Минуточку, простите меня. Не понимаю, сколько времени можно сидеть в ванной?! Грише стоило бы рассказать, как он перевоплотился в карпа. В Москве мы, когда покупали карпов, пускали их в ванну… Нет, минутку, пойду проверю, как там у него дела.

Ну, что вы на это скажете? Я его зову: Гриша! Молчит. Спрашиваю: ты там жив? Говорит мне: нет. Комедиант!

Теперь насчет того, что он написал. Как он утонул в море – так вот, это было не Адриатическое море. Это вообще не было море. Это был трагический курьез, приключившийся, когда я первый год работала смотрительницей в Тель-Авивском музее.

Коллега моя, Надя, которая была смотрительницей в зале миниатюр, показала мне фотографию своей дочери. Дочка эта, как бы сказать, отнюдь не миниатюрная. Надя посетовала на то, что дочка не может найти себе жениха, и сказала, может, я познакомлю ее с моим сыном. В наше время много девчонок не могут найти себе жениха, потому что карьера, и времени нет, и все боятся поговорить с глазу на глаз, а только посылают инфантильные картинки с сердечком, и бокалом вина, и не знаю даже, с чем еще.

И мы условились так: Надя приводит в музей свою дочь, я привожу Гришу, и мы им ничего не говорим. Оставим их прогуливаться по “европейскому искусству XVI–XIX веков”, и что будет, то будет.

Хоть мы с Надей и решили, что ничего им не скажем, дочь ее заявилась разодетая как на свадьбу. Хорошо хоть раввина с собой не притащила, с бокалом, чтобы разбить его. Я подумала, что платье ее – настоящая пародия, но ничего не сказала. Я человек не религиозный, однако что мне терять? Помолилась Богу, чтобы Гриша нашел ее симпатичной и пригласил в музейный кафетерий. К тому же там скидка для работников музея.

Наконец Гриша явился. Небритый, ногти на руках как петушиные когти, в одном ботинке шнурка нет. Как можно умудриться потерять шнурок? Надина дочь, увидев его, не убежала, для меня это был добрый знак. Я наблюдала, как Гриша ходит возле Рембрандта и Дюрера, и почти плакала, потому что увидела, как он рассматривает картины. Ему было интересно. Остановился против картины Мауриция Готтлиба, той, на которой художник трижды изобразил себя в виде и взрослого мужа, и юноши, и мальчика. Картина так его захватила, что, когда Надина дочь подошла, он даже и не взглянул в ее сторону. Потом двинулся дальше, от картины к картине, пока не увидел картину Каналетто – венецианский вид.

И вдруг заплакал. Всамделишными слезами. Стоял перед картиной, и все лицо у него было мокрое. И еще он весь вспотел. Рубашка промокла так, будто он и вправду в воду упал. И тут Надя говорит: “Красивая картина, правда?” Но он не ответил. Физиономия у него всеми цветами переливалась, то пунцовая, то синюшная… “Красивая картина, правда? – повторила Надя, и опять как заведенная: – Правда? Правда? Правда?” И коснулась его плеча. Это была ошибка.

Благодарение Богу, он ей не вмазал, но заорал так, что чуть лампы не полопались. Потом рухнул на пол, точно эпилептик, и там такая лужа была, можно поверить, будто он и взаправду утонул. Не хочу больше говорить об этом. Только лишь вспомню – и мне стразу делается плохо. Я надеюсь, вы вполне поняли, что Гриша не тонул, да и не жил в Венеции, и что ничего из того, что он описывает, на самом деле так не происходило, и вообще в мире нет никаких реинкарнаций, и вы видите, что я хорошая мать, не плохая. Есть дети, у которых и вправду нет мамы. Они несчастны. А Гриша не несчастен, у него есть мама. А что папы у него нет, так пусть спасибо скажет.

Вы уже поняли, что мой сын рассказывает все это, только чтобы привлечь ваше внимание. Но поверьте моему опыту – тем, кто Гришу любит, он гадит на голову.

Вот и все. Теперь я действительно рассказала все. Полегчало вам? Подсмотрели за чужой жизнью? Вы потребители порнографии душ или что? Так хватит, мне уже и самой стыдно, ощущение, будто меня везде трогают, я сама сейчас пойду вымоюсь хорошенько. И не приходите сюда больше. Вы нам не нужны. Тут только мы двое. А больше и не надо.

حياة

[73]

Фес,

Марокко

1856 год

Хайа

Марокканская трагедия в тринадцати картинах

Действующие души:

Джимуль Фадида – 29 лет, уроженка Танжера, это я. Кто бы мог поверить, а?

Гавриэль Сиксо – 27 лет, уроженец Гибралтара, толмач, моя душа-близнец.

Султана – его жена, да сотрется самое имя ее.

маленькая Масуди – соседская дочь, чтоб она была здорова.

А также:

женщина в черном,

британский клиент (гостевое появление),

соседи, коробейники,

ишаки, птицы, кот

и другие души.

Место и время действия:

Жилище Джимуль, еврейская мелла[74] в Фесе,

Марокко, 1856 год.

Картина 1

Вставай!

Масуди. Тетя… Открой мне… Те-етя! Ты там?

Джимуль. А-а…

Масуди. Ты что, еще не вставала?

Ни один человек не знает, какой из дней окажется для него последним. Если б я знала – проснулась бы пораньше?

Масуди. Тетя, вставай… Вставай же!

Джимуль. Я встаю, бинти[75], встаю.

Она зовет меня тетей, а я зову ее дочкой. Однако Масуди – дочка соседки. Между нами нет кровного родства.

Далекий муэдзин. Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – пророк его…

Неужели уже полдень? Да уж, и вправду пора вставать.

Масуди. Мне тяжело.

Джимуль. Я уже иду. Капара алик[76].

Но тело мое не подчиняется мне. Тело мое на востоке, а душа моя на окраине сна[77]. Я глубоко-глубоко зарылась в фара́ш, перину, что покрывает низенький диван, один из трех, стоящих вдоль стен комнаты. Солнце плещет в окно, словно теплая вода, греет пальцы на ногах, выглядывающие из-под промокшей от пота длинной ночной рубашки. Пятнышко слюны на перине возле моего рта. Висящий на стене медный поднос сверкает, отражая свет, солнечные зайчики запутались в узорах ковров.

Масуди. Дядя Амрам, ты там?

И дядя Амрам отнюдь не дядя Масуди, точно так же, как узы брака не связывают сего достойного мужа со мной. Амрам Хаддад – человек, которому я прислуживаю в обмен на скромное жилье, кузнец, ведущий тайную жизнь.

Масуди. Дядя Амрам!

Джимуль. Ты так дверь вышибешь, махбу́ла[78], подожди, я сейчас открою.

Амрам уехал в Рабат, черт его знает, когда вернется. Когда он здесь, у меня меньше времени на то, чтобы спать и видеть сны. Я стряпаю, прибираюсь, стираю. Я люблю стирать. Поднимаюсь на крышу, встаю на колени и тру изо всех сил, вверх-вниз по доске, полощу, выжимаю и вешаю. Ах, выстиранное белье в руках – олицетворение искупления грехов, доступное каждой женщине. Незримый ангел взнуздывает тебя, привязывает постромки к твоим запястьям и повелевает – до последнего пятнышка!

Все мое тело заходится от боли. Затылок, предплечья, спина вдоль хребта – в огне. Ногти размягчаются, отколупываются. Но я не прекращаю. Даже когда я была Гедальей, у меня не было таких мышц на руках. Пот стекает по лбу в глаза, как потоки дождя. Ах, если бы я только могла отстирать так свою душу, выполоскать, выжать и повесить ее, обнаженную и выбеленную, на просушку под палящим солнцем! Наконец я встаю, чтоб открыть девчушке, стоящей за дверью.

Джимуль. Заходи, бинти, что это у тебя? Что ты принесла?

Масуди. Ханбиль[79], который мама отыскала у нас. Он старый, но вполне приличный. Пусть пойдет тебе в приданое.

Я забираю у нее свернутый шерстяной ковер и волоку его в угол моей комнатки, где составлены предметы, которые я собрала за последние три недели: глиняный тажин[80], медная бадейка для бани, пара подсвечников, ступа с пестом и напоследок подарок Амрама Хаддада, любезного моего хозяина, – серебряный заварной чайник. Скромное, но вполне достойное приданое.

Джимуль. Передай от меня маме тысячу благодарностей.

Масуди. Тысячу? Да у меня весь день на это уйдет…

К моей первой свадьбе мама передала мне свое собственное приданое, сохранившееся целиком в превосходном состоянии. Кто бы поверил, что в моем преклонном возрасте – двадцать девять лет – я буду клянчить по соседям еще одно приданое, как распоследняя нищая…

Масуди. Почему ты так долго спала?

Джимуль. Устала.

Масуди. Причесать тебя?

Крошка Масуди усаживается позади меня на ковер и начинает водить по моим волосам костяным гребнем, черным, с длинными зубьями. От жары рубашка липнет к спине. Порыв влажного ветра приносит ароматы пряностей – корицы, куркумы, аниса, тмина, а вместе с ними – вонь бойни, птичьего помета и человеческих испражнений. И кажется даже, что можно различить острый запах выделываемых кож, доносящийся от далеких чанов красильщиков в Старом городе.

Масуди. Он придет сегодня? Толмак?

Джимуль. Говорят “толмач”.

Масуди. Но он придет сегодня?

Джимуль. Когда я ждала его, он не пришел, так что, по-видимому, придет, когда я его не жду.

Масуди. А сегодня ты ждешь?

Как же я могла проспать так долго? Как видно, меня доконало напряжение ожидания. А что, если Гавриэль приходил, пока я спала? Сразу после утренней молитвы? Слыхано ли, чтобы жених пришел, тихонько постучался, а когда ему не ответили, повернулся и ушел? Жених ведь должен двери вышибать, чтобы попасть к своей невесте. Может, когда речь идет о второй жене… Да нет, он не приходил. Обещал дать мне ответ и исчез. Это все его жена, она во всем виновата, из-за нее все застопорилось.

Масуди. Правда я буду танцевать на твоей свадьбе? Я хорошо танцую. Гляди.

Масуди скачет по ковру. Босые ее ноги все в грязи. Бубнит, напевая известную свадебную песню. Шестилетняя девочка подражает движениям зрелых женщин, с тяжелой грудью и свисающим животом. Она бьет в ладоши, потом лодочкой складывает ладонь над глазами, виляет маленькой попкой, моргает и дергает языком, заливаясь в улюлюканье и прикрывая рот рукой. По мне, так танец ее никуда не годится. Неприятно говорить о детях, что есть в них что-то деланое, но рядом с детьми у меня всегда возникает такое чувство. Все они только и знают, что передразнивать и обезьянничать. И в Хорбице дети передразнивали взрослых, но не так же грубо.

Масуди. Правда, красиво?

Джимуль. Да, бинти, очень красиво. Ты молодец.

Масуди. Что-то мне жарко, так много я танцевала…

Она обмахивается руками и утирает пот с шеи. Действительно ли я знаю, кто она? Сколько лет душе Масуди? Быть может, она праведница из прошлого столетия, пребывающая ныне в теле шестилетней девочки?

Джимуль. Масуди, какое у тебя самое первое воспоминание?

Масуди. Что ты имеешь в виду?

Джимуль. Расскажи мне о чем-нибудь, что случилось с тобой давным-давно.

Масуди. Когда я была маленькая, я не умела пи́сать, как большие, и один раз напи́сала на папу, и вся его борода была в моих писях. Это мне мама рассказала.

Да, как видно, она все-таки не праведница из прошлого века. Я, в отличие от нее, помню все, к моему сожалению.

Масуди. Ты идешь на крышу стирать? Я тоже хочу!

Джимуль. Нет-нет, я должна…

Масуди. Пойти на базар? Можно я с тобой?

Джимуль. Я как раз собиралась начищать медную утварь.

Масуди. Фу, опять с этим лимоном?

Масуди не переносит запах лимона, говорит, что он жжет пальцы и от него делается кисло в носу. Это самый верный способ отправить ее домой и снова завалиться спать. Все равно Гавриэль сегодня не придет, уже за полдень.

Масуди. Так, может, сделаем как вчера?

Накануне я попросила Масуди подняться на крышу, обозревать улицу и сообщить мне, если появится Гавриэль.

Джимуль. Он не придет, а ты там обгоришь и будешь черная, как уголек.

Масуди. Нет, я вот так задеру платье на голову… Ну пожалуйста, тетя, я не хочу возвращаться к маме, она только и знает, что на меня кричать…

Джимуль. Ладно, ладно, бинти, немши дура алек[81], лезь на крышу и наблюдай.

Картина 2

Белила и румяна

Масуди. Тетя, я тут на крыше. Ты меня видишь?

Джимуль. Довольно и того, что я тебя слышу. Не свешивайся, это опасно!

Масуди. Ты уже начала там с вонючим лимоном?

Джимуль. Да, моя ласковая, пойди на другую сторону и посмотри на большую улицу, только осторожно, не свались.

Масуди. Я буду хорошенько смотреть. Как увижу толмака, сразу же крикну тебе. Отсюда весь мир видно!

Весь мир для Масуди укладывался в меллу, еврейский квартал в Фесе. Наш шаткий домишко стоит на самой границе, отделяющей людской гомон от полной тишины. Из моего окна открывается вид на кладбище, или Пещеру, как оно называется на нашем еврейско-арабском наречии, хотя это никакая не пещера, а просто кусок земли под открытым небом. Округлые, вытянувшиеся вдоль земли надгробия белесо блестят на солнце, как горбы верблюдов, которые остановились на привал в Сахаре, не выказывая ни малейшего намерения двигаться дальше. Пятна тени можно найти под считаными оливами, но не под вздымающимися ввысь пальмами, растущими сбоку от участка с маленькими надгробиями. Могилки детей, грудка этаких Гецев, которым было не суждено повзрослеть. Я знаю, тело – лишь оболочка, но от этого зрелища сердце у меня сжимается. Хотя, когда я только поселилась у Амрама, душа моя ликовала от вида с надгробиями, открывающегося из моего окна: они напоминали мне двор моего детства в Хорбице.

Одна сторона нашей крыши выходит на Пещеру, другая же – на главную улицу меллы, где весь день напролет надрывается целый оркестр нестройных криков. Уличные торговцы: “дешево-дешево-дешево”, дети: “дурак-дурак-дурак”, погонщики ослов: “бала́к-бала́к-бала́к” (“поберегись!”). Как же Масуди различит Гавриэля посреди всего этого, как? Я поклялась себе, что не стану просиживать целые дни в ожидании его прихода, негодяй такой, и́тех ло мжа́ло, да не будет ему счастья.

Масуди. Тетя…

Джимуль. Что, ты его видишь?

Масуди. Нет-нет, я хочу спросить.

Джимуль. А-а…

Масуди. Ты мне уже объясняла, но я забыла. Что такое толмак?

Джимуль. Толмач – это такой человек, который умеет говорить по-нашему, но еще знает язык какой-нибудь другой страны.

Масуди. А откуда он знает еще один язык?

Джимуль. Потому что его научил отец, он тоже был толмач.

Масуди. Значит, когда люди из другой страны говорят по-своему, он все-все понимает? Он, наверное, очень умный?

Джимуль. Иногда он как раз очень глупый. Ты давай смотри, а то мы его еще упустим.

Совершенно не собираюсь перечищать всю медь в доме. Кладу лимон обратно в соломенную корзину и нюхаю пропахшие им пальцы. Одеваюсь. Не ради него. Ради себя. Снимаю пропитавшуюся потом ночную рубашку, обтираю ей свое нагое тело и бросаю в сторону. Отдаюсь дуновению влажного ветерка, обвевающего мои тонкие лодыжки, срам, живот, поднимаю руки, купаюсь в воздухе. Кажется, весь мир внезапно стал белым, белеет небо, белеют солнечные лучи, белеют надгробия. И только у моего тела цвет корицы.

Надеваю чистое платье, лиловое в желтую крапинку. Повязываю на голову цветастый шелковый платок с бахромой. Сжимаю пальцы левой руки и просовываю ее в браслет семс ва-гмар – браслет солнца и луны, окрашенный в золотой и серебряный цвет. На шею вешаю тяжелое монисто, сделанное из медных монет и рудо-желтых деревянных бусин. Красиво расправляю монисто, чтобы оно точно легло меж моих грудей.

Что-то серое мелькает среди надгробий. Вытягиваю вперед шею, чтобы лучше видеть. Мое проклятье в этом воплощении – маленькие глаза, меньше, чем были у Гедальи. И я вечно чувствую себя так, будто подглядываю за миром сквозь узкие щелки. Кладбищенский кот, бесхвостый ветеран кошачьих боев, кладет тяжелую лапу на голубя с подбитым крылом, без всяких шансов ковылявшего у него перед мордой. Иногда я оставляю коту мясные обрезки или яйцо. Он даже арбуз у меня ел. Разве узнаешь, кто в нем обитает? Быть может, Ицикл, мой умерший брат из Хорбицы. Хотя в пору гона этот кот чаще напоминает мне Йехуду Мендеса, моего венецианского приятеля.

кот вдалеке. Мя-я-яу…

Чтобы освежить дыхание с ночи, я жую листья мяты, они холодят мне нёбо. Что это? Когда я успела надеть сережки в форме колечек с подвесками? Нет-нет, ни в коем случае, сережки – это перебор. И вообще это всего лишь игра. Нельзя верить, что он действительно придет, это может разбить мне сердце.

Масуди. Тетя Джимуль!

Джимуль. Ты его заметила?!

Масуди. Нет.

Джимуль. Так чего ты хочешь? Ты из меня всю душу вытянешь!

Масуди. Мне скучно тут одной. Может, поднимешься ко мне?

Джимуль. Сказала же, что я занята! Как тебе не стыдно, так-то ты наблюдаешь? Иди, и пока не высмотришь его, не возвращайся!

В Пещеру входит нищенка в черном. Платье, головной платок, кожа, ногти и зубы – все черное. Согласно традиции зийара – паломничества к могилам праведников, – поклонники просят у мертвых благословения, прощения, защиты и дарования силы. Но посмотреть на нее – никак не скажешь, что ее просьбы были услышаны.

Стук в дверь? Это он? Нет, ворона стучит клювом в мое окно. Я злобно цежу ей сквозь зубы: ба́рра, пошла прочь! Опять сверху доносится голос Масуди: “Ты меня звала?” В ответ я ору: “Я же сказала, чтоб ты не возвращалась, пока его не высмотришь!” Она обижается. Это все из-за него, по его вине у меня кровь кипит, как подлива на сковородке. Все он и это солнце. Чтоб тебя забрал Узраи́н, ангел смерти, и́мши зрер, чтоб ты умер молодым.

Раздуваю щеки и выдыхаю. Мне жарко. Утираю лицо рукавом платья. Беру чеканный серебряный флакон с порошком белил и сажусь к медному подносу, который служит мне зеркалом. Тонкой палочкой оттягиваю веки. Я была гусеницей в детстве, куколкой – в юности, теперь же превратилась в яркую бабочку. Набираю немного румян пурпурного цвета и наношу их, похлопывая по губам подушечкой пальца.

По оконной раме ползет себе заза рмиль, черная сороконожка, с оранжевой полоской, рдеющей у нее на спине. Экая счастливица, не нужны ей ни белила, ни румяна: Пресвятой, да будет благословен, уже наложил ей макияж. Солнце внезапно меняет свое положение, и лучи света, пробившись сквозь деревянную решетку на окне, пляшут в комнате, образуя великолепные фигуры.

Нищенка в черном ставит свечу у надгробия, над которым у нас было пролито больше всего слез, – надгробия Лаллы Сулейки, красавицы из Танжера, пленившей сердце мужчины-мусульманина. Тот утверждал принародно, что ради него она приняла ислам. Сулейка решительно отрицала это. Ей предлагали богатые дары, шелка и злато, лишь бы она признала, что перешла в мусульманство, но она упорно оставалась привержена еврейской вере. Рассказывают, что она булавками подколола подол своего платья, так чтобы оно не задиралось и палач не оскорбил бы взглядом ее невинность. Когда ее тело было спущено с эшафота, евреи выкрали его и переправили к нам, в Фес. Так же, как и она, я умерла в семнадцать лет.

Да где же он? Чтоб его повесили за ноги на площади перед дворцом султана в самый жаркий день, амен!

Губы женщины в черном приникают к надгробному камню, и я ловлю себя на том, что открытая моя ладонь прижата к губам. Я не сужу ее. Кто может навредить поцелуем?

У нас тут много поцелуев. Дети целуют отца, возвращающегося с молитвы, муж лобызает руки супруги, подающей еду на стол, рыбаки целуют жирных рыб, попавших к ним на крючок. Есть и поцелуи мужчины и женщины, поцелуи украдкой на крыше, в пару, вырывающемся из кастрюль, под деревом, в Пещере в полночь. Меня целует Гавриэль. Крепко целует. Когда приходит. Если приходит. Да пусть бы и не приходил больше, так даже лучше.

Тумаков у нас не меньше, чем поцелуев. Пощечины, затрещины, удары кулаком, порки. В голову, по лицу, по ушам, в грудь, промеж ног, в сердце. Все бьют всех. Родители детей, юноши престарелых родителей, мужики мужиков, мужики баб, бабы мужиков, бабы баб, плакальщицы бьют сами себя, а на городской площади одной женщине дали у нас сто плетей. Сто. Я стояла там вместе со всеми. Где-то после сорока она лишилась сознания, и я перестала считать, будто на своем теле ощущала каждый…

Масуди. Тетя, я его видела! Видела толмака!

Джимуль. Где, с чего вдруг? Ты уверена?

Масуди. Да, с этими кудряшками и в очках. Он шел, как дедушка Сино.

Джимуль. Дедушка Сино хромает. Это не он.

Масуди. Он, он. Это он, толмак.

Сердце мое громко стучит, громче молотков чеканщиков по меди на площади Сефарин. Я снова проверяю свое отражение в подносе. Ресницы подведены, губы накрашены. Боевая раскраска женщины, вступившей на тропу войны с мужчиной, только вот я готова сдаться. До схватки и без всяких условий.

Лет за сто до этого я смотрела в зеркало и видела Гедалью, а в зрачках его видела Геца, жившего лет за сто до него. Я удаляю всякое воспоминание о двух мужчинах, которыми я была, мне предстоит мобилизовать всю женственность, спящую во мне, это единственное оружие, оставленное мне Богом для борьбы с моим возлюбленным, тем, что когда-то был женщиной и начисто позабыл, что это значит, да сотрется его имя.

Картина 3

Рыбья кость

Я слышу тяжелое пыхтенье Гавриэля внизу лестницы и мчусь к нему, подбирая рукой подол платья.

Джимуль. Господь Вседержитель, что с тобой случилось? Пойдем, марбо́н, бедняжка, пойдем, обопрись на меня.

Гавриэль. Нет, нет, стыдно, соседи смотрят. Что это, кто тебе всю физиономию разрисовал?

Джимуль. Никто, я сама. Чего это ты хромаешь, тебе кто-то что-нибудь сделал?

Гавриэль. Никто, я сам.

Джимуль. Как это сам?

Гавриэль. Я тебе все расскажу, как только мы зайдем внутрь. У нас мало времени, я сказал жене, что иду к цирюльнику.

Джимуль. К цирюльнику?.. Хорошо хоть не к резнику.

Не так я представляла себе его появление. Не хромающим, потным и раздраженным. Прежде чем войти в квартиру, он протягивает руку и небрежно лобызает мезузу[82]. Мезузу целует, меня нет.

Гавриэль. Ах-ах-ах-ах!

Джимуль. Тихонько, тихонько, н’аби башк[83].

Хромая, он ковыляет внутрь, переступая грязными босыми ногами, и плюхается на свое постоянное место, низкий круглый табурет, обитый кожей и давно утративший всякую мягкость. Он из тех мужчин, которые всегда садятся на край сиденья, как будто не только их сердцам, но даже и задницам затруднительно принимать на себя обязательства. Из тех, что просят не беспокоиться ради них, ничего для них специально не готовить – ни поесть, ни попить, и все это вовсе не из скромности, нет-нет, это их способ заставить ближних еще пуще ухаживать за собой. Если с Гавриэлем упорствовать, то он отлично начинает пить и уписывать все за обе щеки и не только не ограничивается краешком стула, но и растягивается на перине, дабы вздремнуть для улучшения пищеварения. Принц, да и только.

Джимуль. Дыши, мой принц, дыши глубже. Хочешь что-нибудь выпить, перекусить?

Гавриэль. Нет-нет, нет. Ничего не надо, спасибо. И вправду заскочил лишь на минутку.

Я не обижаюсь, Гавриэль – человек занятой, да и, по сути, сегодня нам не нужно много времени. Я забираю у него би́брас, его потертые открытые кожаные туфли, и ставлю их у стены. На плечи у него наброшена зо́ха, черный сюртук без пуговиц, под которым виднеется тса́мир, выцветшая сорочка, заправленная в сарва́ль – шаровары, подвязанные ремешками у колен. Закусив губу, он изучает рану у себя на ладони.

Джимуль. Ты заметил, всякий раз, когда ты исчезаешь, небеса насылают на тебя какую-нибудь драку, или хворобу, или рану, не о нас будет сказано?

Он снимает с голову ша́шию, круглую невысокую шапочку без полей, и его кудряшки сразу расправляются и встают дыбом. Ему и вправду нужно постричься. Глаза за поцарапанными стеклами круглых очков кажутся маленькими и грустными. Он ругается высоким женским голосом, в котором всегда слышится отзвук голоса Гейле, точь-в-точь как в моем голосе можно услышать шероховатость голоса Гедальи.

Джимуль. Может, ты перестанешь ругаться и объяснишь мне, что случилось?

Гавриэль. Я наступил на рыбу.

Джимуль. Что? Как? Где?

Гавриэль. Это не смешно.

Джимуль. Как раз смешно. Как человек может наступить на рыбу? Ты ходил по воде?

Гавриэль. Я наступил на рыбий хребет, который кто-то бросил на землю. Несколько острых костей я уже вытащил из ноги, но, кажется, осталось еще.

Джимуль. А почему ты был босиком? Ты выходил из меллы?

Гавриэль. Да.

По нашим законам, еврей, выходящий за стены меллы, должен разуваться. Запрет соблюдается особенно строго на улицах, где есть мечети. Временами евреям позволяли ходить за пределами меллы в соломенных сандалиях, временами же хотели видеть их босыми и униженными.

Джимуль. Ничего страшного, кто ходит босиком, не истреплет туфель. К тому же это залог того, что ты не уйдешь от меня далеко.

Гавриэль. В Алжире евреи уже одеваются во французские костюмы, а мы тут ходим босиком как последние скоты.

Джимуль. Почему скоты? У нас и евреи, и мусульмане ходят босиком, потому что все чувствуют себя на улице как дома.

Гавриэль. Неправда, если ты увидишь за стенами меллы босого человека в возрасте, то это всегда будет еврей. Или распоследний бедняк.

Джимуль. Не переживай, с таким носом, как у тебя, никто не подумает, что ты бедный. Правда, в Венеции это было поэлегантнее, с красными колпаками.

Гавриэль. Я же это самое и говорю! Носить шляпу я готов. Мало ли можно придумать знаков, чтобы выделить нас? Пусть пришьют нам какую-нибудь латку на одежду, я знаю? Или даже что ты скажешь о такой идее – обязать каждого еврея носить цветок на лацкане? Симпатично, а?

Джимуль. Даже очень. Так и ты бы когда-нибудь принес мне цветок. Из всей этой твоей болтовни я так и не поняла, чего ради ты поперся за стены меллы.

Гавриэль. Я же сказал – я пошел к цирюльнику.

Джимуль. Ты не мне это сказал, а твоей жене, не путай. Твоя жена – это та, с двойным подбородком. А я худая, как ха́ска ла́бса са́йа – подсвечник в юбке.

Гавриэль. Все, закончила? Уже весь яд выпустила?

Джимуль. Осталось еще немного, я его на потом придержу. С каких это пор ты стрижешься за пределами меллы?

Гавриэль. Это цирюльник при консульстве. Он обслуживает только сотрудников и приближенных.

Джимуль. Ну ясно, великий толмак!

Гавриэль. Кто?

Джимуль. Если ты пошел к цирюльнику, почему не постригся?

Гавриэль. Потому что я шел себе, задумавшись, и тут наступил на эту рыбину, пропади она пропадом. Не мог же я пойти к цирюльнику с рыбьими костями в ноге.

Джимуль. И о чем это ты задумался? Обо мне? О чем тебе вообще думать все время? Ты что, Рамбам[84], а́лла йира́хму?[85] Зачем ты утруждаешь себя?

Гавриэль. Джимуль, хаби́бти[86], я мужчина, я не обязан рассказывать тебе о каждой своей мысли. Ах! Ай! Ва-а, ва-а!

Джимуль. Дай сюда ногу. Мужчина… Какая-то колючка в ноге засела, а крику, словно его на саблю насадили.

Гавриэль. Оставь, я сам ее выну.

Джимуль. Ты со всеми этими своими очками ничегошеньки не видишь. Дай сюда, марбон, бедненький ты мой. Убери руку. Убери, я сказала! Расслабься, дыши, ты совсем не дышишь. Что это, Господь Вседержитель, да у тебя кровь идет. На какую рыбу ты наступил, на акулу?!

Не так я представляла визит моего будущего жениха. С другой стороны, извлечение рыбьей кости из ноги не есть ли самое совершенное проявление интимной близости между мужем и женой?

Я приношу кувшин с водой и, скрестив ноги, усаживаюсь на ковре перед гостем. Плещу воду ему на ступню и вытираю ее подолом платья. Только став женщиной, я поняла, как слабы мужчины, а Гавриэль, верно, самый слабый из них. Действительно, каким дарованием нужно обладать, чтобы поранить ногу костью дохлой рыбы. Мне все равно, что платье намокает. Мои уложенные волосы растрепались, но я не утруждаюсь собрать их, просто заправляю за уши. Лижу ступню Гавриэля. Язык – нежный орган, он сразу чувствует колючки, даже самые маленькие. Меня не заботит, что подошва грязная. Это привычная, любимая грязь моей сестры Гитл, моей возлюбленной Гейле, моего жениха Гавриэля.

Джимуль. Что смешного, махбу́ль?

Гавриэль. Щекотно.

У Гавриэля, как и положено тому, кто перелился в новое тело, переливчатый смех. Кадык поднимался и опускался под короткой бородкой, словно он глотает воду.

Гавриэль. Ах! Вот она, косточка!

Я пытаюсь ногтями вытащить рыбью косточку из его ступни. Из ранки выдавливается несколько капелек крови. Я пробую их на вкус. Горячие и соленые. Спрашиваю как бы невзначай.

Джимуль. Ты говорил с женой о том, что…

Гавриэль. Говорил, конечно же, говорил. Теперь я понимаю, вот в честь чего ты так накрасилась.

Джимуль. С какой стати! Я накрасилась ради тебя. Ты сам когда-то был женщиной, Гавриэль. Ты должен понять.

Гавриэль. Кто красился в венецианском гетто? Куртизанки красились, не мы же. Кроме того, я-то был женщиной, но ты была мужчиной, и ты отлично знаешь, как вскружить голову мужчине.

Джимуль. Эй-эй. Кто бы говорил, голову ему кружат… Пока что это ты пытаешься сбить меня с толку. Так что сказала твоя жена?

Гавриэль. Султана сказала… Ай! Ты вытаскиваешь кость или засаживаешь ее глубже?

Джимуль. Прости.

Гавриэль. Сама понимаешь, ей это нелегко. Ей только двадцать один год, и она не понимает, чего мне не хватает. Ей удалось родить мне сына после трех дочерей. Пойми, она происходит из дома, где была только одна жена, одна мама. Не зря говорят: два котла на огне – каши хватит всей семье, две жены в одной постели – пух и перья полетели.

Джимуль. Ты сказал, вы не спите в одной постели?

Гавриэль. И это правда, я каждое утро просыпаюсь в кровати с детьми. Они заставляют меня рассказывать им на ночь сказки, и в конце концов я засыпаю раньше них. Будь я Шахерезадой, мне бы очень быстро отрубили голову.

Гавриэль издает смешок и принимается тереть глаза, будто вдруг устал.

Гавриэль. Рахиль ждала Иакова семь лет.

Джимуль. Так мне ждать еще четыре года?

Гавриэль. Ну почему так сразу?

Джимуль. Я не выдержу. В таком подвешенном состоянии ты меня держишь уже…

Гавриэль. Я и сам этого не выдержу! Ты что, думаешь, я не мечтаю о дне, когда мы все вместе заживем под одной крышей? Это будет чудесно – проснуться, гадая, что означает приснившийся сон, и ничего не записывать и не заучивать, а просто рассказать тебе о нем, и ты мне объяснишь, почему мне приснилась сова, или шишка, или старик, лежащий с могильным камнем под головой…

Джимуль. Понимаю, вот для чего я тебе нужна? Джимуль – толковательница снов? Я как дура унижаюсь и собираю по соседям старые вещи в приданое…

Гавриэль. Хайа́ти, жизнь моя, напрасно ты себя мучаешь, мы оба знаем, что ты станешь мне второй женой. Султана согласится, она чиста, как просеянная мука, поэтому-то я и не хочу ее пугать. Ведь не могу же я ей рассказать, что ты моя душа-близнец по предыдущим перевоплощениям, разве не так?

Он снимает очки, глаза его красны, будто он рыдал много недель. Есть у него такое свойство – выглядеть намного более несчастным, чем он есть на самом деле. И, к сожалению, это пленяет меня в нем раз за разом.

Гавриэль. Ржа́ла…[87]

“Лань”. Он зовет меня шепотом, и словно по волшебству я делаюсь легка, как лань.

Гавриэль. Пойми, нельзя навязывать это Султане силой, иначе она займет круговую оборону и откажется наотрез. Ты же знаешь, в таких делах решающее слово у нас за женщиной. Ты должна помочь мне помочь тебе.

Джимуль. Помочь нам.

Гавриэль. Это я и имел в виду.

Джимуль. Но как же тебе помочь, как? Подружиться с Султаной? Я пыталась подъехать к ней на базаре, так она убежала от меня, как от попрошайки.

Гавриэль. Потому что не надо наскакивать на нее на базаре! Если бы ты иногда ходила в синагогу…

Джимуль. Я не стану сидеть на женском балконе и смотреть сверху, как молятся мужчины. Либо мне позволят стоять внизу вместе со всеми с молитвенником в руках, либо ноги моей там не будет.

Гавриэль. Это невозможно, и тебе это известно. Это, кстати, то самое, из-за чего о тебе чего только не думают. Они дают тебе вещи для приданого, потому что не хотят, чтобы ты и дальше тут жила.

Джимуль. Что?.. С чего ты взял?

Гавриэль. Своими ушами слышал, как люди говорят, что настанет день, и Амрам-кузнец еще “подкует” свою прачку. Трудно их винить: вдовец, живущий со служанкой в одном доме…

Джимуль. Тебе прекрасно известно, что Амрам Хаддад не прикоснется ко мне, даже если мы с ним окажемся последними людьми на земле. Если бы я по-прежнему оставалась в теле Гедальи, тогда, конечно же, он бы меня…

Гавриэль. Да-да, я знаю. Потому-то я с самого начала и устроил так, чтоб ты жила у него – после всего, что ты перенесла. Однако Султана, которой неизвестна тайна Амрама, думает, как все…

Джимуль. Тайна Амрама чище грязных секретов всех евреев в этой мелле. Жаль, что не Амрам моя душа-близнец. Мы бы с легкостью достигли очищения. Ты боишься Султаны, и детей, и соседей, и самого себя. Что мне сделать, чтоб ты и меня хоть немного боялся? Повеситься на дереве? Как Гец?

Гавриэль. Почему любой разговор с тобой вечно превращается в ссору? Со всем светом я разговариваю спокойно, и только с тобой… Почему нельзя поговорить по-людски?

Джимуль. Потому что говорить по-людски неинтересно. Когда мы были в Венеции, ты был согласен со мной, сам сказал, что не будь Хорбицы, мы бы потонули в повседневных разговорах, лишь наводящих скуку.

Гавриэль. Ну а теперь я не согласен. Такова жизнь!

Джимуль. Желаешь поговорить о жизни? За милую душу! Как поживает твой отец? Ему стало получше? Уже может сидеть, не корчась от боли в заднице? Интересная тема, не так ли?

Гавриэль. Ах, ну ты тоже…

Джимуль. Да, кстати, вчера сосед Элияху притащил во-о-от такую рыбину, а когда ее изжарили, у нее оказался вкус курятины. Интересно, правда?

Гавриэль. Хватит!

Джимуль. А сегодня утром, когда я стирала, взглянула в воду и увидела там лицо Ицикла.

Гавриэль. Кого?

Джимуль. Нашего брата, Ицикла, а́лла йира́хму! Ты его даже не помнишь, а? Ладно, ты был еще маленькой девочкой, а он умер до того, как мы родились. Лучше бы я нашла его в этом мире, а не тебя, может, в нем решение проблемы с исправлением моей души…

Гавриэль. Вот-вот, именно об этом я и говорю. Ты даже ничего не можешь привести в пример, без того чтобы не пуститься в нескончаемые рассуждения о жизни и смерти, о реинкарнациях и очищении души…

Джимуль. Что поделать, если мы перевоплощаемся…

Гавриэль. Ничего не делать! Ничего!

Ногу, которую я только что ласкала и лизала, грубо выдергивают у меня и ставят на ковер. Гавриэль поднимается.

Джимуль. Обожди…

Гавриэль. Спасибо, что вытащила кость из ноги. Я иду стричься.

Джимуль. Нет-нет, прости меня…

Гавриэль. Я зайду на обратном пути.

Джимуль. Не зайдешь.

Гавриэль. Зайду, обещаю тебе.

Джимуль. Не обещай.

Гавриэль. Клянусь тебе.

Джимуль. Не клянись!

Гавриэль. Джимуль, дай мне выйти. Ты меня мучаешь.

Джимуль. Сожалею. Прошу прощения. Останься, пожалуйста. Умоляю тебя. Я тебя постригу. Я тебя уже стригла когда-то, помнишь? Перед обрезанием твоего младшенького. И все делали тебе комплименты, даже мадам Султана. Ну же, что ты прыгаешь к двери? Довольно, я тебя поняла, как мы не поженились вчера, так не поженимся и сегодня, ну так поженимся завтра или послезавтра. Иди ко мне, любимый, иди же, мой красавчик, иди сюда.

Картина 4

Стрижка

Джимуль. Сними зоху, ты не на приеме в консульстве. И тсамир сними.

Гавриэль. Не надо.

Джимуль. Надо! Волосы налипнут, а кому потом стирать? Мне. А я пока что не твоя жена. Снимай, снимай, не будь как маленький. Мне от тебя ничего не надо. И не мечтай, что я до тебя дотронусь, после того как ты меня так бросил.

Гавриэль. А если кто-нибудь вдруг войдет?

Джимуль. Да кто войдет? Ангел смерти? Что это за лес ты у себя тут вырастил? Тебе надо стричься, прежде чем идти к цирюльнику, иначе он тебя засмеет. Да и бороду не худо бы подправить. Чем ты только занимался, пока мы не виделись? Писал стихи?

Гавриэль. Я как раз собирался тебе рассказать. Только на этот раз дай мне сказать, не перебивая. У меня и так мысли путаются.

Джимуль. Ясно, путаются. Их волосы передушили.

Гавриэль выглядит как брат-близнец бога Пана, может, даже еще мохнатее. Волосы густо растут у него по всему телу, кучерявятся на груди, мягким ковром покрывают руки, спину, лодыжки, не говоря уж о буйной поросли у него между ног – овечья шерсть, да и только!

Когда он остается в одном сарвале, от вида его тощего тела меня переполняет жалость. Он выглядит сущим цыпленком, а не мужиком. А кто может сердиться на цыпленка? Я поддеваю ногой ковер, поднимаю его и складываю. Гавриэль успевает перепрыгнуть на голый пол. Он сидит на кожаном табурете, я становлюсь перед ним, пальцы мои бороздят заросли его кудрей. Мои груди точно на уровне его глаз. Моя рука скользит по его бороде. Его пронизывает дрожь, почти слышно, как он содрогается. Будучи Гедальей, я мечтала о бороде, как у Гавриэля.

Джимуль. Постой-ка, куда я положила ножницы? Нет, тут у меня и вправду ду́хи и черти завелись, говорю тебе.

Гавриэль. Это знак, что нам следует отказаться от этой затеи.

Джимуль. Вот они!

Захватываю пальцами один из локонов, немножко натягиваю его и обрезаю кончик. Я стригу его, а он мне рассказывает. Когда люди знают друг друга свыше двухсот лет, они слышат не только то, что сходит с уст, но и то, что застревает в горле.

Гавриэль. …Короче говоря, я час, два, три сохну у входа в консульство. Господь Вседержитель, ни стула, ни поручня, стою себе как бесплотный дух, как тень, даже хуже, чем дух и тень, ибо дуновение ветра и тень – подлинное сокровище таким летом, как наше.

Джимуль. Посмотри-ка на меня, нет, так неровно.

Гавриэль. Говорю себе: ты наивен, Гавриэль, с чего бы консулу Британии награждать тебя от щедрот своих? Ты поистине верил, что Джон Драммонд Хэй[88], собственной персоной, уделит тебе толику своего времени? Но и возвращаться несолоно хлебавши мне было стыдно, потому что чиновник меня уже приметил. Слышала о новых соглашениях с Британией? Как не слышала? Будущее тебя совсем не занимает, а?

Джимуль. Не задирай подбородок.

Гавриэль. Короче, чуть было я совсем не отчаялся, входит мужчина, и не поймешь, двадцать лет ему или шестьдесят, в черной от пыли галабии. Лицо обожжено солнцем, и говорит как бербер… Ах! Ты делаешь мне больно!

Джимуль. Прости, сними очки.

Гавриэль. Возьми. И вот это создание, этот пустынный вождь подходит к чиновнику и сообщает тому, что ищет работу. Чиновник, естественно, посылает его ко всем чертям, и по-английски, и на дариже[89]. А тот никуда не уходит и утверждает, что в совершенстве знает девять языков. Чиновник парень образованный, и, конечно, сомневается, и спрашивает пустынника: “Do you speak English?” Тот отвечает: “Yes”. Спрашивает его: “Parlez-vous Français?” Отвечает: “Oui”.

Джимуль. Не шевелись.

Гавриэль. Я, понятно, не могу удержаться и включаюсь в разговор. “Italiano?” – “Si”. יידיש? – יאָ

[90].

Джимуль. Перестань дергаться, ты хочешь, чтобы я тебе ухо отрезала?

Гавриэль. Я заподозрил, что он один из наших, ну, знаешь, из переселившихся душ. Сколько мы мечтали найти еще одного переселенца, как мы! Спросил его на языке страны Ашкеназ[91], откуда господин прибыл, в каком году родился. Не отвечает. Попробовал по-итальянски, тоже ничего. Только бровь поднял и разозлился. Потом зашел господин Рагшаб – знаешь, кто это? Я тебе о нем рассказывал…Тьфу… Кхе-кхе… Тьфу…

Джимуль. Что случилось?

Гавриэль. Волосы в рот попали. Господин Рагшаб – король фиников, один из самых богатых негоциантов в Марокко. Что же понадобилось финиковому королю в британском консульстве? Толмач ему нужен! Тот сразу вскидывается: “Меня, возьми меня! Я на девяти языках говорю! Йес, ви, си, йо!” Что-то во всем этом есть с душком, так я его и спрашиваю, на чистом мамэ лошн, что за представление он тут устроил. Что же выясняется? Он ни одного языка не знает, но на всех языках умеет сказать “да”. Ты хоть раз слыхала о таком?

Джимуль. Ну, я бы не сказала, что это самый страшный грех. Люди хотят как-то зарабатывать себе на пропитание.

Гавриэль. Но это наглость.

Джимуль. Ну и что? Наша Венеция была республикой наглецов.

Гавриэль. Венеция все еще существует, знаешь ли.

Джимуль. Нашей Венеции нет. Я слышала, больше нет никаких гетто, Наполеон “освободил” евреев.

Гавриэль. Джимуль, я же на середине рассказа. Короче говоря, поняв, что тот ему наврал с три короба, господин Рагшаб хотел отрубить ему голову, даже саблю выхватил. Такие, как он, могут это сделать и выйти чистенькими. Но я взмолился за его жизнь, и господин Рагшаб его помиловал.

Джимуль. Экая добрая душа, согласился не рубить голову несчастному бедняку.

Гавриэль. Да нет, он самый настоящий джентльмен, поверь мне. Спросил меня, откуда я знаю все эти языки. Я ответил, что я толмач и зовут меня Гавриэль Сиксо. Так ты сынок старика Сиксо? – спрашивает он меня. Того, которому отрубили ухо, потому что он что-то там не расслышал и перевел неверно? История не повторяется, говорю я господину Рагшабу, объясняя, какая несправедливость была допущена по отношению к моему отцу, несправедливость, за которую я расплачиваюсь по сей день. Я сказал ему, что тоскую по Гибралтару, где я вырос. Обещал ему, что если только он предоставит мне такую возможность…

Джимуль. Ты знаешь, что у тебя одно ухо ниже другого?

Гавриэль. Ты меня не слушаешь, Джимуль!

Джимуль. Слушаю, однако суть-то в чем? Знала бы, какой длинный у тебя рассказ, я бы тебя не только постригла, но и новый кафтан тебе сшила.

Гавриэль. Ладно, я уже добрался почти до самой сути. Оказалось, что финиковый король собирается предпринять поездку в Британию, хочет завозить туда финики и…

Джимуль. Что сейчас, снова волос наглотался?

Гавриэль. Он предложил мне присоединиться к нему в качестве переводчика. Такой возможности больше не представится. Сказал, что попытается помочь вернуть меня под попечительство! Понимаешь, что я сказал? Сертификат! Мне больше не придется разуваться за стенами меллы. Мне будет позволено ездить верхом на лошади. На коне! Я тут заглянул на днях к Абдалле-седельнику, просто так, посмотреть, вообразил, как я сижу на коне, высоко-высоко…

Джимуль. Нет, на этой стороне все еще покороче…

Гавриэль. Джимуль, ты слышишь, что я говорю? Мне предстоит уехать. В Британию.

Джимуль. Навсегда?

Гавриэль. На несколько месяцев. Если контракт продлят… тогда… но я и мечтать об этом не смею. Я отличный толмач и заслуживаю это. Ты бы тоже могла поехать, если бы были женщины-толмачи. Может, когда и будут, кто знает? Мир меняется, и мне предстоит стать частью этого, повидаю разные страны…

Джимуль. Навидались уже.

Гавриэль. Познакомлюсь с разными людьми…

Джимуль. Назнакомились уже.

Гавриэль. Я еду в Европу, Джимуль, глядишь, и до Венеции доберусь. Смогу побродить по каналам, которые до сих пор являлись мне только во снах. Я уже дышать не могу в этой мелле, со всей этой бедностью, грязью, мелочными сплетнями. Мне обрыдло быть а́фаль аль-сафли́н, самым униженным из всех униженных. Надоело быть несчастным евреем. По правде говоря, мне надоело быть евреем вообще, но если это то, что мне суждено свыше, то я хочу быть богатым евреем, способным влиять на судьбу нашего народа. Хочу увидеть мир. Хочу, чтобы мои дети увидели мир.

Джимуль. Секундочку… Ты что, едешь с детьми?

Гавриэль. Ты думала, я их тут оставлю? Финиковый король оплачивает путешествие всей нашей семьи. Он сказал, что нельзя экономить на таком даровании, как у меня.

Джимуль. Твоя жена тоже едет?

Гавриэль. А как же, не здесь же ее оставлять.

Ножницы выпадают у меня из рук и стукаются о пол с пронзительным металлическим взвизгом. Я хочу их поднять, но пол так далеко.

Картина 5

Око за око

Я заставляю себя согнуть колени, плечи мои опадают, и я протягиваю руку к ножницам. Распластываюсь на полу за спиной у Гавриэля. Когда мы были в Венеции, Британия была дальше, чем следующая реинкарнация. Я молюсь: пусть у меня остановится сердце и, открыв глаза, я снова окажусь в утробе чужой женщины, в другой стране, в ином столетии.

Гавриэль. Помню первый раз, когда папа посадил меня на лошадь, в Гибралтаре. Мне было семь лет, я страдал тяжелым кожным заболеванием, и отец хотел поднять мой дух. Помню запах кожи от седла и сладкий запах побитой травы. Ноги мои не были достаточно длинны, чтобы продеть их в стремена, но я взирал на мир сверху. “Браво, Гавриэль! – кричал папа. – Браво!” Я хочу быть хорошим отцом, как он.

Я поднимаюсь у него за спиной. Кем я буду – Далилой, забравшей у Самсона силу вместе с волосами, или Иаильей, вонзившей кол в голову Сисары?[92] Но язык мой острее ножниц.

Джимуль. Если хочешь быть хорошим отцом, Гавриэль, будет лучше, если ты вернешься в Фес через восемь месяцев. Может, даже через семь.

Ах, какая тишина. Первобытное безмолвие. Молчание мужчин.

Гавриэль. Что?

Джимуль. Ты слышал меня.

Гавриэль. Я не понял.

Джимуль. Ты понял, понял.

Гавриэль. Тебе ведь сказали, что ты бесплодна, нет?

Джимуль. Ну мало ли что сказали. Говорят еще, что смерть – конец жизни.

Гавриэль. То есть ты хочешь сказать…

Джимуль. У меня не текла кровь больше месяца. Может быть, два месяца.

Гавриэль. С определенного возраста у женщин прекращается…

Джимуль. Мне двадцать девять лет, Гавриэль. В летах, конечно, но есть еще время до того, как это прекратится.

Гавриэль. Не говори со мной, как с мужчиной, который ничего не знает. Я был женщиной, напомню тебе! Я только спрашиваю, уверена ли ты в том, что говоришь, может, ты перепутала с подсчетом дней…

Джимуль. Ты как-то сказал, что дети – твое исправление. Ну так вот, и мне тоже будет исправление. Благодаря тебе. Ты меня исправил.

Гавриэль. Но постой… то есть… когда…

Кажется, великий толмач не понимает больше ни одного языка. Правда, невелика мудрость знать языки, надо еще, чтоб было что сказать, а иначе что? Тебе говорят ху́без, ты говоришь “хлеб”. Так всякий может.

Пальцы Гавриэля ползут по его затылку в поисках непокорного локона, но волосы его слишком коротки, чтобы дотянуть его кончик до рта и начать сосать. Поразительно, как велика сила привычек, и особенно такой глупой привычки, как сосание пряди волос, когда тебя одолевает тревога. Какой смысл волочить такое поведение из тела в тело на протяжении свыше двухсот лет? Но вот он поднимается с табурета.

Джимуль. Все, ты уходишь? У тебя на голове словно полгребешка, как у петуха, который только что встал ото сна.

Гавриэль. Кто уходит?.. Я встал, чтобы обнять тебя. Поздравляю!

Джимуль. Не подходи, ты весь в волосах. Садись, садись, я закончу тебя стричь.

Гавриэль садится. Он бежит на месте, не переставляя ног, сидя убегает от меня. Я сохраняю безмятежный тон и продолжаю его стричь.

Джимуль. Я стану разговаривать с нашим ребенком, как со взрослым, потому что знаю: он все поймет. И если с ним случится припадок, или он станет задыхаться, когда никто его не душит, или тонуть без воды, или кровь потечет из его рук, хотя раны нет, я успокою его. Это всего лишь напоминание о дне смерти, скажу я ему, о дне смерти, возвращающемся к тебе, как сувенир, привезенный из странствий по дальним весям. Смешно, я сама трижды пребывала в утробе матери, а теперь младенец лежит во мне. Мальчик или девочка. Мне кажется, мои груди уже потяжелели. Хочешь пощупать?

Его руки застыли на сжатых коленях. Я трусь грудью о его затылок, об ухо.

Джимуль. Если будет мальчик, назову его Гец, а если девочка – Гитл.

Гавриэль. Джимуль, здесь нет таких имен.

Джимуль. Ты прав, я назову его Павел. Это исправление. В Венеции я верила, что мы должны заплатить своей жизнью за смерть человека, которого мы убили. Теперь же я понимаю: “заплатить жизнью” значит принести жизнь. Это и есть плата. Душа Павла уже двести лет ожидает, что заново родится от меня. Может быть, теперь, когда ребенок уже зачат, твоя Султана изменит свое мнение. Быть может, она останется и станет мне помогать, пока ты будешь в Британии. Будем вместе растить детей. Я могу вам вести счета. Все-таки, будучи Гедальей, я был довольно сведущ в этом.

Его пятки приподнимаются с земли, дабы не наступать на обрезанные волосы. Кажется, они вызывают у него отвращение, как если бы он коснулся отрезанной части собственного тела. Лицо его бледнеет. Не собирается ли он хлопнуться в обморок? Пусть хлопнется. Пусть его вырвет. Пусть завопит. Заплачет. Пусть делает все что его душе угодно, пока он остается в моем доме.

Гавриэль. Я попрошу в консульстве, чтобы к тебе послали врача. У них есть прекрасный женский врач. Как же его зовут? Черт, вылетело из головы…

Он встает так, словно его членами управляет посторонняя сила. Надевает тсамир, свою линялую сорочку, берет зоху, сюртук. Жарко, жарко, жарко. Он потеет. Я тоже потею.

Джимуль. Не уходи.

Гавриэль. Я должен… Мне нужно…

Джимуль. Ты так смешно выглядишь.

Гавриэль. Что под шапкой, того не видно.

Джимуль. А когда ты дома снимешь шапку, что скажет твоя жена?

Гавриэль. Повешу всех собак на цирюльника из консульства.

Джимуль. Если она в это поверит, то и поделом ей. Кстати, я видела ее позавчера с крыши, когда стирала. Она отрастила себе роскошную трму.

Трма, переводя попросту, означает “задница”.

Джимуль. Это по твоему спецзаказу? Верно, удобно класть на нее голову, а?

Секундная стрелка в голове Гавриэля отсчитывает мгновения, остававшиеся до его ухода. Темные его глаза выражают то, что губы не осмеливаются произнести: ты справишься, как справлялась, прежде чем познакомилась со мной, и даже еще лучше, потому что у тебя будет ребенок, а я буду с женой и детьми в Британии. Я не повинен в грехе, совершенном тобой двести лет назад. Не мой камень поразил гоя Павла. Не я убил. Я лишь ангел-хранитель грешницы.

В этом он прав. Я сама поведала ему правду, какой та явилась мне в наваждении, в возрасте девяти лет. То, что мне виделось в Венеции, было искажением, созданным разумом юноши, который желал видеть в себе чистую душу, но то была я, точнее, то был Гец, кто бросил камень, унесший жизнь невинного человека.

Быть может, вы скажете, души, что как раз в Марокко память подвела женщину, пожелавшую взять вину на себя, так чтобы ее душа-близнец очистилась. Да, и это верно. Став женщиной, я смирилась с тем, что все – грешники.

Гавриэль. Ближе к субботе я принесу тебе свежих яиц. Может, от моего Овадии у нас остались вещи, которые подойдут для младенца, если будет мальчик. Ладно, время еще есть. Секундочку, где мои очки?

Он возвращается внутрь и слепо шарит в поисках очков в черной оправе. Я вижу их издалека, но не помогаю ему. Наконец он находит.

Гавриэль. До свиданья. Ты не хочешь попрощаться со мной?

Джимуль. …

Гавриэль. Прошу тебя, будь благоразумна. Не навреди ребенку. Когда он родится, ты станешь видеть все в другом свете. Говорю тебе это как отец. Ты перестанешь занимать себя тем, что было и чего не было, весь день будешь занята кормлением, постирушками, болью в животике, соплями и всякого рода консультациями с соседками. Первый смех, первое слово. А когда они растут – черти! Обо мне ты и вовсе позабудешь, я перестану тебя интересовать.

Джимуль. Смешно, правда? В Венеции это ты хотел, то есть Гейле хотела, чтобы мы поженились, мечтала тайком, как мы создаем семью, и вот это происходит. Но кто мог подумать, что это я буду той женщиной, которая станет вынашивать нашего ребенка в своей утробе, а ты покинешь меня?

Гавриэль. …

Джимуль. Хорошо, иди, иди уже. С этими своими печальными верблюжьими глазами. Я обещаю больше не вешаться. И не тонуть в море. В Фесе нет моря.

Картина 6

Мужчина в дверях

Джимуль. Ответь мне только на последний вопрос, с твоего позволения. Странно, что я никогда тебя об этом не спрашивала. Что ты почувствовал тогда в Венеции, услышав, что я утонула? Изумился? Тебе стало легче?

Гавриэль. Как тебе известно, все, что я знаю, я знаю только из снов.

Джимуль. И именно об этом сон тебе не приснился? Занятно. Вероятно, это не было сколь-нибудь значимым событием.

Гавриэль. Снился. Даже несколько раз. Во сне я сижу в постели. Это утро. Неожиданно ко мне в комнату входит мой отец, Меир, взволнованно обнимает меня и шепчет: “Рыбаки вытащили тело из Каналь-Гранде. Это Гедалья Саломоне”. Я спрашиваю: “Мой Гедалья?” Потом кричу, царапаю себе лицо и погружаюсь в рби́ну, которая затянется на несколько месяцев.

Джимуль. Лжец, Гейле вообще не знала, что такое рбина, Венеция слишком прекрасна для хандры такого рода.

Гавриэль. Какая разница, как это назвать. Я всегда просыпаюсь в слезах после этого сна.

Джимуль. Да что ты говоришь… Просто захлебываешься слезами, тонешь в них, да? Интересно, сколько лет ты еще прожил после того, как я утонула.

Гавриэль. Джимуль, сейчас-то чего ты от меня хочешь?

Джимуль. Скажи мне только это.

Гавриэль. Я же тебе уже говорил. Судя по снам, я умер в пятнадцать лет. То есть к концу того же года. Уверен, это случилось от тоски по тебе.

Джимуль. Уверен? А на надгробии написали: “Здесь покоится Гейле, дочь Меира Бассано, умершая от великой тоски по своему жирному возлюбленному, утонувшему в море”? Ты уверен, что не врешь? Откуда мне знать, может, ты прожил до восьмидесяти лет и умер, пресытившись жизнью?

Гавриэль. Никто в то время не доживал до восьмидесяти лет. Я не виноват, что Гедалья утопился!

Джимуль. Гедалья – это я, и нечего говорить о нем в третьем лице, будто о ком-то постороннем! И я не утопилась, а поскользнулась и упала в воду!

Гавриэль. Ты уж меня извини, Джимуль, но ты была юнцом семнадцати лет от роду. К счастью, в этом воплощении мне тоже выпало быть семнадцатилетним юношей. Это огромная сила. Тело льва. Такое тело, даже если поскользнется, способно вытащить себя на берег.

Джимуль. Я весила больше коровы, не умела плавать, а вдобавок ко всему шел дождь и все было скользкое.

Гавриэль. а́лла йиса́дик, да поможет тебе Аллах, о Джимуль, как тебе только не скучно с самой собой? Споришь со мной о вещах, случившихся сто лет назад…

Джимуль. Ты вообще был на моих похоронах?

Гавриэль. Джимуль…

Джимуль. Я задаю тебе простой вопрос: была ли Гейле на похоронах Гедальи?

Гавриэль. Сделай мне одолжение, Джимуль, да сам Господь Бог уже позабыл, происходило ли это…

Джимуль. Ты не был на моих похоронах. Отлично. Ладно, удачной поездки тебе и твоей семье.

Гавриэль. Эй, эй! Прекрати меня толкать.

Джимуль. Чтоб тебе подавиться финиками финикового короля.

Гавриэль. Джимуль!

Джимуль. Уходи, видеть тебя не могу! Двести лет я тащу тебя на своем горбу.

Гавриэль. Ты меня тащишь?

Джимуль. Не желаю больше с тобой разговаривать, хватит, убирайся отсюда, изменник!

Гавриэль. Я изменник?

Джимуль. Проваливай!

Он уходит. Его больше нет в моем доме. Со мной. Он ушел. Ну и пусть уходит. Я смотрю на черные пряди волос, разбросанные по полу. И тут дверь открывается и снова захлопывается за его спиной – он вернулся.

Гавриэль. Как ты можешь называть меня изменником? А? Как-ты-можешь-называть-меня-изменником? Все эти годы я изменяю с тобой своей жене, а не тебе. Когда я тебе изменил?

Джимуль. Знаешь… В прошлом воплощении я думала, что это твой камень убил гоя, и была готова сопровождать тебя до Хорбицы как ангел-хранитель, теперь же, когда виновата я, когда мне нужна охрана, мой ангел-хранитель меня бросает.

Гавриэль. Но я же вернусь! Я тебе ребенка заделал, Джимуль, чего уж больше?

Джимуль. Заделал по ошибке.

Гавриэль. Пардон? Мне казалось, что уж я-то знаю, как делать детей.

Джимуль. Я тебя больше не узнаю́. Ты изменился.

Гавриэль. Конечно, изменился. Мы друг друга знаем двести лет. Ты тоже изменилась.

Джимуль. Я не изменилась.

Гавриэль. Ты стала женщиной.

Джимуль. Глупец, это ничего не меняет.

Гавриэль. Я-то совсем другой с тех пор, как стал мужчиной.

Джимуль. Согласна, у тебя кочан вместо головы.

Гавриэль. Я что, вернулся, чтобы ты меня оскорбляла?

Джимуль. Знаешь что? Ну так извини. Извини за то, что искала тебя в этом воплощении, извини за то, что нашла, извини за то, что толковала твои сны, смысла которых тебе было в жизни не понять…

Гавриэль. К чему вся эта мелочность? Я тоже могу быть мелочным: кто бросил камень? Я? Нет! Ты! И при всем моем сожалении, я не готов…

Джимуль. А кто залез в телегу, а? Я или Гитл? За кем я бежала по лесу в темноте? Кого я спасала, повесившись на дереве в девять лет? И тебе не стыдно?!

Гавриэль. Я не могу всю жизнь жить с чувством вины. Хватит. Как можно приговорить к наказанию девятилетнего ребенка, повесившегося по ошибке, и семилетнюю девочку, разорванную псом посреди леса? Это настолько не укладывается у меня в голове, что я начинаю сомневаться в верности твоих толкований моих снов.

Джимуль. Теперь ты мне уже и не веришь.

Гавриэль. Верю… Просто… Да посмотри на себя, ты выглядишь, будто кто-то умер. А у нас, как всегда, все наоборот: кто-то должен родиться. Хочешь, чтоб был Павел, назовем его Павлом, и черт с ним.

Джимуль. Мне бы хотелось девочку. Мне страшно родить воплощение татэ Переца.

Гавриэль. С твоим-то счастьем, ты еще родишь воплощение мамэ Малкеле.

Джимуль. Или твое.

Гавриэль. Как это – мое?

Джимуль. Если ты умрешь на корабле по дороге в Англию, глядишь, и успеешь воплотиться в моем ребенке.

Гавриэль. Спасибо за доброе напутствие.

Я улыбаюсь. Он тоже улыбается. Это смешно, конечно. Гавриэль не умрет и, ясное дело, не родится у меня. Если судить по нашему случаю, мы перевоплощаемся раз в сто лет. Словно Бог дожидается, пока не появится поколение, которое не знало Геца и Гитл, поколение, не знавшее Гедалью и Гейле, и так далее. По крайней мере, мы появляемся в этом мире одновременно.

Гавриэль. Ладно…

Джимуль. Поцелуй на прощанье? Как между братом и сестрой?

Я подставляю ему щеку, а в последний момент поворачиваюсь и прижимаюсь губами к его губам. Мой язык проникает в его рот. Приятный у него вкус, у мерзавца, солоноватый, будто морская вода, как мне и нравится.

Гавриэль. Ай! А-а-а-а…

Джимуль. Что случилось? Прикусил язык?

Гавриэль. Это все мой проклятый зуб. Совсем прогнил изнутри. Иногда мне хочется умереть и сменить тело, лишь бы избавиться от него. Я думал его удалить, но кто возьмет беззубого толмача? Говорят, в Британии хорошие зубные врачи.

Джимуль. А пока не доберешься до Британии, так и будешь мучиться. Пойдем, плесну тебе немного махии, это помогает.

Гавриэль. Нет-нет… Сказано же, прощальный поцелуй. Я забегу в пятницу утром.

Джимуль. Выпьешь глоток и пойдешь. Это утишит боль.

Гавриэль. А как я объясню жене, почему у меня изо рта разит махией? Я же ей сказал, что иду к цирюльнику.

Джимуль. Это же цирюльник при консульстве. Скажи, что принес ему взятку – полбутылки махии, а он взамен тебя постриг наполовину.

Он приподнимает шапочку-шашию, проводит рукой по волосам, убеждается, что половина острижена, а другая все также буйно растет, и начинает смеяться.

Картина 7

Махия

Я наливаю нам обоим махии, воды жизни, что оживляет души. Мне хотелось бы, чтобы мы выпили за нашего ребенка, но я ничего не говорю.

Гавриэль. Благословен ты, Господь Бог, по чьему слову возникло все!

Джимуль. Амен.

Махия несет в себе воспоминания о собственных перевоплощениях, о свежей смокве, которая была высушена, превратившись в инжир, каким торговал Абаджиджи. Затем ее давили, пока она не выпустила весь сок. Сунули в нее дрожжи, посыпали анисом. Но с ней произошло чудо, коего мы пока не удостоились: она прошла кипящие воды, и ледяные воды, и очистилась, став прозрачной, свежей, благословенной. Ах, если бы и мы смогли провести так свои души чрез горнило очищения.

Джимуль. Этот вкус всегда возвращает меня под хупу.

Гавриэль. Если это связано с тем твоим мужем, то это плохое воспоминание.

Джимуль. Нет-нет, это связано со свадебным обрядом, который мне понарошку устроили, когда мне было пять лет. У вас не было такого обычая?

Гавриэль. Где, в Гибралтаре? Слава Богу, я был уволен от этого, не пройдут через это и мои дети.

Джимуль. Как я волновалась. Мама сшила мне из обрезков ткани ка́шуа-ль-кби́ре, большое подвенечное платье, с поправкой на размеры маленькой девочки.

Гавриэль. Не люблю я этого: взрослые смеются, а дети того и глядишь расплачутся. Пять лет – рановато для свадьбы, даже понарошку. Вот моей старшей скоро будет двенадцать, и мы выдадим ее, по всем законам, за моего племянника. Если она не отхватит себе какого-нибудь британского лорда, а, Джимуль? Лорда…

Не желаю слушать о его дочери. Она не моя дочь. Когда у меня будет дочь, вот тогда мы вместе посмеемся над тем, какого лорда она себе отхватит.

Джимуль. Да, мне было пять лет тогда. Все родственницы и соседки провожали меня с улюлюканьем, приплясывая и хлопая в ладоши, до самого дома моего мнимого жениха. Моя мать рыдала, как будто меня и впрямь выдают замуж, отец наигрывал на рба́бе, скрипке о двух струнах. Он уже был очень болен, и я испытала гордость за то, что сумела вернуть улыбку на его уста. Мой кузен Йосеф, ему тоже было пять лет, в праздничной феске, взял меня за руку и вывел на середину ковра. Над нами натянули белую простыню, наподобие хупы, и он поднес к моим губам бокал с махией. Я отпила и тут же сплюнула, но этот вкус стоит у меня во рту до сего дня. Йосеф погладил меня по щеке, нежно, вот так…

Я глажу Гавриэля по щеке.

Джимуль. Он вырос в очень видного мужчину. Пусть это все и было понарошку, для меня он был моим первым женихом.

Гавриэль. Я сейчас начну ревновать, Джимуль…

Джимуль. Не ревнуй, ты будешь моим третьим и последним женихом. Выпьешь со мной за нашу свадьбу, да свершится она вскоре, в наши дни?

Гавриэль. Плесни-ка мне чуть-чуть, Джимуль, не для меня – для моего зуба. Поверь, лучше было бы, если бы ты вышла за маленького Йосефа, чем за того, как его?.. Куда ты льешь, я же просил чуть-чуть!

Джимуль. Сассон, да сотрется имя его.

Гавриэль. Стоит мне вспомнить, что ты о нем рассказывала, меня в жар бросает. Подонок, забрать девятилетнюю крошку из отчего дома, из родного города. По сей день не понимаю, отчего тебе не приискали жениха в вашем городе.

Джимуль. Что тут понимать, приехал и забрал меня.

Гавриэль. Да перевоплотится он в червя, амен.

Джимуль. Амен.

Гавриэль. Лехаим!

Джимуль. Лехаим, душа моя!

Да, души дорогие, в этом воплощении меня отдали замуж в девять лет, за моего дядю, тридцатилетнего торговца кожами. Когда он меня гладил, мне казалось, что он прикидывает стоимость моей кожи. Сассон был мерзавцем. Это правда. В брачную ночь он снял с меня кашуа-ль-кбире, мне уже исполнилось девять лет, и на сей раз это было роскошное платье из зеленого бархата. Сассон укусил меня за руку, чтобы ощутить вкус хны.

Говорят, танец жениха с невестой в силах погасить один уголек в преисподней, но в ту ночь угольком была моя душа, едва не угасшая. Я молилась, думая, что не доживу до утра. С первым лучом солнца у меня случился приступ. Незримая веревка затянулась у меня на шее и стала душить. Это было примерно за неделю до Пурима. Быть может, телесный шок от разрыва девственной плевы предвосхитил озарение воспоминания. Пока приступ длился, я обнаружила, кто я, и узнала о Геце. Само собой разумеется, я не стала делиться с мужем этим знанием.

Вместе со мной Сассон перемещался из одного прибрежного города в другой. Он любил море, восходы, закаты, линию горизонта, марокканских пиратов, продававших ему награбленное за полцены и за двойную цену покупавших у него крашенные в Фесе кожи. Из Танжера он поехал со мной в Сале́, а оттуда в Могадор. Однако в августе 1844 года французская эскадра осадила побережье. Все полагали, что это было сделано в целях запугивания, но я помнила такие корабли по Венеции, там были фрегаты и линейные корабли. Бомбардировка Могадора продолжалась двадцать шесть часов. Зачем обстреливали – какая разница? Всегда кто-то обстреливает, а кто-то попадает под обстрел.

Гавриэль. Благословенная бомбардировка. Я знаю, там погибли невинные люди, но без нее ты так бы и не смогла от него освободиться. Ржа́ла марбо́на, бедная ты моя лань. Сколько же тебе было лет во время бомбардировки?

Джимуль. Семнадцать.

Гавриэль. Жаль, что ты не вонзила Сассону нож в сердце во всей этой заварухе. Никто бы не узнал.

Джимуль. Я вонзила.

Гавриэль. …

Джимуль. Что глаза вытаращил, думал, ты все обо мне знаешь? Да я целую жизнь прожила, прежде чем встретить тебя. Я воспользовалась грохотом, паническим бегством, в которое все ударились, и темнотой и всадила в него нож. Прямо в сердце. Вот сюда.

Я вонзаю ноготь в грудь Гавриэля. Его опьяневшее тело не позволяет ему отпрянуть и стряхнуть мою руку, он лишь напрягается, чуть отклонившись назад. Неужели он забыл, что собирался уходить? До чего же слабо тело, полученное им в этом воплощении, и как слаба его душонка. Я успокаиваю его.

Джимуль. Я шучу.

Гавриэль. Маджну́на…[93] Ты самая ужасная лгунья из всех, что я встречал.

Джимуль. Лучшая из всех.

Гавриэль. Да уж. А потому – самая ужасная. Ты мне рассказывала, что Сассон погиб при обстреле, не так ли?

Джимуль. Погиб, так.

Это ложь. Сассон был среди тех, кто бежал без оглядки, пока раненые вокруг взывали о помощи, и я бежала ничуть не медленнее его. Мы вместе запрыгнули в пустую телегу с запряженным в нее мулом. Сассон безжалостно хлестал его. Мы бежали в черноту ночи, подальше от горевшего города.

Я искала над собой луну, светившую над Гецом и Гитл той ночью, когда они ехали в телеге по лесу, ту луну, под которой Гедалья и Гейле стояли на мосту в тревожном безмолвии. Но луна скрылась за облаками, будто отказываясь стать свидетелем того, что должно было произойти.

Мой муж предостерег меня, сказав, чтобы я прекратила кашлять, сплевывать и закатывать глаза, а иначе он вышвырнет меня из телеги. Напомнил мне, что ожидает одинокую женщину. Похоже, все самые ужасные варианты развития событий, от которых он меня предостерегал, были лишь порождением всевозможных его извращенных желаний, которые он надеялся воплотить в жизнь.

Гавриэль. Налей-ка мне еще чуток… Его счастье, что он умер, грязный пес, иначе бы я его убил.

Я пыталась объяснить Сассону, что что-то застряло у меня в горле, но не могла и слова вымолвить. Меня стал охватывать холод, поднимаясь от ступней, вдоль хребта, до самых глаз.

Я склонилась над краем телеги, и меня начало рвать. Сассон резко натянул поводья, и мул остановился. Целое море бурлило, изливаясь из меня, соленые воды Адриатического моря. Сассон ругал меня, орал, что не собирается провести холодную ночь под сводом неба, как бербер, затем процедил даже какие-то слова ободрения, впервые с тех пор, как мы встретились, но приторная их сладость выдавала заключенную в них фальшь: единственное, чего он хотел, было ехать дальше. Подлинный ужас охватил его, когда я выблевала целого хека, затрепыхавшегося на земле. Без излишних церемоний Сассон пинком столкнул меня с телеги и велел убираться прочь. Я опустилась на колени, шея моя напряглась, и из горла полезли водоросли, сомы, сардины, устрицы, моллюски, ракушки, рачки с мягким панцирем, скользкие каракатицы и черт знает что еще. Бог сжалился надо мной, и счастье еще, что из меня не изверглась целая гондола. Поистине, можно сказать, я всю душу из себя выблевала, как говорится. То был день, когда Гедалья утонул в той своей жизни и всплыл в этой – нынешней моей жизни.

Когда занялся рассвет, от всего, что изверглось из меня, не осталось и воспоминания, лишь липкая влажность земли, на которой я лежала. Надо мной нависла широкая крона аргании, невысокого крепкого дерева, из плодов которого добывают пахучее масло. Солнечные лучи слепили мне глаза, пробиваясь сквозь зеленую листву. Блеяние коз донеслось сверху, и тогда я увидела их – одну козу, другую, третью. Они стояли на высоких ветвях, словно души птиц вселились в них.

На миг у меня блеснула надежда, что я в раю. Вера эта укрепилась во мне, когда я увидела над собой человека в белоснежной галабии. Ангел Господень, нарекла я его в душе. Он напоил меня из своего бурдюка, погладил по волосам и произнес: “Ты спасена, красавица”. Однако ангел в белом оказался даже хуже, чем Сассон. Ничего не скажешь, когда Господь взимает плату с человека, он желает получить ее до последнего гроша.

Как говорит Шахерезада, мою историю следовало бы написать чернилами на линии окаёма, дабы всякий, кто стремится к учению, мог читать ее и учиться.

Картина 8

Конфета

Души дорогие, позвольте мне нарушить единство времени и места в трагической пьесе одной лишь картиной – картиной знакомства Джимуль и Гавриэля. Представьте себе, что я старый театрал, сижу прямо за вами, кашляю и шуршу фантиком, разворачивая конфетку.

В 1854 году Джимуль, двадцати шести лет от роду, торговала своим телом в борделе Касабланки, которым заправлял “ангел в белом”. Она верила, что Тот, кто на небесах, избрал ее для того, чтобы она денно и нощно приносила себя в жертву под телами незнакомцев, искупая свой грех. Одним печальным осенним вечером ее посетил новый клиент, коммерсант из Британии. Но вошел он не один, а в сопровождении молодого толмача по имени Гавриэль Сиксо.

Джимуль. Я не принимаю двоих сразу.

Гавриэль. Нет, нет, я вообще здесь не за… Клиент он, а я лишь перевожу ему, так что я тут в сторонке.

Джимуль. Ты что?

Гавриэль. Я буду переводить все, что он скажет. Ты говоришь по-английски?

Джимуль. Нет.

Гавриэль. Так нужен толмач. Этот господин не говорит ни на одном языке, кроме английского.

Джимуль. В нашем деле говорить не о чем. Вставил, вынул и ушел.

Гавриэль. Господин желает и разговоров. И готов заплатить сверх обычного тарифа.

Джимуль. Так чего он таращится? Хочет говорить – пусть говорит. Алло, мистер, говорите.

Гавриэль. Sir, I believe we can start[94].

Клиент. Ask the lady if she can be so kind to open her mouth[95].

Гавриэль. Он хочет, чтобы ты открыла рот.

Джимуль. Он же про леди что-то сказал, а?

Гавриэль. Он сказал: “Спроси у леди, не будет ли она столь любезна и не откроет ли свой рот?”

Джимуль. Так переводи нормально. Это же совсем другой коленкор! А-а-а… Спроси его, так годится? А-а-а… Вам нравится, мистер?

Клиент. Jolly good, jolly good[96].

Джимуль. А-а-а-а…

Гавриэль. Довольно, довольно, хватит.

Джимуль. Ха! Такого у меня еще не было… Цирк, да и только.

Клиент. Now ask the lady to bark for me.

Гавриэль. Pardon me, sir?

Клиент. I would like her to bark, please.

Гавриэль. Oh, bark, certainly[97].

Джимуль. Что он говорит?

Гавриэль. Он хочет, чтобы ты… полаяла.

Джимуль. Что?

Гавриэль. Чтобы ты полаяла, как собака.

Джимуль. Как собака?!

Гавриэль. Это он попросил, я только перевел…

Джимуль. Скажи ему, что я могу извиваться, как змея, и царапаться, как кошка…

Клиент. Order her to stop talking immediately, I want her to bark[98].

Гавриэль. Он только хочет, чтобы…

Джимуль. Еще я могу харкнуть ему в лицо, как верблюд…

Клиент. Bark! Don’t you know how to translate the word “bark”? It’s a simple word.

Гавриэль. Of course I know, sir, I just explained the lady…

Клиент. Woof! Lady, do like this – woof![99]

Гавриэль. Да лай же – гав!

Клиент. Woof!

Гавриэль. Гав! Гав!

Джимуль. Нет, такого я еще не видела… Что вы тут разгавкались, как два шелудивых пса?! Я сейчас сознания лишусь от смеха. Я тоже могу: гав, гав! Р-р-р-р-ав! Что, испугались? Скажи ему, что я и укусить могу, если он меня разозлит.

Счастливый как дитя, английский коммерсант продолжал изъявлять желание за желанием с помощью смущенного толмача. Высуни язык, засунь палец в нос. Попрыгай на кровати. В платье. Без платья. Ляг на кровать. Закрой глаза. Руки под затылок. Раздвинь ноги. Не двигайся. Толмач так и передернулся от отвращения. Не об этом он мечтал ребенком, будучи из семьи переводчиков, жившей в Гибралтаре. Он присел на краешек стула в углу и прикрыл глаза рукой, однако клиент не умолкал, даже занявшись делом.

Джимуль. Господин толмач, переводи громче, я ничего не слышу. Он дышит, как старуха, что запыхалась на лестнице.

Гавриэль. Он просит помедленнее.

Джимуль. Это он дергается на мне, а не я на нем.

Гавриэль. Он просит, чтобы ты не двигала…

Джимуль. Кто тут чем двигает? Я ничем не двигаю, пусть не морочит голову.

Гавриэль. Прошу прощения, он… это сейчас закончится.

Джимуль. Тебе не впервой с ним вот так?

Гавриэль. Упаси Господь, никогда не было и впредь не будет, я…

Джимуль. Эй, чего глаза прячешь? Плачешь, что ли?

Гавриэль. С чего вдруг – плачу? Просто это нескромно, смотреть, особенно когда ты…

Джимуль. Что? Голая? Ты что, в жизни не видел голой женщины?

Гавриэль. Видел, конечно. Я так понял, ты… еврейка? Но я лучше помолчу, с твоего позволения, он запретил мне говорить самому, только переводить то, что он говорит.

Джимуль. Да он заснул, ты что, не видишь? Спит как убитый.

Гавриэль. Заснул?

Джимуль. Не страшно, на мне засыпали хряки и повонючее его. Иди-ка сюда.

Гавриэль. Я?

Джимуль. Нет, Илья-пророк! Иди сюда. Поговори со мной, чтоб мне не заскучать, пока он не проснется.

Гавриэль. Мне взять стул с собой?

Джимуль. Зачем? Садись на матрас, места хватит.

Гавриэль. Что, прямо на?..

Джимуль. Тебе что, неудобно, толмач?

Гавриэль. Нет, но вдруг он проснется и увидит, что я…

Джимуль. Я собаку съела на таких клиентах. Есть еще по меньшей мере семь минут до того, как он пробудится, поймет, где он, и преисполнится великого стыда из-за того, что заснул. Он церемонно попросит прощения, добавит денег сверх того, что уже заплатил, а потом уйдет и больше никогда не возвратится. Однако вернемся к тебе, почему тебе неловко смотреть на голых евреек, они вызывают у тебя отвращение?

Гавриэль. Напротив! То есть… я… я и сам еврей.

Джимуль. Что? С какой стати?!

Гавриэль. Ну да. Постой, постой, ты не должна стыдиться меня, я лишь…

Джимуль. Ты не выглядишь евреем и говоришь не как еврей… Докажи.

Гавриэль. Как это? Как… то есть… Ты же не предполагаешь, что я обнажу перед тобой…

Джимуль. Скажи “Шма Исраэль”.

Гавриэль. Вознести молитву в таком месте…

Джимуль. Заверши предложение: четыре праматери, три праотца, две…

Гавриэль. Скрижали Завета?

Джимуль. Ты спрашиваешь или отвечаешь? А последнее – один? Кто один? Не знаешь?

Гавриэль. Да знаю я, знаю. Но произнести это во весь голос, здесь…

Джимуль. Но ты знаешь ответ?

Гавриэль. Конечно… один…

Джимуль. Куда ты показываешь? Там живет наш сутенер. Давай, давай, пальчик вниз.

Гавриэль. Ты поняла, что я имел в виду! Хочешь, прочту тебе стихотворение на иврите?

Джимуль. Хочу, но ты слишком орешь, того гляди разбудишь его. Давай, шепчи мне на ушко.

Гавриэль.

Бог мой, услышь мольбу мою,

Властелин, избравший песнь мою,

Бог, охраняющий долю мою

В чаше моей и страданье моем,

Поутру услышь зов мой.

Джимуль. Красиво. Это ты написал?

Гавриэль. Нет-нет… Это марокканская поэтесса-еврейка, из наших, Фреха Бат-Йосеф[100].

Джимуль. Вот уж не знала, что у нас есть поэтессы еврейки. Слушай, эта комната повидала немало чудны́х вещей, но ты сумел меня удивить. И не подумала бы, что ты еврей, ты выглядишь как настоящий англичанин.

Гавриэль. Я родился в Гибралтаре, в семье потомственных толмачей, семействе Сиксо. Однако мой отец допустил ошибку, и ошибся-то в переводе одного-единственного слова, но за это ему отрезали ухо.

Джимуль. Из-за одного слова?

Гавриэль. Да, услышал не то, что было сказано, и мы перебрались из Гибралтара в Фес. С тех пор я перевожу для всяких, как вот этот, и мечтаю об исправлении души.

Джимуль. Хорошо, что ты сказал “исправление”. Это важно. Ты женат?

Гавриэль. Да. У меня жена и три дочки, чтоб они были здоровы.

Джимуль. Оттого-то у тебя красные глаза? Не спишь по ночам?

Гавриэль. Я и вправду мало сплю. Но не из-за дочек.

Джимуль. Так в чем же дело?

Гавриэль. Я… Только не смейся… Я… мне снятся странные сны.

Джимуль. А кому нет? Тебе снится, что твоих дочек похитили? Убили жену? Что ты задыхаешься? Тонешь? А, нет! Тебе, конечно, снится Гибралтар…

Гавриэль. Нет, нет, нет. О Гибралтаре я грежу наяву, когда не сплю.

Джимуль. Так что же тебе снится по ночам?

Гавриэль. Почему ты спрашиваешь? Ты толковательница снов?

Джимуль. За деньги я делаю все. Рассказывай.

Гавриэль. Что? Рассказать тебе мой сон? Сейчас?

Джимуль. Хочешь назначить отдельную встречу? Он сейчас очнется, так что поспеши!

Гавриэль. Ладно. Уже много ночей мне снится сова с желтыми глазами и серовато-белыми перьями. Она ничего такого не делает, просто стоит и глядит на меня.

Джимуль. Сова?

Гавриэль. Ну да. Такая глупость, это ничего не значит. А иногда мне снится шишка. Что это может означать? Ничего. Но я просыпаюсь, и сердце у меня бьется сильно-сильно. Что ты так на меня смотришь? Знал ведь, что это покажется тебе дурацкими бреднями. Ладно, забудь.

Джимуль. Нет-нет, мне совсем не кажется… Эй, что это?

Гавриэль. Что?

Джимуль. Что у тебя на руке?

Гавриэль. А, это. Это родинки, они у меня с рождения, будто Пресвятой, да будет благословен, начертал мне браслет на руке. Жена говорит, что каждая родинка обозначает язык, которым я владею: английский, арабский, иврит, итальянский. И даже знаю язык страны Ашкеназ…

Джимуль. Откуда ты знаешь столько языков?

Гавриэль. Не кричи, еще разбудишь его…

Джимуль. Как, ты сказал, тебя зовут?

Гавриэль. Ты уверена, что он спит?

Джимуль. Твое имя начинается с буквы “гимель”, верно?

Гавриэль. Он не дышит! Мистер! Мистер! Мистер! Что ты ему сделала?

Джимуль. Что?

Гавриэль. Что ты ему сделала, я тебя спрашиваю?!

Джимуль. Я? Ничего я ему не делала! Да стащи ты его с меня, сними его!

Гавриэль стаскивает с Джимуль голого мертвого мистера. Она заворачивается в простыню. Он, перепуганный, делает шаг к двери. Она останавливает его. Объясняет, что они – души-близнецы, но в его ушах только шум. Никто не знает, что он тут с коммерсантом, то была тайная работа, в силу ее деликатного характера. Джимуль молит его, чтобы он взял ее с собой, им есть о чем поговорить, по дороге она все ему объяснит. Он отказывается. Она угрожает ему: “Сейчас позову сутенера, скажу, что ты задушил его, пока он трепыхался на мне. Тот выдаст тебя властям”. Гавриэль кричит: “Да кто тебе поверит?” Она отвечает: “Мой сутенер предпочтет, чтобы вина пала на твою голову, не на мою. Ему нужна я, а не ты. Ты хоть месяц проваляйся здесь – не принесешь ему того, что я приношу за одну ночь, так что это – либо я, либо ты, либо мы вместе убираемся отсюда прямо сейчас”.

Они убегают коридорами, вниз по ступеням, через боковой выход, переулками, как можно дальше оттуда.

В повозке по дороге в Фес Джимуль толкует Гавриэлю его сны, раскрывает перед ним тайны его жизни. Жизнь есть наказание, это так, но есть в ней и мгновенья благоволения.

Да, есть в ней мгновенья благоволения, хотелось верить Джимуль и в тот жаркий день в Фесе, в 1856 году, когда бутылка махии все больше опорожнялась, а души их наполнялись – чем дальше, тем больше.

Вот и все, дорогие души, старик позади вас перестает шуршать фантиком и кашлять. Приятного вам представления.

Картина 9

Пьяные дураки

Джимуль. Мечом своим, о витязь, мечом своим препояшь себя по бедру… И когда подойдешь к городу, когда подойдешь к городу…

Гавриэль. Осторожно, ты уронишь бутылку!

Джимуль. Неспешно-неспешно-неспешно… и мир, девица, тебе!

Гавриэль. Что это за песня?

Джимуль. Что-то из былого… Неважно.

Гавриэль. Какая же ты красавица, чтоб тебя разорвало.

Джимуль. Почти такая же, как ты злыдень.

Гавриэль. Это я-то злыдень? Я?

Джимуль. Злодей Аман – просто ангел супротив тебя, о грязный пес, змей ты мой, лев, ты, как куркума, въелся в меня, как хна. Ах… Лехаим!

Я целую его руку. Он гладит меня по животу, пьяный в стельку. Его зрачки далекими ладьями плывут по белому морю его глаз. С улицы пышет жаром, омывающим наши лица.

Джимуль. Один раз у меня был знаменитый раввин, имени его я тебе не скажу. Он поведал мне, что женщина сотворена вся из отверстий, и обязанность мужчины затыкать их все, дабы она стала целостной, а не дырявой. Он и затыкал их, членом, пальцами, всем, что только попалось ему под руку.

Гавриэль. Прекрати сейчас же, ублюдочное созданье, думаешь, я не знаю, что ты хочешь со мной сотворить…

Джимуль. Знаешь, какие женщины нравятся мужчинам?

Гавриэль. Какие?

Джимуль. Женщина, которая ничего от мужчины не требует. И ей необязательно быть красивой. О красивых мужчины грезят, с уродинами спят. За мной, как за прачкой, увиваются больше, чем прежде. Спят ведь не с телом, а с душой. Сколько женщин было у тебя до меня?

Гавриэль. Только жена.

Джимуль. Ты прав, зачем тебе другие женщины. Ни одна не будет любить тебя, как я.

Гавриэль. Хорошо…

Нет, не хорошо. Мне нельзя позволить ему уйти.

Джимуль. Об уроде, который как-то раз по уши в меня влюбился, я уже рассказывала?

Гавриэль. Каком еще уроде?

Джимуль. Вот об этом!

Я указываю на Гавриэля. Он смеется, и я смеюсь.

Гавриэль. Ну-ка, последняя рюмка, пей.

Джимуль. Я больше не могу.

Гавриэль. А вот Гейле и Гедалья как раз пили много вина, разве нет?

Джимуль. Это было превосходное итальянское вино. Кроме того, мы были толстые, в нас все исчезало без следа. А куда теперь это из меня денется?

Гавриэль. Сюда, сюда, сюда…

Он дотрагивается до разных мест у меня на теле. Мы снова смеемся, и он наливает.

Джимуль. Несколько дней назад я нашла доказательство того, что я перевоплощалась.

Гавриэль. Да, какое же?

Джимуль. Я могу щекотать сама себя.

Гавриэль. Каждый может, разве не так?

Джимуль. Ты можешь себя пощекотать, но тебе не будет щекотно.

Гавриэль со всей серьезностью производит опыт. Он медленно, как свойственно пьяным, поднимает руку и щекочет у себя под мышкой, под подбородком, стопу.

Джимуль. Видишь? Человек не может щекоткой довести себя до смеха, до слез, как может защекотать другого человека. А я могу, потому что я – это несколько человек в одном теле.

Я щекочу себя и смеюсь. Потому что это Джимуль щекочет Гедалью. Хотя Гедалья толстый, его трудно щекотать. Нo Джимуль, верно, щекочет Геца, тот маленький, а малые дети любят, когда их щекочут. Хотя и им щекотка доставляет страдание. Гавриэль все еще возится, пытаясь пощекотать себя, и разражается смехом. Я принимаю серьезный вид.

Джимуль. Ладно, иди уже. Довольно я тебя задержала.

Гавриэль. Что это вдруг?

Джимуль. Ты остаешься со мной только потому, что пьян.

Гавриэль. …

Джимуль. Иди, прошу тебя, иди.

Гавриэль. …

Джимуль. Ну что ты встал, будто субботняя свеча?.. Я тебе больше ничего не говорю, не задаю вопросов. Я не держу тебя, уходи.

Гавриэль. Ладно, я ухожу.

Джимуль. Уходишь?

Гавриэль. Да, вот, уже иду.

Мы стоим друг против друга.

Гавриэль. Вот, открываю дверь…

Его рука протягивается к монисту из монет и бусин на моей груди и крадется к разрезу платья.

Гавриэль. Вот, спускаюсь по ступеням.

Его пальцы ползут меж грудей к моему животу, большой палец проникает в мой пупок.

Гавриэль. Спускаюсь, еще спускаюсь…

Джимуль. Я так понимаю, ты идешь в синагогу Ибн-Данан? Так на выход, попрошу на выход. Закрыто сейчас.

Извлекаю его руку из своего платья.

Гавриэль. Как это закрыто? Синагога – закрыта? А если мне хочется немного помолиться?..

Джимуль. Дневная молитва давно закончилась, а время вечерней еще не пришло… Марш домой, к жене и детям.

Гавриэль. Нет-нет-нет, с ними все в полном порядке, чтоб они были здоровы. Я человек верующий, подожду, пока откроют, не хочу пропустить молитву. А пока загляну к торговцу пряностями…

Он прижимается лицом к моим волосам и притягивает меня к себе.

Гавриэль. Заверну на улицу Вышивальщиков посмотреть ткани…

Щупает мое платье, легко касаясь моей груди руками.

Джимуль. Господин, вы или покупаете, или уходите. Это дорогой товар: коснулся – плати!

Гавриэль. Задержусь-ка я на улице Дахаб у золотых дел мастеров. О, какие драгоценные камни, красные, так и сверкают.

Бог свидетель, я отпускала его. Он сам у меня застрял! Сам!

Гавриэль. Обернусь на секунду назад, к… ну, ты знаешь, к задним вратам султанского дворца…

Пытается развернуть меня, но я не даюсь.

Джимуль. Вот так путешествие. Как бы у тебя ноги не разболелись… прямо Марко Поло!

Я отстраняю его от себя, и тогда он, со своей наполовину остриженной головой, выпаливает во весь голос.

Гавриэль. Хойа…

Я плачу ему той же монетой.

Джимуль. Хти…

Брат мой, так он зовет меня. Сестра моя, отвечаю я ему.

Взгляни на нас, Господи. Ведь мы всегда пред твоими очами. Ведь длань твоя на всем, и на нас тоже. И то, что мы делаем, – верно, ведь верно? Это должно быть верно, ибо только когда Гавриэль во мне, вина оставляет меня. Я чувствую, что завязана в узле, – по крайней мере, в узле наших душ.

Джимуль. Ты мое очищение, Гавриэль.

Гавриэль. Ты мое прегрешение, о Джимуль.

Он прижимает губы чуть пониже мочки моего уха и шепчет.

Гавриэль. Прав был тот, кто сказал, что “око и сердце – вот сводники, ввергающие человека в грех”. В конце концов ты еще обретешь свое место в вышних мирах, а я по твоей вине вернусь сюда.

Джимуль. Око и сердце – ничто, только органы в теле, а тело – также ничто. Есть лишь душа.

В то время никто еще не говорил о законе тяготения, но некая незримая длань притянула оба наши тела к полу.

Джимуль. Ты всю душу мне вымочил, Гавриэль, гляди, из-за тебя с нее так и капает.

Гавриэль. Секунду, пардон, совсем из головы вылетело… Может, тебе нельзя… Ты же беременна.

Джимуль. Это значит только, что ты можешь остаться во мне.

Мы еще немного барахтаемся. Очки спадают с его носа. Натыкаемся на стол, и бутылка махии опрокидывается. Прозрачная жидкость стекает на пол.

Джимуль. Смотри, Большой канал в Венеции.

Гавриэль. Не-а, это наш ручеек в Хорбице.

Мы немного катаемся по полу и начинаем раздевать друг друга. Словно две змеи при линьке, одна с другой снимающие отжившую кожу. Будь у нас застежка-молния, мы бы и настоящую кожу друг с друга содрали.

Я придвигаю к нему свое темно-бронзовое тело. Мои груди тяжелы, сосцы затвердели, как сушеные сливы. Будучи Гедальей, как я мечтала коснуться персей, не высеченных в мраморе, и вот мои собственные груди словно мраморные, но я не сажусь и не трогаю себя, ибо меня влечет как раз то, что свисает у Гавриэля между ног.

Я поднимаю руку, вытягиваю ногу вперед, заставляя пойти волнами живот. Гавриэль подползает ко мне на четвереньках и ощупывает меня, как слепой. Гладит пушок у меня на ногах, пропускает сквозь пальцы густую запутанную поросль между ними, поднимаясь вверх по пушистой полоске, ведущей к пупку. Оставаясь на коленях, он захватывает мою голову рукой и привлекает меня к себе. Гладит рукой длинную прядь моих волос, будто ремешок филактерий, тянет ее к губам и, зажав меж зубов, начинает сосать.

Однако мы не слишком долго остаемся нагими. Я надеваю сарваль Гавриэля, оставляя обнаженной верхнюю часть тела. Он натягивает мое платье и монисто, продевает руку, ту, что в родинках, в мой браслет солнца и луны. Вот он готов и начинает кружиться на месте, поигрывая подолом платья, и на миг я как будто вижу перед собой Гейле. Или нашего отца в наряде царицы Эстер.

Джимуль. Как можно сердиться на двух детей, как мы? На сей раз Пресвятой, да будет благословен, должен простить нас.

Гавриэль. А можно хоть миг без воздаяний и наказаний? Ты мешаешь мне наслаждаться.

Джимуль. Прости.

Я прижимаю Гавриэля к стене и вскидываю его руки себе на затылок. Хороню свой нос в зарослях у него под мышкой. Это одновременно и возбуждает, и щекочет его.

Джимуль. Я о тебе все-все знаю.

Мои губы взбираются вверх по его шее, пока я прижимаюсь к нему.

Гавриэль. Ты обо всем все-все знаешь. В том-то и твоя беда. Ты слишком умная. Желаю тебе иногда становиться глупой. Ты ведь можешь, хоть ненадолго? И я тоже буду глупым, обещаю тебе.

Джимуль. Тебе это нетрудно.

Гавриэль. Я всерьез, давай заделаемся круглыми дураками, ничего не будем знать о предыдущем воплощении, вообще ничего не будем знать.

Джимуль. Мне и так кажется, что мы ничего не знаем.

Гавриэль. Умоляю тебя. Два дурака. Ну пожалуйста.

Я соглашаюсь.

Джимуль. Я согласна.

Он меня благодарит.

Гавриэль. Спасибо.

Пытаюсь быть глупой.

Джимуль. Ну вот, я дура. Не говорю ни на одном языке. Только блею, я та козочка, с которой забавлялся тогда козел, в Пурим, помнишь? Или ты предпочитаешь меня в роли козла?

Гавриэль. Я же просил без воспоминаний!

Джимуль. Прости, прости, прости…

Я делаю ему, как мужчина делает женщине. Затем я принимаю его в рот, но не даю ему до конца распасться на части, ибо после этого он причисляется к мертвым и ему потребно время, чтобы восстать к жизни, и пока я наслаждаюсь тем временем, что он лежит подле меня хладным трупом, я опасаюсь того мгновенья, когда он восстанет к жизни другим человеком – человеком, который любит меня меньше, человеком, который поспешит к своей жене.

Я понуждаю его придавить меня всей тяжестью тела и начать тяжело дышать. Спустя какое-то время я уже перестаю сдерживаться. Принимаю его в себе с очередным визитом. Я вечно стремлюсь переполниться, потоки текли в меня и не могли наполнить, пока я не встретила Гавриэля. Внезапно он выходит из меня, рука его поднимается от срама, она красная.

Гавриэль. Что это, Джимуль?.. У тебя идет кровь.

Джимуль. Кровь? Ах, ну да, это кровь.

Гавриэль. Я тебя ранил? Тебе больно?

Джимуль. Нет.

Гавриэль. Боже упаси, я навредил ребенку!

Джимуль. Ты не навредил ребенку.

Гавриэль. Почему ты думаешь, что…

Джимуль. Потому что я знаю эту кровь, узнаю этот запах, я… просто продолжай.

Гавриэль. Не понимаю, ты хочешь сказать, что эта кровь…

Джимуль. Продолжай.

Гавриэль. Что?.. Ты меня обманула? Ты знала…

Джимуль. Если и обманула, то себя, а не тебя.

Гавриэль. Это значит, что ты не…

Джимуль. Именно, можешь радоваться.

Гавриэль. Чему мне радоваться?

Джимуль. Ты мне ничего не должен.

Гавриэль. Не говори мне этого…

Джимуль. Иди ко мне, Гавриэль.

Гавриэль. Почему ты с самого начала подумала… Это была просто задержка, в этом все дело? И вдруг это пришло? Ты уверена, что это кровь?..

Джимуль. Ты вроде хотел, чтобы мы побыли дураками, не так ли? Так давай будем дураками, просто заткнемся и продолжим.

Гавриэль. Только не плачь, любимая моя.

Джимуль. Да иди же ты уже ко мне, йина́н абу́к![101]

Гавриэль. Я уверен, что Господь благословит тебя многими…

Джимуль. Молчи и продолжай, да, вот так, так, дурак ты этакий, ты дурак, и я дура, какая же я дура…

Мы оба умолкаем, повторяющиеся движения туда-обратно, тяжелое дыхание и головокружение от струящейся по жилам крови вкупе с влиянием алкоголя даруют нашим телам полную власть над нашими душами. Гавриэль чувствует себя свободным, я это вижу, он счастлив, что больше не связан никаким ребенком. Он издает звуки – не то плач Гитл, не то смех Гейле. Есть такие певцы, которые способны брать высокий и низкий тон одновременно. И, будто согласовав все до минуты, снаружи, словно в протяжной молитве, заходится ревом ишак. Глаза Гавриэля пустеют, теряя остатки осмысленности, когда он впрыскивает в меня всех детей, которым никогда не стать моими, и лицо его обретает новое выражение, которое можно описать одним-единственным словом – дурак.

Картина 10

Он задремал

Моя душа-близнец лежит подле меня, прикрыв глаза.

Джимуль. Гавриэль…

Гавриэль. А…

Джимуль. Ты же не бросишь меня навсегда, правда?

Гавриэль. Конечно, капара алик…

Джимуль. Когда ты вернешься?

Гавриэль. Как только смогу.

Джимуль. Когда?

Гавриэль. Чего ты от меня хочешь?

Джимуль. Чтобы ты на минутку проснулся и сказал, что вернешься.

Гавриэль. Ну вот я говорю: любимая моя, красавица моя.

Джимуль. Когда ты уезжаешь?

Гавриэль. Еще не знаю.

Джимуль. Через несколько недель или через несколько дней?

Гавриэль. Мне сообщат.

Джимуль. А пока ты не уехал, обещаешь навещать меня каждый день?

Гавриэль. Гм-м.

Джимуль. Я жить без тебя не могу.

Гавриэль. Гм-м.

Джимуль. Приходи проведать меня перед утренней молитвой или после вечерней.

Гавриэль. Да.

Джимуль. Что – да?

Гавриэль. Все, что ты сказала, – да.

Джимуль. Негодяй. Эй, Гавриэль… Гавриэль… Гавриэль… За тобой пришли, хотят отрубить тебе голову! Гавриэль, твоя жена здесь… Спи, капара алек[102], спи.

Всякой женщине, если она не девственница, доводилось видеть, как по завершении любовного действа мужчина, содрогнувшись будто в агонии, проваливается в сон. Я поднимаю с пола его очки, складываю тонкие дужки и кладу на стол. Как-то раз Гавриэль заявил, что если он засыпает в очках, то видит сны лучше. Глупости, ведь даже слепой отлично видит сны. Но нет большего слепца, чем Гавриэль.

Говорят, человек склонен спать, свернувшись, как в утробе матери. Мне кажется, что когда речь идет о мужчинах, они спят в позе, принять которую позволяет им живот. Тощий Гавриэль обнимает свой животик, как возлюбленную. На улице солнце сражается за свою жизнь с вечером, уже покрывшим горизонт черной дымкой, размывшим верхушки деревьев и погрузившим во мрак белые надгробия. Сражение это порождает в мире все цвета между рыжим и черным. Лилово-розовые прожилки расчерчивают тонкую кожу небес. Я прошу у Бога, да будет благословен, чтобы солнце остановилось, чтоб оно не заходило. Чтоб Он дал нам еще немного времени.

Мой любимый спит, а сердце мое бодрствует[103]. Я прохаживаюсь туда-суда по комнате, потом возвращаюсь к нему. В воздухе еще не остыл пыл любовных утех. Моя рука скользит под платье, все еще надетое на Гавриэле, чтобы чуть коснуться его бедра, другая рука – у меня между ног. Легонько потираю мой “пуримл”, как называл Йехуда Мендес язычок женского бубенца.

Боже мой на небесах, зачем Ты возводишь меж нами преграды? Я люблю его, ибо люблю Тебя, и хочу быть с ним, ибо хочу быть с Тобой. Не плотское вожделение двигает мной. Правда, когда Ты уводишь его прочь от меня, я вся Твоя, но не может так быть, чтобы Ты ревновал меня, мой Господь. Пожелай Ты, чтобы я была монахиней, Ты создал бы меня христианкой. Для евреек нет монастырей. Ты заповедал нам плодиться и размножаться, как звезды в небе. Позволь же мне плодиться и размножаться.

Ведь Ты не прощаешь всякую женщину, не имевшую потомства, и возвращаешь ее в этот мир. Вот я намеренно вернулась в этот мир, дабы родить ради Тебя потомков. Я страдаю, Ты же видишь, как я страдаю.

Дай мне Гавриэля, отдай мне его, чтоб он был только мой, и клянусь Тебе – место Твое не ужмется, но лишь раздастся вширь. Мы вместе будем служить Тебе. Пока он будет со мной, это будет, как если бы Ты был со мной.

Лицо мое ничего не выражает, когда я достигаю пика в полном безмолвии. Я оставляю царапину на бедре Гавриэля. Он почесывается, будто его укусил комар, не просыпаясь. Я подхожу к кадке с водой и умываюсь, у меня и вправду кровь.

Теперь, удовлетворив потребности тела, я могу отдаться требованиям духа. Я зажигаю поминальные свечи. Свечу за душу Ицикла, свечу татэ Перецу, свечу маме Малкеле, свечу за упокой души Павла, свечу моим венецианским родителям, свечу моим марокканским родителям. Я научилась любить всех, кого оставила позади.

Картина 11

Гостья

Далекий муэдзин. Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – пророк его…

Мгновенно темнеет. Как будто кто-то утягивает через веранду последние солнечные блики. Издалека доносится детский плач, а может, это кошачьи завывания.

Услышав стук в дверь, я замираю на месте. От дыма свечей у меня щиплет глаза. Еще стук. Я скидываю с себя штаны Гавриэля и натягиваю пропитавшуюся потом ночную рубашку. Но запутываюсь, как если бы она была сшита из бесконечно длинных лент. Снова стук.

Масуди. Джимуль, открой.

Это Масуди! О, моя прелесть! Наверняка хочет узнать, когда свадьба. Я тотчас ушлю ее, поцеловав и пожелав доброй ночи. Наконец я нахожу в рубашке проем для шеи и просовываю в него голову. Это только Масуди.

Масуди. Говорила же я тебе, что она дома! Все, я бегу домой, поесть и спать. Иначе папа рассердится, а когда он сердится… Ой-ой, когда он сердится…

Масуди исчезает внизу лестницы. Я стою на пороге, дыша араком, воняю кровью. Рубашка липнет к голому телу. Против меня стоит Султана, жена Гавриэля.

Султана. Вы Джимуль Фадида? Тут так темно. Прошу прощения за поздний час. Меня зовут Султана, я жена Гавриэля Сиксо, толмача.

Впервые я могу рассмотреть ее вблизи. Она молода, хорошо сложена, хоть зад у нее и широк, как уд, кожа лица гладкая, головной платок туго замотан, глаза большие, губы пухлые, и все выражение лица как у избалованной и напуганной девочки.

Султана. Он к вам не заходил, случайно? С утра ушел к цирюльнику и до сих пор не вернулся. Я вне себя от тревоги, где только ни искала. Я знаю, он переводит бесплатно жалобы властям от таких женщин, как вы, такая чистая душа, я всегда говорю, нет никакого стыда в том, чтобы стирать и помогать по хозяйству. Вот у нас служанка, и по праздникам я никогда ее не забываю, на Песах отдала ей пару туфель, как новые были. Я поспрашивала людей у вас в округе, и эта милая девочка – Масуди ее зовут, так ведь? – она сказала, что вы та женщина, которой Гавриэль помогает. Простите, я много говорю, это от тревоги. Вы не видели его сегодня?

Мне хочется сказать ей: не умеешь стеречь своего мужчину – не удивляйся, если он у тебя исчезает.

Хочется сказать ей: он тут, позади меня, мы занимались любовью, а теперь он спит.

Хочется сказать ей: тебе нужно было соглашаться, когда он предложил взять меня второй женой.

Но внезапно я понимаю кое-что, что до сих пор не желала понимать. Султана отнюдь не устраивала скандала, когда Гавриэль попросил у нее согласия взять меня второй женой. Ибо он никогда не просил.

Султана. Мне действительно очень жаль, что я вас побеспокоила. Я искала по всей мелле. Послала брата поискать за стенами, а теперь и за него беспокоюсь. Вы знаете, что с нами делают, если ловят в такой час…

Так не говорят, так не смотрят на тех, кого твой муж хочет взять за себя второй женой. Я лишь служанка, для которой ее муж бесплатно переводит жалобы властям.

Султана. Моя мама говорит, что лучше старый и больной муж, чем такой, как Гавриэль.

Мне хочется сказать ей: Гавриэль тоже стар и болен. В душе.

Хочется сказать ей: заходи и забирай его, этого лжеца.

Хочется сказать ей: он мой ангел-хранитель – только вот не охраняет, да и не ангел тоже.

Хочется сказать ей: нет мужчин, и нет женщин, и нет душ-близнецов. Все рождаются поодиночке и умирают поодиночке.

Султана. Знаете, мне кажется, что должно произойти что-то плохое. Я всегда чувствую такие вещи. Когда я была маленькая, мой папа вышел в море в рыбацком баркасе, тогда была такая же жаркая ночь, море спокойное, но…

Она всхлипывает, по щекам текут слезы. Я не испытываю жалости к ней. Я и к себе-то не испытываю жалости.

Султана. Не знаю даже, почему у меня было чувство, что Гавриэль здесь. Он порой задерживается за переводом, такой педант. Но именно сегодня не могу понять, как он позволил себе так взять и исчезнуть…

Джимуль. Почему, что особенного именно сегодня?

Султана. Сегодня наш последний день здесь. Завтра мы отплываем в Британию.

Завтра?

Султана. Гавриэль получил приглашение от господина Рагшаба, слыхали о нем? “Финиковый король”.

Завтра?

Султана. Он ведь вырос в Гибралтаре, Гавриэль, по нему видно, а? Он не отсюда, нельзя ему здесь оставаться. И нам нельзя. Я больше не могу дышать воздухом этой меллы. Поймите меня, я здесь родилась и выросла, никогда не забуду это место, но я чувствую, что мое место в другой стране.

Завтра?

Султана. Я с ума схожу от беспокойства, говорю вам. Пойду к браху, нашему глашатаю, пусть пройдет по улицам, выкрикивая имя Гавриэля. С утра он сказал, что пойдет к цирюльнику, но его там не было, я проверила. Его видели на рынке, в ряду пряностей, что ему там делать – он ни одной приправы даже унции в жизни не купил, все в доме на мне…

Завтра?

Султана. Ладно, я должна вернуться к детям, они не могут заснуть. Волнуются очень, весь день помогали мне собирать в дорогу узлы с одеждой. Знаете, каково это – упаковать целый дом? Маленькая вдруг стала рыдать, говорит: не хочу, мол, никуда ехать. И все из-за глупости, которую ей муж ляпнул, о каком-то лорде, дескать, он возьмет ее в жены… Мечтатель! Забивает ей голову, право, какой дурак! Извините меня, что я вас донимаю. Вижу, вы уже в ночной рубашке. Доброй ночи. Да поможет вам Бог!

Джимуль. Да уж, да поможет.

Картина 12

Мятный чай

Я закрываю дверь и прижимаюсь к ней спиной. Мое сердце бьется медленнее, чем обычно, кровь будто застывает в жилах. Гавриэль уже не храпит. Внезапно он чихает. Никто не чихает во сне. Да, он проснулся. И я. И я проснулась.

Гавриэль. Я все слышал, ты просто ангел, Джимуль. Ты спасла меня от великой хшумы, и я отплачу сторицей, обещаю тебе.

Мне противно в его словах все: тон, выражения, тайный смысл.

Гавриэль. Я преклоняюсь перед тобой. Любая другая женщина – ха, что это? Я заснул в твоем платье… Только представь, если бы Султана нашла меня в этом!

Он ухмыляется, мужчина, чудом избежавший позора, и снимает с себя браслет и монисто. В моих ушах все еще звучит голос законной жены: “Завтра!”

Гавриэль. Она, конечно, ошиблась, сказав, что мы уезжаем завтра. Как можно? Не завтра. Неужели я бы не сказал тебе, если бы уезжал завтра? Она разволновалась, потому что я куда-то делся. С какой стати завтра?

Слишком уж много раз он повторил “завтра”. Продолжает “сочинять”.

Гавриэль. А у тебя большая душа, ты знаешь? То, что ты сейчас сделала, свидетельствует о подлинном величии.

Слово “завтра” означает надежду. Завтрашний день – это будущее, и все может случиться, так почему бы и не случиться чему-нибудь хорошему. “Ибо завтра сотворит Господь среди вас чудеса”[104].

Гавриэль. Я всегда думал, что связь между братом и сестрой в тысячу раз крепче связи между мужем и женой, сегодня же удостоверился в этом, увидев собственными глазами…

Однако “завтра” может прорицать погибель. “Не хвались завтрашним днем, потому что не знаешь, что́ родит тот день”[105].

Гавриэль. Где моя вторая туфля?

Порой “завтра” кажется неизмеримо далеким, почти недостижимым, и тогда лучше не строить планов, а сосредоточиться на дне сегодняшнем. “…Будем есть и пить, ибо завтра умрем”[106].

Джимуль. Хочешь есть, пить?.. Я вскипячу нам чайник.

Гавриэль. Сейчас?

Джимуль. Еще есть импа́де, миндальные печенья, которые я испекла.

Гавриэль. Вот видишь, об этом-то я и говорю, какая еще женщина поднесла бы мне сейчас стакан чая. Только женщина, лишенная и капли ревности или зависти. Только женщина, которая глубоко понимает душу мужчины. Только сестра, что желает мне блага. Не только я воздам тебе за это, Джимуль, воздаст и Пресвятой, да будет благословен. Он все видит и всему ведет счет.

Я беру медную жаровню, кладу в нее щепочек и сверху хвороста, который храню в углу комнаты. Поджигаю маленькую кучку с трех сторон, чтобы пламя занялось. Дерево сухо, кажется, что стоящая в доме жара одна могла заставить его загореться.

Гавриэль. Давай я тебе помогу…

Джимуль. Сдвинься-ка в сторону, глупыш, а то еще обожжешься.

Гавриэль. Уже обжегся – тобой!

Он соблазнительно щурится. Как же это омерзительно. Я накрываю жаровню круглой крышкой, испещренной дырками. Свет, еще миг назад затмевавший свечи, укрощен, и тени вновь гоняются друг за другом по комнате. Ставлю на огонь большой чайник, залитый водой меньше чем наполовину. Этого хватит, тут же нет большой семьи, готовящейся к чаепитию. Да и вообще нет семьи, по правде говоря.

Гавриэль. На улице тьма египетская. Долго я спал?

Я беру заварной чайничек, про который рассказывают, что он создан по образу верблюда. Носик – голова, пузатый корпус – тело, медная крышечка – горб, а медный набалдашничек, ввернутый в крышку, – седок. На весь чайничек я кладу заварки – одну ложку без горки.

Гавриэль. Ах…

Много ли нужно мужчине для счастья? Чтобы ему простили все его враки. Я расставляю два стакана на синийе, круглом подносе на острых ножках, и ставлю его на вышитую салфетку в изножье фаража.

Гавриэль. В честь какого праздника ты позажигала все эти свечи?

Джимуль. За души всех, кого мы оставили позади.

Гавриэль. Не забудь загасить их, когда пойдешь спать. Это опасно.

Беспокоится обо мне, мерзавец. Когда же мы стали настолько разными? Брошенный в Хорбице камень сплотил нас в единой судьбе, так когда же мы отдалились друг от друга? Когда были изгнаны из рая нашего детства? Или исторгнуты из горнила нашей юности? Два взрослых человека смотрят друг на друга и – не видят.

Джимуль. Ты не хочешь снять платье?

Гавриэль. Когда еще мне доведется попить чайку в платье? В Британии на такое косо посмотрят…

Джимуль. Сними мое платье! Ты его совсем растянул. Твой сарваль вон там.

Гавриэль. Хорошо-хорошо, ржала, к чему так злиться? Уже снимаю.

Гавриэль снимает платье и нежно кладет его в стороне. Минуту он стоит нагой, наслаждаясь легким дуновением воздуха, принесенным ночью. Член его вял, как и его сердце.

Гавриэль. Славно, что можно вот постоять у окна голым. Нечего стесняться мертвых, а?

Джимуль. Как раз их-то и надо стесняться.

Гавриэль. Вай-вай, сколько звезд! Ты только глянь, Джимуль.

Джимуль. Не могу, я чай готовлю.

Он прихватывает свои штаны пальцами ноги, как обезьяна, и поднимает их с пола, после чего запрыгивает в них, точно мальчишка. Чайник начинает пыхтеть, закипая, как мне кажется, быстрее, чем обычно. Я наливаю немного кипятка в заварочный чайничек и покачиваю его. Это стадия тсха́ры, когда листья чая встряхивают, заставляя кружиться, дабы они очнулись ото сна. Я наливаю чай в один стакан и отставляю его в сторону, чай из этого стакана будет снова залит в чайник чуть позже, он называется у нас душой чая. Да у этого чая больше души, чем у мужчины, собирающегося его выпить.

Гавриэль. И положи побольше мяты, Джимуль, чай без мяты это как султан без короны!

Он надевает рубашку, пока я доливаю воду в чайник с заваркой и снова потряхиваю из стороны в сторону. Это горькая вода, ее мы отольем, пить не станем. Теперь пришла очередь веточек мяты. Я беру добрую связку и хлопаю ею по ладони, чтобы высвободить запах, а затем заталкиваю ее в утробу моего медного верблюда. Заливаю внутрь душу чая, дожидавшуюся в сторонке, и до краев доливаю кипятком.

Гавриэль. а́има а́лик[107], ай да молодец, как пахнет, ба́ба рби![108]

Бью деревянным молоточком для колки сахара по сахарной голове и бросаю в чай три крупных куска. Чтоб было сладко, сладко, сладко. Гавриэль усаживается на низкий топчан, скрестив ноги. Разливаю, поднимая и опуская чайник, и струя из носика падает то с большей, то с меньшей высоты, так чтобы на поверхности чая образовалась ароматная лакомая пенка.

Джимуль. Подуй, это кипяток.

Большой и средний пальцы Гавриэля напрягаются, когда он подносит стакан ко рту. Он дует, и верхняя его губа вытягивается вперед, а нижняя подгибается под нее. Почему мне вдруг становится тошно при виде его? Этот мужчина – оскорбление Гитл и Гейле, вот что он такое.

Гавриэль. Ты, кажется, что-то говорила о печенье?

Я подаю ему испеченные мной импаде. О, сколько их было – бесчисленных попыток испечь нечто подобное пасхальным печеньям, которые мы вкушали в Венеции, но я все еще не добилась того самого вкуса.

Гавриэль. Объедение! Как наши марокканские “оленьи рожки”, да?

Джимуль. Нет.

Гавриэль. А как назывался тот клейкий кускус, который мы однажды…

Джимуль. Полента.

Гавриэль. Полента! Одно звучание этого слова – и ты уже переносишься за море.

Джимуль. Ты научил меня готовить поленту.

Гавриэль. Я? Невероятно… Порой мне хочется лечь и проспать неделю кряду, чтобы увидеть во сне всю нашу тогдашнюю жизнь, однако тут я говорю себе: Бог не для того вернул нас на землю, чтобы мы спали.

Джимуль. Да уж, он не возвращал нас на землю для того, чтобы мы все проспали.

Гавриэль. Экий дар ты получила – что все помнишь.

Джимуль. Наказание. Дар – это забвение. Но и я начинаю забывать. Вот только сегодня утром открываю глаза и понимаю, что не помню, какого роста был наш папа, Перец. Когда была ребенком, он казался мне высоким. Но был ли высоким на самом деле? Пытаюсь поставить его рядом с другими людьми, но у меня не выходит. В моих воспоминаниях он то и дело меняется, то растягивается, то укорачивается, я даже не помню…

Гавриэль. Извини меня, мне нужно… Всегда, проснувшись, я чуть не лопаюсь, а тут еще чаю напился. Где у тебя…

Джимуль. На улице. Но мой тебе совет – возьми ночной горшок, вон там, возле постели.

Гавриэль. Да-да, так будет лучше. А то соседи еще… В такое время…

Он мочится. Хлещущая долгая струя. Все это уже происходило когда-то.

Гавриэль. Ах!

Джимуль. Что случилось?

Гавриэль. Я вспомнил, что мне только что приснилось.

Джимуль. Что?

Гавриэль. Мне приснилось, что я ем устрицу, скользкую такую и волглую, это дурной знак?

Джимуль. Это было чудесное деяние, совершенное тобой. Настоящий подвиг.

Гавриэль. Что? Это и вправду было, я съел устрицу? Но ведь она трефная!

Джимуль. Ах, Гавриэль, Гавриэль, ну как ты познаешь самого себя, если не останешься со мной?

Гавриэль. По правде говоря, я отнюдь не уверен, что мне хочется познать себя больше, чем я уже знаю.

Джимуль. Женщиной ты был более любопытен.

Большой ночной мотылек влетает в окно. Перелетает от огонька к огоньку. Я не притронулась к чаю, но лицо у меня мокрое от пота. Я даже утираю пот с шеи.

Гавриэль. Ты так и не выпила свой чай.

Джимуль. Он еще слишком горячий.

Гавриэль. А я всегда пью горячий. Возьми хоть печенье.

Джимуль. Повариха одними похвалами уже сыта.

Гавриэль. Ты достойна всех и всяческих похвал – какие у тебя золотые руки… Что бы ты ни делала! Разве вот только что стрижка, тут тебе есть еще чему поучиться.

Он проводит рукой по волосам. Тут слишком длинно, там слишком коротко. Мы смеемся. А чего смеемся? Мужчина бросает женщину – это смешно? Но мы смеемся. Он не выносит моих слез.

Гавриэль. Я напишу тебе сразу по приезде в Британию, а ты подумай о подарке оттуда, фетровая шляпка, шелковое нижнее белье…

Он улыбается, и его десны розово посверкивают в мою сторону. Закидывает голову назад и одним глотком выпивает остаток чая с шумным всхлипом, затем резко выдыхает, хлопает руками по коленям и встает. Мои зрачки словно стекленеют. Сегодня здесь больше не будет слез. Сегодня не такой день, как все прочие дни.

Гавриэль. И́нти да́йман фи ба́ли, ты всегда в моих мыслях.

Джимуль. Я знаю.

Гавриэль. Льмхе́ба вальхде́ба ма фи́хум ма йи́тхеба. Любовь и горб – оба не скроешь.

Джимуль. В Хорбице у нас говорили: алтэ лыбе жоверт нит.

Гавриэль. Старая любовь не ржавеет.

Джимуль. Прекрасно, что-то ты все-таки помнишь.

Гавриэль. Я не помню. Ты говоришь, и я вдруг понимаю. Это как волшебство.

Джимуль. Это не волшебство. Это наша жизнь.

Гавриэль. Поцелуй на прощанье?

Джимуль. Поцелуй брата и сестры.

Гавриэль. Так вот? В щечку? А когда ты подставишь мне губы?

Джимуль. В следующем воплощении.

Картина 13

Финал

Гавриэль тянется взять зоху, свой черный сюртук, но я достаю его раньше и с улыбкой помогаю ему надеть. Он поворачивается ко мне спиной в горестном танце, вызывающем у меня отвращение, продевает правую руку в правый рукав. Левую руку у него уже не получается поднять. Он падает, обрушиваясь мне на руки, – руки, готовые его принять. Его взгляд полон изумления и бессилия.

Он задыхается, как если бы ему в горло заползла мышь. Его глаза широко открываются и закатываются, изо рта идет пена. Я руками сжимаю ему челюсти, принуждая его проглотить свою рвоту. Ни единой капельки ты здесь не уронишь, сударь мой Гавриэль. Я делаю это от любви. Только от любви.

Я волоку его на ковер. Он хрипит. Сердце его еще бьется. Поутру я сказала, что готова сдаться без всяких условий. Солгала. Было условие. Условие было таково: я сдамся, если будет кому сдаваться. Однако покоритель намеревался извратить божественный план, по которому нас вернули сюда вместе. Покоритель намеревался уехать со своей женой. Покоритель вовсе не намеревался принудить меня к сдаче.

Кузнец Амрам Хаддад страдает всякими хворобами, тяжелыми головокружениями, болью в костях, обильной мокротой. От всего этого он держит в доме порошки и отвары. Если взять с ноготок, то облегчение обеспечено, однако если набрать много порошков и насыпать их в медный чайник с доброй толикой мяты и обильно подсластить сахаром, а потом наливать чай в старый стеклянный стакан, утративший былую прозрачность, темной ночью при свете свечей и подать мужчине, спешащему к жене…

Джимуль. У тебя больше не разболится зуб, хайати[109].

Говорят, лучше один раз увидеть, чем тысячу раз услышать. Но порой одно слово стоит тысячи картинок. И как только взойдет солнце, слово это прозвучит неоднократно: “отравлен”.

“Отравлен”, – скажет врач-мусульманин, обследовав труп Гавриэля. “Отравлен?” – дрожа, прошепчет Султана. “Отравлен”, – испуганно вымолвят три его дочери и сын. “Отравлен”, – примутся судачить соседи. Вся мелла станет снова и снова повторять это слово, как молитву: “отравлен”, “отравлен”, “отравлен”, и все ощутят его горечь. Прозвучит оно и за пределами меллы, из уст консула, и финикового короля, и губернатора, а может, и из уст самого Султана.

Я перескакиваю через полный ночной горшок и зажигаю еще одну свечу, за душу Гавриэля.

Джимуль. В следующем воплощении я все тебе прощу, Гавриэль, клянусь. Но как Джимуль, мне это не по силам. Слишком глубока обида.

Над моим стаканом с чаем все еще поднимается пар, но я не делаю из него ни глотка. Самоубийство я оставляю девушкам из Вероны, хотя та, кого я знала, конечно же, не покончила с собой из-за моей смерти. Кто знает? Все это принадлежит дню прошедшему, я же – мои мысли устремлены в день грядущий.

Говорят, волосы продолжают расти и после смерти, – несмотря на это, я решаю довершить начатое. Беру тяжелые ножницы, усаживаюсь, скрестив ноги, кладу голову любимого моего себе на колени и, пока обрезаю его волосы, разговариваю шепотом с Судией праведным.

Джимуль. Да, Властелин мира, Ты не ошибаешься. Ты все отлично видишь. Но теперь я устанавливаю все, я, маленькая Джимуль. Есть ведь свобода выбора, нет? Так-то, я сделала выбор!

С юных лет Ты попирал мою душу и втаптывал в грязь мое тело, пренебрегал мною, выставлял меня на позор, избивал и насиловал, продавал меня первому встречному, а я на все была согласна, ибо верила, что такова воля Твоя.

И тогда, когда я пала ниже некуда, на самое дно рва преисподнего, Ты послал мне луч света. Я не просила, я уже ничего у Тебя не просила, Ты сам послал. Ты, а не серафим. На Тебе столько всего висит, может, Ты и не помнишь уже, как затащил толмача с клиентом-британцем в мою грязную каморку в Касабланке. Тебе напомнить, что на мне было надето, то бишь чего на мне не было надето, быть может, это освежит Твою память?

В великой Твоей милости Ты привел на мой порог мою душу-близнеца, дабы она разделила со мной бремя наказания. Да я всю жизнь, больше чем жизнь, ждала, когда смогу воссоединиться с ним, освятить наш союз пред лицом Твоим, родить от него дитя, которое бы прославляло имя Твое, а Ты, Ты что делаешь? Отбираешь его у меня? Вот так? Погрязшим в лживых россказнях? Сажаешь его на корабль, идущий в Британию, – без меня? Только с его женой и детьми? Завтра?

И еще я Тебе кое-что хочу сказать: я перестала понимать суть очищения, потому что больше не понимаю сути греха. Мы были всего лишь детьми в Хорбице, невинными, как козы и курицы вокруг нас. Как можно судить детей без меры милосердия? Топить нас во мраке смертной тени? Волочить нас из одного воплощения в другое, как падаль?.. А где же тогда были наши родители? Накажи их! Маму нашу накажи, которая не уследила за нами, папу, что подначивал нас, когда все стали швыряться камнями, накажи всех взрослых, которые были вокруг, – евреев и гоев! Ведь Павел погиб в ходе празднества, на котором мы стремились восславить имя Твое!

Ты, возвращающий души в истлевшие тела, почему бы Тебе не воплотить нас в гоев? Нам тесно среди евреев, которые все так и так взывают к Тебе, когда им больно, и умоляют о помощи. Дай мне стать мусульманкой в мусульманской стране или христианкой – в христианской, ибо избранный народ Твой скитается от чужбины к чужбине, и он а́сфаль аль-сафли́н, самый униженный из всех униженных.

И кстати, сообщаю Тебе, если Ты снова вернешь его мне женатым обманщиком, с оравой чужих детей, и он снова будет у меня пропадать и уплывать от меня за тридевять земель, клянусь Тебе Твоим же именем, Господи, я опять его убью. Не задумываясь. Заколю, отравлю, утоплю, сожгу, заморожу, придушу, настрогаю на мелкие кусочки. Как по мне, можешь сразу отправить меня в ад! Что может быть хуже того, что у меня тут было в этом воплощении? Да пусть меня повесят за груди, как в той венецианской книге, пусть заберет меня Самаэль из кошмаров Лейзера, благословенной памяти! Мне все равно. Справедливого суда – вот чего я требую! Праведного суда!

Йа мулана, Господи Боже наш, помилуй нас, о Бог, преисполненный милосердия. Ведь длань Твоя на всем. И длань Твоя – моя рука. Длань Твоя – та самая моя рука, что бросила камень, та же рука, что подмешала яд в чай моего любимого. Так возьми же ее, возьми эту руку и помоги мне… Нет у меня сил вонзить ножницы себе в сердце, нет их и на то, чтобы встать и выпить чай из моего стакана. Дабы загасить свечу моей жизни, Тебе придется послать ко мне соседей, и стражу, и палачей. Ибо у меня сил уже не осталось.

И последнее, Господи, прости Ты меня, Ты, все видящий с небес, сделай мне одолжение, взгляни-ка на минутку на голову Гавриэля, что скажешь, с этой стороны вышло покороче или мне кажется?

Души дорогие, голову Джимуль отрубили с восходом солнца. Тело ее, надо полагать, похоронено не было, а было брошено на растерзание хищным птицам, Гавриэль же, конечно, упокоился в “доме жизни” в Фесе, и, если вам когда-нибудь случится там побывать, можете пасть ниц на его могилу или хотя бы зажечь поминальную свечу, пусть речь и не идет о праведнике, а вовсе даже наоборот.

Сколько нами уже пройдено, а, души? А знаете, чего мы еще не делали вместе? Не молчали. Может, помолчим немного? Да, помолчим. Особенно с учетом того, что моя следующая реинкарнация преисполнена безмолвия. Я в ней и слова не вымолвил, жизнью клянусь.

Я тоже…

Я тоже хочу кое-что сказать. И скажу. Прямо сейчас и скажу, только вот отдышусь немного.

Прежде я вас просила уйти из книги, и знаете что? Я рада, что вы меня не послушались. А то бы и не узнали, кто таков Гриша на самом деле. Я и сама только теперь понимаю, что тогда у него на сердце было. Я то времечко отлично помню.

Когда Грише исполнилось двадцать семь, мы с ним переехали в Яфо, тут мы и по сей день живем. Вот потому Гриша и пишет, что он живет в арабской стране. В первое же утро нас разбудил голос муэдзина, запевшего “Аллах акбар”, в окно доносился сильный запах домашней еды, но не нашей домашней еды. Через несколько часов в дверь постучали наши соседи, Рани́н и Фа́ди, сказали “добро пожаловать”, принесли нам пахла́вы. Я первый раз ее попробовала, деликатес. Фади спрашивает Гришу: “Как тебя зовут?” А Гриша говорит: “Гриша”. И у меня целый день улыбка с лица не сходила, потому что раньше он отвечал “Гершон”.

Я думала, все, нет больше Гершона, Гриша мой возвратился ко мне. Гриша и вправду вернулся к жизни, посуду мыл, мусор выносил, за компьютером сидел. Не то чтобы мы не орали друг на друга, орали, конечно, но я была уверена, что самый тяжелый Гришин период остался позади.

Пусть мы и не самые социально активные в доме, но когда праздник какой-нибудь, Рамадан, к примеру, мы заходим к Ранин и Фади поздравить их. У них большая семья: шесть дочерей и сын, тот как принц просто. Недавно был скандал с Амаль, младшенькой их, – Фади застал ее с подружкой с сигаретами на крыше нашего дома. Как же он орал. А я себе думала: ну-ну, мне б такие проблемы с Гришей.

Через год – может, даже меньше – после нашего переезда в Яфо я снова почувствовала, что Гриша сбивается с пути. Посуду не моет, мусор не выносит, в компьютер почти не заглядывает, а только спит часами, а когда не спит, сидит на подоконнике большого окна в гостиной и курит. Ума не могла приложить, что мне для него сделать, чтоб ему было хорошо. Когда мы выходили на улицу, он на все натыкался и злился. А чего злиться на электрический столб, ну чего? Машина припаркованная чем провинилась? Дорогу переходим – я пытаюсь взять его за руку, а он не дает, так я только придерживаю его за спину, сзади так, чтоб быстрей переходил. Грише все равно, зеленый свет или красный, будто это огни на дискотеке. Один раз автобус затормозил резко-резко, потому что Гриша вдруг выскочил на мостовую. Водитель вышел и чуть не прибил Гришу насмерть. А он что, Гриша-то? Сказал: “Отстань от меня, это не я”. Что значит “это не я”, кто-нибудь может мне объяснить?

Вы простите меня, если я вам расскажу об одной мыслишке, только не говорите, что я извращенка. В то время я мечтала, чтобы Гриша снова сделался маленький и залез внутрь меня, так мне не надо будет о нем беспокоиться, как и было, когда он находился у меня в животе. Я ем – и он ест, когда мне холодно – и ему холодно, так я сама согреюсь и его согрею. Так мне не нужно думать, куда он идет и что с ним делают. Внутри меня ему безопасно как нигде.

Тут у нас в Яфо есть театр. Так чтоб поднять Грише настроение, я и говорю ему: давай, мол, пойдем вместе, на гастроли привозят постановку “Трех сестер” Чехова, с известными актерами. Я как приехала в Израиль, ни разу в театре не была. Гриша сначала не хотел, сказал, что театр – это одно старичье, корчат рожи и говорят чужими голосами. А я ему в ответ: иногда ложь в театре правдивее самой подлинной правды. Обещала, что потом сходим в “Макдоналдс”. Он его любит, ну что ты с ним сделаешь.

Он согласился. Приходит день, одеваемся, идем. Я была как во сне: атмосфера, свет, запах, люди, все нарядные – в общем, всё. Зашли в зал, нашли свой ряд, места. Десяти минут не прошло, как Гриша шепчет мне на ухо: “Обманщики”. Я говорю: “Тише, смотри спектакль”. А он уже громче говорит, обращаясь к артистам: “Врете вы всё!” Мне хотелось умереть на месте. Кто бы поверил, что мой сын вдруг заделался Станиславским. Говорю ему: “Сиди тихо, ты мешаешь мне и всем вокруг. Не хочешь смотреть, выйди из зала, а я остаюсь”. И не потому что билеты влетели в копеечку, мне действительно хотелось посмотреть спектакль.

Гриша спросил, сколько времени продолжается спектакль. Я сказала: “Три часа”. Он говорит: “По часу на сестру?” Тут уже публика начинает нервничать, что он разговаривает, и даже актеры делают паузу. Пришел театральный служитель и вывел Гришу из зала, а он по ходу кричит публике: “За что вы деньги-то платите? Вся ваша жизнь – спектакль, слышите, вы, лжецы!”

Вот и вся история. Вот потому-то, когда я увидела, как Гриша расписал вам свою жизнь в двадцать девять лет, будто это театральное действо, это был для меня большой сюрприз. Десять минут, что он успел там пробыть, что-то ему дали. И все книжки о театре, которые у нас есть, он перечитал. А иначе откуда бы ему писать так, чтобы это читалось как пьеса? Кое-что я все-таки сделала как надо, ну, как мама.

Когда я вышла на улицу после спектакля, сердце у меня билось как бешеное. Я тоже хотела “в Москву, в Москву, в Москву”. Это было что-то. Правда. Какая игра актрис, какие декорации, музыка… Ах. Правда, бывает, что сердце внутри тебя словно становится больше.

Я стала искать Гришу, он сказал, что подождет меня снаружи. Народу тьма, может, тыща человек, шум, гам, фонтан посредине плещется, кто-то играет на трубе, бублики продают. Я кричу: “Гриша. Гриша!” – а кто-то отвечает “да”, и это другой Гриша. Мало ли евреев, которых зовут Гриша? Я говорю: “Да не вы, Гриша – мой сын!” И начинаю тревожиться, как бы с ним чего плохого не вышло. И готова убить себя за то, что вот так сидела и три часа смотрела спектакль, пока с моим сыном черт знает что могло случиться. А домой пойти не могла, чувствовала, что Гриши там нет. А лето, платье так и липнет к телу. Только что была под кондиционером в театре, ощущала себя, будто в России, и вдруг я снова на Востоке.

В конце концов нашла Гришу. А вы что думали, материнская интуиция. Недалеко от театра есть кафе, где курят кальян, ну как же это на иврите будет… С такой трубкой и яблочным ароматом… Неважно, я вижу там Гришу. Сидит себе, пьет и курит такой кальян с каким-то мужчиной. Говорю ему: “Гриша, вот ты где, а я тебя везде ищу”. А он разозлился: “Иди отсюда, что ты тут делаешь…” Я говорю, что спектакль закончился. А он: “Ну так что?” А я: “Пойдем сходим в «Макдоналдс»”. А он: “Не хочу. Иди домой, я позже приду”. Тут я ему наврала, что плохо себя чувствую, если он со мной не пойдет, я могу и до дому не дойти. Тогда вдруг второй мужчина вмешивается, спрашивает: “Это твоя мама, Гриша? Очень приятно, Джибриль”. И тянет мне руку, я ее пожимаю, а этот Джибриль улыбается и говорит Грише: “Иди с мамой, важнее мамы ничего нет, мама, она ведь только одна”.

А Гриша говорит: “А это не моя мама, это Марина, а мам бывает больше одной”. И что мне делать в такой ситуации? Смеяться, плакать или под автобус броситься?

Я хотела было заплатить за то, что Гриша там выпил и выкурил, а Джибриль и говорит, что это за счет заведения, и улыбается мне и Грише. Гриша ему: “До свиданья, Джибриль”. И поводит так глазами… как кошка.

По дороге домой я учуяла от Гриша запах, спрашиваю: “Ты что, водку пил?” Он смеется. А я думаю: “Что ты смеешься, дегенерат?” Пару часов назад в театре орал, потом водку пил, и он еще смеется? Какая водка, говорит, тут тебе не Россия. Так что же ты пил, спаси господи? Арак, говорит, анисовку, говорит, анисовку, анисовку… А щеки румяные, как у красной девицы.

Хорошо, сказала я, больше никакого такого Джибриля не будет. И зажила себе дальше. А в следующую субботу заглянула в Гришину комнату, дверь была приоткрыта, и что же я вижу? Гриша совсем голый стоит перед зеркалом и запихивает это… ну, хозяйство свое… себе между ног, типа он женщина, у которой там ничего нет. Скажу вам как на духу, мне от этого совсем поплохело. Ничего ему не сказала. А что тут скажешь? Но как же мне дурно было.

Гриша зачастил в кафе к Джибрилю. Но кофе не пил, только чай с мятой. Один раз даже дома заварил такой чай. А хорошо заваривает. Наливает в стакан, первый стакан не пьет, говорит мне, что это душа чая, ну точь-в-точь как он это в своей пьесе описал. Это все его Джибриль научил. Гриша мне объяснил, что когда пьют чай и хорошенько о нем думают, то переносятся в то место, где этот чай вырос. Так ты сейчас в Китае? – спрашиваю. Я спрашиваю, а он знай себе смеется, так и заливается, даже чересчур. Как будто улетел в другое место. А я-то отлично знаю, куда он улетел. К Джибрилю.

Как-то еду с работы в автобусе, смотрю в окно, и вдруг мой взгляд зацепился за что-то. Это Гриша мой или не Гриша? Выскакиваю за остановку от дома и начинаю его высматривать. И точно, по нашему бульвару прогуливается мужик, и это мой Гриша, а платье на нем – мое зеленое платье.

Я была в шоке. Вспомнила, как Петя, бывший мой, переоделся в платье на Пурим, там еще, в Москве. И все еще глазам не могла поверить. Пошла за ним и говорю: “Гриша”. Даже не крикнула, а просто так сказала, по-обычному. А он, хоть и далеко был, услышал. Обернулся, замер. И только дышит тяжело. Вижу, что он страшится меня, стесняется, неудобно ему. А я пытаюсь улыбнуться и обратить все в шутку, говорю: “Это что, Пурим сегодня?” Нет, отвечает, просто лето, жарко. Хорошо, говорю, ты тут погуляй, а когда вернешься, заваришь мне того чаю, ну, как ты умеешь, ладно? Хорошо, говорит. И дальше пошел. Не помню, как я до дому добралась. В глазах темно. Но когда он вернулся, я ему ничего не сказала. Подумала себе, и что с того, что он платье нацепил, никого же не убил, или я ошибаюсь?

Через неделю Гриша взял мой лифчик и стал пихать в него носки. Потом стал брать мою косметику: лак, губную помаду, пудру, тушь для ресниц, консилер. Я стала его учить, как правильно все это накладывать, чтобы было красиво, почему бы и нет, от этого ведь тоже никто не умрет, правда?

Однажды он заперся в туалете и не выходит, долго. Я под дверью спрашиваю: “Все в порядке?” Не отвечает. Только слышу, выворачивает его. Хотела зайти, помочь ему, он не открывает. Говорю: “Гришенька, душенька, я же не сержусь на тебя ни за что, только открой”. Открыл. Что с тобой, солнце мое, говорю ему, ты заболел? Нет, говорит, не заболел, беременный я.

Если бы ваш сын сказал вам такое, вы бы посмеялись или, может, озлились, скажем, если бы принц Ранин и Фади сказал им это, был бы грандиозный скандал. А я… я уже столько пережила с Гришей. Ко всему была готова. Сказала ему: “В добрый час, давно уже мечтаю бабушкой стать”.

И так мы делали вид, будто Гриша беременный. Мне-то это как раз было на руку. К примеру, я хотела, чтобы Гриша покушал паштет из печенки, что я приготовила, так я ему и говорю: “Там много железа, это полезно для ребенка”, и он все съел. Сказала ему, чтоб делал гимнастику, иначе трудно будет рожать, и он начал ходить по утрам на море. Стала зачитывать ему всякие русские статьи о беременности из интернета, и он меня слушал. Мы стали много времени проводить вместе. Прям две подруги. И Гриша бросил курить, совсем, взял и бросил. А до того ведь много курил. Самое странное – через месяц он и в самом деле раздался. Может, конечно, это я только нафантазировала, а может, всему виной лепешки с затаром, что он покупает в пекарне Абулафии.

Однажды я пошла на блошиный рынок тут у нас в Яфо и увидела среди всего этого развала маленькие ботиночки для грудничка. Совсем новенькие, такие беленькие, с помпончиками. Это было что-то! Продавец подходит и говорит:

– Госпожа, тебе за красивые глаза отдам за пятьдесят шекелей.

Я перепугалась:

– Нет, нет, спасибо.

А он говорит:

– Сорок пять.

Я ему говорю:

– Да не нужно мне, нет, правда, у меня уже большой мальчик.

А он мне:

– Хорошо, для внуков возьми, за тридцать отдаю, последняя цена.

Я и взяла.

Как показала ботиночки Грише, он подскочил ко мне, мы обнялись и стояли обнявшись долго-долго, нам было хорошо, и я еще подумала: ну ведь от этого не умирают, или я ошибаюсь? А потом прошло несколько дней, и я почувствовала, что ошибаюсь – от этого таки умирают. Я умираю. Это разрушает мою психику.

Поговорила с Нурит, она работает у нас в лавке при музее. У нее сын психиатр. Вечно она разливается, какой он умный, какой талантливый, ну я и попросила его телефон. Неделю, может даже две, все собиралась с духом, потом наконец позвонила.

Психиатры не любят долго говорить по телефону, за это им денег не платят, так он сказал, чтоб мы с Гришей приезжали к нему в клинику в Тель-Авив. Для этого я немножко Грише соврала, сказала, что это гинеколог, который должен проверить состояние плода.

Только мы вошли в клинику, как Гриша и говорит:

– Это же психиатр, а ты говорила – гинеколог.

А Нуритин сын спрашивает:

– Ты сказала ему, что я гинеколог?

Я отвечаю:

– Да, иначе бы он не пошел.

А Гриша на это, с таким невинным видом:

– Отчего же не пошел бы? Конечно, пошел бы.

Тут я говорю Нуритиному сыну:

– У него ребеночек в животе.

А тот говорит:

– Понимаю.

И странно так на меня смотрит, и начинается дискуссия, как будто это я психованная, а не Гриша.

Он мне говорит, этот умник-психиатр:

– Когда ты начала думать, что у него ребеночек в животе?

– Когда Гриша сказал мне, – отвечаю, – что он беременный.

– И ты ему сразу поверила? Ты полагаешь, что мужчина может забеременеть?

– Конечно же, нет, – говорю, – за кого ты меня принимаешь?

А Гриша вдруг ввязывается и отпускает с этаким сарказмом:

– Доктор, она купила ботиночки для младенца.

Тут я как заору вне себя от стыда:

– Не покупала я!

А Гриша:

– Да покупала, покупала, она врет.

А я, даже не знаю, что со мной вдруг приключилось, у меня слюна изо рта потекла, и такое чувство – еще секунда, и я убила бы Гришу.

Психиатр спрашивает:

– Гриша, ты можешь ненадолго оставить меня наедине с мамой?

Гриша в ответ:

– Охотно, доктор.

И получается так, из-за его правильного и красивого иврита, будто он нормальный, а это я с катушек съехала. У моего сына, стоит ему только захотеть, великий талант – захочет, будет профессор, не захочет – кажется инфантильным ребенком. Все по его выбору.

Когда Гриша вышел из кабинета, я тихо объяснила Нуритиному сыну, что Гриша нуждается в клиническом лечении. Почему? – спрашивает. Начала рассказывать ему про Джибриля. Доктор стал объяснять мне, что если Гриша гомосексуалист, то я должна принимать его таким, и даже если он встречается с арабом, то тоже. И снова выходит, что я примитивная, а у Гриши современные взгляды. А я пытаюсь объяснить ему, что это все не так, что Гришу необходимо поместить в психиатрическую лечебницу.

Рассказала ему, как Гриша брал мои платья и косметику. Нуритин сын сказал, что если мужчина желает одеваться, как женщина, это еще не повод помещать его в такое место. Я вижу, что сама запуталась, что ничего толком не могу объяснить, может быть, из-за языка. Хотела ему рассказать, как Гриша однажды пришел к нам в музей и чуть не утонул в картине Каналетто, но поняла, что стоит мне это сказать – он и вправду подумает, что я ненормальная.

Тогда доктор сказал мне, чтобы я взяла салфетку и вытерла глаза. И я взяла и вытерла. Может, хочешь стакан воды? – спрашивает. Я и воды выпила. Он подошел, сел рядом со мной и тихо так стал расспрашивать о Гришином детстве, о моем детстве, о моем бывшем муже, об эмиграции, да хорошо ли я сплю, да есть ли у меня сексуальная жизнь. С чего вдруг его занимает моя сексуальная жизнь, думаю. Если такая ваша психиатрия, то спасибо и до свиданья.

Перед тем как нам уходить, Нуритин сын выписал нам рецепт. И кому, думаете, выписал – Грише? С какой стати, да Гриша в отличном состоянии. Маме, конечно же, маме. Чтобы нервы успокоить. Врать не стану, принимала я эти таблетки, даже по две сразу, да, даже помогало немного. Но когда упаковка закончилась, больше я к Нуритиному сыну не пошла.

Лето в тот год не желало кончаться, и я уже мечтала о зиме, о ветрах. Однажды возвращаюсь из музея и вижу, что у Гриши странное выражение лица. Спрашиваю, как жизнь, он не отвечает. Спросила, может, он чаю хочет, а он говорит:

– Я больше не пью чай.

– Почему нет?

– Да так, – отвечает, – не пью больше чаю, и все тут.

Я поняла, что он не в настроении. Говорю ему:

– Я новый лак купила. Посмотришь?

А он мне:

– Зачем мне лак, что я, женщина?

Я и сказала:

– Ну-ну, это что-то новенькое.

Включила телевизор. Гриша садится рядом. Его плечо касается моего, мы молчим. Смотрим на русском канале какую-то юмористическую передачу, но никто из нас не смеется. Вдруг Гриша берет сигарету и закуривает. Я тоже зажигаю сигарету, и мы курим вместе. Я поняла, что вся эта история с беременностью закончилась.

По правде сказать, мне стало грустно. Видно, и я слишком глубоко увязла в этой игре. Такое ощущение, будто был младенец и умер. Как когда-то у меня с Исааком, который был слишком худым, чтобы выжить. Что тут сделаешь? Каждый папа когда-то был сыном, но не каждый сын становится папой. А теперь я думаю – это такая удача, что у Гриши нет детей. Он не способен быть папой.

На следующий день Гриша до самого вечера не вставал с постели. Спрашиваю:

– Это из-за Джибриля?

А он говорит:

– Нет больше Джибриля. Джибриль умер.

Так он сказал и повернулся лицом к стене, а мне стало очень страшно. Тут же напридумывала себе, что он что-то сотворил с Джибрилем, а теперь прячется здесь от полиции, которая вот-вот придет его арестовывать. А как мне заботиться о Грише, если он будет в тюрьме? И что со мной будет? Тогда уж наверняка станут говорить, что я плохая мать. Даже Ранин и Фади, которые знают меня как облупленную.

Значит, когда Гриша уснул, я вышла из дома и пошла в то кафе. И что я вижу? Джибриль расставляет стулья на улице. Аллах акбар, подумала я и поспешила уйти оттуда, пока он меня не увидел. Поняла, что это еще одна метафора – на самом деле Джибриль не умер, но для Гриши как бы умер. Интересно, а когда я умру для Гриши? И умру ли сначала метафорически или физически?

Гриша описал способ, как проверить, чувствуем ли мы свое “я”, переродившееся в очередном воплощении, – ну что человек может щекотать себя и смеяться от щекотки. Вот я и проверила – пощекотала себя под мышкой. Скажете, что я дура, но это заставило меня рассмеяться. Просто зайтись от смеха. Может, и не от самой щекотки, а оттого что я вообще это делаю, может, меня именно это рассмешило. А может, я смеялась, лишь бы не плакать, не знаю.

Наша соседка Ранин говорит: ты красивая женщина, почему бы тебе снова не выйти замуж? А узнав, что я не еврейка, хотела познакомить меня с арабом-христианином. А мне все равно, еврей, или христианин, или мусульманин, или вообще кто из какого-нибудь мультика, – второй раз я себе кольцо на палец не надену. У меня есть Гриша, мальчик, которому четыреста лет и который ведет себя как четырехлетка, вот и хватит с меня.

Кто позаботится о Грише, если не я? Только я. Только я. Только я. Если бы нужно было дать титры о Гришиной жизни, как в фильме, то написали бы: автор сценария – мама, декорации – мама, продюсер – мама, и даже Гришу, героя фильма, мама сотворила. Не Бог. Мама.

Ладно, я тут, как всегда, морочу вам голову, а Гриша тем временем собрался куда-то пойти. Я только дам ему денег и сразу обратно – почитать, что он еще написал. Если и вы хотите читать дальше, то почему бы и нет, только, пожалуйста, читайте тихо, чтобы он не заподозрил, что тут кто-то есть, потому что когда Гриша видит, что у него есть внимательная публика, все у него выходит грандиозным и экстравагантным, а это ни к чему.

Flohleben[110]

Дахау,

Германия

1942 год

Аплодисменты Гретхен, танцовщице-попрыгунье! Прежде чем мы перейдем к заключительному номеру, попрошу всех бросить в платок пожертвования на наш маленький цирк. Поройтесь в карманах, поскребите по душам, мы принимаем всё: хлебные крошки, картофельные очистки или даже горячий яблочный штрудель с schlagsahne![111]

А теперь – звезда, которую вы так жаждали увидеть. В отличие от своих предшественников, она не тащит за собой кареты, не ходит по канату, не бегает иноходью и не играет на скрипке, нет, нет, нет, она не прикована ни к какому приспособлению или устройству, она – вольная душа! Да, она сосет мою кровь, но она же и доставляет мне наслаждение. Она способна подпрыгнуть на высоту в триста своих ростов, но не беспокойтесь, она всегда возвращается. Ах, если бы я только умел прыгать, как она, я бы легко перескочил через любую ограду, через любые ворота, да что я говорю – ворота, ограду… Я бы одним скачком перемахнул через Рейхстаг, вот так, оп, оп, оп, оп! Damen und Herren[112], евреи и еврейки, – внимание! Кто моргнет – тот все пропустит. Принимайте самую большую в мире блоху, принимайте… Голиа-афа!

Айн-цвай-драй… Оп!

Голиаф… Оп!

Я сказал оп…

Ну, гутен морген…

Опля!

Опля!

Опсале!

Может, он голоден… Это займет всего минутку, друзья, подходите ближе, тоже занятное зрелище, какое не каждый день увидишь. Вот, я сажаю его себе на руку, и он сосет мою кровь, по капелькам, пусть их и немного осталось. Как грудничок, а?

Ну, что это, Голиаф, позоришь папочку? Ты не голоден? Может, тут не так вкусно, да, привкус номера… Прошу прощения, господа. Мы тотчас продолжим.

Голиаф, оп!

Оп!

Оп!

Оп!

Оп!

Оп!

Каков подлец!

Ты так нам всю репутацию загубишь! Желаете снова полюбоваться на Гретхен? Нет?

Некрасиво смеяться, господа, это же не собака. Посмотрел бы я на вас, как бы вы его дрессировали! Голиаф… умоляю тебя… ради меня… Вот оно, я же говорил, что он просто прикидывается. Готовы?

О            п!

Каков прыжок! Ни в сказке сказать, ни пером описать! Вон он там!

Кто врет? Пардон?! Я в жизни не лгал! Он прыгнул!

Так вы это пропустили, сударь. И вы тоже, сударыня! Вы все моргнули, другого объяснения у меня нет.

Что?!.. С какой стати сдох?! Вы, видно, сроду не видали дохлую блоху.

Он жив! Вот…

Оп…

Думаете, куда вы идете? К конкурентам? В театр? На концерт? На бал? У вас поезд уходит? Кастрюли на плите выкипают?

Ну, и идите…

Идите…

Идите…

Чтоб вам пусто было! Вот так вот… оп!

Что за мир?.. Оп!

На нас потоп надвигается, а ковчега-то и нет… Оп!

Больше уж нет “каждой твари по паре”, теперь все мокнут поодиночке…

Оп!

Пресвятой, да будешь Ты благословен, сделай так, чтоб он подпрыгнул.

Оп!

Все ушли уже. Ради меня. Пусть подпрыгнет.

Оп!

Если Ты существуешь, дай же знак.

Оп!

Оп!

Оп!

Оп!

Оп!

Здесь…

Здесь я хочу остановиться и частным образом попросить прощения у всех, кто пережил Холокост. Простите, простите и еще раз простите. Это так вульгарно – то, что Гриша тут написал. Так не поступают с людьми, которых постигла настоящая катастрофа. Что это?! Блошиный цирк… или как там называют этих мерзких тварей. Надеюсь, вы не обиделись, ведь вы уже так давно здесь, в книге.

Как всегда, я тут для того, чтобы рассказать вам, как все было на самом деле. Это все произошло здесь, в Израиле, когда Грише был тридцать один год. И хоть он и выглядел ребенком, ходил уже по-стариковски, медленно-медленно, словно по колено в воде. Когда человек превращается в старика, знаете? Когда его вчера живее для него, чем его сегодня. Когда он думает о мертвых больше, чем о живых. И когда люди вокруг становятся совершенно безразличны для него, пусть даже это собственная мать.

А кстати, в России это не называют Холокост и даже не Вторая мировая война. Там это называется Великая Отечественная война. Смотрите, как от названия меняется история! В Холокосте мы потерпели поражение, в Великой Отечественной войне победили. Хотя, по сути, что значит “победили”?.. Даже тот, кто думал, что победил, – проиграл… Знаете, кто выигрывает войну? Только тот, кто остается жив. Погибший всегда проигрывает, неважно, на чьей он стороне.

Однажды в рыбной лавке в Яфо я видела выходца оттуда, с номером на руке. Он хотел купить карпа, но только голову. Смотреть было больно. После Холокоста у людей в Израиле в ноздрях стоял запах крематория. А их дети, родившиеся в Израиле, уже не слышали запаха, но температура тела у них была как в крематории. А у их детей нет такой температуры, но они словно наполнены газом. Чиркни спичкой – и все взорвется. И как-то это проникло и в людей, которые вообще родом с Востока, из Марокко, Ирака, Йемена, Эфиопии, и теперь в День памяти Катастрофы плачут все вместе, все евреи. Да, по сути, какая разница, я тоже плачу, а я не еврейка.

Иногда я себя ощущаю очень даже еврейкой. В музее как-то была выставка детских рисунков из гетто. Я туда неделю ходила, но о рисунках ничего сказать не могу. Кто их вообще видел, эти рисунки? Я видела только слезы, стоявшие у меня в глазах.

Так вот, восемь лет назад мы с Гришей отправились на улицу Алленби покупать ему ботинки, потому что старые его выглядели хуже, чем обувка у бомжа, который иногда прохаживается у нашего дома. И вдруг я слышу сирену. Громко так воет. Ву-у-у-у. Я подумала, война началась, Тель-Авив обстреливают ракетами. Дернулась было бежать в бомбоубежище, но вижу – никто не бежит, наоборот, все стоят на месте. И смотрят вниз с грустными лицами. Тут я сразу смекнула – День Катастрофы. Такая штука может запросто из тебя шизофреничку сделать, когда не знаешь, то ли в бомбоубежище бежать, то ли застыть на месте.

Короче говоря, как все, так и я – стою на месте, смотрю в асфальт, тихо предаюсь своим мыслям. Думаю о советских солдатах, дошедших до Берлина, думаю, каково это было – оказаться маленькой девочкой в эшелоне, везущем тебя в концлагерь. Сирена звучит долго, много о чем успеваешь подумать. Вспомнила итальянский фильм, в котором папа дурачится перед своим сыном, превращая Холокост как бы в игру. Вдруг Гриша, а он стоял рядом со мной, начал прыгать как заведенный. Прыг-прыг-прыг.

Сперва люди просто пялились на него, не понимали, что это с ним, потом, наверно, подумали, что он религиозный, потому что есть такие религиозные, которые не стоят во время сирены в День Катастрофы. Не знаю почему, это же их дедушка с бабушкой там погибли, не чьи-нибудь еще, но они не стоят, и все тут.

Короче, Гриша прыгает, прыгает, а потом начинает выкрикивать: оп, оп, оп! Тут уже два человека посерьезнее озлились на него. Я пыталась встать между ними, но они и меня оттолкнули. Подумать только, что такого, в конце концов, Гриша сделал, не кричал же он “Хайль Гитлер”, только прыгал на месте и выкрикивал “оп”. От этого ведь не умирают, правда?

Они его пинали и после того, как он упал на землю. Будешь уважать память о Холокосте, приговаривали, будешь теперь уважать выживших. Он им сказал: “Я и сам из выживших”. Не нужно быть гением в математике, чтобы понять, что Гриша, которому был тогда тридцать один год, не мог быть современником Холокоста. А он знай себе тянет: “Вы мне руку сломали, нацисты, нацисты!” У нас здесь люди не любят, когда их зовут нацистами. Я им говорю: “Я его мама, оставьте его, вы делаете ему больно!” А Гриша знай долдонит: “Я был там, во время Холокоста, был вместе с Гретхен. Мы вместе выступали в цирке, спросите тех, кто там был… Голиаф, оп, оп, оп!”

Ладно, тут они перестали его бить, потому как видят – у него с головой не в порядке. Сказали мне: “Коли ты его мать, забери его отсюда”. Сирена замолчала, и все вернулись к своим делам, как будто и не было ничего, ни сирены, ни Холокоста. Только Гриша так и лежит на земле, за руку держится и хнычет: “Моя вина. Моя вина. Вся Катастрофа произошла из-за меня”.

Вы понимаете? В этом весь Гриша. Холокост произошел из-за него. А мне с этим жить.

Теперь в отношении Гришиного рассказа, будто бы он был тогда этой маленькой скотинкой, блохом или как там его, – это как раз очень правильная метафора. Гриша и вправду кровосос, он пьет кровь, мою кровь. У меня и крови-то почти не осталось. Когда родился, он сильно так сосал, сосал из меня молоко. Такой был голодный младенец. Но красивый, очень красивый. И не выглядел младенцем, выглядел взрослым: глаза большие, губы толстые и много волос. Это как раз сейчас, когда ему почти сорок, он стал выглядеть как младенец, с этой своей лысиной.

Знаете что? Пока Гриша не вернулся, я вам еще кое-что расскажу, что тогда случилось. Только принесу Гришину записку, я ее сохранила. Одну минутку.

Я ее нашла в кармане его брюк, когда занималась стиркой. Прочитала и ничего не поняла. А через несколько дней пошла в поликлинику, и там со мной разговорился один господин, немолодой, но очень приятный. Знаете, как это бывает, люди сидят в очереди к врачу и говорят о чем-нибудь. Рассказала ему, что я из Москвы, о том о сем, пока разговор не дошел до моего сына, и я показала ему найденную записку. Спросила, может ли он мне объяснить, что здесь написано, потому что иврит у меня не ахти какой. Он сказал: “Ты не понимаешь, потому что это не иврит, это мамэ-лошн”. Я спросила, что это, и он перевел: мамин язык, но моя-то мама на этом языке не говорила. Короче, это вообще не иврит, а идиш. Вот я вам перепишу тут и оригинал, и перевод того господина из поликлиники:

Алэ́йн из ди нешо́мэ рейн.

Душа чиста, когда она одна.

Мне показалось, что это очень красиво сказано, но смысла я до конца так и не поняла. Подумала, может, Гриша желает остаться одиноким, потому что только так он чувствует себя чистым. Потом мне пришло в голову, что, может быть, это со мной он ощущает себя нечистым. Одно я точно знаю: ничего хорошего нет, когда душа одинока. Об этой записке я с ним никогда не заговаривала. Негоже вечно заниматься душами и всякими такими вещами. Кто все время думает о смерти, у того не остается времени на жизнь. Потому-то меня и злило поначалу, что вы читаете эту книгу. Не хотелось, чтобы вы еще глубже заталкивали его во все эти мысли. Теперь я уже привыкла к тому, что вы здесь. Даже спасибо вам скажу, потому что, в конце концов, вы читаете и мою историю. Я всего этого никогда никому не рассказывала. Не люблю, как бы это сказать, вываливать короб со своими проблемами на чью-то голову.

После того Дня Катастрофы, когда Грише сломали руку, он проходил с гипсом целый месяц. И больше не хотел покупать ботинки, с тех пор только в домашних тапочках ходил. Да и на улицу не слишком-то хотел выходить. Прошло, наверно, полтора года, а может, и два, пока он по-настоящему выбрался из дома. Тело у него стало белое-белое, потому что он и солнца-то никогда не видел. Я тогда думала, ничего страшного, чего ему там искать-то, снаружи, – как под автобус попасть, в море утонуть, снова под удары подставиться? Лучше уж пусть дома сидит, в тишине и покое, людей не пугает, знай в компьютере фильмы смотрит. Хотя он никогда не досматривает фильм до конца. Либо заснет, либо разозлится и выключит. Детективы он не любит. Триллеры не любит. Смотрит в основном романтические картины. Но без постельных сцен. Когда слишком много секса, сразу выключает. И даже злится. Вот такой он.

Неделю назад пришел в гостиную, зажигалку искал. Протягиваю ему зажигалку, он пытается, пытается закурить, а она не работает. Вдруг он швыряет в меня пепельницу. Я уже привыкла к этим его скандалам. Говорит мне, чтоб сходила, купила зажигалку. Я пошла, а что, у меня есть выбор? Возвращаюсь, а Гриша на полу, с такой пеной на губах. Я испугалась, что это эпилепсия. Попыталась его поднять – какое там, тяжелый. Этот мальчик, говорю вам, через что только я с ним не прошла. Под конец, когда он затих и снова задышал, я дала ему воды, вытерла лицо. Спрашиваю: “Ты как, в порядке?” Да, говорит, в порядке. Что случилось? Не знает. И так я сидела на полу и держала его, пока он не заснул у меня на руках. Как младенец.

Это все произошло ровно неделю назад. А когда он проснулся, все так же у меня на руках, даже доброе утро не сказал, сразу пошел к компьютеру в своей комнате и начал писать все то, что вы тут прочитали, в этой книге. И все это написал за одну неделю. Феномен. А сегодня ничего не писал. Проспал до часу дня, потом бесконечно лежал в ванне, курил у большого окна в гостиной и только после этого отправился к Абулафии купить лепешку с затаром. Несколько часов назад это было. А сейчас уже девять вечера. На улице непроглядная темень. Сколько времени нужно, чтобы съесть лепешку и вернуться домой?

Вы тут уже давно в этой книге, может, вы мне скажете, где он может быть? Вдруг есть среди читателей психолог, психиатр, ветеринар? Куда Гриша мог пойти? Он вернется, правда? Вернется или не вернется? Вдруг найдется среди читателей полицейский, который свяжется с полицией и попросит всех полицейских в районе Яфо поискать Гришу? Только чтоб объяснил им, что сын мой способен назваться другим именем, не Гришей, так что мало только спросить, как его зовут. Он тридцатидевятилетний малыш, лысый, почти без волос, полный, в тапочках, а то и вовсе босиком, он может быть у Абулафии, или в “Макдоналдсе”, а то и на море, или кто-то забрал его – сказал ему что-нибудь, а Гриша и рад пойти за ним, он такой наивный, и что если его запихнули в машину и увезли куда-нибудь далеко, или же… Нет, так невозможно… Невозможно в этом мире быть хорошей матерью, просто невозможно.

Я прошу вас помочь мне, пожалуйста.

Пожалуйста, души!

Жизнь

Тель-Авив —

Яфо

2020 год

Камень

Четыреста лет тому назад, будучи девятилетним ребенком, я поднял камень и бросил его в другого человека. С тех пор этот камень летает внутри моей головы. Всякий раз, когда я пытался твердо встать на ноги, он опрокидывал меня. От столетия к столетию он все больше стачивался, как и свойственно витающим камням, и вот в XXI веке от него ничего почти не осталось, кроме каменной пыли. Однако пыль сия не дает мне дышать.

Приличия требуют, чтобы я представил себя, то есть рассказал, кто я таков в нынешнем воплощении. Меня зовут Г… Черт, секунду, у меня упала… Простите, минутку.

Пытался дотянуться до бутылки с кока-колой, а тут эта чертова пепельница, у которой и так все уже через край лезло… Неважно. Знаете что? Я еще не готов обнаружить себя перед вами в теперешнем моем обличье. Стыдно ли мне? Призна́юсь, да, мне неловко. Не позволите ли мне сделать это постепенно? Спасибо.

Целую неделю я барабанил перед вами по клавишам, как машинистка в суде. Вон вся клавиатура грязная донельзя. Тянул и тянул нить из шерстяного клубка воспоминаний, а теперь от него почти ничего и не осталось. Для каждой реинкарнации я открывал в компьютере отдельный файл, и этот вот уже у меня пятый. Я писал, не оглядываясь назад. Боюсь, что прочитай я хоть слово из написанного, стыда не оберусь. А ведь похерить все, что я понаписал, – проще простого. Не нужно уподобляться Николаю Гоголю, который, вернувшись из Иерусалима, велел слуге разжечь камин, запалив в нем хворост для растопки, потом совал в него поленья, а после и черновик второго тома “Мертвых душ”, бросал в пламя страницу за страницей. В наше время всего-то и нужно – нажать на клавишу Delete.

Но нет пока.

Я рассказывал о себе в третьем лице, чтобы вы меня не побили, но именно из-за такой отстраненности могу сказать вам с полной уверенностью – это был я. Это я. Люди по большей части забывают имена детей, с которыми они ходили вместе в детский сад, и уж подавно – имена тех, кого они знали в предыдущих своих воплощениях. А я помню, помню лица, помню языки, помню даже запах лепешек, которые оставляла наша корова в Хорбице, что я могу с этим поделать? Минутку… Еще раз прошу прощения…

Ого, это ж надо, какой был приступ кашля. Думал, что душу сейчас выкашляю. Это со мной бывает порой. Извините. Это проходит, только если закурить. Парадоксально, но подтверждается опытом. Вот, прикурил. Фу-у…

Выпускаю колечко дыма, пропуская сквозь него колечко поменьше, а затем выдуваю в его середину тоненькую белую струйку дыма. Гитл внутри Гейле внутри Гавриэля внутри Гретхен внутри… Где она во всем этом дыму XXI века? Ведь это для нее я пишу. У всех этих букв лишь одно предназначение – добраться до нее.

Самый простой путь – выложить все это в сети, но кому охота светиться на этом виртуальном нудистском пляже? Мне нужна пара крепких рук, чтобы удерживала меня от этой оргии вытаращившихся глаз, когда вдруг звяк – тебе сообщение, звяк – вылетает реклама на весь дисплей, звяк – ролик с кошками, а тут уже как-то немного хочется, гм… и тогда… мерзость.

Итак, печатная книга. Я не ищу издательств, заинтересованных в книгах, по которым снимут фильмы, это вам слишком дорого станет, души, – исторический фильм со множеством мест съемок, нет и нет. Я сам напечатаю и переплету несколько экземпляров в “«Коби-пейст» – все виды печати, графический дизайн, визитные карточки, надежный и дешевый сервис, доставка на дом”.

Кто мне помешает засунуть книжку на полку бестселлеров в книжном магазине? А когда найдется покупатель, который выберет именно меня, может быть даже сама моя душа-близнец, кассир не сумеет просканировать штрихкод и заключит: “Надо же, не могу найти это в компьютере. Знаете что, милочка, забирайте просто так, наверно, кто-то забыл здесь книжку. Вон на ней даже выходных данных нет”.

Возможно, душа вообще за пределами Израиля. Тут поможет международная почтовая служба. Тысячи посылок, подобно аистам, проделывают свой путь вокруг земного шара. Вышлю экземпляры, по крайней мере, по следующим четырем адресам:

Хорбiца, Киïвська область, Украïна

Calle Ghetto Vecchio, Venezia VE, Italia

Alte Römerstraße, 75, 85221 Dachau, Deutschland[113]

Получатели, безусловно, подивятся посылке, поленятся вернуть отправителю, но книгу в мусор не выбросят. В наше время пищу выбрасывают без зазрения совести, но книги пока еще нет. В крайнем случае оставляют их на скамейке, и кто-нибудь их забирает. Я не боюсь, что моя книга будет пылиться без толку на протяжении поколений, – настанет день, и для нее найдется избавитель. Избавитель сей будет велик в словесах и ничтожен в делах своих, необязательно красив по критериям глянцевых журналов, но с внушительной внешностью, на которую трудно не обратить внимание, атеист, побаивающийся Бога, человек, которому как-то раз дали пощечину, и это только рассмешило его, из тех людей, что предпочитают почитать о море, чем искупаться в нем. Некто подобный обязательно будет дружен с моей душой-близнецом, и хотя она не заронила в нем сомнения – не из тех ли она душ, что прошли множество реинкарнаций? – он скажет ей:

– Эй, слышишь? Слышишь? Послушай-ка… (Ибо душа отнюдь не всегда внимательно его слушает.) Я нашел это на улице, три таблетки от аллергии выпил, пока решился взять в руки. Это немного странная история, сразу и не поймешь – нужно время, не все написано на том же уровне, но есть занимательные места. Герой – невыносимый субъект, душа которого перевоплощается уже четыреста лет, а еще там как будто есть такая же душа, в которую он влюблен, хотя она вроде как сестра ему, а еще есть совсем дурная глава, в которой они блохи… Неважно, это кажется полным дерьмом, когда вот так объясняют, но мне почему-то подумалось, что тебе понравится.

Так он ей скажет, и душа прикусит губу, чтобы не закричать, рука ее прижмется к сердцу, чтобы не дать ему выскочить из груди, – движение, которые он истолкует превратно, увидев в нем сексуальный намек, что подвигнет его на попытку поцеловать ее, а она не оттолкнет его, но потому лишь, что застынет на месте. Это будет неловкий момент. Она цинично отшутится, выдернет из его рук груду переплетенных страниц и попросит его уйти, потому что “просто падает с ног от усталости”.

Когда он уйдет, она покружит, как моль, над листами книги, скрутит косячок, но курить не станет, чтобы оставаться трезвой, потому что ей обязательно нужно быть трезвой, а то она еще может подумать, что все это происходит лишь в ее воображении, и тогда начнет читать.

Буквы будут прыгать у нее перед глазами, как блохи, и она не сумеет прочесть написанного, да и читать нет причины, она и так все это знает. Поищет на задней стороне обложки какие-нибудь выходные данные и обнаружит название “Коби-пейст” с банальным логотипом в виде пера, но ниже замерцает у нее перед глазами надпись: “Иерусалимский бульвар, Яфо”. Возможно, ей придется пересечь океан, однако она, как и я, конечно, испытывает смертельный ужас от одной мысли вверить себя этим дребезжащим железным крыльям.

А быть может, она не боится летать, но ей не хватит денег на билет на самолет. Может, у нее нет денег даже на зубную пасту. Может, у нее и зубов-то нет. А тогда нет у нее и никакого друга-читателя, который захотел бы ее поцеловать.

А может быть, у нее есть все, не один друг, а тысяча, может, она знаменитость и у нее нет времени на чтение длинных книг, она читает только сообщения от фотографов-экспериментаторов из Исландии и критику, посвященную ей и ее талантливым друзьям.

Быть может, она игуана, или вошь, или гигантская морская черепаха, или…

Нет-нет-нет, в этот черный волшебный круг я больше не вернусь. Бесплодные видения такого рода могут закончиться еще одним разрушительным душевным потрясением. Я ведь не для нее пишу. В этом воплощении я совсем один. Совершенно один.

Каждое предложение, что я пишу, от буквы к букве становится старше. Точка в конце его – могильная яма. Каждая запятая – болезнь, предвещающая смерть. Каждое двоеточие лелеет напрасное чаяние. Каждый дефис – удар мечом. Многоточие – ложь мира грядущего, которого нет в помине…

Все, больше не могу писать…

Продолжаю. Со страхом смерти, несмотря на страх смерти, вопреки страху смерти. Как в человеке, умершем уже не раз, во мне нет страха смерти. Напротив, я испытываю страх перед жизнью.

Моя книга увидит свет, пока я утопаю во тьме. В будущем перевоплощении я сам найду в ней утешение. Заплачу астрономическую сумму ушлому охотнику за книгами, который изыщет для меня пожелтевший экземпляр с переломанным корешком – в мире, где бумажные книги будут предметом интереса лишь для заядлых коллекционеров. Видишь эту древность, похвастаюсь я перед ним, это я написал. И пусть думает что хочет, грабитель.

Да-да, я пишу для себя, не для нее. С самого начала я писал для себя. Для себя и для вас, души.

День сегодняшний

Одно дело – записывать воспоминания о предыдущих реинкарнациях, и совсем другое – документировать текущее воплощение. Я никогда не вел дневник. Я боюсь, что если опишу день сегодняшний, он обернется последним моим днем. Да и у кого сейчас хватит сил выслушать рассказ о целой жизни?

Что касается технических деталей, меня зовут Григорий Цирульник, для близких – Гриша. После репатриации в Израиль меня стали звать Гершон. Если вы спросите меня, то я не ощущаю себя ни Григорием, ни Гришей и уж никак не Гершоном. Возраст? Тридцать девять. Да, это воплощение тянется дольше, чем предыдущие.

Место жительства: Яфо, Израиль. Что представляет собой Яфо? Возьмите самый убогий район в вашем городе, теперь затолкайте туда два конфликтующих друг с другом народа, добавьте горстку нелегальных иммигрантов и поместите их всех в доме, построенном шестьдесят лет назад и никогда не ремонтировавшемся. Поднимитесь по выщербленным ступеням (лифта нет) на четвертый этаж и постучите в дверь (звонок не работает) – и, может быть, я вам открою. Примерно четыре тысячи лет назад Ирод преподнес Яфо в дар Клеопатре, сегодня она могла бы запросто предъявить претензию.

За окном январь, однако жарко. Час дня. Для меня это еще утро, но для Марины… Ах да, надо же рассказать и о ней.

Марина – женщина, которой выпала сомнительная честь послужить мне матерью в этом воплощении. Она постсоветская эмигрантка с посттравматическим синдромом, девушка с плаката, посвященного человеческим страданиям. Всегда с пятнами помады на губах и стрелками на чулках. Даже в возрасте шестидесяти двух лет продолжает поддерживать связь с одноклассницами, оставшимися в России. Однажды она показала мне фотографию одной из них у куста малины. “Это на даче!” – воскликнула она ностальгически. Дача – это летний домик по-русски. Я сказал: “Ты сейчас дома, а на дворе лето, так чему тут завидовать?”

Это она меня разбудила постукиванием ногтей по клавишам, словно мышь гадила мне в ухо. Я виноват, что единственный в доме компьютер стоит именно в моей комнате? Мне вот-вот уже стукнет сорок, черт возьми. Я сплю голым и думаю, что любой здравомыслящий человек согласится с тем, что я имею право на минимальное личное пространство. Я отбросил одеяло и встал перед ней, одетый не более чем когда вылез у нее между ног. Она унеслась прочь, кудахча как курица: “Что ты, Гриша, прямо как маленький!” Я крикнул ей вслед: “Я тебе три тыщи раз говорил не входить ко мне в комнату, когда я сплю!”

Я согласен терпеть ее только потому, что она платит за квартиру и по счетам. Марина работает смотрительницей в Тель-Авивском музее. Это вроде спасателя, только без солнца, без моря и без спасания. Главное сходство – это слова “осторожно” и “нет”, которые она выкрикивает с сильным акцентом каждому, кто слишком близко подойдет к какой-нибудь картине, или разговаривает по мобильному, или обжимается с девушкой в темном углу. Честь вам и хвала, госпожа Марина, за то, как вы использовали свою привезенную из России академическую степень.

На сей раз я родился в Москве в 1981 году. Замерзшие железные качели-карусели, худенькая училка в массивных очках, цветные обои, гитара-семиструнка, кряхтящий, как старуха, паркет, творог с изюмом, прерывистая мелодия перестука створок турникета в метро, от которой сжимается сердце. Мой русский – язык девятилетнего ребенка, в этом возрасте я уехал в Израиль. Очень редко я отвечаю Марине по-русски, в основном когда злюсь или подлизываюсь.

Тьфу, какая вдруг сухость во рту… Почистить зубы, что ли? Да нет, достаточно выпить немного кока-колы, ой, лопающиеся пузырьки на поверхности черной жидкости напоминают мне венецианский небосвод. Ну и ну, как же сухо во рту…

К черту, теперь мне надо отлить. Кстати, в этом воплощении мне сделали обрезание в десять лет, через год после того, как мы приехали в Израиль. Варвары. Мой отец в этом воплощении, Петр Цирульник, отвез меня в больницу в Иерусалиме без всяких там предисловий и объяснений. Я стоял в очереди из новых репатриантов, детей, подростков и даже взрослых мужиков. Ни один из них не пришел заключать завет с Богом, единственной их целью было стать равными среди равных, а для этого нужно резать – так постановил отдел социальной инженерии в плавильном котле еврейского государства. Деловая торопливая атмосфера, чтобы никто не успел передумать. Длинноволосый парень с ученым видом объяснял, что брит-мила[114] – это татуировка на половом члене. Другой, худой и смуглый, утверждал, что Бричмула – место в Казахстане. Из всех них лишь я точно знал, что должно произойти. В прошлом я уже дважды прошел через это, как Гец и как Гедалья, но не противился и не возражал другим, почему – сложно объяснить. Я был отстранен и погружен в себя. Когда отошла местная анестезия, которую нам сделали, о-о-о…

Пардон, еще секунда, и я описаюсь, сейчас вернусь!

Ладно, это заняло много времени, потому что я принял ванну. Было необходимо, я не мылся с того дня, когда начал писа́ть, то есть неделю. Вдруг почувствовал себя таким замаранным, будто все мое тело покрылось толстой коркой грязи.

Слава богу, это книга, а не фильм. Несмотря на возникшую между нами близость, дорогие души, думается, мне было бы неловко принимать на ваших глазах ванну в моем нынешнем обличье. Гец был мальчиком с ангельской внешностью, Гедалья – видным юношей, Джимуль – женщиной, возбуждавшей страстные чувства, Голиаф выглядел как все твари его вида – блоха, она и есть блоха, однако я, души, в этом воплощении… еврейский Квазимодо.

Лежа в ванне, я заметил паука-пройдоху, который сплел свою паутину в углу потолка. Помахал ему рукой в знак приветствия. Мерзавец никак не отреагировал. Тогда я показал ему кукиш. Это вызвало у меня бурный смех. Сейчас-то мне это уже не кажется смешным.

Я всегда лежу в ванне по многу часов, раз в сколько-то времени меняю воду, пока горячая вода не кончается, и тогда валяюсь в холодной воде, почти ледяной. Марина, которая и минуты не может остаться одна, заколотила в дверь ванной и проревела: “Ты там жив?” Я в ответ: “Определи понятие «жизнь»”. Да она стакану с чаем не даст определения. Снова стучит: “Гриша, ты там жив?” Я ответил: “Нет!” Это заткнуло ей рот.

Когда я вышел, завернувшись в полотенце, в доме царила тишина. Однако, подойдя к двери моей комнаты, я услышал какое-то пыхтенье. Переждал под закрытой дверью с чувством омерзения. Неужели старуха смотрит порно? Не удивлюсь, если она ищет ролики в категории “инцест”. Я ворвался в комнату, стараясь не глядеть в ее сторону.

– Я не смотрю, только вещи возьму! – выкрикнул я.

В ответ Марина отреагировала чем-то вокальным и непереводимым. Как же это патетично, подумалось мне, наверняка порно. Сам я воздерживаюсь от этого. Смотрел какое-то время, но… Нет, нет, это грубо, это омерзительно, опускает меня на такую низкую ступень, откуда мне трудно взобраться обратно вверх.

Закутавшись в махровое полотенце, я уселся на подоконник большого окна в гостиной. Прикурил сигарету. Капли стекали у меня по затылку с остатков волос – у меня лысина, как тонзура у монаха. Разглядывал свои черепашьи ноги. Долбаный отек то появляется, то исчезает. Врач рекомендовал держать ноги в приподнятом положении, именно это я и делаю.

Мне трудно вспомнить, как прошли следующие три часа. После недели непрерывного писания было бы естественно снова сесть за книгу, но у меня не было сил. Прикончил пачку сигарет. Попытался покормить голубя хлебными крошками, не преуспел. Кашлял, как задыхающийся пеликан. Воткнул палец в вазон за окном, убедившись, что земля в нем совсем высохла. Прошелся мимо книжного шкафа, даже не взглянув на него. Я больше не читаю. В последние годы концентрация внимания у меня уже не та, что прежде. Я присоединился к рядам миллионов телезрителей. Минуточку! Это мне напомнило, что я так и не упомянул о том, что же подвигло меня писать книгу. История постыдная, но все лучше, чем рассказывать о том, как я пил кока-колу или валялся в ванне.

На излете новостей

Неделю назад я по всей квартире искал зажигалку. Клянусь, если Бог существует, он точно клептоман по части зажигалок.

Марина волочилась за мной:

– Что ты ищешь, Гришенька?

Под столом в гостиной я нашел грязную вилку, клубок пыли и муравьиную дорожку. Марина убирает только верхние поверхности – стол, полку, мраморную столешницу у мойки. Пол далек от нее. И вот так я погрязаю в пыли, снова в пыли.

Я спросил ее, где зажигалка, она сразу же перепугалась:

– Да тут была, погоди, погоди…

Пока она искала, я переключал каналы: военная операция, эксклюзивное расследование, пастуший пирог для веганов…

– Вот она! – помахала Марина ядовито-зеленой зажигалкой. Какое уродство. Эта женщина лишена самого элементарного эстетического чувства.

Я снова и снова проворачивал кремневое колесико, не дававшее искры, подсасывая незажженную сигарету.

– Это нехорошо, – высказала она, по своему обыкновению, то, что и так было ясно, и продолжала бормотать: – Была еще одна, может, завалилась за…

– Тихо ты! – резко цыкнул я на нее, потому что расслышал словосочетание “переселение душ”.

На экране появился гладковолосый американский мальчик. Интервьюер рассказал, что в прежней своей жизни мальчик был летчиком по имени Роберт, трагически разбившимся при крушении самолета.

– Кажется, у меня в сумочке была еще…

– Да заткнись ты, сказал же!

Ринувшись к телевизору, я потерял левый тапок, но не стал задерживаться из-за такого пустяка. Я прямо-таки прилип к экрану. Пятилетний мальчик уверенно указывал в фотоальбоме на самолет, который пилотировал в день крушения, умело подражал профессиональному жаргону при радиопереговорах, упоминал имена офицеров эскадрильи и, самое важное, – точно показал на карте точку посреди удаленного озера, где, по его утверждению, он потерял управление и рухнул со своим самолетом вниз. Дело, уже полвека остававшееся неразгаданной тайной, заново открыли. Была создана специальная поисковая партия.

Я затягивался незажженной сигаретой, когда они вытаскивали из глубин озера проржавевший остов истребителя. Левая моя стопа, следуя навязанному ей босому состоянию, наползла на правую, отчего мне стало трудно сохранять равновесие. А они умеют подладить музыкальный ряд, мерзавцы: аккорды с возрастающим напряжением, ракурс съемки и, конечно, сам мальчик, говоривший как взрослый.

Марина принялась демонстративно убирать со стола, я и это проигнорировал.

– Ты помнишь, что произошло после смерти? – спросил интервьюер. – Я имею в виду, между предыдущим воплощением и нынешней жизнью?

Я увеличил громкость, чтобы не пропустить ни слова, хотя и предполагал, что мальчик – статист, за игру которого заплатили его родителям.

– Да, помню, я помню, – сказал мальчик.

– Зачем так громко? – спросила Марина.

Излишнее замечание. Я ведь просил, чтоб было тихо, нет? Я запустил в нее стеклянной пепельницей, стоявшей на столе. Марина увернулась, пепельница с пронзительным звоном впечаталась в стенку, во все стороны разлетелись окурки.

Камера наезжала на мальчика, когда Марина неуклюже прошла перед телевизором, задев ногой провод. Изображение исчезло.

– Что ты наделала?!

– Ты еще побросайся в меня пепельницами, психопат!

Я выронил незажженную сигарету и наклонился, чтобы поправить вилку. Один из штырьков погнулся. Я попытался выпрямить его, но так, чтобы он не сломался. Это была работенка для виртуозов тонкой моторики, к числу которых я не отношусь. В конце концов мне удалось вставить вилку в розетку.

– Твою мать! – стукнул я по телевизору.

– Ты его сломаешь!

Хватило одного взгляда, чтобы она ретировалась на кухню. Я годами избегал темы переселения душ, популярные фильмы и писанина об этом вызывали у меня отвращение, особенно обложки: рожица младенца, свеча, загорающаяся от свечи, крутящаяся дверь – одним словом, кошмар. Книги об этом казались мне фальшивкой, документальные фильмы – чересчур постановочными, но что-то в этом мальчике…

На экране возникла картинка. Реклама. Японский автомобиль, гигиеническая прокладка, энергетический напиток, реклама рекламной компании. Снова тот мальчик. Я не только ничего не пропустил, они даже вернулись назад, к первому вопросу интервьюера.

– Ты помнишь, что произошло после смерти? Я имею в виду, между предыдущим воплощением и нынешней жизнью?

– Да, помню, я помню, – сказал мальчик, и камера наехала на его лицо.

Он рассказал, что после катастрофы почувствовал, как его душа покидает тело и воспаряет ввысь (насмотрелся рисованных мультиков пацан); вспомнил, как витал “над озером и над миром” (расплывчатая формулировочка), а потом вступил в тоннель с белым светом в конце (экая заезженная ложь); встретился с бородатым старцем (Кто бы это мог быть, детки? Господин Боженька?! Архангел Гавриил? Вергилий? Охранник у входа в рай?), который взял его за руку и разъяснил, что жизнь его оборвалась преждевременно (она всегда обрывается преждевременно, даже если тебе сто два года). Добрый старец послал его обратно в мир (в мамочкину письку он его послал), дабы он смог исполнить до конца свое предназначение (И в чем же оно заключается? В обнаружении остова ржавого самолета? Спасибо огромное, а ты не мог бы поделиться с телезрителями ответом на вопрос, зачем люди рождаются и умирают, долбаный ты врун-зассыха!).

– Я совсем не скучаю по тому миру, – заключил мальчик свой трогательный рассказ. – Я люблю моих родителей и благодарю Бога за возможность снова жить в этом мире.

Камера вернулась в студию, украшенную белыми облачками.

– Потрясающе, не правда ли? – произнес идиот, сидевший в соломенном кресле.

Выяснилось, что репортаж об американском мальчике был показан в рамках программы “Новое веяние” с ведущим доктором Йорамом Алони, занимающимся “терапией прошлых жизней”. Ведущий пригласил телезрителей звонить по телефону, номер которого появился на экране.

Глупости, подумал я. Это что, новый тренд – перевоплощаться? Но руки сами потянулись к телефону.

– Марина!

– Чего ты опять орешь?

– Пойди купи мне зажигалку.

– Сейчас.

– Не сейчас, а сию минуту. Я хочу курить!

Она не ответила.

– Мамочка, пожа-алу-уйста!

Подействовало как заклинание. Она ушла, и я в ту же секунду набрал номер. Я намеревался положить конец этому балагану – посмеюсь этому доктору в лицо, в прямом эфире, на глазах у всей страны. Я ждал на линии под перезвон воздушных колокольчиков.

– “Новое веяние”, здравствуйте! С кем я говорю? Алло, алло…

– Здравствуйте… Мне бы хотелось выступить в прямом эфире с… с реконструктором перевоплощений.

– Доктором Йорамом Алони, да. У вас был опыт реконструкции прошлого воплощения? Вы знакомы с методом “золотой нити”? Проходили раньше курс регрессионной терапии?

Что? О чем это она, к чертовой матери… Я прикрыл трубку рукой, зайдясь в хохоте.

– Алло, вас очень плохо слышно. Мне нужно записать ваши данные, чтобы доктор Алони смог подготовить вашу карту души. Алло? Вы на линии?

– Да-да, я здесь…

Я продиктовал ей данные: имя, дату, точное время и место рождения, и тогда она спросила:

– Вам кажется, что ваше развитие соответствует возрасту? Испытываете ли вы состояния дежавю? Привлекает ли вас особенно какой-нибудь определенный период истории?

Я ответил положительно на все вопросы, она возликовала и снова перевела меня в режим ожидания.

– Терапия прошлых жизней способна помочь с решением таких проблем, как поиск подходящей пары, снижение уровня тревожности, открытие энергетических каналов… – Доктор в телевизоре стал нести ахинею о карме, круговороте жизни и смерти, смешивая вместе любые теории из всевозможных школ.

Наконец он обратился ко мне напрямую.

– Дорогие телезрители, с нами на линии находится некто Г., полное имя хранится в редакции. Добрый вечер, Г.

– Как дела, доктор? – сказал я и закусил губу. Мне хотелось дать ему немножко поразглагольствовать, прежде чем я разрушу его карьеру.

– Вы бы не могли убавить громкость телевизора рядом с вами?

– Да-да, – сказал я и приглушил звук.

– Итак, наша ассистентка собрала личные данные Г., чтобы подготовить то, что мы называем картой души. И только бросив на нее мимолетный взгляд, я уже вижу здесь нечто совершенно фантастическое…

– Что? Что вы там видите? – спросил я.

– А вы любопытны, Г., и уверен, наши телезрители также сгорают от любопытства, однако ответы мы узна́ем только после рекламы!

Я поднял сигарету, которую успел выронить, и затянулся. Выпустил в воздух несколько воображаемых колечек дыма. Мне было стыдно, с какой быстротой я угодил в ловушку. Ясное дело, ничегошеньки он не увидел, а просто использует рекламную паузу, чтобы что-нибудь сочинить на скорую руку.

Ну конечно же, подумал я, так этот кретин и догадается с ходу, что в прошлых воплощениях я был парнем в Венеции, женщиной в Марокко и блохой в Дахау! Ха-ха! Реклама тянулась целую вечность, однако доктор наконец снова показался на экране. Напомнив зрителям, на чем мы остановились, он обратился ко мне:

– Готовы?

– Всегда готов! – ответил я.

– Ну, коли так, Г., я со всей достоверностью вижу, что вы были женщиной.

– Невелика хитрость, вы наверняка всем это говорите.

– Это верно, многие души меняют пол от воплощения к воплощению.

– Прекрасно, тогда вы, может быть, откроете нам что-нибудь поконкретнее, мистер доктор, иначе все могут подумать, что вы просто…

– Если я верно читаю вашу карту души, вы были женщиной в очень жарком месте… Марокко?.. Это вам что-то говорит? Вы молчите, потому что это правильно? Алло? Г.?

– Я… да, я здесь…

– А в одной из реинкарнаций, не знаю, до или после, я вижу мужчину в… Я вижу тут каналы… Амстердам? Нет-нет… Венеция! Может так быть?

– Что? Как вы?..

– Я ошеломлю вас даже больше, мне кажется, если скажу, что в одном из перевоплощений вы были блохой. Это нечто, с чем я еще не сталкивался. Однако… да. Блоха. И не просто так, а блоха в Дахау!

– Что это?.. Сукин сын… Откуда?.. – Я рухнул на стол.

– Теперь я хочу открыть нашими телезрителям, какой разряд у вашей души.

– Открыть что? – спросил я.

– У каждой души есть разряд, и я вам доложу, что ваша душа, к примеру, относится к разряду староживущих душ, приближающихся к концу странствия. Да-да, это ваша последняя реинкарнация.

– Что вы имеете в виду? Как – последняя?

– В этом мире мы все – гости, – сказал доктор. – Вскоре вы присоединитесь к узлу душ.

– Мать твоя присоединится к узлу душ, – сказал я в трубку. – С чего вдруг это у меня последняя реинкарнация?

– Я понимаю, что вы взволнованы, однако в нашей программе мы стараемся соблюдать уважительный тон…

– Да кем ты себя возомнил, хвост ты крысиный, враль, ноль без палочки!

На экране вновь появилась реклама. Я со всей силой саданул трубкой по экрану, так что она раскололась, а по экрану пошла трещина.

После многих лет бесчувствия у меня в голове поселился ритм, словно заиграл трансовый трек: Гец, Гец, Гец, Гец, Гец, Гец, Гитл, Гитл, Гец, Гец…

Все, что происходило вслед за этим, было словно в тумане. Время умерло. С утра я встал и начал писа́ть… ну, то, что вы здесь прочли. Может, это дневник, может, роман или, может, завещание. Я был больше не в состоянии оставаться один, а потому и выдумал вас, души дорогие.

Но сейчас, да, только сейчас я понимаю, в какую ловушку угодил. Пойми я это раньше, наверно, не написал бы ни слова. Доктор не составлял никакой карты моей души, он ни черта не знал, все, что он сказал, – я сам ему открыл. Во время рекламной паузы. Напомню, если вы забыли.

“Ну конечно же, – подумал я, – так вот этот кретин и догадается с ходу, что в прошлых воплощениях я был парнем в Венеции, женщиной в Марокко и блохой в Дахау! Ха-ха!”

Иногда я думаю вслух. Ассистентка услышала эти слова на другом конце линии и передала их доктору. Вот и решение загадки. Простое и грубое. Но зачем ему было говорить, что это моя последняя реинкарнация, – хоть убейте меня, ума не приложу.

Прогулка по Яфо

Но вернемся в день сегодняшний. Часам к пяти вечера меня начал мучить голод. Марина все еще сидела за компьютером в моей комнате. У меня закралось подозрение, что она там стала звездой в эротическом чате с извращенцами со всего мира. Вы удивитесь, есть люди, которые ищут именно такую, как она, – с серьгами, грозящими порвать мочки. Жаль, что до них не доносится амбре ее тошнотворных духов.

Убраться отсюда, подумал я, хотя бы на пару часов. Когда я натягивал на себя длинную майку, у меня в голове вдруг всплыло воспоминание: я – Джимуль, путающаяся в платье в поисках проема для головы. Это привело меня в полную прострацию. Где я, а где Джимуль, теперь-то? Надел шорты неопознаваемого цвета. Я, щеголявший в сюртуке из оленьей кожи, ныне довольствуюсь линялым тряпьем и резиновыми шлепанцами. Не то чтобы мне есть кого очаровывать. Все люди, которых я знал, пали от стрел охотника-времени. Безжалостно вырезаны забвением. Я взглянул на отражение моего лица в треснувшем экране телевизора и представил, что смотрю передачу о последней в мире панде.

Солнце стояло низко. Светофоры перемигивались друг с дружкой красными и зелеными огнями. Люди шли, уставившись в экранчики телефонов и воткнув в уши беспроводные радионаушники. Будто все записались на забег с неочевидной точкой финиша. Я плелся медленно, всем назло.

Обычный мой круг начинается у пекарни Абулафии на улице Йефет. Я купил две лепешки с затаром и сжевал их стоя. Противень с горячими самбусками с сыром и грибами выехал из печи, и я показал на один.

– Один раз живем, а? – ухмыльнулся пекарь.

Ну это как сказать, подумал я.

– Угощайся. – Он протянул мне розовый кокосовый батончик за счет заведения.

Пальцы у меня были в жире, так что я попытался содрать обертку зубами. Безуспешно. Женщина сказала своему сынишке:

– Пойдем, солнышко, не надо на него смотреть.

Стрелки на часах, что на башне на Часовой площади, показывали семь с чем-то. В этом воплощении время сочится из моей жизни. Я вышел на Иерусалимский бульвар и побрел к площади у театра. Однажды Марина вытащила меня на спектакль. Да нет, это неважно, еще одна никчемная история. Воспоминания как вши – есть одна, значит, будь уверен, их целая стая, и все высиживают гнид у тебя на голове.

Я уселся на парапете у фонтана, среди зрителей, ждавших открытия театра, и сделал вид, что кого-то жду. Слизывал с пальцев прилипшие крупинки затара. Трубач зашелся в пронзительной трели. Я вспотел. В двадцать первом веке люди защищаются от пота, словно от эпидемии. Мне это представляется странным. У меня запотели очки, и я был вынужден протереть их майкой. Судя по взгляду дамы в вечернем платье, подозреваю, что я слишком высоко задрал майку. “Куда катится эта страна”, – выпалил кто-то. Это он обо мне. Эта страна, вы уж простите меня за мелочность, существует немного и благодаря мне, милостивый государь. Триста лет назад или около того я, помнится, сделал щедрое пожертвование посланцу, прибывшему в Венецию для сбора средств на устройство страны. Я не требую повесить мне мемориальную доску, но хоть чуточку уважения могли бы и оказать.

В шлепанец попал камушек, я наклонился, чтобы его вытряхнуть, а когда поднял голову, все исчезли с площади, словно сговорились убежать от меня. И появились снова за стеклянными дверями освещенного фойе театра. Охранник мотнул головой, показывая, что мне не стоит и пытаться войти внутрь. Да кто вообще хочет туда входить? По-любому ни один спектакль не сравнится с тем, в котором я участвовал в Хорбице.

Вечер вкрадчиво подполз из-за спины, внезапно застелив глаза пеленой мрака. В кармане у меня еще оставалось несколько монет. В кафе “Арома” тебя просят назвать свое имя, а потом выкрикивают его, и оно несется в пространстве, отражаясь от стен. Гриша. Гри-иша. Ну так я пошел в “Макдоналдс”.

В “Маке” на Иерусалимском бульваре работают в основном подростки-арабы из Яфо, а они не смотрят криво, когда мужик вроде меня берет порцию мороженого “Биг сандэй” с шоколадным сиропом и яблочным пирожком и садится есть один. После мороженого я ем что-нибудь соленое, скажем, чипсы. И это не кажется им чудны́м. По вечерам здесь довольно много народу. Я встал в очередь. У окна сидела семья из пяти душ, в которой все, казалось, не исключая и маленькой девчушки на коленях у матери, ели так, будто боролись за главный приз в конкурсе “Кто больше сожрет”.

Передо мной в очереди стоял худой большеухий парень в костюме. Чувствовалось, что он напряжен. Из-под воротника у него выходил провод, закрепленный скотчем на затылке, он извивался вокруг его правого уха и к щеке крепился еще одним куском скотча.

– Это не взрывное устройство, а нек-майк. – Он успокаивающе улыбнулся в мою сторону.

Я кивнул, не скрывая подозрительности.

– Это микрофон, – подмигнул он и, приподняв лацкан пиджака, показал черную коробочку, из которой и тянулся провод. – Я артист в театре тут рядом, но мой выход только в конце действия, так что у меня есть время…

Получив свое мороженое с пирожком, я уселся за столик один. За соседним столом сидели три девчонки, от которых доносился словно звук дождя, так дружно они стучали длинными ноготками по экранам своих мобильников. Они прерывались лишь для того, чтобы закинуть в рот горстку картошки фри из красных картонок. То, что они оставят, пусть только четыре или пять ломтиков, мне хватит, чтобы перебить приторную сладость мороженого. Это преступление – выбрасывать свежую пищу в мусор. Я как-никак пережил Холокост.

Я откусил от пирожка. Макнул его в мороженое и откусил еще кусок. Мороженое холодное, пирожок горячий, арахис и шоколад. Что ни говори, мир явно стал лучше за последние четыреста лет.

– Ладно, я пошла, – приподнялась вдруг одна из школьниц.

– Ты чего?

– Я тебе сто раз говорила, у меня завтра переэкзаменовка по истории.

– Ой, точно, какая я дура…

– Удачи, душенька!

Когда в ходе истории меня возвращали на переэкзаменовку, никто не желал моей душе удачи. Никто не раздавал силлабусов с экзаменационным материалом, неудивительно, что я раз за разом проваливался, вот и решил, что не стану больше отвечать ни на один вопрос, пока экзаменатор не явится передо мной лично. Но он, как уже было сказано, так и не явился. Девчонки встали, не убрав за собой подносов, после них остались целые горы картошки и не вскрытых упаковок с соусами. Я вышел, не прикоснувшись к их еде, и поспешил домой. К кому? К вам, души дорогие, к вам!

Последний день?

Вот и все, и было утро, и был вечер: день один[115]. Если я умру сегодня, то на моей могиле напишут: 1620–2020. Красиво, а? На самом деле я точно не знаю, в каком году родился, просто так ляпнул, чтоб получилось круглое число.

Сколько у меня сигарет? Вот дерьмо! Три… Как я мог забыть купить сигарет? Ладно, Марина притащит! Ну где же еще ей быть, конечно, во второй комнате, телевизор смотрит. Вернувшись домой, я первым делом выгнал ее из моей комнаты. Стоит мне выйти, как она сразу прилипает к компьютеру. Может, замышляет бросить меня и вернуться в Россию. Или переписывается с кем-нибудь, кто представляет ее себе этакой Марией Шараповой. Ха-ха! С натяжкой Анна Каренина после встречи с поездом.

Души, рассказать вам о моем папе в этом перерождении? Да нет, на самом деле что-то не хочется. Отвратная личность.

Вы смотрели фильм “Двое”? Неважно, фильм плохой, хотя когда-то я его любил. Та-па-та-па-та.

Ла-ла-ла.

Сделаю вещь, которой ни разу не делал, с тех пор как начал писать, – вернусь назад и перечитаю написанное.

“Души дорогие, даже не знаю, с чего вдруг я так напрягся… Если хотите, могу прямо сейчас умереть. Тут. Перед вами. Умереть – пустяк, смерть всегда все та же смерть. Это жизнь меняется”.

А неплохо.

Сука.

Ведьма.

Холера.

Я обнаружил шедевральную прозу, которую родившая меня женщина вставила в мою личную книгу. В нашу, души, личную книгу. Как подумаешь, что она, этими сморщенными пальцами с отколупывающимся лаком… Проныра уродливая, вросший ноготь, дьявол во плоти.

Минутку, только запру дверь.

После такого нарушения границ я должен обеспечить себе несколько мгновений свободы личности. А больше мне и не потребуется. Не потребуется. Падаль вонючая.

То, что совершила эта женщина, – преступление. Вы, души дорогие, стали свидетельницами преступления. И, несмотря на это, не оставили меня. Не думаю, что найду в себе силы сказать хоть что-то в ответ на все эти лживые россказни, которые она наплела о моей нынешней жизни.

Моя бабушка умерла всего через год после того, как мы с папой уехали в Израиль, однако Марина, вместо того чтобы присоединиться к нам, осталась там со своим убогим любовником, которого она обеспечивала, пока у нее не вышли все деньги, тут-то она и вспомнила, что у нее есть муж и ребенок в Израиле. Восемь лет! Восемь лет ей понадобилось, чтобы вспомнить обо мне!

– Гриша, ты там? Почему дверь заперта?

Да, я был помешан на том итальянском фильме, да, встречался с парнем по имени Джибриль, – ну и что в этом такого ужасного? Я искал сколки с людей, которых любил в предыдущих воплощениях… Из-за тоски по ним! Говорить, что свои знания о Венеции восемнадцатого века я почерпнул из интернета, – это несусветная дурость. Только такая невежда, как Марина, может полагать, что такую, как Гейле, можно выискать в Гугле. А эта байка о кольце-подделке, да я его вот этими руками держал, так что тот специалист может поцеловать меня в задницу! Кстати, я сроду не говорил, что Холокост произошел по моей вине, зато моя мамочка, когда мне там сломали руку, стояла себе в сторонке и палец о палец не ударила, как… Нет-нет-нет-нет, я не скачусь до этого, я не стану сейчас оправдываться по каждому пункту.

– Я слышу, что ты за компьютером. Открывай!

Что главное, э-э… Простите, я хотел сказать… Мне сейчас дурно станет, главное – это…

– Открой немедленно, слышишь?!

Уже многие годы моя жизнь выглядит как этот день, который я вам описал. Сигареты, ванны, свары, часы напролет, когда ты только пялишься в окно, лепешки с затаром. Настоящая жизнь – сырье для телесериалов; грезы и кошмары – сырье для литературы. Быть может, я описывал вам свои грезы и кошмары. Но кто знает, когда человек бодрствует, а когда грезит?

– Гриша!

Я не жил. Не проживал эту жизнь. Я просто присутствовал в ней. А другие жизни? В них я жил?

Дар ли жизнь или наказание? Не то чтобы я до сих пор не задумывался об этом. Как раз задумывался. Есть люди, которые получают что-нибудь в подарок и тут же просаживают его. Используют напропалую, и он скоро истрепывается и блекнет. Есть же такие, которые хранят подарок, не распаковывая, из скупости, или из страха, или в ожидании подходящего момента. И никогда не разворачивают. Но есть и мудрые – те умеют наслаждаться им в меру, каждый раз понемногу. У них-то он и хранится дольше всего, долгие-долгие годы. Если, конечно, жизнь – это дар, а не наказание.

– Ну… что это такое, Гриша… Я сейчас дверь вышибу!

Вышибай, вышибай, чудовище. Кажется, это и вправду мой последний день. Тоже мне трагедия, ну станет в мире одним толстым лысым мужиком меньше. Великое дело! Отчего же так давит в груди? Умру и снова появлюсь на свет, если только… Она была права, эта стерва. Она была права. “Все – метафора, жизнь бывает только один раз”. Кто самый большой глупец в мире? Тот, кто верит собственной лжи. А я что же, действительно лгал все это время? Скажите мне вы, души, я вам лгал? Куда же, к чертовой матери, подевались… Даже осужденному на смерть позволяют выкурить последнюю сигарету!

* * *

Я вам с самого начала говорила, уж как просила прекратить это читать, ну так и еще раз скажу. Тут уже не до смеха, мой сын в психотическом состоянии. Нельзя его подбадривать, сейчас ему не нужно писать для дорогих душ, сейчас ему нужно открыть дверь дорогой мамочке, а иначе с ним случится что-то ужасное.

* * *

– Что ты там делаешь? – спрашиваю я, когда за дверью воцаряется неприятная тишина. – Чувств лишилась?

– Я пишу, – отвечает она по-русски.

– Что?.. Кому? – продолжаю я на иврите.

– И я могу быть стенографисткой нашей жизни.

Я заглядываю в замочную скважину и вижу, что она черкает ручкой по бумаге.

– Ты просто ужас, а не женщина, знаешь?

Души дорогие, то, что вы со мной, – это явный знак, что вы предпочли ей меня. Быть может, во всех моих фантазиях вы узрели тень истины, порой и во лжи есть… Как тот Аман, про которого все думали, что… Нет, на самом деле там не было Амана, однако… к черту…

* * *

Я сейчас последних сил лишусь, умоляю вас, это не обычный ребенок, прошу вас, не слушайте его. Я сердцем чую, что он хочет сделать с собой что-то нехорошее, прислушайтесь к материнскому сердцу…

* * *

– Сделай мне одолжение, – прошу я ее, между прочим и для того, чтобы она прекратила писать. – Просунь мне сигаретку под дверь.

– Выйди из комнаты – получишь столько сигарет, сколько твоей душеньке угодно.

– Ну дай же сигарету, хватит!

– Выходи!

– Ах, так! Забудь. Проехали.

Она стучит по двери открытой ладонью, потом царапает ее ногтями, потом слышится еще какой-то глухой стук, верно, она прижимается лбом к облупливающейся краске. Меня сотрясает дрожь. Я не смогу продолжить…

* * *

С ума можно сойти. У Гриши в комнате тишина. Ежели он что-то с собой учинил – вина падет и на ваши головы, души.

Два окна

В окнах четвертого этажа того и гляди грозящего обрушиться яфского дома средиземноморской ночью появляются двое, каждый в своем окне.

В левом – том, у которого жалюзи открываются наружу, – стоит мужчина почти сорока лет, губы у него стиснуты. Порыв ветра треплет кольцо кудрей вокруг его лысины. Он почесывает недельную щетину. Глаза его тусклы, как у несвежей рыбы, однако мысли – ясны, хотя и мрачны.

В правом окне, там, где раздвижные рамы, пазы которых забились песком, листьями, пылью и сигаретным пеплом, а часть реек жалюзи погнулась, стоит женщина в поношенном, но чистом домашнем платье, голубом в белую крапинку. Из глаз ее текут слезы, строго по одной – как раствор из капельницы.

Мужчина в левом окне издает короткий жалостный стон. Неуклюжим движением он ставит на подоконник круглое колено, а вслед за ним затягивает наверх и все свое тяжелое тело. Довольно одного взгляда вниз, как у него начинает кружиться голова, он наклоняется вперед, вцепляясь в подоконник черными ногтями.

– Не делай этого, пожалуйста, – слышится мольба женщины – его матери.

Она высовывается из окна, чтобы он ее заметил. Еще миг – и она сама сорвется с четвертого этажа, рухнув на узкий тротуар или на крышу красной легковой машины, припаркованной внизу.

– Я твоя родная душа, – говорит она.

Сын слышит звук ее голоса, но никак не реагирует. Она повторяет, на этот раз на иврите, с заметным русским акцентом:

– Я твоя душа-близнец.

Мужчина замирает, ему требуется изогнуть шею, чтобы посмотреть ей в лицо. Она, довольная тем, что ей удалось остановить мгновение, спешит заполнить паузу:

– Это я была во всех жизнях, бывших прежде этой. Это я.

В уголках глаз мужчины появляется намек на улыбку, мало-помалу захватывающую его губы, – улыбку, исполненную презрения.

– Марина, слишком много пафоса, – говорит он. – Ты не только не моя душа-близнец, я тебя знать не знаю, ты для меня чужая.

Наконец ему удается оседлать подоконник: одна нога снаружи, другая внутри.

– Кстати, это преступление – то, что ты сделала, – продолжает он, словно читая ей мораль, – вломилась в такой личный документ…

– Так сотри все, что я написала! – взрывается она. – Что из-за этого из окна-то сигать? Я лишь хотела…

– Но ты была права, сука ты вонючая. Права. Нет никаких перевоплощений.

– Как это нет? Есть! Конечно же, есть. – Ее подбородок убедительно вздергивается вверх.

– Что, прости?

– Есть переселение душ, и я, и ты – мы оба это знаем. Я сказала читателям, что нет, чтобы сбить их с толку, как в детективном романе, когда пытаются запутать, кто там убийца. Я не хотела, чтобы они встали между нами.

Мужчина закрывает глаза и глубоко вздыхает.

– Сударыня, – говорит он, – вы мешали мне жить, так, пожалуйста, хоть не мешайте умереть.

– Если ты упадешь, я тоже упаду.

– А мне все равно. Больше мы не встретимся. Знаешь почему? Потому что нет переселения душ, ничего нет.

– Конечно, встретимся, как встречались всегда. Это же я была с тобой в Венеции, в… в… в Хорбице…

Мужчина издает смешок.

– Я Гитл, Гец! – Она показывает десны.

Мужчина становится серьезным и внезапно бьет кулаком по створке жалюзи.

– Заткни свой грязный рот, слышишь меня?! Не смей произносить “Гитл”, не смей произносить “Гец”, в жизни не произноси больше этих имен!

– Посмотри на меня, Гедалья… Это я, Гейле. – Ее губы дрожат.

– Хочешь, чтобы я тебя придушил, а потом уже прыгнул вниз?

– Я не боюсь. Ты уже убивал меня, когда мы были в Марокко. Отравил меня ядом, когда я была Гавриэлем.

– “Отравил меня ядом”, – усмехается он. Подумать только, как мог Гавриэль, толмач, обладавший непревзойденным даром к языкам, превратиться в такое безграмотное чудище. Но тут он снова вспоминает. Что нет никакого Гавриэля, что всё – выдумка, метафора, фантазия.

– Я на тебя не сержусь, я все простила, – говорит она. – Это все было давно. Когда ты родился, я дала себе зарок всю жизнь молчать, хотя сразу же поняла, что это ты. По глазам. Глаза – зеркало души.

– Да что ты мне голову морочишь, а?! Глаза – зеркало… Какая гадость… Вдруг есть переселение душ? Вдруг я – твоя душа-близнец? Ты думаешь, что сможешь так меня остановить, ведьма ты, манипуляторша?! Мы всю жизнь проспорили о таких мелочах, как какая-нибудь сраная зажигалка, и лишь теперь ты вдруг соизволила вспомнить и сообщить мне, что ты – моя душа-близнец? Ты что, напилась?

– Некрасиво так разговаривать с матерью. Пойми, пока ты был маленький, я не хотела, чтобы ты что-нибудь вспоминал, хотела только, чтобы ты жил. Когда тебе было девять лет, я увидела, что ты начинаешь вспоминать, и сказала себе, что надо освободить тебя от меня, подумала, что я напоминаю тебе о том, что было. И позволила тебе уехать в Израиль с отцом, чтобы больше никогда в жизни тебя не увидеть.

– Прекрасный план, и как чу́дно ты сумела его выполнить.

– Верно, не сумела. Я скучала за тобой.

– По тебе.

– По тебе. Я нашла свою душу-близнеца, а таким нельзя поступиться.

– Мне жаль разрушать твою теорию, но концы не сходятся. Если ты не заметила, все имена – мои и моей души-близнеца – начинаются с буквы “гимель”. Вот, кстати, еще одно подтверждение того, что все они были, по сути, мной – личностью, которую я сам для себя выдумал, потому что ненавидел свою настоящую личность. В моем возрасте человек должен признаться в нескольких вещах. Что он лжец. Больной. Говнюк-фантазер. Вот и еще словцо с буквы “гимель”. А ты не при делах, потому что твое имя, Марина, начинается с буквы “мем”.

– Ну-ну, душенька, – не поколебавшись отвечает женщина, – тебе первому должно быть известно, что имена приходят снизу, а не сверху. Что такое имя? Имя можно сменить без всяких проблем.

– А как быть с тем, что после того, как ты была непревзойденным переводчиком, ты говоришь на иврите, как будто получила дубиной в рожу? Это ты можешь объяснить?

– Талант к языкам не передается при перерождениях. Глупости все это.

– Ах, глупости? Вот так и запутываются люди, не умеющие лгать. Ничего-то у тебя не сходится. С чего бы тебе вообще перевоплощаться, скажи мне, ты ведь даже не еврейка.

– А вот тут извини меня, – в голосе ее появляются менторские нотки, – переселение душ существует и в буддизме, и даже у друзов здесь, в Израиле…

– Но ты же не буддистка и не друзка, верно? Еще как верно. И точка. Хватит. Ты не перевоплощалась.

– Перевоплощалась.

– Нет.

– Я перевоплощалась, Гриша.

– Нет, нет и нет! – Он заходится в приступе кашля.

– Хочешь чаю?

– Чаю? Ты что, в самом деле думаешь…

– Почему ты такой упрямец? Ты искал меня всю жизнь, и вот она я. Я все время была здесь. – Ее лицо внезапно светлеет, словно высвеченное лучами солнца, хотя на самом деле это всего лишь сноп света от уличного фонаря.

– Да кто вообще тебя искал?!

– Ну хорошо, пусть не искал, – соглашается она. – И правильно делал, что не искал. Но теперь ты написал для меня книгу. Отличную книгу. Письмо с признанием в любви. И я люблю тебя…

– Фу, гадость, бр-р… – Поднимающаяся в нем ярость приковывает его седалище к подоконнику. Он машет руками, но не падает вниз. – И я не для тебя писал, и вовсе это не любовное письмо, дура, это предсмертная записка самоубийцы. Которая предназначалась всем дорогим душам, прочитавшим ее, тем, которых ты тщетно пыталась прогнать из книги!

– Ладно-ладно, унижай меня, издевайся надо мной, я привычная, – цедит она по-русски словно сама себе, и ее пальцы выковыривают из паза жалюзи сухой листок, который рассыпается при прикосновении. – Ты четыреста лет так со мной поступаешь. И в глубине души ты ведь знаешь, что я – твоя душа-близнец…

– Как это можешь быть ты, объясни мне, как? – Держась одной рукой за оконную раму, он усаживается поудобнее, нога на ногу. – Предоставь мне хоть одно доказательство, только одно, два я не прошу!

– Доказательства ему подавай… – бормочет она, словно обращаясь к стороннему наблюдателю. – Я проглотила устрицу, чтобы спасти тебе жизнь…

– Ну да, конечно, – презрительно рычит он, – это ты вычитала в книге, когда проникла в мой компьютер.

– Когда мы были маленькие, мы играли в “шишкэ”, а наш папа делал надгробия…

– Скажи, ты совсем тупая? – вскипает он. – Сказано же, приведи доказательство, о котором у меня не написано!

– Когда ты был Джимуль, а я Гавриэль, как-то зимой шел проливной дождь, может, дня три подряд, никто не знал, где мы, а мы провели все это время в постели, сказали себе, что это Ноев ковчег, а мы – все звери вместе…

– Но я же все это описал, к чертовой матери! Ты что, глухая?

– Ты это не описывал! Ты описал только последний день, когда было лето!

Его лицо кривится как от зубной боли. Внезапно он мягким голосом просит ее:

– Дай мне сигарету, сделай одолжение.

Женщина уходит вглубь дома. Пачки нет ни на столе в гостиной, ни возле раковины на кухне. Она возвращается в гостиную и ищет в складках дивана, под столом, и тогда она вспоминает – она же вынула пачку, когда стучалась в запертую дверь сына. Пачка действительно там, на полу. Но зажигалки там нет. Она идет на кухню и открывает ящик.

Нам следует жить, как кошки, размышляет она, поменьше думать. И одного-единственного мига не проживешь, если занимать себя мыслями о вечности. В своих мыслях она не косноязычна, напротив, весьма красноречива.

Внезапно слышится глухой удар. Она устремляется к окну.

– Что там?!

Она смотрит вниз.

– Гриша… – Сквозь ее зубы прорывается наружу имя любимого сына, чье тело, верно, распростерто там меж ужасающе подрагивающих кустов. Однако из них вдруг появляется бомж. Он подтягивает штаны и застегивает ширинку. Его вонь добивает даже до четвертого этажа.

– Принесла сигарету? – спрашивает сын, находящийся точно там, где она его оставила, – на подоконнике.

Вздох облегчения вырывается из ее уст.

– Да-да. Вот.

– Бросай сюда.

– Может, слезешь с подоконника и откроешь дверь?

– Бросай.

– Ты попытаешься поймать и чего доброго сверзишься вниз.

– Бросай, – говорит он холодно.

– Я не нашла зажигалки…

– Она у меня. Кидай, я ловлю.

Она кидает ему пачку сигарет, и он ловит ее одной рукой. Зажигает сигарету, глубоко затягивается и выдыхает густой дым. Она не сводит с него глаз. По его щекам текут слезы. Она, ясное дело, тоже плачет. Он подергивает босыми ступнями в воздухе, как ребенок, проверяющий, насколько холодна вода в бассейне. Голова его кренится вниз. Затем подаются плечи. Она начинает чувствовать то, что только мать, только родственная душа-близнец может почувствовать.

– Гриша, слезай оттуда…

– Мамочка… – Слово пронзает ее сердце.

– Что, Гришенька?

Он кусает губу, страдая и покачиваясь вперед и назад.

– Что, солнышко, душенька?

Солнце мое, зовет она его этой темной ночью, душа моя.

– Я больше не могу.

– Конечно, можешь.

– Что мне делать, когда сигарета закончится?

– Выкури еще одну.

– А потом?

– Еще одну.

– Я так понимаю, что ты предпочитаешь, чтобы я умер от рака, а не разбился, выбросившись из окна.

– Я предпочитаю, чтобы ты не умирал.

– Но я не умею жить, мама, – устремляет он на нее взгляд пугающе пустых глаз. – Я не живу.

– Как так не живешь? Ты четыреста лет живешь. А если обождешь еще четыре часа, то увидишь, как занимается новый день, и это не будет твой последний день. Это также и не последнее твое перерождение, глупости – все, что там говорили по телевизору, хорошо, что ты его разбил. Без него лучше, может быть, так мы снова начнем читать книги.

Примечания

1

За жизнь! (иврит)

2

Жизнь (дос лебн, идиш).

3

Родной язык (идиш).

4

Не стригите головы вашей кругом, и не порти края бороды твоей (Левит, 19:27, синодальный перевод).

5

Чолнт (идиш ) – традиционное еврейское субботнее блюдо, обычно из мяса, овощей, крупы, фасоли и яиц в самых разных сочетаниях.

6

Высеченная практически на любом еврейском надгробии аббревиатура традиционного благословения “да будет душа его увязана в узел с живущими” (т. е. с душами праведников, живущими в высших мирах).

7

“Шма Исраэль” – начало традиционной молитвы, произносимой евреями дважды в день. Эти слова последними должен произнести умирающий.

8

Хазза́н – человек, ведущий богослужение в синагоге.

9

Принятая на надгробиях аббревиатура פ"נ(“пей”-“нун”) означает פה נטמן(по нитман) – “здесь похоронен” или פה נח(по нах) – “здесь покоится”.

10

Детки (идиш).

11

Сладости, которые в Пурим принято приносить друг другу (идиш).

12

Синагогальный староста или казначей (иврит).

13

Главная заповедь празднования Пурима – публичное чтение Книги Эсфири (по свитку) во время вечерней и утренней молитвы в синагоге.

14

Доброго Пурима (идиш).

15

Меламед – учитель в хедере.

16

Аман – персонаж Книги Эсфири. В еврейской традиции стал символом ненавистника еврейского народа.

17

Мейдэле – малышка, йингэле – малыш (идиш).

18

Счастливого Пурима, веселого Пурима (идиш).

19

Нет (идиш).

20

Сумасшедший (идиш).

21

Бытие, 3:19.

22

Дорогие души (идиш).

23

Пурим-шпил (дословно “пуримская игра”, идиш) – традиционное юмористическое представление, своего рода капустник, который разыгрывают в праздник Пурим, обычно инсценируя сюжет Книги Эсфири с вставками на злобу дня. Пурим-шпилерс – самодеятельные актеры, задействованные в представлении.

24

Парнас – глава общины, старейшина, городской заправила (иврит, идиш).

25

Шушана – место, где разворачивается сюжет Книги Эсфири. В синодальном переводе – Сузы, ныне город Хамадан в Иране.

26

Весь мир (идиш).

27

Бигтан и Тереш – персонажи Книги Эсфири. В синодальном переводе Гавафа и Фарра. См.: Эсфирь, 2:21: “…два царских евнуха, Гавафа и Фарра, оберегавшие порог, озлобились, и замышляли наложить руку на царя Артаксеркса”.

28

Неудачник, недотепа (идиш).

29

Ср.: Эсфирь, 6:11.

30

Взгляни, Гец (идиш).

31

Сова (идиш).

32

Мама (иврит).

33

На иврите название Хорбица “говорящее”: хор – дыра, бица́ – болото.

34

Жизнь (ит.).

35

По еврейской традиции, мясо тура или дикого быка (описываемого как чудовищных размеров первобытный бык), наряду с мясом Левиафана и манной, вкушают после своей смерти праведники в чертогах Всевышнего.

36

Гетто Новиссимо – Новейшее гетто (венет.), самое позднее и маленькое из трех венецианских гетто. Основано в 1633 году.

37

Бейт-мидраш (дом учения, иврит) – место, предназначенное для изучения Торы, Мишны, Талмуда и раввинистической литературы. Чаще находится при синагоге, но может быть и отдельно.

38

Где птица, малыш? (венет.)

39

Где цветок? (венет.)

40

Малыш, где твой папа? (венет.)

41

Я хочу домой. Я боюсь. Я живу, хотя я мертвый (идиш).

42

Диббук (буквально: “прилепление”, иврит) – в еврейских народных поверьях злой дух (обычно дух умершего человека), который вселяется в живого человека, овладевает его душой, говорит устами своей жертвы, но не сливается с ней, сохраняя самостоятельность.

43

Рабби Йехуда Арье из Модены, известный также как Леоне да Модена (1571–1648) – венецианский раввин, проповедник, поэт и переводчик. Его книга “Сын Давидов” посвящена обоснованию невозможности метемпсихоза.

44

Акче (осман.), или аспр (греч.), – мелкая серебряная монета, чеканившаяся в Османской империи с 1327 года по XIX век. Оба названия означают “беловатый”.

45

Мир тебе, Иисусе (идиш).

46

“Тайна единства [Бога]” (Раза де-йихуда, арам.) – саббатианское сочинение Нехемии Хии Хайона, авторство которого каббалист Аврахам Михаэль Кардозо приписывал самому Шабтаю Цви. Нехемия Хия Хайон (1668, Александрия, Египет – 1730, Северная Африка) – саббатианский авантюрист, мыслитель, проповедник и раввин. Отрывки книги “Раза де-йихуда” были изданы в Венеции в 1711 году.

47

Хаим Малах (вторая половина XVII века – начало XVIII века, Польша) – каббалист, мистик и саббатианец.

Аврахам Михаэль Кардозо (1630, Селорику-де-Башту, Португалия – 1706, Каир) – врач и саббатианский лжепророк. Родился в семье марранов, учился в университете Саламанки, вернулся в лоно иудаизма в 1648 году в Венеции, в 1703 году получил должность лекаря при паше Каира, убит своим племянником из-за денежного спора. Автор множества каббалистических и саббатианских сочинений, часть которых опубликована, часть сохранилась в рукописях, часть утрачена.

48

Моше Хаим Луццатто (известен под аббревиатурой “Рамхаль”; 1707, Падуя, Венецианская республика – 1746, Акко, Земля Израиля) – раввин, философ и каббалист, автор десятков книг по каб-бале и еврейской этике.

49

Типография в Венеции, основана издателем и типографом Альвизе Брагадином (Alvise Bragadin; ~1500, Венеция – 1575, там же).

50

“Уготованный ад” (“Тофтэ арух”, иврит) – пьеса в стихах рабби Моше Бен-Мордехая Закута (~1625, Амстердам – 1697, Мантуя), раввина, каббалиста и поэта, одноклассника Баруха Спинозы. Название пьесы – парафраз стиха из Книги Исаии, 30:33: “Ибо Тофет давно уже устроен; он приготовлен и для царя, глубок и широк; в костре его много огня и дров; дуновение Господа, как поток серы, зажжет его”.

51

“Чистая комедия женитьбы” (“Цахут бдихута де-киддушин”, иврит, арам.) – считается первым драматургическим произведением в литературе на иврите. Автор пьесы – Йехуда Соммо, или, по-итальянски, Леоне де Сомми (~1525–1527, Мантуя – ~1590, там же), еврейско-итальянский драматург эпохи Возрождения.

52

Здесь и ниже: Псалтирь, 25:1–2, 7, 20 (в христианской Библии – 24:1–2, 7, 20).

53

Сарра Ко́пия Суллам (Sarra Copia Sullam) (1588 или 1590, Венеция – 1641, там же) – поэтесса и писательница, писала по-итальянски.

54

Когда умирает заимодавец, сердца бьются свободнее (венет.).

55

Очищение, исправление того, что лишилось гармонии, – важное понятие “тиккун” в каббале.

56

Торговец по прозвищу Абаджиджи – реально существовавший человек, встреча с которым, согласно воспоминаниям Карло Гольдони, подвигла его написать комедию “Женские сплетни” (1750).

57

Добрый глоток вина (идиш).

58

Шулхан Арух (дословно “накрытый стол”, иврит) – кодекс практических положений Устного За-кона, составленный в Цфате в XVI веке рабби Йосефом Каро. Работа над кодексом была завершена в 1563 году, впервые издан в Венеции в 1565 году. Эвен ха-Эзер (дословно “камень помощи”, иврит) – третий из четырех разделов данного кодекса, посвященный законам семьи и брака.

59

“Ха-Гомель” – благословение, которое должен произнести человек, избежавший серьезной опасности.

60

Пост 9 ава – день траура и поста в память о разрушении Первого и Второго Иерусалимских храмов, пришедшемся на эту дату.

61

Парафраз стиха из Песни Песней, 3:1: “На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя” (синод. перевод).

62

Парафраз стиха из Книги Второзаконие, 26:8: “и вывел нас Господь из Египта рукою сильною и мышцею простертою…” (синод. перевод).

63

Парафраз стиха из Книги Бытия, 27:22: “Иаков подошел к Исааку, отцу своему, и он ощупал его и сказал: голос, голос Иакова; а руки, руки Исавовы” (синод. перевод).

64

Иммануэль Ха-Роми, или Римский (прибл. 1261–1328) – светский и религиозный поэт и комментатор Торы. Писал на иврите, итальянском и вульгарной латыни.

65

Самбатион – в еврейских преданиях сказочная река на границе далекой неведомой страны. По ту сторону реки, согласно легенде, обитают десять потерянных колен Израиля.

66

Я жених, а она – моя невеста (идиш).

67

Отчего (идиш).

68

Чтобы твоя душа переселилась в кошку, а собака ее покусала (идиш).

69

Ты дурак, Гедалья, большой дурак (идиш).

70

Свадебная песня женихов перед первой брачной ночью (Седер хатаним).

71

Из книги рабби Хаима Виталя (1542, Цфат – 1620, Дамаск) “Врата реинкарнаций” (Шаар ха-Гильгулим), раздел 22.

72

Февраль (венет.).

73

Жизнь (хайа, хайат(у), марок. араб.).

74

Мелла (араб.) – соленый источник или солончак, так называлось первое еврейское поселение в Фесе, впоследствии название обнесенного стеной еврейского квартала в городах Марокко, аналог европейского гетто.

75

Дочка (марок. араб.).

76

Здесь: дорогая моя (марок. араб.).

77

Парафраз первой строки из стихотворения рабби Йехуды Ха-Леви (1075–1141): “Сердце мое на Востоке, я же на оконечности Запада”.

78

Глупышка (марок. араб.).

79

Шерстяной ковер (марок. араб.).

80

Горшок (марок. араб.).

81

Чтоб ты мне была здорова (евр. – марок. диалект).

82

Мезуза – прикрепляемый к косяку двери в еврейском доме свиток пергамента, содержащий часть текста молитвы.

83

Я возьму твои несчастья на себя (марок. араб.).

84

Рабби Моше бен Маймон (Рамбам Маймонид, 1135 или 1138–1204) – выдающийся философ, раввин, врач и кодификатор законов Торы.

85

Да смилостивится над ним Аллах (араб.).

86

Любимая моя (марок. араб.).

87

Лань, газель (марок. араб.).

88

Сэр Джон Драммонд Хэй (1816–1893) – британский дипломат, в 1844–1861 гг. служил генеральным консулом, а затем чрезвычайным и полномочным послом Великобритании при дворе короля Марокко.

89

Дарижа – магрибский диалект арабского языка.

90

Идиш? – Да (идиш).

91

Ашкеназ – семитское название средневековой Германии.

92

Книга Судей, 16:4–21; 4:17–22.

93

Сумасшедшая, полоумная (марок. араб.).

94

Сэр, полагаю, мы можем начать (здесь и далее англ.).

95

Спросите леди, не изволит ли она открыть свой рот.

96

Весьма неплохо, весьма неплохо.

97

Теперь попросите леди полаять для меня.

Прошу прощения, сэр?

Я бы хотел, чтобы она полаяла.

О, полаяла, да-да, конечно.

98

Прикажите ей немедленно прекратить разговоры. Я хочу, чтобы она лаяла.

99

Лаять! Вы не знаете, как перевести слово “лаять”? Это простое слово.

Конечно, знаю, сэр. Я только пытаюсь объяснить леди…

Гав! Леди, делайте так – гав!

100

Фреха бат Йосеф (Фреха дочь Йосефа) (30-е годы XVIII века – 1756) – северо-африканская еврейская поэтесса. Писала под псевдонимом Фреха дочь Йосефа. По-видимому, погибла в 1756 году при захвате и разграблении города Туниса вторгшимися из Алжира турецкими войсками.

101

Да будет проклят твой отец! (марок. араб.)

102

Здесь: дорогой мой (марок. араб.).

103

Парафраз стиха из Песни Песней, 5:2: “Я сплю, а сердце мое бодрствует” (синод. перевод).

104

Иисус Навин, 3:5. Приводится по синодальному переводу.

105

Книга Притчей Соломоновых, 27:1. Приводится по синодальному переводу.

106

Исаия, 22:13. Приводится по синодальному переводу.

107

Здесь: Мамочки (марок. араб.).

108

Боже мой! (марок. араб.)

109

Жизнь моя (марок. араб.).

110

Дословно “жизнь блохи” (нем.), соответствует русскому выражению “собачья жизнь”.

111

Взбитые сливки (нем.).

112

Дамы и господа (нем.).

113

Калле Гетто Веккьо, Венеция, Венето, Италия (ит.).

Синагога Ибн-Данан, Фес, Королевство Марокко (марок. араб.).

Рёмерштрассе, 75, 85221 Дахау, Германия (нем.).

114

Обрезание (иврит).

115

Парафраз стиха из Бытия, 1:5, в котором обратный порядок времен суток: “И был вечер, и было утро: день один”.

Content

Рои Хен

דאָס לעבן

Наоборот

Страх смерти

Театр на один день

Гой

Ночь

Конец детства

Простите…

La vita

Конец юности

Плакальщики и залоги

Девять месяцев

Траурная трапеза

В Хорбицу!

Пожалуйста…

حياة

Хайа

Я тоже…

Flohleben

Здесь…

Жизнь

Камень

День сегодняшний

На излете новостей

Прогулка по Яфо

Последний день?

Два окна

Примечания