Коллектив авторов

Современная греческая проза

Антология

Рассказы и новеллы писателей-лауреатов Государственной Литературной премии Греции

(2010–2018 гг.)

Συγχρονη ελληνικη πεζογραφια

Ανθολογια

Κρατικα λογοτεχνικα βραβεια βραβειο διηγηματος-νοτβελας

2010–2018

* * *

Настоящее издание выходит при поддержке Министерства культуры и спорта Греческой Республики и Греческого фонда культуры (г. Афины) в рамках Меморандума о взаимопонимании в области литературы, перевода и издательской деятельности между Министерством культуры и спорта Греческой Республики и Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям Российской Федерации.

В сотрудничестве с Европейской ассоциацией неоэллинистов и ее президентом д-ром Василисом Сабатакакисом.

© Коллектив авторов, 2021

© Министерство культуры и спорта Греческой республики, 2021

© Европейская ассоциация неоэллинистов, 2021

© К. Климова, А. Ковалева, пер. на русс. язык, 2021

© И. Кафаоглу, сост., послесл., 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Две антологии во имя культуры

Государственные Литературные премии являются одной из наиболее давних подведомственных программ Министерства Культуры и Спорта. С 1956 года без перерывов высшие государственные литературные награды присуждаются выдающимся деятелям словесности, что способствует распространению литературного языка и воспитанию любви к чтению. Страницы произведений, которые мы чествуем в ходе награждений, ещё пахнут типографской краской. В этот раз, впервые за всю историю программы, Министерство Культуры и Спорта осуществило издание двух антологий литературных сочинений, чьи авторы удостоились Государственных Литературных премий в течение минувшего десятилетия. Их изданию сопутствовало пожелание Министерства Культуры и Спорта: греческой литературе пора отправиться в путь за пределы нашей страны в официальном облачении государственного признания.

Первая антология содержит рассказы и новеллы четырнадцати писателей, получивших государственные премии в соответствующей номинации. Вторая состоит из стихотворений, входящих в двадцать сборников, удостоившихся награды в поэтических номинациях. На страницах антологий читатель узнает характерную картину современного литературного творчества. Он отправится в путешествие по произведениям более раннего периода и познакомится с голосами молодых прозаиков и поэтов. Он сможет составить мнение о том, как современная греческая литература подходит к проблематике нашей эпохи, когда мир меняется с безудержной скоростью. О том, как мастера слова справляются с соблазнами и вызовами современного мира. О том, как они видят человеческую природу, её страдания, страсти, надежды. Предоставим поэту сказать, «что видит он на своём веку»…

Государственные Литературные премии не являются наградами, адресованными избранному кругу людей. Мы понимаем эту программу как широкий путь для продвижения греческой книги и греческого языка. Экстраверсия современной греческой культуры – наша постоянная и давняя цель. Наша обязанность – сделать так, чтобы два изящных тома, две антологии, изданные под контролем Департамента словесности Министерства Культуры и Спорта, получили распространение на многих языках и во многих странах. Наша цель – обогатить мировой литературный процесс XXI века новыми, выразительными и тонко чувствующими, голосами греческой литературы. Мировой читательской аудитории имеет смысл познакомиться с нашей современной литературной идентичностью, отражающей социальную, культурную, идеологическую проблематику.

Д-р Лина Мендони,

Министр Культуры и Спорта Греческой республики

От Европейской ассоциации неоэллинистов

Европейская ассоциация неоэллинистов взяла на себя выполнение задачи по созданию переводов на пять европейских языков, в том числе на русский, Антологии новогреческого рассказа, в которую вошли произведения, получившие государственные премии Греции в период с 2010 по 2018 гг. Идея перевести избранные произведения новогреческой литературы на европейские языки смогла осуществиться благодаря плодотворному сотрудничеству Департамента словесности Министерства культуры Греческой республики и Европейской ассоциации неоэллинистов.

Российская ассоциация неоэллинистов, член Европейской ассоциации неоэллинистов, представленная в частности кафедрой византийской и новогреческой филологии филологического факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, издавна демонстрирует высокий уровень преподавания и научной деятельности. Кроме того члены и выпускники кафедры успешно и плодотворно занимаются художественным переводом текстов греческой литературы. На протяжении многих лет кафедра организует научные конференции, в которых принимают участие признанные ученые из множества крупных европейских университетов, что является важнейшей частью европейского образования в области неоэллинистики в целом, а также значительным частным аспектом культурного сотрудничества между Россией и Грецией. Члены и студенты кафедры известны своей любовью к новогреческой литературе и культуре, а также совместными проектами с другими университетами и культурными организациями в России, Греции и со многими другими научными и образовательными институтами. Важнейшую роль в осуществлении этой деятельности играет Фонд греческой культуры в Москве, организующий разнообразные мероприятия совместно с Российской ассоциацией неоэллинистов.

Переводчики, выполняющие переводы произведений новогреческой литературы, являются также признанными филологами-неоэллинистами, занимающимися не только собственно художественным переводом, но также и составлением научных комментариев к произведениям, будь то поэзия или проза, классическая или современная новогреческая словесность.

Д-р Василис Сабатакакис,

Председатель Европейской ассоциации неоэллинистов

Слово современным греческим литераторам

Родной мне дали греческую речь —

мой нищий дом на берегах Гомеровых.

Нет заботы другой кроме речи моей на берегах Гомеровых[1].

Одиссеас Элитис

Взяв за ориентир эти строки из поэмы «Достойно есть» нашего нобелевского лауреата, поэта Одиссеаса Элитиса, Департамент Словесности Министерства Культуры и Спорта подготовил русскоязычное издание двухтомной антологии, содержащей произведения греческих писателей, удостоившихся Государственных литературных премий в номинациях «Поэзия», «Рассказ-новелла» и «Литературный дебют» в течение последнего десятилетия. Этот период, отмеченный экономическим кризисом и его побочными эффектами в общественной сфере, неизбежно затронул и теоретическую проблематику. Что такое поэзия? Что такое литература? Очищение страстей, по Аристотелю? Историческое событие, где сжато охватываются огромные срезы, находят своё выражение расколы и формируются понятия, которые в дальнейшем формируют сознание? Инсценировка реальности посредством фантазии? Способ скоротать время и отогнать страх перед миром, кажущимся непостижимым?

Вероятно, они – все эти вещи, которые, по словам Элитиса, активируются движущей силой языка. Греческий язык на протяжении долгих лет был изгнанником в русских литературных кругах и российском книгоиздании. Уже долгие годы новогреческая литература пытается завоевать по праву принадлежащее ей место в приоритетах русских переводчиков и издателей, на витринах крупных книжных магазинов Москвы и Санкт-Петербурга, на международных книжных выставках, в предпочтениях публики. С помощью настоящей инициативы, являющейся частью более обширной программы по изданию греческой литературы на русском языке, Департамент Словесности передаёт слово современным греческим творцам с уверенностью, что plus с' est local, plus с' est universel.

В этом томе собраны произведения четырнадцати писателей, творчество каждого из которых представлено одним рассказом. В большинстве своём они относятся к разным возрастным группам, их творчество восходит к разным истокам и движется в разных направлениях. Часто их методы диаметрально отличаются друг от друга.

В контексте резких перемен, произошедших с начала десятилетия до его конца, антология отражает, в большей или меньшей степени, ландшафт недавнего литературного процесса во всём его многообразии и многозначности, и обрисовывает в нескольких штрихах пороки эпохи, способствуя диалогу об историческом нарративе нашей литературы. Одновременно с этим она выносит на поверхность проблематику поэтических и повествовательных приёмов, которая, разумеется, восходит к более раннему времени и охватывает более обширный период, чем это десятилетие.

В греческой прозе этого времени господствует homo narrans, рассказывающий истории, сочетающий частные чувства с общественным, находящимися в отношениях специфического взаимовлияния. Факт институционального премирования является гарантом качества текстов, вошедших в антологию, и даёт русской публике возможность познакомиться с уникальным в своём богатстве, самобытным и завораживающим греческим литературным «архивом».

Таким образом, этот том, как и выходящая в свет одновременно с ним антология поэзии, открывает канал связи со внешним миром, диалог с ним. Кроме того, он в очередной раз подтверждает, что деятельность читателя остаётся процессом производящим, почти равноценным деятельности писателя, по меткому наблюдению Жака Деррида. Вокруг этого тезиса, впрочем, строится вся программа «Любовь к чтению», реализуемая Министерством Культуры и Спорта.

Одна из целей настоящей двухтомной антологии – вывести в свет и отправить в путешествие до самых отдалённых уголков мира живую и актуальную литературу, способную вступить в диалог со вчерашним днём, но глядящую в завтрашний. Литературу, которая определяет себя как последнее прибежище свободы, следуя высказыванию Д. Соломоса: «разве занят мой ум чем-то иным, помимо свободы и речи?»

Сегодня, когда локальное и глобальное, национальное и инородное пересматриваются на невиданных прежде условиях, эта книга и её близнец, антология поэзии, могут многое рассказать о том, какими способами, на каких условиях и посредством каких преобразований греческая культура осуществляет себя в пределах Греции и за её пределами, а равно и о том, какой мы хотим видеть её завтра. Греческая литература обладает своим характерным голосом, своим местом в глобальном (но не глобализированном) сообществе, сохраняя свою общую идентичность или свои частные идентичности. Это литература, уходящая корнями в глубокое прошлое, как и сама история письменности, – по крайней мере, как мы её знаем, – недаром и само слово «алфавит», которое мы встречаем во множестве языков, имеет греческое происхождение.

Пожелаем ей доброго пути – теперь и на русском языке, среди русской читательской публики!

Д-р Сисси Папафанасиу, историк культуры, руководитель Департамента Словесности

Министерства Культуры и Спорта Греческой республики

Панагиотис Кусафанас

Косые истории со знаком вопроса

Государственная литературная премия Греции

Номинация «Рассказ – новелла»

2010

Издательство «Индиктос»,

Афины, 2009

(«Новоселье», сс. 9–25)

Новоселье

И хрип – посланник и глашатай мертвых.

Гиппонакт

Три года жизни посвятила Д., археолог по профессии, тому, чтобы обустроить прекрасный дом, три года для дома – это много, поскольку такая длительная преданность даже и по отношению к человеку – явление редкое и достойное восхищения. Три года исключительно на то, чтобы присматривать за рабочими и строителями, но самое главное – за инженером и архитектором: советовать, указывать и исправлять ошибки, вызванные непростительным невежеством, ошибки, вызванные безразличием, алчностью, безответственностью, за которые она, разумеется, платила из своего собственного кармана и из своей собственной души. Она глубоко ненавидела всех, кто прошел через работы в ее доме, – строителей и ремонтников, греков и албанцев, ее состарила и заставила поседеть вся эта авантюра, пропади она пропадом. Часто она задавалась вопросом, стоила ли вообще эта затея труда, а главное – потраченных ею времени и денег. Но утешалась, видя результат, и говорила, что в итоге все было не зря – дом выглядел нерукотворным, словно его не касалась рука человека. Она, конечно же, даже не пыталась рабски подражать местному архитектурному колориту, это обычно порождает чудовищные гибриды, которые Д. считала убогими; напротив, она построила современный дом, обустроив его интерьер и экстерьер по мудрыми наказам старых мастеров, поскольку, будучи приверженцем «старой школы», она была уверена: то, что мы называем «традицией», если ты способен освоить ее и превзойти «со временем и с усилием[2]» – как философски сказал поэт из прежних времен и обстоятельств – это единственная ступень, ведущая к современности. Итак, она мудро и умеренно использовала старые проверенные решения, большинство из которых остаются непревзойденными и по сей день, во времена силикона и всевозможных инновационных материалов, но вместе с тем и смело отвергала любой элемент, пахнущий плесенью и ведущий к деланности и притворству, каким бы старым тот ни был. Нелегкое это было дело, но постройка удалась на славу, она пришлась под лад старой «деревушки» и гармонично вписалась в покладистый пейзаж островного ландшафта, создавая впечатление, что она давно уже проросла на этом поле, словно вековая шелковица. Завалинки, дворики, разноуровневые ярусы, глиняные печные трубы, наличники, загончики и каменные кладки в саду и винограднике, деревянные навесы и живые изгороди, водоем с золотыми рыбками, старая реконструированная винодавильня с красным санторинским черепичным цементом, «давило», так называл ее дед, и даже «плавательный резервуар» (в просторечии – бассейн), в котором можно было оставить воду отдохнуть на недельку без хлорки и осветлителей и поливать ею деревца, так что совесть может быть спокойна, что ни капли воды не пропадает даром; одно к одному, как по писаному. Д., несмотря на невыносимую усталость, все время, пока строила, улучшала и исправляла, витала в облаках, так что теперь чувствовала безграничную нежность к этому дому, предельно приближенному к идее утраченной родины, а бассейн для нее был ни чем иным, как миниатюрным подобием плохо вылепленного и выжатого до последней капли моря. В довершение она воткнула еще и флаг на длинном древке над входом. «Подумать только, я такого даже на национальные праздники не делала, – заметила она, – конечно, настоящий флаг человек поднимает в ином месте, а не на балконе; но теперь, в эпоху утрат и загрязнений, с приходом туризма и начавшейся вот уже десятилетия назад глобализации – видали мы, какая от нее польза, тут уж пусть каждый толкует, как знает – сейчас, когда все стыдятся вывешивать флаги, а любовь к родным местам стала считаться минимальной ставкой на национальных торгах или провинциальностью, поднятие флага наконец-то приобрело какой-то смысл, особенно если не спускать его круглый год». Оставила, значит, Д. этот флаг как флюгер, указатель ветра и времени, вторящий своей песней свирелям тростника, что ласкали ей слух, в то время, как и ее жизнь развертывалась и развевалась вместе с флагом. Пока сегодня вечером, наполненным журчащим кристальным лунным светом, наполненном прохладой и разбрызгивающим серебро по спине, не настал час новоселья.

С одной стороны – знакомые, которые собрались, чтобы поздравить ее с новосельем и пожелать всего доброго, хоть она и не привыкла к таким многолюдным собраниям, с другой – поп со святой водой, песнопениями и ладаном («боюсь тебя я, братец мой, дух ладана бьет в нос мне[3]…»), который напомнил ей о безвозвратно ушедших (как бы она хотела, чтобы они сегодня были здесь!), совершенно испортили ей настроение. Она была в глубокой печали, что невозможно было скрыть. «Ну-ка, отвечай подобру-поздорову, что на тебя нашло?» Если бы она могла ответить, то сказала бы: «Иногда становится невыносимой красота вещей, домов, людей, и печально сознавать, что и она тоже есть не более чем обманчивая, временная вещь; настанет миг, и она бесшумно закроется, словно цветок гибискуса на исходе дня». Но такие мысли, конечно, неуместны в час радости, когда все вокруг жмут тебе руку и улыбаются; она знает это, да, и считает себя неблагодарной эгоисткой. Итак, она запечатывает уста и не дает ответа, но ничего не может поделать, не может сбежать от мыслей, жалящих ее, словно слепни. Ее недовольство и тревога были такими же, как тогда, когда она оказывалась перед тем, что великодушные люди называют «незатейливыми человеческими жестами», а Д., менее великодушно, но более наглядно, – «несостоятельностью души». «Поздравляем с новосельем, пусть дом будет крепким!» «Желаем долгих лет, здоровья и счастья!» – пожелания сыплются градом, но она в очередной раз убеждается в том, что одиночество среди других, то есть «одиночество в толпе», еще хуже, если сравнить его с другим, «личным одиночеством», имеющим в пособниках молчание и свою собственную утешительную прелесть. Непрошенными гостьями заявились сегодня и вальяжно расселись в глубине ее сердца черные мысли: в радостных, но тем не менее тщательно продуманных пожеланиях ее суеверная чувствительность отметила, что никто нигде не употребил слово «всегда». Да и как это было бы возможно, ведь даже в смехе, как Д. хочется верить, они видят то же, что и она? То есть семена мутного, но тем не менее неизбежного конца. Возможно, тому способствовали сегодняшние раскопки древней могилы («О, бедный Йорик!») рядом с морскими волнами, с волнами бодрствующего во сне и наяву Хроноса, который все перемелет и все сметет, пожалуй, даже и книгу, которую она читала вчера вечером и пассаж из которой настойчиво вертится у нее в голове и точит ее, все «разбухая». Там было написано: «никто не хочет ни читать о плохом, ни, конечно, жить плохо, поскольку время жалости не имеет; не знаю, обязаны ли мы Богу или природе смертью, но природа, так или иначе, получит то, что должна получить; и уж конечно мы ничем не обязаны посредственности, какую бы коллективную идею она, по ее утверждению, ни продвигала или хотя бы ни выражала». «Правду говорят, что когда „чернил становится мало, моря – больше[4]“, – бормочет Д., – действительно, книги – это моря. Сочиняя их или хотя бы строя дома, только одна тайная забота есть у человека – чтобы его не унесла иная волна, пусть он и знает, что в этом рокоте он сражается со злом и несправедливостью».

Чтобы сделать глоток прохладного воздуха и развеяться, она выходит в сад – зеленый-презеленый рай, который она высадила и обустроила еще до того, как построить дом. Она идет в одиночестве среди низеньких, но нагруженных плодами лимонных, апельсиновых, алычовых деревьев, густой мимозы, которая, как все прекрасное в жизни, с одной стороны, опьяняет своим ароматом, а с другой – кровожадно колет шипами; и, добравшись до угла сада, Д. оборачивается и окидывает взглядом дом, освещенный огнями, словно корабль. То, что предстает перед ее взором, наполняет ее ужасом: некрашеный, потрескавшийся, с гнилыми наличниками, со свисающей огромной чешуей штукатуркой дом; двор и живые изгороди поросли сорняками и диким кустарником, уже готовы обвалиться стены, глиняные трубы разворочены. Беззубой старухой, бездушным трупом дом стоял, как привидение, на фоне печального пейзажа под светом спектральной луны. Водоем, весь потрескавшийся, сухой, без влаголюбивого циперуса, или по-другому «земляного миндаля», без золотых рыбок, без Фифириса, единственного лягушонка, не выносившего одиночества и распевавшего каждый вечер, чтобы сбросить заклятье неразделенной любви, – и этот водоем зияет, словно разверстая могила. Даже земля на грядках – земля, благодаря ее трудам привыкшая любовно скрывать дела людские, защищая их от дел людских и тлена времени – «the whips and scorns[5]» – сейчас она не что иное, как дикая чаща с репейником и ракитником.

Она почувствовала себя разбитой: цветочная ваза, которая падает вниз и рассыпается на тысячу осколков, разбилась бы со звоном тише, чем тот, что прозвучал в ее голове и постепенно превратился в шум, как звук пустой ракушки, экстракт всех звуков жизни, сходящихся в закваске пространства, в засосе времени, в погружении на дно. «Знаешь, дома легко начинают упрямиться[6]» – разве не это утверждал поэт? Они упрямы со старыми, которые уходят, с новыми, которые приходят, как будто это они виноваты в отбытиях и прибытиях; но вот это вот, это уже не упрямство, а заклятая вендетта. Д. возмущается. «Как же можно это принять и смириться с таким варварством? – вопрошает она. – И можно было бы смириться, если дом бы не рушился? Уж легче ужиться с постаревшим самим собой, в которого, к тому же, ты превращается не в одночасье, как этот дом сегодня вечером, а незаметно, так что у тебя есть время переварить то, что ты зреешь, как инжир, готовый упасть на землю, согласно ритму и порядку, правящим в этом мире. Как тут развернуть нелепое знамя для заведомо проигрышного мятежа против непреложного и неотвратимого? Но и как опустить его, проклятое?» Она провела немного времени в раздумьях и вскоре, более спокойная, менее удрученная, но все еще хмурая, морщин у нее больше, чем обычно бывает в таком возрасте, она признала: «Да, человечество попалось в мышеловку, но все-таки, подумать только, если бы мы жили вечно, вечно, вечно, то пришел бы, значит, час, когда мы умоляли бы Хроноса-Мороса об освобождении, чтобы мы заснули, отдохнули, чтобы он перестал нас подслушивать. А, нет-нет-нет! Хронос должен быть долгим, а жизнь – короткой. Возможно, в этой парадоксальности и скрывается глубокий нерушимый смысл того, что с возмутительной благоглупостью люди называют „предназначением“ – особенно для тебя, изучавшей древность, это недопустимо вдвойне; ты вышла на охоту без дроби, без добычи, вместо того чтобы помнить – как там сказал поэт, как сказал? – „безумье гоняться вслед за призраком пустым[7]“? Как гоняться с воздухом за воздухом? Нет, в тысячу раз лучше Хроносу-Моросу быть хозяином и вершителем вселенной и жизни, чем делать все, что взбредет ему в голову, этом неуравновешенному человеку, который уже все профукал и если заново не обретет первородную мудрость, то у него взлетит на воздух его собственное гнездо».

Всего в пяти шагах отсюда самый прекрасный юго-западный двор со стороны гарбина, редко дующего в наших краях, поэтому и дома, ориентированные на ту сторону, словно корабли в плавании, благополучно и непреклонно несут нас сквозь все ветра, за исключением собственно гарбина; этот палубный двор сейчас качает: он то поднимается до середины неба, то пропадает в разбушевавшейся бездне, а вечером в него набилась стая пепельно-черных ворон, которые жадно клюют незнамо что. «Кар-кар-кар, а ты как думала, подруга?» – жутко галдят они, лая, словно прожорливые псы, «и у домов есть своя судьба, своя жизнь, только ненамного длиннее, чем у хозяина». Голос внутри говорит, что теперь уже она никогда больше не увидит свой дом при полном свете плывущим на всех парусах в ночи – он будет существовать только в ее фантазиях, как воспоминание, которое со временем постепенно выцветает, чтобы уступить место другой реальности, новым образам, которые в свою очередь и сами становятся о трех ногах, сбиваются в кучу, попираются, порывисто летают, словно ошметки снежных хлопьев в бурю, чтобы найти себе место, требуя справедливости. В древнем неровном танце утомленных вещей, оставленных желаний и воспоминаний самые везучие из них попляшут немного, а затем неотвратимо растают или потонут вместе с остальными, презренными, в темном озере памяти.

Утомленная, словно проработала киркой в каменоломне весь день и ночь напролет или завершила тончайшие раскопки, и вся тяжесть выкопанной земли легла ей на плечи, она не могла дождаться часа, когда уйдет последний гость, чтобы лечь. Наконец она осталась одна. Кусочки ваты, которыми она затыкает уши, спасительные в иных обстоятельствах, не могли теперь ее защитить. «Кар-кар-кар», – она отчетливо слышит карканье, проникающее сквозь вату и пронзающее ей виски. – Кар-кар, чтобы вы ни делали, последнее слово за мной, пепельно-черной фальшиво орущей вороной, долгожительницей с безграничной памятью; вы прогоняете меня камнями и криками, когда замечаете в ваших прохладных садах, в спелых виноградниках, на готовых к жатве полях; отсылаете меня пастись на свалках изобличенной во лжи надежды и ваших несбывшихся мечтаний; кар-кар, я уродливая птица, болтливая, я все болтаю, болтаю, а вы думаете, что ничего я не сказала, разгребаю когтями и клювом там, где тлен, гниль и останки, переворачиваю все с ног на голову, превращаю смех в слезы, а в кошмар – мечту; кар-кар, это я далеко прогоняю и развеиваю по ветрам нарядных певчих птиц: щегла, жаворонка и человека; так каркал мой прадед, так заявляю и я, хоть вы и делаете вид, что не понимаете моего языка. «Мое кар-кар, – говорил он вам, – это глашатай мертвых».

Археолог не произносит ни звука, однако чувствует, что убила и сегодняшнее мгновение, так же, как она убила уже столько мгновений и мигов в своей жизни: хороших, плохих, безразличных, которые, вместо того, чтобы безрассудно холить их и лелеять, она грубо толкала и расстреливала, вместо того, чтобы благодарно отдаваться течению, как морские водоросли, она меняла курс, идя против всего, что каждый миг в свою очередь требовал, чему он ее учил. «Нет у человека такого права, – думает она, – „встречи“ он назначает себе не сам; нет, не так, не так, мне нужно было быть милосердней к Хроносу, если я хотела получше его использовать». С самого детства часы, эти разношерстные надгробия человеческого времени, его прожорливые, но безупречные молотилки, подробно фиксирующие прошлое, но не ведающие, подобно человеку, о будущем, а зачастую и о настоящем, действовали на нее с каким-то демоническим очарованием, она испытывала к ним смешанные чувства восхищения и ненависти, не могла оставить их в покое, все теребила и чинила их, так что, дабы избежать мучений, часы прятались – даже сейчас она могла бы поклясться, что делали они это сами – прятались под подушками, матрасами, на дне какого-нибудь чемодана, даже в бадье, поднимавшей воду из колодца, однако ухо улавливало их предательское и насмешливое тиканье, где бы они не находились. Даже сейчас ей нравится подначивать и изводить их по мере своих возможностей, пытаясь не глядя угадать время, и странно, что хотя с годами она и утратила старое чувство времени (утром вечереет, вечером наступает день, а понедельник встречается с другим понедельником без посредства других дней), Д. становится все точнее в угадывании, отклонение не превосходит плюс-минус две минуты, и это наполняет ее диким первородным злорадством, поскольку она видит, что и у песьемордого Хроноса-Мороса есть слабые стороны, ахиллесова пята. «Пусть даже маленькая щель, трещинка в возмутительной самоуверенности этого чудовища для человека – большое и великое дело, – приходит она к выводу. – Я уже добралась до такого места, что скоро возьму курс на секунды, вот тогда и посмотрим, что скажет эта жалкая фашистская морда в ответ на мои оплеухи». Конечно, несмотря на эти маленькие победы в отдельных сражениях, Д. в глубине души знает, что война заведомо проиграна, что это часы в итоге получат возмездие за мучения: они толкают время все быстрее, все быстрее, а ей остается только упираться лбом в то, что само на нее наткнулось, а не то, что ищет она. Да какое ей вообще дело до бесцельного, тщетного угадывания? Что за дело безвременному ребенку до часов?

Нельзя вообразить более неподходящего сочетания, кроме, пожалуй, ребенка с пистолетом. Теперь, когда она может сформулировать все то невнятное, что занимало ее в детстве, она задается вопросом – может, эта необъяснимая тяга, это волшебство обязаны тому факту, что часы с их шестеренками, пружинками, колесиками и стрелочками представали перед ее взором странными инструментами тайной лаборатории, где при наличии проницательности и удачи можно опытным путем открыть лидийский камень Хроноса; только вот данная алхимия, как выяснилось, еще сложнее, чем у древних. Родители были уверены, что с такой страстью и интересом к часам девочка станет часовых дел мастером. Однако часовых дел мастером, то есть невинным и неповинным помощником в молотьбе времени, она не стала. Зато стала археологом, то есть санитаром, врачевателем и знахарем ран, которые наносит время людям и вещам; так что она находит призрачное утешение в своей жизни то в одном, то в другом, внося раскопками свою толику в неравный бой со всеми пагубными последствиями Хроноса, теперь уже пребывая в уверенности, что это не «годы приносят разумение[8]», осознание и приятие, но изучение, которое и делает время тем, чем назвал его древний поэт, – «милостивым[9]», другими словами благоприятным, благопутешествующим и кротким, особенно последнее. «Это и должно меня заботить впредь, – решает Д, – и пусть понадобится отдать остаток жизни, если нужно, на то, чтобы превратить горькую полынь в мед, а ярость – в кротость».

Луна уже клонилась к закату, когда она в изнеможении бросила взгляд на окно, где показался дымчато-синий кусочек неба, а на нем – накрепко приколоченная, кованая серебряная компания из звезд и звездочек, устроивших перекличку на утренней заре. Она вперила туда свой взор, стараясь не моргать, поскольку трепетала перед судьбой их тонкого, неосязаемого существования. Она помнит, что пока строила, чувствовала себя неуязвимой, почти бессмертной, несмотря на заботы и усталость; вероятно, из-за того, что ей необходимо было завершить «дело», отдалявшее, словно оберег, любую беду. «Может, теперь, когда я закончила работы, мне нужно начать еще какую-нибудь стройку, чтобы заговорить то зло, что бродит вокруг? И чего только не приходит человеку в голову, чем только он тешится? – смущенно изумилась она. – Пока ставишь цели и задачи, обновляешь, продлеваешь время жизни в уверенности, что нельзя уйти, прежде чем закончишь: чувство, ложное чувство, предчувствие, мания, шизофрения – как ни назови, этот спасательный круг существует, и ты за него хватаешься». Глупые детские мысли распухают и наводняют мозг; усталость и сонливость – плохие советчики, но все-таки только такие ссоры с самим собой, как она уже и раньше замечала, разоблачают и обнажают нас. «Еще одна комнатка, чуланчик, хотя бы балкончик, как те северные балкончики; теперь, когда дыхание становится все более непосильным, все более изнурительным занятием», – произносит она сдавленным голосом и добавляет, – а если еще предположить, что я по крайней мере не буду лишена удовольствия подтрунивать над ним самим: «Меня не беспокоит, что я ухожу, меня заботит только, что я не закончила дела, – скажу я ему. – Давай, приходи, когда тебе вздумается, жалкий развратный нахлебник, ты не за мной пришел, ты пришел, потому что тебе нравится, когда остаются недоделанными человеческие дела, дела всей жизни!» А потом добавила: «Да о чем я говорю? Разве я могу усмирить его руганью? Разве это то изучение, которым я решила заняться? Если уж он примет решение навредить, никому из прочих злонравных богов не придется прикладывать руку – уж лучше мне молчать в тряпочку».

Каждый раз, когда Д. предается таким абсурдным размышлениям, одна странная мысль приносит за собой другую. «Я что, собираюсь снова свою жизнь наполнить неприятностями? Может, я свихнулась? Я только позавчера закончила с домом, – гневно возражает она и вскоре добавляет. – Я говорю не о переоцененном слове „всегда“, являющемся перевернутым зеркальным отражением „никогда“, и не о боли „вечности“, которую мудрецы прокляли и назвали „криком молнии, копьем, что протыкает сердце, мукой Времени без времени“. Я говорю о маленькой, вот такусенькой, отсрочке, о крошке, которой даже голодный воробушек не насытится. Когда кто-то уходит из жизни обиженным, подрывается порядок, и несправедливо, чтобы на живых ложилась тяжесть того, кто ушел обиженным; тем не менее, остается вопрос: кто счастливчик? Тот, кто недостаточно прожил, чтобы осознать неотвратимость Хроноса-Мороса, то есть безгодый юноша, ушедший раньше времени, или тот, кто, как и я, пережил все, что нужно, чтобы это время ощутить?» Она качает головой на подушке вправо-влево, чтобы стряхнуть с себя мысли, как собака стряхивает воду со своей шерсти, но все напрасно – предчувствие вероятности отсрочки жизни продолжительностью прямо пропорциональной личным целям и желанию, велико. И кто может противостоять соблазну такого дара? Кто? «Однако, – подытоживает она, – только кретину не видно, что именно это смехотворное трагикомическое упорство и вращает колесо жизни, а вместе с ней – не стоит себя обманывать – стрелки часов, „исправляя“ время на всех хронометрах: солнечных, настольных, настенных, карманных, наручных; значит, ноль в делителе, ноль в произведении, и в сумме, и в остатке – ноль во всем; плюнь и начинай сначала, а лучше плюнь в конце. Но все-таки я не вынесла бы человека, который лишил бы меня, пусть и нечаянно, рассудка, правды – или, может быть, лжи? – жизни, но вот полюбуйтесь-ка на меня: разве не то же самое делаю я сейчас сама с собой?» Несмотря на оправдания она и сегодня не обнаружила никакой разницы. Результат остался тем же.

Пока не взошло солнце, растворившее все призрачные порождения ночи и сновидения, карканье и клекот птиц заполняли каждый уголок шкафа и комода нового дома, и Д. не знала, как их прогнать. Изнеможенная, с растрепанным сознанием, неспособная ни к какой серьезной мысли, она бросила последний взгляд на кусочек неба, где после вечерней небесной пирушки звезды удалились на свое дневное священнодействие, что-то вроде игрового сборища или развеселого ужина мертвых, а на их месте теперь поигрывал блудный солнечный свет. «Ну и что, что их не видно, – решительно произнесла она, – я же знаю, что они там, и ничто не может их выпарить оттуда, даже всесильное, всевидящее солнце. Однако, – удивилась она, – как это так быстро рассвело? Для меня до сих пор ночи заканчивались, когда солнце уже стояло в зените». Снаружи подул северный ветерок, тростник и флаг робко начали свою живительную песню:

«Будь смел, хоть это тяжкий труд…»

Археолог почувствовала, что небольшая полянка неба, заплатка, со звездами или без, так далека, так близка; она – единственное, чему можно доверять, протянешь руку – и схватила, и ничего страшного, что она так и не коснулась «смысла» и «предназначения».

Слезы текут по щекам, и пусть, будто дождь поливает иссохшую землю. «Как же ты не поняла? Он же – друг, друг, этот Хронос-Морос, тебе нечего бояться, пока слеза орошает щеку». Полная ликования, она закрывает глаза, задавая вопрос – поскольку нельзя не спросить саму себя и Бога – вопрос, который с сотворения мира обращают к своим богам из всех земных существ только только люди; но на этот раз недовольство и оторопь уже улеглись; она спрашивает со спокойным сердцем, словно уже получила ответ, и, примирившись, справляет в ином месте другое новоселье: «Сколько еще раз, косой Бог, я буду стоять так, будучи не в состоянии истолковать волю и знаки твои, которые беспрестанно выкрикивают твои любимые птицы? Их темная ясность невыносима. Не пытайся снова обмануть меня, я знаю, что пожирали твои вороны во дворе вчера вечером, но спасибо слезам и той заплатке на небе в пяти шагах отсюда, спасибо тростнику и флагу. Склонись, ленивый, но бодрствующий Призрак, соблаговоли дать нам хоть раз честный ответ на загадку, висящую, как меч, над нашей головой с первого мгновения нашего рождения:

„Что мерит нас без метра и убивает, не существуя?“

Что это за доля обмана, которая может быть только такой, но не может быть иной?»

Христос Иконому

Мао

Государственная литературная премия Греции

Номинация «Рассказ – новелла»

2011

Издательство «Полис»,

Афины, 2010

(«Мао», сс. 55–109)

Мао[10]

Мао мы зовем его. Потому что, когда он родился, был желтым, как китайчонок. И мать, и сестры так же его зовут. Мао. Отец его уже много лет как погиб на танкере в Пераме. Коммунистом он был, но спокойным человеком и весельчаком. Он сына и окрестил Мао. И теперь, пусть даже тот и вымахал в дюжего молодца, вся округа зовет его Мао.

Что поделываешь, Мао?

Твою маму отымао.

Его старшую сестру Катерину изнасиловали летом в каменоломнях на горе в Катракио. Говорят, их было десять, парней из Коридаллоса с площади Мемоса. С тех пор мы ее больше не видели. Мать услала к каким-то родственникам на острова – вроде на Хиос, толковали, или на Самос. Никто точно не знает, они это держат в секрете. Красивой она была девушкой, Катерина, вся округа это говорила. Высокая, стройная, с белокурыми волосами и серыми глазами. Белая словно сливки, как говорится. Где бы ни шла, каждый разворачивался и смотрел ей вслед. Но с малолетства связалась с компаниями да ночными гулянками, а такие вещи ничем хорошим не заканчиваются. И ведь все говорили ее матери, смотри за девчонкой, присматривай за Катериной, да только что она может сделать, одна растит троих детей. И целыми днями по улицам, по домам ходит и продает пластиковые контейнеры и кастрюли, чтобы свести концы с концами. Младшая дочь Фомаи – другое дело. Красивая и она тоже, но пошла в отца. Дом, школа, школа, дом – все, как положено. И никаких вам компаний и кафе. Учится только на отлично, занимается иностранными языками, еще и на аккордеоне играет. Отец их блаженной памяти тоже был сам не свой до игры на аккордеоне, но ее успехам порадоваться не успел, – девочку даже не окрестили еще, когда он погиб в Пераме. Она его имя и получила: отец Фомас, дочь – Фомаи. И по вечерам, когда мы слышим, как она играет на аккордеоне, вся округа его вспоминает. Убежденный коммунист, но тихий человек, – даже муравьишки последнего на этой земле не обидел.

В сентябре, после того как Катерину отослали из дома, Мао бросил школу и пошел на работу в бильярдную в Периволаки. Его мать приняла это в штыки, – и до сих пор так. Не по нутру ей было, что сын надевает фартук и разносит по магазинам подносы с кофе, сандвичами и пивом. Скандалили они по этому поводу постоянно. То есть вдова кричит да убивается – а Мао даже и не слушает. И ничего в ответ. Жуткое дело. А затем выходит и сидит всю ночь на лестнице и курит и разговаривает с собаками и кошками. А мы, все соседи, смотрим на него и не знаем, что сказать.

Сильно изменился Мао с прошлого года. Не то, чтобы он прежде так уж близко с кем сходился, но теперь от него и вовсе слова не услышишь. А Михалис Панийиракис, у которого отец работал на кладбище и который понимает в таких вещах, утверждает, что в глазах Мао видишь взгляд смерти. Говорит, что Мао знает обидчиков своей сестры и копит деньги, чтобы купить ружье и разобраться с ними. Нашел каких-то маниатов, и те ему сказали, что за тысячу драхм, ну, вроде того, найдут ему хороший пистолет. Михалис рассказывает, что те из Коридаллоса послали Мао весточку, что, если он хоть чуть-чуть дернется, они как-нибудь ночью придут к нему в дом и отымеют и его мать, и его сестру. А самого Мао зажмут в углу и заставят на все это смотреть.

И потому не спит Мао по ночам. Несет стражу у дома на тот случай, если вдруг появятся эти из Коридаллоса.

Правда это или выдумки, но так уж говорит Михалис. Какие такие связи есть у Мао, никто наверняка не знает. Потому что Мао никому ничего не говорит. Только с кошками беседует.

И вся эта невесёлая фабрика не день и не два продолжается. Собрал всех кошек и собак со всего района и кормит их, и гладит, и ведет с ними разговоры. По воскресеньям рассыпает на тротуаре крошки, чтобы налетали голуби и горлицы и воробьи. И есть у него кошка, что прихрамывает на одну лапку, так он зовет ее Августом. Это кошка, не кот, но так он ее называет. Август. Отличает ее от прочих и повесил на шею желтую ленточку с колокольчиком. И его мать смотрит на все на это и готова взорваться. И все твердят, что что-то должно произойти, потому что каждый день у нас шум и гам из-за стольких-то собак и кошек, но кто что может сказать Мао. Потому что он с детства был запертая комната, а сейчас смотрит на тебя, и кровь застывает в твоих жилах. На днях побрил голову, сам кожа да кости, да еще и смотрит на тебя черными глазами, в которых и тени улыбки не разглядеть, совсем стал похож на тех детей, что во время оккупации умирали от голода.

Уже и Мао никто не может назвать его в лицо.

Что поделываешь, Мао?

Твою маму от'ымаю.

* * *

По ночам Мао не спит. Полуночничает на лестнице у входа в дом, пьет и курит, и разговаривает с Августом. Однако есть немалое утешение в том, чтобы слышать в глухой ночи его голос и колокольчик кошки. Великое утешение. То и дело он встает и ходит туда-сюда – как часовой. До Икониу, а затем снова назад до Кастамонис и Дзавела. Туда-сюда, всю ночь, каждую ночь. По ночам в октябре, когда идет дождь, только и слышно, как дождевая вода сбегает по желобам и исчезает в водосточных решетках на дороге. Декабрьскими ночами, когда дуют ветра и воздух рокочет в электропроводах ДЕИ[11], а ветви шелковицы стучат в окно словно окоченевшие пальцы замерзших. В марте, когда ночи еще свежи, и ты высовываешь голову из окна и вдыхаешь аромат померанцевых деревьев и смотришь на звезды и на рассеянные по небу облака и думаешь, может ли что-нибудь случиться, – может ли что-нибудь случиться, чтобы этот мир со всеми его людьми не исчез. Мао там. Каждую ночь, всю ночь. Пока не рассветет. И никто не знает, где он – с такими ночами – берет силы ходить на работу. Но в нем – великое утешение. Утешение – знать, что там снаружи есть кто-то, кто бодрствует. И если ты откроешь глаза свои и слух свой, то увидишь и услышишь то, чему в желтом свете дня не придавал никакого значения. Как будто бы вместе с движением часов изменяются и сами вещи. Как будто бы у ночи есть какой-то таинственный план, волшебная сила, что способна превращать все вещи во что-то другое и делает их такими, что они кажутся менее дикими, менее жестокими – так, что хоть самую малость успокаивается испуганное сердце человека. Словно бы бог не покинул со всей определенностью этот мир, но решил обитать в нем только по ночам. Если откроешь глаза свои и слух свой, то увидишь и услышишь. Резкий взмах рукой, щелчок, пламя спички, от которой прикуривают сигарету. Дым становится желтым в выдохе Мао и рассеивается как тяжелый вздох в темноте. Огонек на кончике сигареты вспыхивает и гаснет как умирающий светлячок. Кошка вытягивается на руках у Мао, когда он гладит ее, так, чтобы его пальцы прошли повсюду. Ты услышишь колокольчик, который позвякивает, и голос Мао, который мурлычет бог его знает что. Услышишь стук стакана, когда он ставит его на лестницу рядом с собой. Шорох его подошв, когда он ходит по дороге туда-обратно.

Утешение. Великое в том утешение – знать, что кто-то рядом остается бодрствовать всю ночь. И, конечно же, все соседи печалятся о Мао, но, с другой стороны, мы говорим, что раз уж все пошло так, как оно пошло, хорошо, что есть кто-то, кто охраняет нас по ночам, – пусть даже и не такова его цель. Около ста семей здесь живет. И в последнее время дела здесь совсем плохи. Наркотики в школе. Карманники. Воры. Там внизу, у Айос Николаос, за одну неделю три дома обчистили. А кто-то вместе с женой пошел за детьми в школу – день-деньской стоял на дворе, а когда вернулись, обнаружили троих с ножами у себя в доме. Даже и пакистанцы страх потеряли. Пакистанцы! Те, что раньше глаз на тебя поднять не смели. Теперь и они по ночам рыщут бандами. В один из вечеров они стащили одного пацаненка с его велосипеда и увезли на стройплощадку возле церкви Святой Ксении и покуражились над ним. Совсем пацаненок, десять лет парнишке.

Очень плохи дела стали в последнее время.

Но мы в порядке.

Мы здесь куда спокойнее спим по ночам.

У нас есть Мао.

* * *

К вечеру небо темнеет и начинает идти дождь – беззвучно, заливая мир водой до самых костей. Мы только что увидели по телевизору, что произошло вчера вечером в Кондили. Ворвались двое уголовников в небольшую лавку и зарезали девушку на седьмом месяцев беременности. В двух шагах отсюда Кондили, а мы узнаем новости по телевизору. И снова у нас все вверх дном пошло. Адмирал во всем винит полицию. Вайос Дзисимби, у которого брат в фараонах, все валит на политиков. Левые вроде как грызутся, чтобы распустить полицию, потому что ненавидят ее, а правые на все соглашаются, потому что боятся левых. А Михалис говорит, что если бы у нас осталась хоть капля достоинства – если бы мы были настоящими мужчинами, а не жалкими людишками, то сделали бы то, что делает Мао, вместо того чтобы сидеть и плакаться у экрана телевизора.

– Так поступают мужчины, – говорит Михалис. – Берут все в свои руки. Мы же – дерьмо собачье.

Он встает и выключает телевизор, зажигает свечи, приносит бутылку ципуро и сухой горох с изюмом. Мы сидим в темноте и смотрим в окно. Какими бы ни были страх и гнев, но невозможно не отдаться ненадолго прелести дождя. Слышишь кап-кап-кап, с которыми разбиваются капли об окно, и тебе кажется, что бьются они о твое сердце. И на какое-то краткое мгновение забываешь обо всем. Забываешь о том, что случилось в Кондили, и о том, что дождя не было с октября, да и кто знает, когда пойдет снова. Ты слушаешь дождь и забываешь. И когда приоткроешь чуть-чуть окно и высунешь голову наружу и сделаешь вдох поглубже, почувствуешь запах влажной земли и аромат померанцевого дерева, и воздух, у которого сегодня снова появился этот странный горьковатый привкус. И если посмотришь вверх, то увидишь дождь, льющийся золотистым потоком в свете уличного фонаря, и если поднимешь взгляд еще выше, то увидишь облака, окрасившиеся в темно-желтый, словно они проходят над тем местом, что охватил огонь и что сгорает дотла.

Когда часы отбивают одиннадцать, Мао выходит из дома и садится на лестнице и кладет рядом с собой сигареты и ставит бутылку. Это – цикудья, говорит Михалис, который не раз видел, как Мао выходит из магазина Критикоса в Цалдари. Затем Мао перекладывает на руки кошку, свисающую у него с плеча, и начинает ее гладить. И то поглядывает на дорогу, что блестит в разводах от дождя, то запрокидывает голову и всматривается вверх, в дождь, льющий с неба желтоватым потоком, в дождь, капли которого похожи на волоски из бороды старика, обильно сдобренной никотином. И Вайос, один из самых старых среди наших жителей, снова вспоминает сегодня деда Мао, кэптина Ставроса, тот тоже был сам не свой до кошек. Как-то ему принесли кошку, белую и пушистую, звали ее Набила, но этот старик, ему уже лет восемьдесят тогда было, того не понимал и звал ее Мандилья. Он по ней с ума сходил совершенно, даже и на секунду не позволял отойти. Незадолго до того, как он умер, кошка исчезла. И он выскочил на улицу в пижаме и с палкой и давай кричать «Мандилья, Мандилья!». Его слышит соседка и говорит, видно, старик совсем с ума сошел или с ним инсульт случился, хватает, не знаю там, полотенце и бросилась на улицу и говорит ему, смотри, барба-Ставро, я принесла тебе мантилью. А теперь давай пойдем домой, а то, не ровен час, появится машина и собьёт тебя. Старик взорвался, решил, что она над ним издевается, заносит свою палку и чуть было не прикончил бедную женщину прямо там: надо было видеть, как он ее избил. Насилу его успокоили, хоть он и одной ногой уже в могиле был, а кровь горячая. Чертов старик. Свирепым был до последних своих минут. Старики говорили, что он немало людей на тот свет отправил во время гражданской войны.

– Парнишка кончит точь-в-точь как его дед, – цедит Вайос. – Вот попомните мои слова. Вайос зря слов на ветер не бросает. Все эти коммуняки такие. Ублюдки.

– Коммунист не коммунист, а он лучше нас, – заметил Михалис. – Вы знаете, что есть те, кто теперь спать лечь не может, если Мао не вышел на лестницу? Есть те, кто каждую ночь сидит, не смыкая глаз, и ждет, глядя в окно, пока Мао выйдет из дома. Я собственными ушами слышал, как люди говорят, что они стали спокойнее спать по ночам с тех пор, как Мао начал полуночничать. Не один и не два человека такое говорили. Многие.

Адмирал встает и идет к окну. Он – отставной моряк, поэтому мы его зовем адмиралом. И жена его также зовет. Иногда, когда собираемся у Сатанаса, она звонит и не Димитриса или даже Павлакоса просит подозвать. Адмирала. «Адмирал там?» – спрашивает.

Он протирает стекло рукой и смотрит на улицу. Сильно похудел в последнее время, одежда так и сваливается. И сейчас в полутьме лицо его кажется пожелтевшим, как листья шелковицы зимой. На днях он сказал Вайосу, что с тех пор, как вышел на пенсию, стал другим человеком. Зачах. Это неправильно, что мужчин так рано снимают с вооружения, проговорил он. А Вайос на него набросился. «Ах ты, снаряд недоделанный, мы тут чахнем от этой чертовой работы, а ты от безделья страдаешь, э? Да пропади ты пропадом, пустобрех! Неблагодарный». Они тогда страшно поругались.

– Да подумайте немного, – заметил Михалис. – Нас тут семей сто на всю округу примерно, так? Одни друг с другом не разговаривают, а другие и в лицо соседей не знают. Даже здесь в этом многоквартирном доме есть люди, которых я вижу только на Рождество и Пасху, как говорится. И, однако же, каждый по вечерам охвачен одним и тем же страстным желанием – увидеть, как Мао выходит на лестницу. Да что далеко ходить. Позавчера днем мать моя запалила ладан в кадильнице, и вдруг, вижу, выходит она на балкон и кадит улицу. Я ей, ты там чему ладан воскуряешь, дорогая мама. Кошкам? Нет, отвечает, это для Мао. Чтобы господь сберег молодца, который нас по ночам охраняет. Слыхал такое? И подумать только, что с матерью Мао она уже много лет как порвала всякие отношения. Есть какое-то утешение в том, чтобы знать, что кто-то бодрствует, пока ты спишь. Великое утешение. Великое дело – спать спокойно по ночам. И сказать вам и еще кое-что? Если бы такой Мао был в каждом районе в этом городе и вообще повсюду, этот мир был бы куда лучшим местом. Нечего надо мной смеяться. Если бы в каждом районе нашелся такой Мао, что стоял бы по ночам в дозоре, мир стал бы куда как лучше. Поспорим? Нет здесь ничего смешного. Это и называется демократия. Не ждать бедным, когда придут богатые и помогут им, но брать дело в свои руки. Потому что отсюда-то все беды и начинаются. Что мы сидим и думаем, что это вообще возможно, что богатые помогут бедным. Да не будет такого. Мы и они – две разных вселенных. Одно дело – они, другое – мы. Мы должны взять все в свои руки. Это и делает Мао. Потому что, кто, вы думаете, главный враг человека? Смерть? Деньги? Нет, конечно. Страх. Он – самый злейший враг. Страх. Страх.

– Что-то происходит, говорит адмирал. – Снова этот «Мирафиори». Что-то происходит.

Мы прилипли к окну и смотрим. Желтый «Мирафиори» с выключенными фарами и ревущей выхлопной трубой движется по улице. Кошка, развалившаяся на руках у Мао, поднимает голову. Едва доехав до Мао, автомобиль сбрасывает скорость. Мао встает, и водитель дает по газам и уносится прочь. Мао выходит на середину улицы и смотрит вслед автомобилю, которая доезжает до улицы Кипра и поворачивает налево. Он снова садится. Ждет. Смотрит вправо, смотрит влево. Наклоняется вперед и, кажется, что-то шепчет кошке на ухо, а та слушает, изогнув хвост как вопросительный знак. Затем Мао отпивает из бутылки и прикуривает сигарету, и, когда выдыхает, дым выходит желтый и плотный, словно бы он вдохнул всю сигарету за одну затяжку.

– Второй раз за сегодня, – произносит Михалис. – Они и днем проезжали.

– Сколько их было в машине? Я заметил двоих.

– Трое. Еще один сзади сидел.

– Мы еще наплачемся здесь из-за него, – Вайос отходит от окна. – Вы уж мне поверьте. Вайос зря не скажет.

* * *

Дождь прекратился, но капли еще стекают по стеклу, а из приоткрытого окна доносится шум воды, несущейся по тротуару как маленькая речка. Адмирал в поисках песен переключает радиостанции и находит какую-то старую рембетику, однако вскоре раздается джингл радиостанции 902, и Вайос, шипя что-то про пидарасов, встает и переключает на другую радиостанцию.

– Что происходит?

– Ничего.

– Что он делает?

– Ничего. Играет с кошкой.

– Как он ее называет, мы вроде обсуждали? Июль?

– Август.

– А, точно. Истинно сказал вам Вайос, а вы не послушали. Как его долбанутый дед, так и он добром не кончит. Если, конечно, доживет до его лет. В чем я лично сомневаюсь. Как по мне, так он явно с какой-то наркотой связался. И всю эту историю с его сестрой и этими из Коридаллоса я бы не стал принимать всерьез. И пусть Михалакис говорит, что хочет. Ты хоть раз встречал коммуниста, которого можно было бы хоть как-то понять?

– Я помню семьдесят восьмой, – отозвался Михалис. – Тогда, когда в первый раз выбрали мэром Логофета. Помните, что произошло тем вечером? Все эти кукуэды[12] собрались позади церкви святой Ксении и галдели так, что можно было подумать, война началась. Я тогда в школу ходил, но помню, как сейчас. Помню, матери выскакивали на улицу, хватали нас и запирались по домам вместе с соседями, дрожа от страха. Конечно, теперь нас коммунисты точно со свету сживут, говорили все. Ворвутся и перережут нас. Какие слезы лились в тот вечер, словами не передать. Уж мы увидели тогда небо с овчинку. Плакали женщины, плакали дети, а старухи упали на колени и принялись молиться. Полная паника наступила, приятель. Помню, как отец мой, упокой господи его душу, и еще двое-трое других мужчин вооружились кухонными ножами и всю ночь стояли на страже у двери. Паника. И мы говорим о семьдесят восьмом, так? Не о пятидесятых и не о шестидесятых. В семьдесят восьмом все это было.

– Так и есть, – бросает Вайос. – Красные совсем распустились тогда. Думали, что устроят нам тут еще один Сталинград в Коккинье. А теперь эта чума – в парламенте, и мы им еще и зарплату платим, мало нам всего остального. Чтоб им провалиться. Да имел я эту вашу демократию, поганые клоуны. Меня уже тошнит от этих пидоров. От одного их вида наизнанку выворачивает. Особенно от тех, что продались и пошли в систему. Тех, кто носит галстуки и ездит на шикарных авто, а по вечерам сидит перед телевизором – в одной руке пульт, в другой – член, – и мечтает о революциях. Вот от таких двустволок меня корежит. Левые, говорят тебе, понял? Да у них только одно левое и есть. Их шары – по одному на каждого. Пидарасы.

Адмирал потянулся, взял бутылку и наполнил стаканы. Руки у него дрожат. Он выпивает, наполняет, снова выпивает.

– Это – ерунда, – с трудом выдавливает он. – В семьдесят первом в связи с политической ситуацией нас послали в Норфолк в Америку забрать «Навкратусу-II». Зверь, а не корабль, самый большой во флоте. Целый город. Мы пробыли там месяца два, но было там непросто. Каждый раз, когда мы выходили в увольнительную, начинался бардак. Ну, и доставалось же нам от черных, до сих пор это помню. Они швыряли в нас мусор, с верхних этажей многоэтажек. Тогда все бесновались из-за войны во Вьетнаме, понял, и они смотрели на нас в форме и впадали в бешенство. Словно это мы были виноваты в том зверстве, которое там творилось. А мы, бедолаги, знать не знали даже и то, где этот Вьетнам на карте находится. Помню, как-то вечером наткнулись мы в баре на морского пехотинца, американца, который вернулся оттуда, и руки у него были забинтованы. Мы разговорились, и он рассказал, что однажды его рота попала в засаду, и все за исключением него и еще одного-двух солдат были убиты. И с тех пор у него нервы не в порядке, и он постоянно грызет ногти – до мяса. От страха, понимаешь. Поэтому ему и наложили бинты.

А он, ребята, был здоровенным парнем, под два метра. Я до сих пор его помню. Мы его угощали пивом и виски, и под конец он не давал нам уйти. Умолял спрятать на корабле, чтобы он мог уплыть с нами в Грецию. Вот вам крест. Два метра роста мужик и ведет себя как дите малое. До сих пор его помню. В конце-то концов. Вот истории. Но я с малых лет сходил с ума по Америке. Постоянно твердил, что найду способ уехать туда и остаться навсегда. А мой покойный отец, который немало поездил по свету, говорил, что Америка не для таких людей, как мы. В Европе, повторял он, бедность считается несчастьем. В Америке бедность – это позор. Ты сможешь быть и бедным, и опозоренным? Так что сиди на своих яйцах смирно и нечего тут воздушные замки строить.

Вайос смотрит на Михалиса, потом – на адмирала.

– Парни, это вы вот о чем сейчас, – спрашивает. – Как это мы от кота барба-Ставроса перенеслись во Вьетнам? Что-то я вообще ничего не понял.

– Я к этому и подхожу, – ответил адмирал. – Теперь, когда прошло столько лет, и я думаю обо всем этом, то могу сказать только одно, что за хрень мне продавал покойник, мир праху его. Можно подумать, что, оставаясь здесь, я чего-то добился. Что, я здесь не беден и не опозорен? Тридцать пять лет службы, и чего я добился? Вчетвером живем в дыре в 60 квадратов. Я два года метался от одного депутата к другому, чтобы найти работу младшему, а теперь его, как он говорит, хотят уволить. Он себе хребет надорвал, таская на себе запчасти за восемьсот евро в месяц, а теперь его хотят вышвырнуть, потому что госпожа Тойота плохо себя чувствует. Вместо пятисот миллионов, ну, не знаю, сколько там они заработали в этом году, всего лишь четыреста девяносто. Большой убыток, понимаешь? А мне, значит, давай опять бегай и умоляй каждого мерзавца. Помните, я вам говорил, что работу в запчастях ему нашел этот Панайотакос. Мы были вместе во флоте, он служил помощником капитана на «Пантере». Дай ему корабль, он его на скалы бросит, бесполезный дурак, а теперь стал членом парламента. В конце-то концов. Когда тот нашел младшему работу, я зашел к нему в офис, возле Муниципального театра он сидел, поблагодарить. Так вот он в тот день так облился одеколоном, что, когда мы пожали друг другу руки, на моих запах остался. Э, парни, вы не поверите! Прошло столько лет с тех пор, а однако же бывают минуты, когда мне кажется, что я все еще чую этот запах у себя на руке. Вот вам крест. Понюхаю иногда руку, и мне тошнота к горлу подкатывает. Словно бы от самой моей души несет чем-то ужасным. Вот опять. Я опять чувствую этот запах.

Он подносит руку к носу, вдыхает и затем протягивает Михалису.

– Видишь, дружище. Видишь, как пахнет. Как это, черт его побери, может происходить, ты мне не скажешь?

– Перестань, – взорвался Вайос. – Хватит уже, адмирал, что ты плачешься. Одеколон и прочая хрень. Сколько ты получил выходного пособия, уходя в отставку? А пенсию какую получаешь? Окажи нам любезность уж. Все болтают, болтаешь и ты, болтаешь, выйдя на пенсию в пятьдесят, сидишь тут и почесываешь свои шары, а тебе и за это платят. Давай уже, смени тему, иначе мы опять сцепимся. Михалаки, мы эту бутылку уже до дыр распили. Принесешь другую или мне встать и уйти?

Михалис приносит ципуро, разливает по стаканам и снова садится. Вайос наклоняется, прикуривает сигарету от свечи и выдыхает дым в сторону. Снимает целлофановую упаковку с сигаретной пачки, сминает и бросает в пепельницу, поглядывая искоса на Павлакоса, – тот сидит, повернувшись в другую сторону, и смотрит в окно.

– Кстати, о деньгах, – говорит Михалис. – В прошлом году, когда умер мой отец, пришел сюда вечером Ираклис. Ираклис, который здесь на углу живет. Лакис.

– Это ты о бородатом? У которого еще киоск на рынке?

– О нем. Он пришел поздно, после того как вы уже ушли. Приходит с огромной бутылью виски, и мы садимся в спальне, потому что здесь были женщины, причитавшие вместе с моей матерью. Навалились на выпивку, и в какой-то момент этот тип в слезы и давай мне о моем отце рассказывать: да какой он человек хороший был, да как он его любил, да как он словно брата потерял и тому подобное. И бросается рыдать, мне в объятия кидаться, а я и не знаю, что с ним делать. В какой-то момент поворачивается и спрашивает, во сколько станут похороны. Во столько, отвечаю. И тогда его как понесет, смотри, дорогой Михалис, поскольку я твоего отца держал, скажем так, за брата, и знаю, что вы сейчас в стесненных обстоятельствах, то хочу сам оплатить похороны. Я тебе дам деньги. Чтобы у нас на душе полегче стало, как говорится. Я тебе дам деньги. Вижу, что парень пьян в дым, по щекам у него ручьем бегут слезы, взываю к нему, да ты что, Лаки, что это такое. То есть, конечно, я тебе очень благодарен, но так не делается. Ты заплатишь за похороны моего отца? Не пойдет. Короче говоря, тип уперся и ни в какую не сдается. И я думаю про себя, этот пидор точно меня разыгрывает, я же знаю, что он сучий еврейский потрох, жадный такой, что дальше ехать некуда. Так вот, пацаны, он встает и выходит, подожди-ка, я скоро, и через десять минут возвращается, достает из кармана и протягивает мне конверт, битком набитый сотенными. Он просто распух от сотенных, вот что я вам скажу. И зовет мою мать и давай ей втирать, так, мол, и так, и она, бедняжка, как начнет в помутнении рассудка кричать да плакать, а потом на колени падает и руки ему целует. Да, представляете, руки ему целовала. Потому что мы бегали искали деньги и брали в долг уже и у кузенов, и дядьев. В общем, чтоб вам тут долго все это не расписывать, пошел я на следующее утро к этому мерзавцу Киосеоглу и спускаю там деньги на гроб, цветы и все остальное. А в двенадцать, ну, или около того, мне звонит Ираклис и начинает плести бог его знает что. Дружище, говорит, у меня дела плохо пошли, а деньги, они госпожи моей были и лежали у нее для оплаты каких-то векселей да за школу детям и прочую чушь. И снова в слезы да все прощения просит и просит у меня. А я похолодел и так и замер с трубкой в руке. У меня ноги подкосились.

– И что ты сделал, – спрашивает адмирал. – Как поступил? Отдал ему деньги?

– Конечно, отдал. А что мне было делать. Помчался по родственникам – и к тем, и к другим, собрал и отдал. И подумать только, этот хрен облезлый, сам за ними не пришел. Дочку свою прислал. Трус.

– Да ты смеешься! – говорит Вайос. – Что это за страсть такая? И почему ты столько времени нам об этом ни слова?

– А что тут скажешь? Как будто, это изменит что-то. Сейчас, когда к слову пришлось, рассказал. И матери потом, спустя какое-то время, правду сказал. А в день похорон она подходит ко мне, бедняжечка, и спрашивает, где Ираклис и почему Ираклис не пришел и тысячу добрых слов про него напела, про подонка. Такого со мной еще не бывало. Когда он втиснул мне этот конверт, богом клянусь, у меня словно гора с плеч свалилась. Несмотря на все горе, я сказал, ладно, пидор, и нас хоть раз господь пожалел. А потом такой срам. Такой срам. Чтоб я за час до похорон бегал и выпрашивал по пятьсот евро у одного, да по пятьсот у другого. Мне было так стыдно, что головы не поднять. Хоть бы земля разверзлась и поглотила меня. Сколько бы мне ни осталось еще, этого не забыть. Боже, какой срам. Однако же берегись, за все в этой жизни воздается. Знаете, что сталось с его сыном?

– С чьим? – удивился Вайос.

– Как это с чьим? Да ты пьян уже, что ли, в стельку? Мы разве не об Ираклисе говорим столько времени? Так вы не знаете, что случилось с его сыном? Они отправили его на Родос, прекрасный студент и все такое, да только вернулся он законченным нариком. На днях, говорят, у него случился приступ, схватил мать за горло да чуть было и не задушил с концами. И теперь они заперли его в какой-то клинике под Булой в Глифаде и целое состояние за него платят. Вот так вот, приятель. За все тебе воздается. За все. С самого дня похорон в глубине души я молился, чтобы что-нибудь произошло. Чтобы этот мерзавец заплатил за то, что он со мной сделал. И когда узнал о том, что случилось с его сыном, то сначала просто возликовал. Однако вот что странно. Какой силой обладает ненависть. Иной раз мне кажется, что ненависть словно воздух, которым дышим все мы, живущие здесь, в городах. Постепенно, неспешно она убивает тебя, но без нее нет жизни.

Михалис снимает свои очки, смотрит на них в свете свечи и снова надевает. Адмирал скорчился в кресле, склонив голову, и смотрит на свои ботинки. Вайос встает и идет к окну. Наклоняется и смотрит наружу. Стекло запотевает от его дыхания.

– Я же вас часто вижу вместе, – наконец произносит он. – Разве вы не сидели вчера у Сатанаса?

– Знаю, – отзывается Михалис. – Все его гонят взашей, и он часто приходит ко мне. За жалостью. Пьяный с утра до ночи. Что такое, адмирал? Что ты кривишься? Я, что, тебя обидел?

Адмирал прикуривает сигарету и выдыхает дым прямо на пламя свечи, огонек начинает дрожать, но затем снова успокаивается.

– Нет, Михалис. Я не обиделся. О другом думаю. Мы говорим и говорим, и чем больше говорим, тем яснее я понимаю, что то, что нас объединяет, есть то, чего мы боимся и что ненавидим. Как мы до этого дошли? Откуда взялось столько страха и столько ненависти, скажи мне? И чем дальше, тем хуже все становится. Бывают дни, когда я вижу всякое, и мне хочется убить кого-нибудь. Вот вам крест. Я всякого повидал на флоте за столько-то лет, но никогда на меня такое не накатывало. Никогда. Но теперь я больше не могу. Я задыхаюсь, так говорится? Задыхаюсь.

Михалис смотрит на Вайоса, который все еще стоит у окна, и Вайос ему мрачно подмигивает, прижимает палец к губам, а затем крутит у виска. Отходит от окна и садится напротив адмирала, наполняя стаканы. Выпивает, затем наклоняется вперед и прикуривает сигарету от свечи.

– Дурное предзнаменование, – адмирал поднимает на него взгляд.

Вайос застывает, склонившись над свечой, и смотрит на него, не выпуская сигарету из зубов. В полутьме его лицо окутывает странная грозная тень.

– Плохая примета – прикуривать от свечи. На флоте мы говорили, что, если прикуриваешь сигарету от свечи, значит, где-то умрет моряк.

– Тебе-то что до этого, – мягко произносит Михалис. – Ты теперь сухопутный.

Адмирал поднимает голову и смотрит на нас как человек, только что вышедший из комы и пытающийся разобрать, что это за люди, что собрались вокруг него. Глаза его мутны, как запотевшие стекла.

Затем наклоняется и дует на свечку. Пламя съеживается и уже готово погаснуть, но затем снова разгорается.

* * *

В один из субботних вечеров в прошлом месяце Мао вышел на лестницу позже обычного. Дождь лил целый день, и когда наступила ночь, все окутал туман, стоило только чуть присмотреться и можно было различить пар, поднимающийся от мокрого асфальта как дыхание в морозном воздухе, – словно бы там было что-то живое, какое-то странное существо, что дышало тысячью глоток в темноте. Выйдя, он позвал кошку – «Кис-кис!» – и та выпрыгнула из-за коробок, сваленных у лавки Йотаса, и побежала, прихрамывая, к нему. Мао разорвал картонную коробку, бросил ее на лестницу и сел, поставив рядом бутылку и пачку сигарет, а затем схватил за шкирку кошку, которая, задрав хвост, терлась об его ноги, посадил ее к себе на колени и начал ее гладить и разговаривать с ней. И так той ночью тихо было все кругом, что казалось, только прислушайся и услышишь капли, что все еще падали с ветвей шелковицы, журчание воды, бегущей по тротуару под домом, услышишь звон колокольчика на ленточке у кошки и услышишь, как Мао говорит о том, чего ты никак не ожидал услышать от такого человека как Мао. Его речи были исполнены горечи, его речи были полны ностальгии. Юный мальчик – о чем он успел начать тосковать? И голос его был столь нежен и столь спокоен, спокойнее, чем сама эта ночь, это был шепот, больше похожий на журчание воды, бегущей по тротуару под домом. И, если закрыть глаза, можно было ощутить, как странное спокойствие овладевает тобой, так, что журчание воды сливалось с голосом Мао. Вот почему все говорят, что великое есть в том утешение – услышать человеческий голос в ночи. Великое утешение – если кто-то бодрствует в ночи из-за страха – знать, что кто-то делает что-то, чтобы изгнать страх.

Только Михалис увидел то, что случилось той ночью.

Он сидел у себя в гостиной и смотрел документальный фильм о том, как именно придет конец этому миру, но в какое-то мгновение был настолько напуган увиденным, что выключил телевизор, настроил радио и налил себе виски. Его мать сидела у себя в спальне вместе с подругами и смотрела по телевизору концерт. Они привыкли собираться дома у Михалиса, потому что все эти женщины были вдовами и боялись оставаться одни по вечерам. Михалис постоянно ругается со своей матерью и говорит, что она превратила дом во вдовий пароход, но она и слушать ничего не хочет. Опустошив бутылку, он пошел к ней и разбудил трех старух, уснувших перед включенным телевизором. Отвел их по домам, затем вернулся, укрыл мать одеялом, снова отправился в гостиную, открыл новую бутылку, разделся и закурил сигарету, а потом сел, как и каждый вечер, у окна и стал наблюдать за Мао, который сидел на ступеньках, курил, пил и разговаривал со своей кошкой.

Ему нравилось сидеть по ночам в темноте и смотреть на Мао. Много раз он хотел взять бутылку виски, спуститься вниз, сесть рядом с ним на ступеньках, обнять его, погладить его бритую голову и сказать, чтобы он поговорил с ним, а не с кошкой. Много ночей он собирался это сделать. И его вовсе не волновало, что останется без сна и отправится на работу измученным, лишенным сна и страдающим от похмелья. Но он знает, что Мао не любит компании. А если его к тому же увидит хоть один из соседей, пойдут пересуды. Лучше пусть у тебя вырвут глаз, чем доброе имя отымут, – правильно? Правильно.

Было уже больше трех, когда появилась «Мирафиори». Она появилась, нарушив правила, с улицы Кипра, проехала с выключенными фарами и остановилась прямо напротив дома Мао. Михалис увидел, как загорелись тормозные огни, и желтый дым, вырывавшийся из выхлопной трубы. И огромного желтого скорпиона, нарисованного на заднем стекле. Он встал и открыл окно. Подождал. Почувствовав пронизывающую до костей сырость, решил было накинуть рубашку – но не успел. Мао резко встал, и кошка выскользнула из его рук с пронзительным мяуканьем, а затем Мао с силой бросился к двери водителя. Взвизгнув шинами по мокрому асфальту, «Мирафиори» умчалась. Мао побежал за ней. У дома глухонемого он остановился и вытянул руку, и вслед за этим раздался выстрел – сухой и глухой, как будто треснула ветка. С громким звоном посыпались стекла. «Мирафиори» задом въехала на Кастамонис и исчезла. Михалис голым свесился из окна. Хотел сказать что-нибудь, крикнуть, но голос замерз у него в горле. Он увидел Мао – тот стоял посреди улицы, рука вытянута вперед, ноги расставлены и чуть согнуты как у ковбоя. Михалис был уверен, вот-вот окна начнут загораться, двери – открываться, а люди – выбегать из домов, но ничего не происходило. Мао пошел на угол. Посмотрел на улицу – вверх, вниз. Взглянул на небо, растаявшее в тумане. Затем пошел назад, медленно, глядя вперед, и его ботинки тяжело вдавливали каждый шаг в асфальт. Высокий и такой худой – словно бесплотная тень.

Дойдя до лестницы, отпил из бутылки и прикурил сигарету. Кошка смотрела на него с шелковицы, куда забралась тем временем. Он позвал ее, но та не стала спускаться. В доме загорелся свет. Мао бросил сигарету и побежал.

Михалис, по-прежнему голый, еще больше высунулся из окна и увидел, как Мао исчезает в дальнем конце улицы. Тьма сгустилась вокруг него, словно огромная тень, что наконец отыскала свое тело.

Правда или нет, кто знает, но так рассказал Михалис.

* * *

На следующий день мы собрались в доме глухонемого. Человек десять, может, даже больше. Глухонемой был в ярости. Пуля вдребезги разбила заднее стекло в его автомобиле. Жестикулируя, он проклинал и Мао, и мать Мао, и свою злосчастную судьбу, потому что он всегда парковал свою машину прямо перед домом, а вчера кто-то посторонний занял его место и пришлось оставить ее на углу. Он потрясал кулаками, глаза только что из орбит не вылезали, а вены на шее вздувались так, что казалось, вот-вот лопнут. Один поносил соседей за то, что никто не вызвал полицию, другой заметил, что никто не понял, что треск на самом деле был выстрелом, – слыханное ли это дело, чтобы посреди улицы начали стрелять, – и тогда первый заорал, что если бы он был здесь вчера вечером – а он уезжал на свадьбу – то схватил бы ублюдка за горло и засунул бы ему этот пистолет в жопу. Тут же поднялся чудовищный гвалт, потому что даже и самые спокойные были раздражены из-за глухонемого, который все убивался и мычал «ммммм» да «ннннн», так что на него рявкнули, чтобы он заткнулся, сел в угол и дал нам подумать, что делать дальше, но из-за этого глухонемой разозлился еще больше, побагровел и схватил телефонную книгу «Золотые страницы» и начал колотить ею об стол. Все были охвачены яростью и страхом. И одни хотели пойти в участок, другие поносили мать Мао, которая шаталась по улицам, что твоя поповская собака, и превратила свой дом в бордель. И один сказал, что женщины – это наказание мира нашего, потому что с тех пор, как они начали заниматься чем угодно, кроме того единственного, что должны, – то есть рожать детей и воспитывать их, они погубили самих себя, и детей, и мужей, и весь этот мир. И все твердили, что нужно же что-то делать, потому что слыханное ли это дело, чтобы по улицам шатался этот сучий потрох, наркоман с пистолетом в кармане, и если мы все оставим, как есть, то, верное дело, завтра-послезавтра он выйдет на улицу и убьет первого же, кто ему повстречается. И Ираклис, бородатый, тот, что держит прилавок на рынке, спросил, кто пойдет с ним в дом Мао и поможет ему разделать того под орех, но кто-то сказал, что Мао исчез еще вчера вечером. Все были охвачены яростью и страхом. И тут в дело вступил Михалис и сказал, что не нужно переходить границы и что как-нибудь все уладится. Сказал, что Мао – страж нашей округи, и что очень многие чувствуют себя в безопасности, зная, что кто-то бодрствует всю ночь и заботится о соседях. И давайте не будем забывать, сказал он, какие страдания претерпел Мао из-за того, что случилось с его сестрой. И не будем забывать и о том, что эта шантрапа из Коридаллоса пообещала Мао, что они еще вернутся как-нибудь вечерком и сделают то же самое с его матерью и младшей сестрой.

– Да ты в себе, Михалаки, – подскочил Вайос. – Значит, из-за того, что они от'ымели его сестру, теперь он должен от'ыметь нас? Отвали, сделай милость, приятель, раз уж ты решил принять его сторону.

– Да уж, – встрял Ираклис. – Как мы вообще можем это знать наверняка? Откуда нам знать, как оно все было? А я вам говорю, что этот паршивец связался с наркотиками, потому на него и охотятся. Ясно как день. И эта маленькая шлюха тоже во что-то впуталась, за то ее и вышвырнули из дома. И их мать тоже пусть безгрешную из себя не строит, все она знает и покрывает. А теперь ты мне несешь околесицу про хранителя, защищающего округу. Свои яйца он охраняет. Ты нам еще героя из наркомана сделаешь.

Слово за слово, но все согласились, чтобы Михалис и Ираклис сходили к матери Мао поговорить и посмотреть, как оно, к дьяволу, все пойдет. Согласились даже и те, что поначалу собирались пойти в участок, кто-то напомнил, что если мы вмешаем сюда полицию, то по нашу душу придут и Мао, и эти из Коридаллоса, и дело добром не кончится, – это вам не шуточки, а стремные дела. Куда как лучше, чтобы мы сами с этим разобрались, безо всяких там фараонов и протоколов.

Так и вышло. Но мать Мао сказала, что понятия не имеет, где тот сейчас. Сказала, что с ума сходит, потому что боится, как бы он не наделал глупостей с оружием в руках. Сказала, что не знает, что это за оружие такое и где Мао его взял. Ничего она не знала.

– Остальные хотят пойти в полицию, – отозвался на это Михалис. – Едва-едва их от того отговорили.

– Да знаю я, – ответила та. – Пусть идут. И я вместе с ними. Не знаю, что еще можно сделать.

Потом она рассказала, что разговаривала с начальником Мао в «Лидо», и тот пообещал, что постарается его найти. Сказал ждать до полудня. Не бойся, сказал. Положись на меня. Я-то уж знаю, как его выкурить.

– Хорошо, – кивнул Ираклис, услышав это. – Но есть еще и проблема глухонемого. Ты знаешь, что твой добрый молодец разбил стекла в его машине? С этим что будем делать? Кто заплатит за ущерб?

Мать Мао взглянула на них, упала на стул и разрыдалась. Ее тело била дрожь, дыхание пресекалось. Младшая дочь Фомаи подошла и обняла ее, напрасно пытаясь осушить ее слезы рукавом своей пижамы. Наконец мать Мао поднялась и, открыв шкаф, вытащила оттуда полтинник.

– Эт'еще что? – спросил Ираклис. – Пятьдесят евро. И что мы на них сделаем, госпожа? На пятьдесят евро даже очиститель для стекла не купить, не то, что само стекло.

– У меня больше нет, – проговорила она. – Я постараюсь найти еще на неделе. Это у меня есть сейчас. Больше нет ничего.

– Так, ладно, – вмешался Михалис.

– А вот и не ладно, – прервал его Ираклис. – Пятьюдесятью евро они отделаются? Да он вчера чуть весь народ не положил. Не пойдет.

– У меня больше нет, – повторила женщина. – Возьмите их и оставьте меня в покое наедине с моим несчастьем. Где мой сын? Мой Мао. Почему вы не идете его искать? Что вы с ним сделали? Где мой Мао?

Девочка, которая все это время стояла молча, не произнося ни слова, пошла в комнаты и принесла аккордеон.

– Возьмите, – протянула она его Михалису. – Он немецкий. Стоит больше тысячи евро. Возьмите и оставьте нас в покое.

Мать посмотрела на девочку и затем на мужчин. Казалось, она никак не может понять, что происходит. Только качала головой – вверх, вниз, как сломанная кукла. Блузка сползла с ее плеча, так что стала видна бретелька лифчика. Розовая.

– Пошли отсюда, – процедил Михалис и схватил другого за локоть. – Пошли, тебе говорю. Отцепись уже от них.

Ираклис высвободил руку и нажал на черную кнопку на аккордеоне. Ни звука. Девочка съежилась и подалась назад. Плечи ее дрожали, а щеки стали пунцовыми.

– Мы не закончили, – бросил Ираклис. – Даже не думайте, что так легко отделаетесь. И скажи своему молодчику, что я его жду. Так сказал Ираклис, скажи ему. Я жду его. Так просто вам это с рук не сойдет, слышите? Я вам такое зейбекико тут натанцую, небо с овчинку покажется.

Выйдя на улицу, они остановились и закурили. Дул ветер, и им пришлось сильно затянуться несколько раз, прежде чем они хорошенько раскурили свои сигареты.

– Ты заметил? – спросил Ираклис.

– Что еще?

– Да ее рот. От него несло за тысячу шагов. Минетчица. Напоминает мне одну потаскушку, которую я держал когда-то в Кератцини. Невероятная шлюха. Ни одному члену не давала опасть. Точно, как эта.

Он повернулся и посмотрел на дом.

– Младшая, однако, очень недурна. Свеженькая штучка. Так бы ее косточки и обсосал.

– С глухонемым что будем делать? – спросил Михалис.

– Да на хрен его, нытик. А с девчонкой посмотрим, что да как. Я бы с удовольствием поимел такую. В конце-то концов. Посмотрим. Пойдем пропустим по стаканчику у Сатанаса? Я угощаю.

* * *

Так, с того субботнего вечера, Мао и исчез. Никто не знает, что с ним сталось. Да и мать его и сестру тоже уже давно никто не видел в округе. Михалис раз-другой заходил к ним, но там никого не было. Говорит, может, уехали на тот остров, куда отправили Катерину. А, может, еще куда подались на время, пока забудется вся история. Кто знает.

Тем временем у нас ничего не закончилось. На прошлой неделе из муниципалитета привезли эти большие голубые контейнеры для раздельного сбора мусора и поставили по одному на каждом углу, а нам раздали листовки и какие-то особенные мешки, чтобы мы собирали, как говорят, бумагу и жестянки. Прогресс. И в четверг вечером, когда мы сидели у Сатанаса, пришел адмирал и спросил, знаем ли мы, что случилось с Софронисом, который живет рядом со школой.

– А что с ним такое? – спросил Вайос. – Умер?

– Да совсем с катушек съехал, бедняга, – ответил адмирал. – Вчера вечером мой сын возвращался с работы и увидел, как тот пытается забраться в мусорный контейнер, тот самый, что для раздельного сбора мусора. Вовремя его поймал. Что это ты тут делаешь, барба-Тасос, спросил его. Совсем с ума сошел? Ты, что, в мусор лезешь? И, как вы думаете, что ему тот ответил, обернувшись? Оставь меня, Стефанос. Оставь меня и иди радуйся жизни. Человек, который позволил своей жене умереть, оставив ее без помощи, только для мусора и годится. Оставь меня, пусть меня заберут на переработку, глядишь, и из меня выйдет человек получше. Вы только послушайте. Только послушайте, что в мире делается. Мой сын едва смог вытащить его оттуда. А потом, говорит, тот сел на углу и смеялся сам собой как юродивый. Да, совсем плохи здесь дела. Вот что я могу сказать обо всем об этом. Совсем плохи здесь дела.

– Я помню его жену, – проговорил Михалис. – Она долго мучилась по больницам и врачам. Онкология, да, адмирал? Я уверен, что да.

Адмирал заказал для нас пол-литра вина и ципуро. Начал было говорить что-то про Софрониса и его жену, но увидев, что никто его ни о чем не спрашивает, перестал. Все молчали. За окном дул ветер, и мы слушали, как дребезжат под его порывами стекла, как свистит прорывающийся сквозь щели воздух. Было почти одиннадцать. Сатанас выключил телевизор, встал за стойкой и устремил на нас пристальный взгляд.

– Завтра заберу младшего из клиники, – произнес Ираклис. – Они говорят, нужно, чтобы мы его свозили на какую-нибудь экскурсию в эти выходные. Это пойдет ему на пользу, говорят. Поможет детоксикации. Но его мать боится и не хочет, чтобы он приезжал. И сама не поеду, кричит. Боится. Даже и не знаю, что буду делать.

– Сколько ему? – спросил Вайос.

– Двадцать. Двадцать. Скоро будет двадцать один.

– Отвези его к какой-нибудь русской. Не на экскурсию. Только так у него будет детоксикация.

– А моего сократят в конце месяца, – проговорил адмирал. Вчера его предупредили. И я ему вот что сказал. Смотри только, сказал ему. Смотри, не потеряй свою веру. Нечего терять свою веру им в угоду. Ты должен верить. И пусть даже бога нет, а ты должен верить. Твоя вера и есть бог. Так я ему сказал. Но это здорово его подкосило. Вчера ночью я встал и застал его на балконе, он курил. И вот, когда я увидел его таким, повисшим на решетках балкона, не знаю. У меня кровь застыла в жилах. Я сидел там в темноте, смотрел на него, и сердце кровью обливалось.

Ираклис затушил сигарету и встал.

– Пойду я, – сказал. – Мне рано вставать.

Уходя, зацепился ногой за стул, и тот рухнул на пол. Но он даже не оглянулся.

Адмирал залпом опустошил свой бокал и снова наполнил. Руки его дрожали. Через стекло он посмотрел на Ираклиса, который скорчился возле какой-то машины и изо всех сил пытался прикурить. Выпил, а затем повесил голову и закрыл глаза, и так с закрытыми глазами начал говорить.

– Я все верю, – сказал он. – Правда, верю. В последнее время сижу по ночам в кровати и сочиняю истории. Будто бы нашел, ну, волшебное средство и стал невидимым, забираю деньги у банков и раздаю их людям. И что купил много земли на холме возле моря и строю дом – загляденье. Сплошные камень и дерево. И дал ему имя моей жены. Вилла «Констандина». Так я его называю. И строю еще пять или шесть домов, и они тоже каменные, и раздаю по одному каждому из вас, и мы живем там все вместе и радуемся жизни. Дочь моя заложила сад – и деревья, и цветы, все там есть. А сына я назначил управляющим. Он управляет там вместе с сыном Ираклиса и Мао. Я плачу им хорошую зарплату и дал по хорошей машине каждому, и они очень довольны. Мать Мао и его старшую сестру я поставил на кухню, скажем так, как ответственных. Чтобы они ходили за покупками и решали, что готовить, в общем, такие дела. А другую сестру, младшую, пристроил, чтобы она нам музыку играла по вечерам, когда мы едим и веселимся. Точно. Я обо всем подумал. До последней мелкой детали. А в самом поместье я много всего другого устроил. Сделал первый этаж каменный – и со всех сторон окна. А внутри бассейн, из этих, подогреваемых, как говорится. Чтобы зимой купаться в тепле и смотреть в окна на то, как там дождь идет и снег сыпет. Прекрасно же. Прекрасно. И построил я еще одно здание, такое же высокое, как башня, скажем так, и у него тоже повсюду окна. Там мы будем устраивать наши пиры. На полу только паркет, а в центре зала поставил стол, вот отсюда дотуда размером, за которым удобно рассядутся сорок человек. Еще обустроил камин и площадку для танцев. Я там и самую лучшую стереосистему поставил, но она не понадобится, ведь нам будет играть маленькая Фомаи. И есть у меня там еще и специальный компьютер, который, стоит мне нажать на клавишу, раздвигает крышу, а все окна в башне опускает вниз. Это для лета такой трюк, понял, чтобы нам жарко не было, хотя я там и поставил самый лучший кондиционер. Летом по вечерам мы там собираемся, едим и пьем, сколько влезет, и танцуем до рассвета. А я сижу в углу и смотрю на то, как вы веселитесь и мне хорошо, и пусть даже боль сжигает меня изнутри. Потому что вы не знаете. Думаете, что я выиграл миллионы, ну, не знаю, в «Джокер» или «Лахио». Так я вам сказал. Вы не знаете, что я нашел волшебное средство, становлюсь невидимым и забираю у банков деньги, так что никто даже и не замечает. Не знаете и о том, что, каждый раз, когда я его принимаю, чтобы стать невидимым, то как бы отдаю год жизни за это. Такой был уговор. Каждый раз как принимаю средство, отдаю год жизни. Но вы ничего не знаете. Я не позволяю вам догадаться. Мы поднимаем бокалы, и вы кричите мне, давай, адмирал, тысячу лет тебе и всей твоей ораве. А я смотрю на вас из своего угла и чувствую себя совершенно счастливым. Смотрю на детей, как они веселятся, и счастлив. И смотрю вокруг на дело рук своих и говорю – на здоровье! И когда пир подходит к концу, а вы все уходите спать, я встаю, спускаюсь к морю, сижу там в одиночестве и часами смотрю на море. И меня охватывает такая печаль, что и не высказать, потому что я уже выпил столько этого волшебного средства, что от моей жизни почти ничего не осталось. И думаю о том, что, по сути, вся эта история – одно сплошное бесчестье. Но я не раскаиваюсь. Нет.

Потому что видел ваши лица и знаю. Знаю, что иногда добру не всегда по пути с истиной. Знаю, что иногда добро выше, чем истина. Я знаю.

Он замолчал, но так и не открыл глаза. Казалось, щеки его приобрели желтоватый оттенок. Вайос посмотрел на нас, стиснул губы и покачал головой. Забрал стакан, стоящий перед адмиралом, поставил на край стола и сделал знак Сатанасу. Сатанас вышел из-за стойки и поднял стул, который опрокинул Ираклис, а затем подошел к нам, обгрызая баранье ребрышко.

– Да что с вами каждый вечер происходит, пи**оболы, – сказал он. – У вас, что, своих домов нет?

Адмирал приподнял голову и взглянул на него. Беки его затрепетали, как у испуганного животного.

– Еще пол-литра неси, – выдохнул он. – И парням – что они там пьют. И закуску какую-нибудь.

Сатанас отбросил косточку, вдохнул побольше воздуха и тяжело оперся на стул адмирала.

– Какие закуски господа желают? Есть яйца гавроса, фаршированные диким рисом, и крокодильи стейки саганаки с четырьмя видами сыра. Или, может, предпочтете десерт? Я приготовил особое сливочное мороженое из молока кенгуру с сиропом из лесных ягод.

Он бросил на нас косой взгляд, а затем посмотрел на адмирала, который снова сник. Схватил того под руки и резко дернул со стула.

– Забирайте его и уходите отсюда, – отчеканил он. – Быстро. На улицу. На улицу пошли, вам говорю.

Стоя в дверях, он окликнул нас, и мы оглянулись.

– И послушайте. Позовите и меня разок в это ваше имение повеселиться, ладно? Я бы и в бассейне поплавал. Будь здоров, Павлаки, незримый грабитель банков. Так, я жду приглашения, договорились? Ты только посмотри на них. Посмотри на эти физии, вынь да положь им виллы и бассейны. Он прямо большая шишка. Да и вы тоже хороши.

Вчера утром мы обнаружили кошку Мао – ее повесили на шелковице прямо напротив его дома. Задние лапы связали проводом, а в глаза насыпали соли. Вся в крови. Когтями выцарапала себе глаза. Когда мы ее нашли, кровь на тротуаре под ней уже высохла, а мухи объели полголовы. Вонь стояла нестерпимая.

Мы стояли подле нее и смотрели – молча. Только глухонемой пытался что-то сказать, размахивая руками, но, поняв, что никто не обращает на него внимания, ушел.

Михалис снял кошку с дерева, завернул в газету и пошел на стройплощадку за церковью Святой Ксении.

Когда люди разошлись, мать Михалиса вынесла ведро и губку и принялась оттирать кровь с тротуара. И что-то бормотала себе под нос, то и дело вытирая глаза рукавом кофты.

– Бедный Мао, – твердила она. – Что же эти подонки с тобой сделали. Храбрый мой мальчик. Бедный Мао.

Яннис Эвстафиадис

Люди из слов

Государственная литературная премия Греции

Номинация «Рассказ – новелла»

2012

Издательство «Мелани»,

Афины, 2011

(«Сардина будет плавать в консервной банке», сс. 55–109)

Сардина будет плавать в консервной банке[13]

И если не все ты найдешь истинным,

знай, что причина их – истинна.

Менис Кумандареас. Несчастные

Сказки могут быть гротескными,

но у них есть преимущество

тотчас выявлять Добро и Зло.

Кристиан Греейнвил

Около двенадцати

Незадолго до того, как большие настенные часы, плавно передвинув стрелки, показали полночь, бизнесмен Леонидас Рагусис в промежуток между двумя затяжками из своей сигары, хранимой с тщательно соблюдаемой влажностью, смял резким движением многостраничный черновик, лежавший перед ним, и, скатав его в бесформенный бумажный шар, запустил в стоящую неподалеку корзину, которая, хотя и предназначалась для мусора, была выполнена из прекрасно выделанного палисандрового дерева с резной кромкой.

«Пора заканчивать с этими бездарностями», – пробормотал он фразу, которую часто использовал для того, чтобы охарактеризовать своих подчиненных и предложения, которые те время от времени вносили.

Было ровно 12:03, это вновь подтвердили плавно передвинувшиеся стрелки, когда Леонидас Рагусис, освободившись от бремени банальных докладных записок, поднялся со своего анатомического кресла руководителя, пристально поглядел через панорамное окно на ярко освещенный город и с триумфальным видом произнес: «Свершилось!»

Как видно, христианское образование – живописным остатком которого было несочетающееся с современной офисной обстановкой Распятие, висевшее позади его кресла – привело его к выбору именно такого безапелляционного траурного высказывания вместо верного – в его случае – возгласа «Эврика!», который в равной степени мог бы отразить его убеждения в отношении своих славных предков.

Краткая биографическая справка

Рагусис Леонидас (Молаи, 1942). Предприниматель. Президент компании «Polytropon A. E.», занимающейся производством готовых продуктов питания, экспортируемых во множество стран Балканского региона и Среднего Востока.

С отличием закончил Мужскую гимназию в Спарте, в числе первых кандидатов поступил на Физико-математический факультет Афинского университета, который и окончил в 1965 г. со средним баллом «хорошо».

Наукой не занимался, однако не преминул возглавить отцовскую фирму, небольшое производство продуктов питания, которую основал в 1936 г. его отец, Евангелос Л. Рагусис.

За время его правления производство разрослось, он перенес головной офис фирмы в Афины и продолжил расширять сферу деятельности. В 1973 г. фирма была преобразована в акционерное общество. В 1999 г. она вышла на Афинскую биржу.

Обладая беспокойным духом и являясь ярым поклонником греческой и мировой словесности, с ранних лет коллекционировал редкие книги, составив завидную библиотеку.

В 1960 г. издал поэтический сборник «Статуи», в котором в стихотворной форме превозносится красота античного наследия. Сборник снискал хвалебные отзывы выдающихся деятелей литературы.

Несмотря на то, что профессиональные занятия не позволяли ему систематически заниматься литературой, он и по сей день не перестал интересоваться искусством в целом.

Многолетний серьезный коллекционер живописи и вместе с тем член Общества друзей Баварской оперы (Bayerische Staatsoper).

Также является членом Ассоциации любителей животных, Общества сохранения национальной музыки, Содружества «Взморье», занимающегося защитой прибрежных территорий.

Женат, имеет двух дочерей (Антигону и Исмину).

Иностранные языки: немецкий (в совершенстве), французский (в совершенстве), английский (базовый).

Первый речитатив Леонидаса Рагусиса

(Сидя за письменным столом, произносит монолог)

Теперь все готово…

Вот-вот наступит час…

(Поворачивает голову)

Я слышу стук… кто-то идет?

(Слышится электронный компьютерный музыкальный звук – как проигрыш на клавесине)

Нет – никого…

Может, это мое вдохновение

так звучно проявилось…

Но вдохновение здесь

есть всегда…

(Показывает на голову)

Сейчас всех научу я

безумному искусству

быть изобретателем…

Вместе с Коперниковой

солнечной системой

и звездами

и голубым светом грубого электричества

на громоотводе Бенджамина Франклина…

Фотографическими пластинами Ньепса

пусть увековечат мой подвиг,

лампы накаливания Эдисона

пусть осветят лицо мое…

А ты, пес

– если бы у меня меня был пес, я бы так ему сказал —

молчи и тихо слушай

голос Господина твоего…

(Снова слышится электронный компьютерный музыкальный звук – как проигрыш на клавесине)

Или, пожалуй, нет…

Нет, я не изобретатель…

я выдумщик.

Исследую фантазию

и воплощаю ее самые в смелые проекты

на земле и под водой…

Воспоминание о чтении[14]

– Этот зал – не только библиотека, – сказал капитан Немо, – он еще своего рода курительная комната.

– Курительная комната? – вскричал я. – Значит, вы здесь курите?

– Конечно.

– Тогда, мистер, я вынужден поверить, что вы поддерживаете отношения с Гаваной.

– Абсолютно никаких, – ответил капитан. – Примите вот эту сигару, господин Ароннакс, и хотя местом ее происхождения не является Гавана, она доставит вам удовольствие, если вы знаток.

Я принял предложенную сигару, форма которой напоминала мне лондрес, но она казалась скрученной из листьев золота. Я зажег ее и втянул первые пары со сладострастием курильщика, не курившего уже два дня.

– Она превосходна, – сказал я, – но это не табак.

– Нет, – ответил капитан, – этот табак происходит не из Гаваны и не с Востока. Это вид водорослей, богатых никотином, которые, хоть и не без определенной скупости, преподносит мне море. Может быть, вас все еще печалит отсутствие лондресов, мистер?

– Капитан, с сегодняшнего дня я их презираю.

– В таком случае курите, сколько пожелаете, и довольно обсуждать происхождение этих сигар. На них нет печати ни одной крупной фирмы, но это не делает их хуже, как я полагаю.

– Напротив.

Источник вдохновения

«Да, – подумал Леонидас Рагусис, – эта простая замысловатость мысли ведет меня…

Я непрестанно ищу замену, субституцию, пытаюсь заменить материю другой материей – возможно, низшей, но сообразной.

Теперь уже нет незаменимых вещей… не существует originalité для разных видов…

Более того, старые виды должны принять новую форму, с постоянными модификациями, призванными очаровывать публику и давать ей новые поводы для восторгов.

Потребитель в сущности – интеллигент, находящийся в ежедневном поиске за своим обеденным столом, жаждущий новых идей, жаждущий приключений для глаз, прежде чем те станут опытом для нёба.

Он снова взял сигару, которая тем временем успела потухнуть, зажег ее и продолжил свои размышления, как будто тяжелый дым снова привел его в чувство.

Скорее нет… о чем это я говорю…

Потребитель – это идиот, обожающий любое бесполезное новшество, ведомый порывом и по-обезьяньи подражающий целым ордам себе подобных…

Так что жребий брошен…

Решение очевидно…

Идея – выдающаяся…

Вскоре сардина будет плавать в консервной банке!»

Последнюю фразу он не просто подумал, а громогласно произнес вслух несмотря на то, что был один, сделав особый упор на тех местах, где был ударный слог (сар-ди́-на бу́-дет пла́-вать в кон-се́рв-ной ба́н-ке). Затем он покинул кабинет танцующей самоуверенной походкой и, преодолев долгие метры по шелковому ковру, открыл дверь и зашел в библиотеку.

В библиотеке

Это была библиотека. В высоких шкафах из черного палисандрового дерева, инкрустированных медью, на обширных полках стояли многочисленные книги в одинаковых переплетах. Шкафы шли по периметру зала, заканчиваясь в нижней части широкими диванами, обитыми кожей коричневатого оттенка и очень удобными. Легкие переносные подставки для книг, которые могли при желании раскладываться или двигаться ближе, позволяли удобно располагать на них книги для чтения. В центре возвышался широкий стол, покрытый брошюрами и кое-какими уже старыми газетами. Электрический свет, изливавшийся из четырех матовых сфер, подвешенных под потолком, довершал этот гармоничный ансамбль.

Леонидас Рагусис удобно уселся в кожаное кресло, после того как взял, внимательно выбрав из разных углов библиотеки, несколько томиков и налил из стоящего неподалеку бара на три пальца своего любимого односолодового виски, совсем не разбавив его водой – только один кубик льда. Надел свои очки для чтения и начал перелистывать книги, одну за другой.

Он медленно переворачивал страницы, иногда слюнявя палец, и то и дело останавливался и приклеивал на краешек стикер или делал пометки в маленьком блокноте на пружине.

Каждый раз, заканчивая с книгой, он оставлял ее раскрытой в легкодоступном месте, на одной из переносных подставок, а затем безо всякого выражения принимался за следующую.

Уже прошло, должно быть, два часа (в таком увлеченном состоянии он терял ощущение времени), когда он снова решил наполнить свой стакан – в виде исключения, конечно, поскольку он никогда не позволял себе второй стакан, дабы всегда сохранять трезвость мысли.

На этот раз он налил на два пальца, но снова добавил неизменный кубик льда.

На рассвете, «зело рано»[15], он вдруг понял, что свет в библиотеке усилился, поскольку помимо четырех висячих сфер в диалог с электрическим накалом вступили первые лучи, проникавшие через окна.

Все подставки в комнате были нагружены большими раскрытыми томами по физике, химии, математике и геометрии, а в центре стола лежали большие листы бумаги, покрытые выполненными толстым черным маркером черновыми чертежами вместе с пояснениями, математическими формулами и разнообразными перечеркнутыми расчетами.

Леонидас Рагусис выпил последний глоток из своего стакана, немного ослабил ремень, расстегнул на шее рубашку и с удовлетворенной улыбкой впервые откинулся в кресло.

Он склонил тело, устроил поудобнее голову и закрыл глаза, зная, что может позволить себе роскошь двухчасового (или около того) сна.

Сон Леонидаса Рагусиса

Шел он, значит, по густому ночному лесу – ни луны, ни света звезд. Черная тяжесть с неба ложилась ему на плечи. Тропинки разворачивались концентрическими кругами, ведя его, он и сам не знал куда.

Потерянный, утомленный и голодный, бродил он часы напролет, пока наконец не заметил домик на поляне. Но, приблизившись, понял, что это очень странный домик. Он был сделан из взбитых сливок и бисквита. Посыпан сахаром, а крыша была сделана из больших кусков шоколада. Будучи голодным, он подошел и отломил кусок шоколада с черепицы.

– Нет-нет! Не ешь! – послышался детский голос.

– А ты кто такая? – спросил он девочку, выглянувшую из дома.

– Меня зовут Гретель.

– А почему же нельзя есть? Это же вкусный шоколад…

– Нет, – ответила девочка, – это не знакомый тебе шоколад. В нем искусственная мука, красители, сорбиновая кислота и бензоат натрия, тиабендазол, гесаметилентетрамин, формальдегид, диметилдикарбонат, декстрины, глютамат калия, глицин и глицин натрия.

Он, после нескольких секунд замешательства, отбросил в сторону кусочек странного шоколада и, почти умоляющим тоном, сказал ей:

– Но я голоден… У тебя нет ничего поесть?

– Почти ничего, – сказала девочка и тотчас добавила, – потому что… иди, посмотри…

Она взяла его за руку, и они вошли в дом. Пройдя по прихожей, декорированной в стиле рустик, она открыла большую дверь, и в тот же миг они оказались в огромном тускло освещенном коридоре.

Они начали быстрым шагом продвигаться вперед. Картины последовательно сменяли одна другую, так же, как и освещение, которое то тускнело, то вспыхивало отблесками света, словно на экспонаты падал свет вращающихся прожекторов. Окостеневшие животные, окаменевшие оленята, истлевшие одежды на иссохших фигурках, огромные пауки с маленькими черепами, высохшие русалки, мумифицированные медвежата, засушенные кукольные домики.

Будто в замедленной съемке черно-белого длинного киноплана он увидел, как в гробу спит Белоснежка, откусив от генетически модифицированного и накачанного удобрениями яблока, семеро козлят были целы, но мертвы, наполненные диоксинами, корзинка Красной шапочки – нетронута, и над ней то и дело зажигался красный огонек, предупреждающий о содержимом: сыр с корочкой антибиотиков, рыба с кадмием и ртутью, морепродукты с токсинами, мясо теленка, больного ящуром.

Еще он увидел увядший от инсектицидов бобовый стебель Джека и десятки сдохших от птичьего гриппа гадких утят, разбросанных на бесплодных окаменелостях в тех местах, где бросал свои камушки Мальчик-с-пальчик. Он встал в конце коридора, там, где света было меньше, и посмотрел на скелет в разодранном бархате с остатками соломенных волос.

– Это Чудовище? – спросил он.

– Нет, – ответила ему Гретель. – Это была Красавица!

Тотчас они вновь очутились в маленькой прихожей в стиле рустик.

– Ну, что? – сказал он. – У тебя нет ничего поесть?

Девочка оставалась неподвижной, словно была в сомнениях или раздумьях.

– Отец, – сказала она нему, – принес превосходных сардин, которых он выловил утром… Это единственное, что есть под нашим фонарем. Хочешь?

Именно в этот момент Леонидас Рагусис открыл глаза.

Брифинг с техническими советниками

Он начал медленно писать, используя по обыкновению перьевой стилограф и темно-синие чернила. Хотя он и не отличался выдающимися каллиграфическими способностями, буквы у него были большие, разборчивые, с кое-какими декоративными росчерками, особенно в «а» и в «е» у гласных и в «т», «д» и «ф» у согласных – зубных, как он имел обыкновение многозначительно заявлять, демонстрируя хорошее школьное образование.

Несмотря на то, что он осознал эту идею с невообразимой полнотой и мог проанализировать все стадии в мельчайших подробностях, описание требований к техническим советникам было лаконичным и лишенным фиоритур и оставляло достаточно свободы для выражения мысли с помощью изъявительных предложений.

Кроме того, он был поклонником Уинстона Черчилля, который, как он где-то читал, требовал от своих штабистов, чтобы они выражали свои мысли, даже в случаях самых сложных военных операций, не более чем на двух листах бумаги.

Леонидас Рагусис с юности испытывал безграничное восхищение перед этим Великим британцем (именно так он его называл) и его стратегической мыслью, но его уважение значительно возросло, когда он и сам стал воинственно курить большие сигары, особенно когда он перешел к тем огромным изделиям, которые были названы в его честь из-за своего выразительного размера. Но еще больше он ценил – с благодарностью – его вклад в то, что Греция осталась свободной страной и превозмогла угрозу коммунизма.

Он закончил писать, слегка подул на бумагу, чтобы убедиться в том, что чернила высохли, затем снова пробежал листок глазами, дабы убедиться, что не упустил ничего существенного.

Господа,

ЦЕЛЬ

Создание – впервые в мире – продукта питания, который действительно в живом виде будет поступать к потребителю несмотря на то, что будет упакован в классическую консервную банку.

Слово «в живом виде» не является рекламной уловкой или риторической гиперболой, а используется в прямом значении, поскольку рыба, сардина, будет плавать внутри консервы, так же, как улов, который вытаскивает рыбацкая сеть или перемет, и она будет оставаться живой в течение полутора минут после вскрытия банки.

Этому будет способствовать то, что сардины будут находиться не в масле, как обычно, но в настоящей морской воде.

МЕТОД

Сардины, естественно, не будут вылавливаться в открытом море, а будут привлекаться на специально оборудованные сооружения фирмы «Polytropon» мощными электромагнитами (согласно уравнениям Максвелла и закону Био-Савара), которые должны будут иметь радиус действия по меньшей мере в пять миль.

Для этой цели обширная морская территория должна будет систематически снабжаться наживками в виде маленьких кусочков, в состав которых будут входить железная, кобальтовая или никелевая стружка, с тем чтобы эти материалы стали хорошим проводником для магнитных волн.

Вы, должно быть, знаете, что сардины так или иначе плавают косяками, как птицы, это настоящий морские стада, которые, к тому же, действуют сообща и синхронно, выстраиваются в линию или закручиваются вихрем, словно единый организм (поищите документальный фильм ВВС «Морской балет»).

Необходимо отметить, что в каждую консервную банку будет имплантирован чип, который продолжит испускать электромагнитные волны, с тем чтобы сохранять сардин в живом и трепещущем виде вплоть до окончания срока годности, указанного на дне банки.

Прошу вычислить с особой тщательностью заряд каждого чипа, поскольку в случае неверного расчета чрезмерно сильный заряд может привести к тому, что плоть рыбы обварится или спечется.

Параллельно с этим должна функционировать ультразвуковая система, которая будет действовать на намагниченных рыб, прибывающих на хранение и упаковку; система будет вводить сардин в транс, замораживая основные функции, которые будут активизироваться позднее.

Наконец, по моим оценкам – следовательно, это еще необходимо рассмотреть с научной точки зрения – плоть сардины должна иметь положительный магнитный заряд, в то время как сама консервная банка – отрицательный. В противном случае существует опасность того, что не будет создано необходимое движение, поскольку это – прежде всего лишь намагниченное тело, остающееся неподвижным.

Во всех расчетах необходимо учитывать и то, что на электрический заряд, который движется в пределах магнитного поля В, действует сила F, которая вычисляется по векторному произведению:

где q – электрический заряд частицы, ν – вектор скорости заряда частицы, а B – вектор индукции магнитного поля. Из-за того, что вычисляется по векторному произведению, сила является перпендикулярной и вектору скорости, и вектору индукции магнитного поля. Следовательно, магнитная сила не производит и не потребляет работу в частице. То есть, она может изменить направление движения частицы, но не может ее ускорить или замедлить. Величина силы F такова: F = quBsinθ, где θ – это угол между векторами ν и В.

ТРЕБУЕТСЯ

1. Научное подтверждение метода, решение проблем и возможных противоречий, а также учет всех технических и практических деталей.

2. Полное исследование и подробный архитектурный и технический план сооружений (проектирование, оборудование, исследование систем сбора, хранения и упаковки).

ПРИЛАГАЕТСЯ

Мой предварительный план, демонстрирующий основную структуру сооружения.

Собрание акционеров

Леонидас Рагусис выпил глоток воды и продолжил, возвысив тон своего голоса: «В заключении я хочу сказать, что после одобрения банковского кредита, которое займет не более нескольких дней, работы будут незамедлительно начаты и самое большее через шесть месяцев объект будет готов. Понадобится еще два месяца на пробное производство и, если все будет хорошо, с Божией помощью, в течение десяти месяцев, отсчитывая с сегодняшней даты – ни днем больше – продукт будет запущен, а вместе с ним будет написана новая блистательная страница в истории торговых инноваций.

А вы, господа, будете не просто безымянными акционерами, а именитыми участниками настоящей революции рыночных данных, новой эпохи, которую мы откроем с вами вместе. Заранее благодарю вас за доверие!»

Послышались бурные аплодисменты, восхищенные возгласы пронеслись по напряженной аудитории и смешались с сигаретным дымом.

Леонидас Рагусис сделал им знак – полувысокомерный, полусмиренный – прекратить.

«Однако я не хотел бы монополизировать все время на собрании, – добавил он. – К тому же, через десять месяцев все мы монополизируем рынок!»

Будучи политиком, он знал, какие штучки нравятся публике, так что он повторил со значением, еще более громко и отчетливо: «Мы монополизируем рынок!» В этот раз аплодисменты были еще громче и, совершенно точно, еще непосредственнее. Один человек, аплодируя, встал с места, его примеру последовал второй, затем третий и, наконец, весь зал поднялся в единой стоячей овации, как имеют обыкновение поступать англо-саксы, когда отдают дань уважения какому-либо lifetime achievement.

Несмотря на то, что Рагусис был не очень пожилым человеком, да к тому же он еще дошел до завершения своего смелого проекта, ни у кого не возникало ни малейших сомнений, что именно это и было главным делом всей его жизни и что – зная его упрямый и бескомпромиссный характер – это дело через десять месяцев будет успешно воплощено в жизнь.

Пресс-конференция

– Еще вопросы, пожалуйста! – сказал Леонидас Рагусис, приведя в пример убедительные цифры в ответ на вопрос о финансовой составляющей и целях всего предприятия.

– Какая же скука эти однообразные экономические показатели… – подумал он, одновременно движением правой руки давая слово миниатюрному юноше, сидевшему во втором ряду.

– А не считаете ли вы, что… – остальной части предложения не было слышно, поскольку голос его был таким же тщедушным, как и его фигурка.

– Погромче, пожалуйста…

– А не считаете ли вы, говорю, что уже существующие виды упаковки в достаточной степени покрывают потребности потребителя? – повторил юноша. – Спасибо!

Леонидас Рагусис специально помедлил несколько секунд, прежде чем ответить:

– Конечно, нет, друг мой. Консервы – в том виде, в котором они изготавливаются сейчас – это устаревшая упаковка. Кроме того, прошли уже десятки лет с тех пор, как они были изобретены. Пища в них не только утрачивает свои питательные свойства, но еще и не имеет настоящего вкуса. Не имеет элементарной свежести, она сухая, если можно так выразиться, она почти безвкусная и, конечно же, скучная… Должен вам признаться, что и я тоже стал испытывать отвращение к мясу с тех пор, как в детстве мне пришлось есть тот ужасный корнбиф, который нам присылала ЮНРРА. Несколько лет назад стали выпускать вот эти стеклянные банки… ерунда… разница незначительная… плохое подобие настоящей еды. Даже изобретенный в последние годы метод, который называется «sous vide» и согласно которому, якобы, сохраняются готовые блюда в виде, максимально приближенном к их реальному статусу, даже он потерпел неудачу. Никакого сравнения с настоящим вкусом, никакого намека – хотя бы – на свежесть.

Какая-то девушка подняла руку:

– Вы думаете, что с помощью вашего метода сардины будут иметь лучший вкус и свежесть?

– Слова «будут иметь лучший вкус и свежесть» не отражают действительности, милая дама. Они будут иметь первоначальный вкус – возможно, я недостаточно сильно подчеркнул это в своем докладе, – они будут поступать к потребителю в живом виде… и «в живом виде» – это не рекламный слоган… они на самом деле будут живыми! Когда вы будете открывать консервную банку, рыба будет трепетать перед вашими глазами – точно так же, как перед глазами смотрящего на нее рыбака, когда тот достает свои сети или удочку. И, естественно, вы дали мне прекрасную возможность подчеркнуть, что это – только пилотная программа. Сардины – это только начало. За ними последуют и другие виды рыб и ракообразных – вы можете представить, как будут покачиваться раки в своих упаковках? А также небольшие виды птиц, небольшая дичь, цыплята, плюс еще овощи – об этом я забыл упомянуть. Доставая овощ из упаковки, вы будете выдергивать его с корнем из грядки! Открывая упаковку с фруктом, вы будете срывать его с дерева! Вам может показаться, что это уже слишком, но только потерпите…

Слово взял человек средних лет, в костюме, телевизионщик.

– Мне не кажется, что это слишком – мне кажется, что это просто невероятно! Разве это возможно, господин Рагусис, чтобы все было настолько свежим?

– Это возможно, – ответил Леонидас Рагусис, произнеся это слово с упором, медленно и официально.

А затем, после паузы, показавшейся еще длиннее в полной тишине, наступившей в зале, он снова повторил:

– Возможно.

И добавил:

– Смертельно свежим[16].

Перед аквариумом

Леонидас Рагусис нервно шагал по своему кабинету, подолгу останавливаясь в широком коридоре, пролегавшем между тяжелой мебелью и аквариумом, возвышавшемся в центре комнаты. Он то и дело подходил к открытому шкафу с рулонными жалюзи, брал листок бумаги со своими рукописными заметками, быстро просматривал и сразу же откладывал в стопку.

Затем он подошел к аквариуму и начал его рассматривать, шаги его становились все тише – верный знак того, что он постепенно начал успокаиваться.

В конце концов он полностью прекратил шагать и неподвижно замер перед аквариумом – лицо его освещалось голубым светом, исходящим от воды.

Одной рукой – правой – держит он стеклянный наконечник и заглядывает внутрь него, не наклоняясь, поскольку не только аквариум располагается на большой подставке из розового дерева, но и сам он скорее среднего телосложения.

Он с интересом наблюдает за красно-золотыми рыбками, которые медленно движутся, в то время как остальные – серебристые со свинцовыми полосками – остаются неподвижными, и их жабры раздуваются почти что в такт, словно следуют ритму, с которым пузырьки кислорода поднимаются на поверхность.

Его любимица, черная рыба продолговатой формы с большими смешными глазами, он называл ее «обжора», потому что она первая набрасывалась на еду, лениво устроилась на дне среди искусственных кораллов и декоративных водорослей.

Он постучал по стеклу пальцем, на котором носил обручальное кольцо, рядом с тем местом, где была рыба, так что звук получился металлический и резкий.

Рыба оставалась безучастной, замкнувшись в своей беспечности.

Тогда он склонился – впервые – и прилепился лицом к стеклу, приблизившись к неподвижной рыбе на расстояние нескольких сантиметров.

Глаз рыбы находился на одной короткой воображаемой прямой с его глазом, он рассеянно преломлялся сквозь стекло.

Он оставил попытки, встал и пошел за бумажным пакетом с кормом. Отсыпал им немного и стал наблюдать, как рыбки набрасываются – и его рыбка в первых рядах – на белые крупинки. Они толкались, толпились упорно и упрямо, искусно орудуя хвостами.

Леонидас Рагусис никогда не забывал, – особенно теперь, когда его планы уже были на пути к воплощению – что этому аквариуму и этим невзрачным рыбкам он обязан своим первоначальным вдохновением, возникновением своей гениальной идеи.

Он привык долго смотреть на любые предметы, способные давать отдых его глазам, утомленным цифрами и коммерческими планами, и однажды – он не помнил, когда именно – он сделал соответствующий вывод: точно так же, как эти блестящие существа беспрестанно движутся в своей стеклянной «упаковке», так же должны они двигаться и перед глазами потребителя, когда тот будет открывать их металлическую оболочку. В каждой консервной банке – микроскопический аквариум, в котором рыбки – в данном случае сардинки – будут плавать в натуральной морской воде и будут испускать свой последний дух перед пораженным взглядом того, кто собирается их съесть.

С легкой довольной улыбкой он приподнял пакетик с кормом, высыпал еще одну – посытнее – порцию в аквариум и остался, чтобы с интересом понаблюдать за борьбой за пищей, поскольку разноцветные рыбки создавали фигурные композиции, напоминающие синхронное плавание.

Докладная записка

– Присаживайтесь, господин…

Он холодно добавил его фамилию – это было необычно, потому что он всегда обращался к нему по имени. Поднял бумагу с напечатанным текстом и показал ему.

– Вы отправили мне эту докладную записку. Это плохо. Очень плохо. Могла быть утечка информации.

– Но, господин президент, на ней же стоит «Лично в руки» и «Конфиденциально», так что, копии ее, естественно, никуда не рассылаются…

– Чепуха! Вам должно быть известно, что все документы могут стать причиной утечки… И вы, последний сотрудник фирмы, работающий еще со времен правления моего отца… Вы, человек, которого я безусловно считаю своим доверенным лицом…

– Мне жаль.

– Вот и правильно, что вам жаль. Итак, я рву ее в клочья. А теперь передайте мне вживую ваши рекомендации, хотя я предпочту называть их «вопросами». Я вас слушаю.

– Господин президент, вы думали о том, – сказал тот, четко проговаривая каждое слово, – что сотни тысяч рыб будут пребывать в неправильном жизненном состоянии… в своеобразной летаргии? Постоянное магнитное излучение будет для них постоянной электрошоковой пыткой.

– Баш аргумент из области эмоционального. Что еще?

– Как это из области эмоционального? Разве вы сами два года назад не возглавляли кампанию против плохого обращения с собаками?

– Да, верно, но собака – это совсем другое дело… это друг человека… она имеет чувство сострадания, служит человеку, является его верным другом. Признаюсь, что ваше сравнение неудачно. Почему же вы не думаете о ягнятах и цыплятах, которых режут тысячами?

– Самым сильным моим возражением, господин президент, – ответил тот и приподнялся со своего кресла, – будет то, что эти магнитные волны, той длины, которую вы запланировали, – сегодня это пять миль, а завтра я даже и не знаю, сколько еще – они убьют все вокруг. Ни один организм – ракообразные, моллюски, амебы, а также водоросли – не выживет.

Он остановился, тяжело сглотнул и добавил:

– Надо избегать таких вызовов – за это придется дорого расплачиваться.

– Вы взываете к Суду Божьему?

– Нет. Я говорю о возмездии природы. Вы разрушаете ее гармонию и красоту.

Леонидас Рагусис посмотрел ему в глаза.

– Вот как создается самая великая красота – это холодное удивление, которое первоначально вызывает в нас какая-то вещь, оно отпечатывается внутри нас, а потом растет, чтобы затем превратиться в восхищение, – прошептал он тихо. – Вы знаете, кто это сказал?

– Нет.

– Монтескье. Вы знаете Монтескье?

– Нет.

– Зато вы знаете меня – и меня вы знаете с самого раннего детства, господин Павлос (он впервые обратился к нему по имени). Я ищу восхищения, но, чтобы этого восхищения достичь, я буду относиться с неуклонным почтением к экологическому балансу. И я говорю вам истинную истину.

– А что? Разве бывает другая?

Второй речитатив Леонидаса Рагусиса[17]

(Оставшись один в своем кабинете, сам себе)

«Ну, конечно! С того самого момента, как кто-то заметил, что с течением времени безумные идеи, бывшие безумными, становятся мудрыми, а старейшая мелкая ложь, посеянная на скорую руку, цветет и плодоносит скороспелыми истинами, с тех пор у нас появляются тысячи версий правды! Правды, которую мы знаем, но не пытаемся вынести ее на всеобщее обозрение – потому что не всякая правда может быть обнародована. Правда, которую поддерживают, сами в нее не веря – потому что не всякая правда достойна нашей веры. К примеру: любовные клятвы, материнская клятьба, пьяные заявления, обещание министров, слово чести торговца…»

Обсуждение упаковки

– Что это такое? – послышался его сухой голос, как только он увидел первую модель.

– Это вариант, в котором использована техника «поп-арт», он в красных тонах, чтобы привлекать больше внимания.

– Я не про цвет, я про название… Что значит это SARDINES LIVE?

– «Живые сардины».

– Это я понял. На это моего английского хватает. Но вопрос именно в этом: почему английский?

– Из-за экспорта, господин президент. Мы создаем международный продукт, призванный захватить все крупные рынки! А как они поймут, что это такое? – и быстрыми движениями он принялся открывать крышки на других моделях.

– Вот, пожалуйста, – сказал он. – Еще один вариант названия: SARDINES VIVID…

– Латынь?

– Вот именно.

– И почему латынь?

– Это очень модно. К тому же добавляет такого… такого… официоза… Это очень помпезно…

Он на секунду остановился, а затем продолжил другим тоном:

– Есть еще одно название, более игривое… комбинированное… Смотрите: ANCHOVIVACIOUS. Оно состоит из слов ANCHOVY и VIVACIOUS.

– А что значит «anchovy»? – спросил Леонидас Рагусис.

– Анчоусы.

– Отклоняется! Анчоусы же соленые! А наш продукт будет абсолютно натуральным, поскольку он будет живым… Ах да, чуть было не забыл, напишите спереди: «в природной морской воде»…

– Как скажете…

Леонидас Рагусис встал со своего места, подошел к столу и принялся рассматривать макеты вблизи. Затем он снова уселся в свое кресло и откинул голову на замшевый подголовник, на котором всегда проступала парочка стигматов его перхоти.

Затем он снова пододвинулся вперед, уже приняв решение (способность быстро принимать решения всегда была его отличительной чертой).

– Вы правы насчет английского, – сказал он. – Мы не можем этого избежать. Нам нужны иностранные буквы, но чем меньше, тем лучше. Поэтому, так уж и быть, пусть остается этот LIVE… пусть его… но вот SARDINES должно стать SARDELLES. Пусть они хоть какое-нибудь наше слово выучат – вот так мы это называем. Понятно?

– Как скажете.

– И, конечно, никакого красного, и того, другого, коричневого, и сине-зеленого. Пусть будет голубой – красивый греческий голубой.

Он поднялся и стал шагать вокруг стола с макетами.

– И вот что я еще подумал, – добавил, – я бы хотел видеть такое море… прекрасное, голубое море… а из него… вот, именно так!.. появляется Посейдон, держа на своем трезубце сардину! Как вам?

– Замечательно.

– Выполняйте без промедления!

– Он улыбнулся и потер руки, что было признаком глубочайшего удовлетворения.

– А да, чуть было не забыл: по краям вокруг будет идти четкий меандр! Вокруг будет отпечаток Греции!

Конечный вариант упаковки

Ария удовлетворения[18]

(Он сидит один в кабинете. Держит в руках консервную банку растроганно говорит сам с собой).

Этот образ волшебно прекрасен.

Ничей взор еще никогда не видел ничего подобного.

Этот божественный образ заставляет сердце мое чувствовать неведомое трепетанье.

И пусть я не могу найти название ему,

Я чувствую, как жжет оно огнем.

Презентация

– Но омылись, но освятились, но оправдались именем Господа нашего Иисуса Христа…

Митрополит – на меньшее, чем митрополит, Леонидас Рагусис для освящения проекта не соглашался – тягуче произносил слова, делая между ними длинные паузы, так что зачастую сложно было уследить за последовательностью синтаксических конструкций и благословений.

Непосвященные списывали это на счет его преклонного возраста, но многие знали и о том, что он страдает сахарным диабетом.

– Сам же Бог мира… да освятит вас… во всей полноте…

С него градом лился пот, а лицо приобрело веселый красный оттенок, поскольку на нем то и дело отображались явные попытки верно вспомнить следующее слово:

– Старайтесь… иметь мир… со всеми… и святость… без которой…

Он постоял неподвижно в состоянии где-то между задумчивостью и слабоумием, со взглядом горящим, но беспокойным, подыскивая нужное слово:

– …никто… не увидит… Господа…

Леонидас Рагусис первым поспешил поклониться и приложиться к его руке, одновременно с этим принимая окропление святой водой, брызгавшей на его плечи и волосы.

– Да будут благословенны воды, омывающие ваше предприятие, а также рыбы, улавливаемые вами, – пожелал хриплым голосом митрополит.

– Аминь, Высокопреосвященнейший Владыка!

– Правительство решительно и последовательно поддерживает любую предпринимательскую деятельность, имеющую высокие цели и стремление к лучшему, – завопил лысый министр голосом немного хриплым из-за плохо настроенных микрофонов, которые временами издавали раздражающий гул, распространявшийся по огромному залу.

– Оригинальная идея компании «Polytropon», которая сегодня обрела плоть и кровь, является примером изобретательности и ответственности наших хитроумных – позвольте мне этот каламбур, ведь «Polytropon» значит «хитроумный» – предпринимателей, – он продолжил с подходящей остротой. – Это смелое предприятие, открывающее новые пути в мировой пищевой промышленности, это больше, чем личный успех, это больше, чем успех фирмы…

Он сделал глубокий вдох и, взяв тон повыше, словно поразительную ноту в арии аэда, добавил:

– …это успех Греции!

Завершил речь он под бурные аплодисменты.

Затем последовала краткая презентация, продемонстрированная на большом экране в стиле компьютерной анимации в формате 3D, с графиками, подробным описанием некоторых стадий процесса, техническими пояснениями и, конечно же, самим продуктом в упаковке. И все это в сопровождении замечательной бодрой музыки и соответствующего рассказа.

Леонидас Рагусис, который решил, что в финале не будет привычного разрезания красной ленточки, пригласил высоких гостей выйти в зал – на внешний док предприятия, выходивший в море – и там, пока шаловливый ветерок раздувает и растрепывает дамские прически, передал министру огромную бутыль шампанского, перевязанную золотой ленточкой, попросил его подняться по винтовой металлической лестнице на самую верхнюю точку и исполнить ритуал, словно речь шла о спуске на воду корабля.

Бутыль стукнула о подводную часть железной конструкции и, под шквал одобрительных возгласов, тысячи маленьких пузырьков принялись ласкать громадное «судно», отправившееся в его первое – недвижное – путешествие…

Ответная речь Леонидаса Рагусиса

Расторгавшись, Леонидас Рагусис поднял дрожащей рукой бокал, наполненный теми же самыми одноцветными пузырьками, которые незадолго до того ласкали главное дело всей его жизни, поднялся на подиум и, умоляя свою незанятую бокалом левую руку немножко успокоиться, обратился к аудитории. Ему не надо было, как он почувствовал, добавлять много слов – ведь все самое важное он вместил в свою вступительную речь – осталось всего только произнести кое-какие благодарности, кое-какие словесные похвалы в адрес людей или организаций, которые оказали поддержку и оценили его безумный план.

Между тем, пока, перенося вес с одной ноги на другую, своим взглядом он сканировал фигурки окружавших его людей, он за доли секунды пересмотрел свой первоначальный план.

Он подошел очень близко к микрофону и произнес голосом, дрожавшим не меньше, чем его рука, вставляя паузы между словами:

– Я есть… я всегда был… и навсегда останусь… только одним: греком![19]

На «мостике»

Леонидас Рагусис, утомленный всеми формальностями презентации и праздника, отчасти чтобы отвлечься и передохнуть, отчасти чтобы остаться наедине с собой и осознать весь масштаб своего успеха, развязал своей галстук, расстегнул последнюю пуговицу на рубашке и вышел на «мостик». «Мостиком» он называл – а вслед за ним его стали так называть все остальные – коронное место, с которого можно было наблюдать за всеми работами, как в открытом море, так и на заводе.

Видно было, скажем, незамутненным взглядом – и при хороших погодных условиях – по крайней мере на пять миль вперед бескрайнее море, даже по вечерам, когда лазерные лучи прорисовывали по волнам магнитные траектории и вычерчивали в темных водах потрясающие линии, словно подводные фейерверки.

И сегодня он почувствовал – как и в первый раз – что весь этот неподвижный электронный рай, чудо технологии, излучал напористое вдохновение, которое заставляло его двигаться дальше, опускаться на дно или подниматься на поверхность – как «Наутилус» – и он сам, полный хозяин, управлял им, словно настоящий капитан.

Простым движением своих длинных пальцев по клавиатуре органического компьютера, напоминавшим туше пианиста на клавиатуре фортепьяно, он услышал гармоничную шедшую контрапунктом мелодию электрических звуков, сопровождавших цветные значки на маленьких экранчиках.

Музыка – слишком шумная для его слуха – начала усиливаться, менять октавы, становиться праздничной, с выдохом медных духовых в непрерывном крещендо, и, вместе с тем, «мостик» тотчас отделился от металлических труб, удерживающих его выступ, и отправился в плавание по спокойному ночному морю.

Чем громче становилась музыка, тем больше увеличивалась скорость, и Леонидас Рагусис, прямой и гордый, крепко держась руками за планшир, вглядывался в море, выдерживая порывы ветра и залпы водяных брызг, которые выпускал клинообразный край «мостика».

В тот момент, посреди всеобщего апофеоза, он увидел, как горизонт прорезали пучки – золотые по большей части – салюта, создававшие на темном небе разнообразные очертания световых цветов, громадные криволинейные композиции, а также хорошо читаемые, однако непонятные слова.

Именно тогда к странному металлическому скакуну с победоносным стратилатом, который галопом несся по волнам, присоединилась его почетная свита: тысячи сардин, светившихся фосфорным светом, заставили поверхность моря сиять ярче звездного неба, они с изяществом дельфинов разрывали поверхность воды, планировали доли секунды, словно сверкающие чайки, а потом потрясающим образом погружались в черноту, чтобы через некоторое время снова всплыть на поверхность.

Леонидас Рагусис почувствовал, что надвигается вечерняя прохлада, из-за которой он особенно остро почувствовал, что час был уже поздний и еще что у него был застарелый артрит. Он сделал последний вдох и пошел внутрь.

Вечер в опере

Леонидас Рагусис удобно сидел в бархатном кресле номер 42В Баварской оперы, в центре Мюнхена – города, который он особенно любил и часто посещал. Несмотря на невероятную загруженность по работе после запуска нового продукта, он смог урвать пару дней, только и только за тем, чтобы послушать «Нюрнбергских мейстерзингеров» своего любимого композитора Рихарда Вагнера. Действие третье. Сцена первая.

На сцене стоял один Ханс Закс и пел. Его глубокий голос выразительно поднимался вверх-вниз по всей гамме отчаяния. Ария, солидная и печальная, наполовину наполненная сомнением, наполовину трауром:

Wahn! Wahn!

Überall Wahn!

Леонидас Рагусис подался телом вперед и опустил руки на колени.

Он сосредоточился и следил взглядом за исполнителем, который сражался с безумием, в то время как ноты погружали его в певучую жидкость слова:

Безумие! Безумие!

Безумие везде!

Хорошее знание немецкого помогает Леонидасу Рагусису легко распознавать каждое слово – а ведь у Вагнера слова всегда остаются блистательными и величественными:

Wahn! Wahn!

Überall Wahn!

Интермедия I

Леонидас Рагусис вышел на «мостик» – как он имел обыкновение делать в вечерние часы, когда свет раздавливался до красных оттенков черными гипотенузами ночи – и, опершись локтями о холодный металл перил, остался стоять так, вглядываясь в море, насколько позволял ему взгляд. Поглощенный своими мыслями – вернее, своими не-мыслями – Леонидас Рагусис позволял отдохнуть своему вечно рвущемуся в бой духу, направляя его с помощью взгляда в места отдаленные и мирные. Он простоял там достаточно долгое время, почти неподвижно.

В неподвижном состоянии он услышал и крик чайки – звук, который он даже никоим образом не оценил.

Только когда крики – гармоничные, несмотря ни на что – умножились, он медленно, почти что лениво поднял голову к небу: пять-шесть, может, и больше чаек летели в ряд, создавая ровную белую прямую линию.

Однако он заметил, как стая увеличивается, приобретает новые линии – и вширь, и ввысь, становится единым телом и летит над его головой единообразно и единоцветно, словно белый посох. Вдруг, при последнем отблеске, прежде чем чернота покрыла последний оставшийся кусочек солнца, он почувствовал, что эта фигура из птиц приобрела очертания белоснежного аэростата, который, управляемый твердой рукой достойного пилота, летел теперь над его головой.

Наступившая вскоре ночь сделала – парадоксальным образом – все предметы видимыми, поскольку белое тело корабля было ослепительно хорошо различимо на фоне черных декораций.

Интермедия II

Три недели спустя он снова вышел на свое любимое место, на «мостик», время снова было соответствующим, предвосхищающим погружение красного диска в темные воды.

На этот раз кучи мыслей роились у него в голове, и напрасно пытался он их упорядочить и расставить приоритеты. Шквал писем и сообщений – факс в офисе работал бесперебойно, письма на электронную почту сыпались градом – подтверждали, что это не просто успех, а настоящий триумф. Повторные заказы шли из всех уголков Греции, а также из самых удаленных мест на планете. Торговые фирмы умоляли увеличить партии, экспортеры пытались обеспечить достаточные объемы для своих рынков.

Но факт оставался фактом: сколько бы усилий ни прикладывали на производстве, сколько бы рабочих смен ни добавляли, они все равно не могли покрыть даже одну десятую спроса.

Взгляд его недолго покоился на робко волнующемся море. Он принял решение с той скоростью, на которую только он был способен. Он достал мобильный телефон и набрал номер. Говорил недолго, отрывисто, как обычно.

Но указания его, тем не менее, были четкими. Уже на следующий день нужно было приступить к расширению производства. Два новых цеха по сбору и упаковке сардин и, самое главное, как минимум два гигантских магнита, которые могли бы увеличить зону покрытия до десяти миль.

Закончив телефонный разговор по мобильному телефону, он снова услышал крики, которые тотчас стали усиливаться, и на этот раз звучали с такой широтой, силой и настойчивостью, словно исходили из гигантского домашнего кинотеатра со множеством акустических выходов.

Он поднял глаза – почти испуганно – и увидел у себя над головой огромную стаю чаек, которая разлеталась, потом слеталась, редела и потом густела с поразительной слаженностью и однородностью, то в горизонтальном, то в вертикальном направлении, она меняла форму, в то время как чайки синхронно кружились, словно белые балерины.

Ему пришел в голову тот самый документальный фильм канала ВВС, «Морской балет», только вот разве что теперь он видел, как действие разворачивается не в воде, а в почти уже потемневшем небе.

Он вспомнил – не без неожиданно пробравшей его дрожи – что тот фильм был не о чайках, а о таких знакомых ему сардинах.

Задрав голову вверх, он снова наткнулся на белоснежный гармоничный аэростат, несравненно больший, чем в прошлый раз.

Пока он так стоял и смотрел на него, вытаращив глаза, он вдруг с трепетом осознал, что аэростат медленно трансформировался, вытягивался в длину, приобретал белые плавники, белую голову и хвост, словно идеально вылепленное из белых перьев подобие гигантской воздушной сардины.

В панике, спотыкаясь, он спустился по ступенькам «мостика», зашел во внутренний коридор и закрыл за собой тяжелую железную дверь.

Второй сон Леонидаса Рагусиса[20]

Так, значит, темная ночь. Лес – еще темнее, чем ночь. Злой ветер гнет ветки, они издают странный звук: то как вой животного, то как неразборчивое бормотание мертвецов.

Он бродит посреди поляны, как потерянный. Бормочет:

– Этот звук! Говорите! Что это?

Появляются тонкие фигуры, словно видения в виде воронок, укутанных в белый саван.

Слышится голос:

– Покажитесь!

Из другого места позади него появляются новые белые фигуры, они как будто окружают его.

– Покажитесь!

Он отступает.

Они произносят хором:

– А затем в тумане растворитесь!

Он закрывает руками лицо. Умоляет:

– Исчезни, страшное видение, с головой, укутанной бинтами!

Белые фигуры, которые похожи то на птиц, то на рыб, медленно движутся в его сторону.

Он продолжает отступать.

Кричит, когда последняя фигура поднимает гигантское зеркало:

– О, ужас! У последнего в руках сверкает зеркало, и другие прорисовались образы в магическом кристалле…

Ах, картина страшная!

Он видит в зеркале самого себя, но еще и всю стаю, которая подобралась к нему сзади, словно белая угроза.

Он падает на колени, вопя:

– Сгинь, проклятое отродье!

Опускает голову, словно не хочет больше их видеть.

– Ах, видения! Ах, видения!

Ах, ах, жизни в вас нет!

Ах, видения! Ах, видения ужасные!

О, ужас! О, ужас!

О, ужас! О, ужас перед моими глазами!

Он просыпается, растревоженный, с высохшим ртом.

Рондо-финале

Снова были сумерки, когда Леонидас Рагусис вышел на «мостик». Лицо его сохраняло выражение дикой радости, в то время как свет сумерек на его лице заставлял их казаться еще более грубыми, разливал странное золото по его коже.

Он снова услышал дикие вопли чаек – на этот раз не отдельное карканье, но что-то вроде тягучего электронного шума, который все больше усиливался, словно небесный хор, входящий в состояние аффекта.

Тогда небо прорезала неожиданная молния, которую погодные условия до того не предвещали, поднялся сильный ветер вместе с проливным дождем, барабанившим по поверхности моря.

И когда он поднял свой отчаянный взгляд к затянутому облаками небу, то успел разглядеть гигантскую большую рыбу, сделанную из тысяч чаек, которая неслась с разинутым ртом и с широко раскрытыми челюстями.

Держа в зубах человека в сером костюме, который становился все меньше по мере того, как поднимался в воздух, рой белых птиц начал раскачиваться, менять форму, кружиться в горизонтальном и в вертикальном направлении, подлаживаясь под громовые удары грозовых барабанов.

В конце («но старайтесь иметь мир со всеми и святость») тело Леонидаса Рагусиса – за минусом правой ноги, оставшейся в уголке пасти убийственного аэростата – с плеском погрузилось в купель освященных невинным магнетизмом вод, а металлический элемент в виде маленького нательного креста, бывшего на нем, тотчас притянул его – вместе с сардинами – к упаковочным цехам завода.

И наступила тишина, и потоки воды прекратились, и утих ветер, а море успокоилось, став гладким, словно крестильное масло, и поверх этого масла растеклось эхом:

Wahn! Wahn!

Überall Wahn!

Эпилог

Словно бедный Иона

Говорю я о милости Бога

о огромной рыбе

пище для тех, кто голоден.

Дионисиос Савопулос. «Грязный хлеб»

Женщина достала из шкафа консервную банку с сардинами.

– Давай вместе ее откроем! Давай поглядим! – позвала она маленького мальчика, игравшего в соседней комнате.

– На что поглядим, мама?

– На живых сардин, которых я купила! Тех, что мы вчера вечером видели в рекламе по телевизору, помнишь?

– А, да! – сказал мальчик, хлопая от радости в ладоши. – Те, которые двигаются, которые плавают в консервной банке… Даа-аа! Я хочу на них посмотреть!

Женщина поставила консервную банку на столешницу возле раковины и продела палец через кольцо «easyopen».

– Готов? – спросила она.

– Готов, – ответил мальчик и сразу же добавил. – Хотя мне немного страшно.

– Чего это тебе страшно, глупышка?

Она начала тянуть маленькое колечко прерывистыми движениями, останавливаясь то и дело, чтобы посмотреть на мальчика.

Немного морской воды пролилось на столешницу.

– Вот сейчас!

И они глядели в четыре широко распахнутых глаза – на сардин, которые трепетали, живые, в консервной банке, словно бы плавали, словно бы хотели выскочить из банки и занять место на маленькой фарфоровой тарелочке.

– Мама, – закричал ребенок, – посмотри!

Своим малюсеньким пальчиком он указал на заднюю часть банки.

– Посмотри! – повторил он. – Маленький человечек… Как оловянный солдатик… потому что, погляди! у него не хватает одной ноги!

Они оба постояли и посмотрели на человечка в темно-сером костюме, который походил на сардин, постольку трепетал в воде вместе с ними.

– Но все же, – сказал ребенок, – оловянный солдатик был ненастоящим, а вот этот… вот этот – живой…

– Нет, – ответила мать, выкладывая на тарелку сардин, – он не живой – он смертельно свежий.

Эрси Сотиропулу

Чувства голубой печали, одежды красного огня

Государственная литературная премия Греции

Номинация «Рассказ – новелла»

2012

Издательство «Патакис»,

Афины, 2011

(«Даже в раю кто-то блефует», сс. 35–42)

Даже в раю кто-то блефует

Ему было бы приятно, если бы дома встречали, ждали, когда он придет с работы. Поэтому он всегда звонил в звонок у входной двери. Вызывал лифт, пытаясь удержать сумки на плече. В маленьком зеркальце у входной двери лицо его было всегда улыбающимся и приветливым. На пятом этаже он обнаруживал, дверь его квартиры заперта, нужно было позвонить и в дверной звонок тоже и стоять в ожидании с тяжелыми сумками наперевес. Сам того не видя, он знал, что лицо его было по-прежнему приветливым, что он все еще улыбался.

Дверь открывалась, слышались торопливо удаляющиеся шаги, тень от какой-то одежды мелькала на краю его поля зрения и исчезала. Его ждала пустая комната. Свет был зажжен, одноногая вешалка зимой склонялась под тяжестью висевших на ней пальто, а летом стояла с пустыми крюками, словно сухое дерево. Нагруженный сумками, с улыбкой на устах, он недоуменно смотрел перед собой.

Ты мне за это заплатишь, вот что говорил ему дом. Ты мне за это заплатишь, вот что говорила ему комната. Но он не терял своего хорошего настроения. Опускал сумки на письменный стол, словно спешивался, спускаясь с коня, и большими прыжками продвигался дальше по коридору. «Магда, – кричал он. Магда!» Тишина. Ну, хорошо, а где же собака, она-то чем занята, почему же она не бежит ему на встречу с лаем и радостными прыжками?

Собака спала под кухонным столом. Заслышав его шаги, он приподняла одно веко и снова его прикрыла. На электрической конфорке стояла пустая кастрюля с одной ложкой спагетти, прилипшей ко дну. А ну-ка, посмотрим, что у нас в холодильнике. Контейнер с сыром пустой, внутри прилипли желтые крошки. Гнилой помидор. А ну-ка, съедим тост. Пакет с тостами оказался пустым.

Что-то вроде рычания послышалось из глубины дома. Он вышел в коридор и прислушался. Затем встал перед спальней и толкнул дверь. Просунул голову в щель и попытался вглядеться в темноту. Шторы были зашторены. Атмосфера была удушающей. Магда лежала на кровати и курила.

«Хочешь, выйдем сегодня куда-нибудь, прогуляемся?» – спросил он ее от двери.

Магда затянулась сигаретой, ее огонек осветил черные глаза и тут же погас.

«Сходим в кино или куда-нибудь поужинать? Рыбы поедим. Что скажешь?» – настаивал он.

«Оставь меня в покое», – оборвала она его глухим голосом и вскочила на ноги.

Значит, опять она плакала, вот в чем дело, сказал он про себя. Она потянула его за рубашку. «Ты мне противен», – сказала дрожащим голосом. Казалось, она готова в него плюнуть. Лицо ее было обезображено от плача, а в руках она держала истрепавшуюся бумажку. «Забери это», – сказала она ему и толкнула его со всей силы.

Он покачнулся и оперся о стену. Он не чувствовал себя раздраженным. Опустив бумажку в карман, он ходил из комнаты в комнату, словно исследовал незнакомый дом. Он был рассеян, но обращал внимание на мелкие подробности. На кухне капало из крана, на чердаке стучала какая-то забытая ставня. Вообще ему было неловко передвигаться по дому, когда она выходила из себя. Но ему некуда было больше идти. Это был его дом. Это был их дом. Он открыл балконную дверь и вышел на веранду.

Не бери в голову, говорил он про себя, не бери в голову. Он достал оборванную бумажку из кармана. Я одна в своей постели и думаю о тебе… Целую тебя везде… Остальное было не прочесть. Целую тебя везде – вот что вывело Магду из себя. Он посмотрел на цветы в горшках, на нежные побеги, раскачивающиеся в вечернем свете. В глубине души он был романтиком. Как бы ему хотелось снова вывести ее на прогулку после крупной ссоры, снова пережить ту страсть, испытанную в первый месяц их знакомства! Заниматься любовью, и чтобы она впивалась в его тело и трепетала, а в глазах ее чтобы он видел только своей собственный взгляд, чтобы там отражался бы только он один, его мечты, его желания, словно огромный ракушечный завиток поглощал бы и уничтожал ее, в то время как он сам поднимался ввысь – цельный, превосходный, исключительный мужчина, которому не нужно мечтать, потому что все, чего бы он ни пожелал, становилось явью, мужчина, который ничего не желает, потому что сам является воплощением любого желания.

Маленькая серая птичка подлетела, уселась на горшок с базиликом и посмотрела на него. Посмотрел на нее и он, чувствуя, как к нему подступает головокружение. Птичка расправила крылья и взлетела. Недолго посидела на бельевой веревке, а затем снова легко вспорхнула и исчезла. Он посмотрел на одежду, висевшую на веревке. Две пары его носков, один лифчик Магды, желтая блузка. И вдруг его охватила меланхолия. Эта одежда, сохнувшая рядом… Годы могли бы идти своим чередом, они бы постарели, они бы умерли. Одежда их сохла бы рядом, одновременно надувалась бы от дуновения ветра, беззаботно развевалась бы в их маленьком подернутом волнами раю, единственном, который был им знаком, единственном раю, который был возможен.

Хватит. Нужно было подумать о чем-то другом, как-то отреагировать. Он закрыл глаза и вспомнил маленькую гимнастку, с которой познакомился несколько дней назад, ее маленькие незрелые грудки, ее крепкую попку. Он завел с ней беседу, но так и не смог уговорить ее сходить с ним в бар чего-нибудь выпить. Даже телефончик не осмелился у нее попросить. И вероятнее всего он больше никогда бы ее не увидел. Как там ее звали? Даже и это он не удосужился узнать. Назовем ее, скажем, Ольга. Прекрасно, Ольга… Он пошел назад в прихожую, открыл ящик стола, начал искать ручку и бумагу. Затем вернулся на веранду, сел за столик и начал писать большими круглыми буквами:

«Это невыносимо, что мы так далеко друг от друга и не занимаемся любовью в эту самую минуту! Ольга».

Он сложил бумажку, снова прошел в прихожую, потянул свой пиджак и положил записку во внутренний карман.

«Я пойду выйду за сигаретами», – крикнул он. Он был уверен, что в тот самый миг, когда послышится звук закрывающейся двери, она помчится обыскивать его пиджак. Он подождал минутку, опершись о дверной косяк. «Тебе чего-нибудь принести?» Тишина. Он открыл дверь и вышел на улицу с победоносной улыбкой. И все-таки он неисправимый романтик, сказал он про себя.

Яннис Палавос

Шутка

Государственная литературная премия Греции

Номинация «Рассказ – новелла»

2013

Издательство «Нефели»,

Афины, 2012

(«Мария», сс. 103–107)

Мария

Наш отдел мы называем салоном. Потому что свинья не может умереть просто так, от удара молотом. Подходишь к ней, а она все понимает. Тогда она нервничать начинает. Визжит, страдает. Это как человека зарезать. Но не из-за этого ветеринары ножи запретили. От страха, говорят, тело жидкость выпускает. Токсины. Мясо потом несъедобное. Отрава.

Грузовики приезжают два раза в неделю. Они спускают животных на землю, приносят им кукурузу и сою. Оставляют на целый день, чтобы те к месту привыкли. На следующий день выстраивают их в ряд и водят по ферме. Те расслабляются. Катаются по траве. На следующее утро, как только свиньи наклоняются к корыту с кормом, проходит электрический разряд и их постигает преждевременная кончина. Потом мы подбираем трупы и относим их в соседнее здание. Там за дело берутся коллеги. Сдирают с них шкуру, разделывают. Я не знаю. Я работаю в салоне. Мое дело в том, чтобы свиньи забылись, пока не получат удар током.

Однажды в понедельник водитель приехал с почти что пустым кузовом. «И не говорите, – сказал он, – свиноферма сгорела». Он закурил: «Беконом пахло на несколько километров». Ребята засмеялись. «Я только этих и успел погрузить. Есть еще одна ферма в трех часах езды. Оттуда будем теперь возить». Мы принялись разгружать животных. Было их около двадцати. «Но сначала хозяева должны договориться. Следующую партию я привезу через десять дней».

Машина уехала, мы засучили рукава. Согнали свиней в один угол. Среди них были и малыши. Они стояли и раздували ноздри. Я вывел их на травку, распустил по загону. Затем нас созвал бригадир. Сказал, что нам надо было держать животных до следующей поставки. Раз уж следующая партия запаздывала, ребята из соседнего здания попросили дать им отпуск. Я посмотрел на свиней. Счастливчики: десять дней.

В тот же день в обед собрал нас начальник отдела кадров. Все желающие из салона, говорит, могут тоже взять отгулы. Почти все исчезли. У меня не было причин уходить. Осталось нас два человека. Мы должны были сидеть здесь все десять дней, а свои отгулы получили бы потом. Свиньи балдели. Уже со второго утра они чувствовали себя, как дома. А мы ничего не делали. Наполняли корыта кукурузой, меняли воду. Коллега полдня матчи смотрел. Он еще и небольшой холодильничек с пивом притащил. Пил и переключал каналы. Я вытащил на улицу скамью и сидел там. Дни стояли прекрасные, солнце и ветерок, да гора напротив, зеленая, как огромный куст мяты. Я листал книгу. Она была моего племянника, я обнаружил ее в своей куртке. Это был китель цвета хаки, так что парень иногда брал его поносить. Каждый раз, когда он ее возвращал, в кармане обнаруживалась какая-нибудь книга. На обложке было написано «Омар Хайям. Рубаят». Солнце. Чуть поодаль поросята играли, боролись друг с другом. Я подошел с корытом, наполненным кормом, и они набросились на него, как голуби на площадях. На четвертый день я уже научился их различать. Мой коллега даже носа не высовывал. За животными ходил я. Мы гуляли, я спереди, они – пищащей ватагой сзади. Школьная экскурсия.

Однажды вечером я запер их в домике на ночь. Был там один непослушный поросенок. Он смотрел на меня. Пятачок у него был влажный. Я схватил его и запихнул внутрь. На следующее утро он никак не выходил. Я покормил остальных и распустил их побегать. Зашел в домик и встал перед ним. Это была девочка. Один глаз черный, другой – голубой.

«Что такое? – спросил я ее. – Гулять не хочешь? – протянул руку. – Давай!»

Она подошла. Опустила морду в мою ладонь и лизнула. Она была совсем маленькой, всего несколько месяцев. Я ее погладил. И тогда мне захотелось дать ей имя. Мне это желание показалось естественным. «Буду звать тебя Мария», – сказал я. Она посмотрела на меня и сказала «хрю!» Мы вышли на солнце. Я сел на скамью и раскрыл книгу. Это было как в воскресенье в Национальном саду. Мы дали поросятам мячик. Внутри он был пустой, набитый пшеницей. Он был дырявый, так что пока катился, по дороге из него сыпались зерна. Поросята таскали его туда-сюда, а затем принимались трескать корм. У них было два дня жизни. Рядом со мной усаживалась Мария, словно большая розовая кошка.

Следующую ночь я вертелся в кровати. Думал о животных, которые прошли через мои руки. Я оттащил тысячи трупов на бойню. Никогда мне в голову не приходило, что кого-то из них я мог бы спасти. В конце концов, говорил я себе, они умирают спокойно: два дня игр, еды, а затем моментальный конец.

Но в три часа ночи я проснулся. Сердце быстро колотилось. Свет вокруг был желтый, как сыр. Я отдернул занавеску. Полнолуния не было, но луна была насколько большой, что походила на тыкву, подвешенную к окну. Чуть поодаль храпел коллега. Я откинул простыни. Взял ключи от ворот, набрал в пакет пива. Спустился к домику с поросятами. Они спали. Все, кроме одного. Я отодвинул задвижку, Мария вышла. Я задвинул ее назад, и мы отправились в путь.

У фермы было два входа. Один выходил на шоссе, оттуда нам доставляли животных. Другой вел к горе. Мы поднимались час. Вышли на поляну. В глубине светился город. Тишина. Я проследил взглядом линию Млечного пути. Мария свернулась у моих ног. За много веков до этого дня, за тысячи лет, ее предки, дикие свиньи с медвежьей шерстью, охотились по ночам, убивали отшельников и путешественников в горах, таких, как эта. Я погладил ее по голове. Открыл пиво. Достал из куртки книгу. Встал, взобрался на камень. Луна-тыква светила на меня, как прожектор. Я громко прочитал:

«Сей жизни караван не мешкает в пути:

Повеселившись чуть, мы прочь должны уйти».

Мария сказала «хрю».

«О том, что завтра ждет товарищей, не думай,

Неси вина сюда, – уж рассвело почти[21]!»

Я слез, открыл еще одну банку. Глаза Марии всю ночь были широко распахнуты и смотрели за горизонт. Когда пиво закончилось, на горе напротив отразился рассвет. Я поднялся и начал спускать вниз. Мария пошла за мной следом.

Костас Маврудис

Бессмертие собак

Государственная литературная премия Греции

Номинация «Рассказ – новелла»

2014

Издательство «Полис»,

Афины, 2013

(«41», сс. 120–124)

41

Третьего июля 1958 года некий пожилой господин, спокойный и воспитанный, как некоторые очень старые люди, прибыл на летний отдых на остров в центральной части Эгейского моря. Рано утром и поздно вечером он усаживался под огромным зонтиком в последней кофейне в порту, читал и часто подчеркивал фразы в книге деревянным карандашиком. Высокий, с красным лицом и голубыми глазами, всегда в компании Стендаля, собаки с черной шерстью, из которой между задних лап непослушно выбивались коричневые мешочки собачьего достоинства. В облике Стендаля преобладали черты питбуля, но он был кротким и ласковым, как агнец. Он очень быстро выучил все запахи гостиницы, узнавал официантов на пляже, мог с легкостью различить ароматы вереска и хвойных деревьев в меде, который приносили на завтрак. В первые дни своего пребывания на курорте пожилой господин познакомился с родителями маленького мальчика, они вместе гуляли по набережной, но со временем между ним и мальчиком возникла независимая связь, главным элементом которой были рассказы о важных книгах. Утром, например, тринадцатого июля, непременно в последней кофейне, сержант драгунского полка Дон Хосе, вместо того чтобы схватить за некую серьезную провинность цыганку по имени Кармен, влюбившись в нее, позволяется ей бежать. Желая быть с ней, он становится контрабандистом, а когда она предпочитает ему тореадора, ослепленный страстью, убивает ее. Два дня спустя Ганс Касторп, молодой человек, житель Гамбурга, посетив своего двоюродного брата в санатории в Давосе, узнал, что и сам страдает тем же заболеванием. Он остался там на целых семь лет – в начале века – очарованный космополитическим микрокосмом, а особенно двумя важными интеллектуалами и маниакальными спорами, сопровождающимися просветительскими и романтическими идеями соответственно. Часто Стендаль от скуки уходил вдаль по мощеной камнем набережной. Он выслушал уже столько многочасовых бесед, что было неудивительно, что он мог распознавать самые простые двусложные слова (знаменитого Свана, например, «который женился на прекраснейшей кокотке и сделал ее примером зависти в литературе[22]») или, также двусложное, имя очаровательного и амбициозного студента-богослова из Верьера, который разжег бездонные страсти в госпоже де Реналь, жене мэра («Красное и черное»). Рассказчик говорил о самом себе больше, чем о каком-либо другом герое, да еще так, что это было особенно интересно, и часто он отпускал комментарии, приподняв бровь над оправой очков. Скандал скоро стал известен всему маленькому городку. Они были вынуждены отослать его в монастырь в Безансоне, откуда, снискав симпатию игумена, он был отправлен в Париж в качестве секретаря маркиза Де Ля-Моля. Матильда, его дочь, не замедлила понести во чреве своем плод их любви и дальновидный отец в преддверии свадьбы обеспечил молодому человеку дворянский титул. Мир, полный заговоров, хитрости и тайных желаний, был неисчерпаемо разнообразен. Одна книга следовала за другой, с постоянными рассказами, которые вскоре стали превращаться в бескрайнее единое повествование. «Зачем нужно столько книг?» – спросил однажды вечером мальчик. «Ни зачем, – ответил тот после кратного размышления. – Это их собственные сценарии». Так время шло, пока однажды (приближался уже сентябрь) библиозавр объявил, что готов вернуться в Афины. На пристань столкнули тяжелую переносную лестницу, ведущую на корму. Мальчик постоял на самом ее краю, коротко погладил Стендаля, который смотрел на него, ничего не понимая, и растерянно попрощался с другом. Родители его тоже с ним попрощались, пробормотав что-то о зиме в провинции, в то время как сам он позволил пройти вперед носильщику с багажом и потом пошел вслед за молодым католическим священником – совсем еще ребенком – который поднимался вверх по коридору, в то время как местный приходской священник, указывая на собаку, крикнул с улыбкой: «Un chien peut bien regarder un évêque[23]». И две молоденькие монахини – одна из них в огромным белом головным уборе, который называется cornette, – попрощались, помахав рукой. Мальчик, который тогда уже, наверное, не мог видеть пожилого господина (и никогда больше ничего о нем не услышал), отвлекся, глядя на священника, и начал вычерчивать буква за буквой – как осторожно что-то выписывающий ученик – имя студента-богослова, известного своими любовными подвигами и бесславной кончиной на гильотине. И словно в знак прощания, понятный только ему самому и его другу, который вскоре должен был раствориться в толпе на палубе, он мысленно прошептал это будоражащее воображение сочетание букв: Жульен Сорель[24].

Андреас Мицу

Восхитительная женщина и рыбы

Государственная литературная премия Греции

Номинация «Рассказ – новелла»

2015

Издательство «Кастаниотис»,

Афины, 2014

(«Дешево отделался», сс. 25–37)

Дешево отделался

Йоргосу Маркопулосу, старому другу, который хотел узнать подробности несчастного случая, из-за которого я стал хромать

Вернувшись в деревню, я обнаружил, что ее собака в бешенстве. Только завидев меня, она сразу же оскалила зубы. Она рычала, пускала пену из пасти, чуть было на меня не набросилась. И еще она просто невероятно выросла. Совсем было не узнать.

Я оставил ее, эту собаку, в начале прошлого октября в загородном доме, в деревне, и уехал один в Афины – прошло уже семь месяцев. За ней присматривал все это время Апостолис, своего рода управляющий, следящий за участком и домом.

Я говорю «ее собака», потому что это она мне привезла ее, тогда еще новорожденного щенка, когда пропал мой пес. Мой дорогой товарищ. Его укусило какое-то ядовитое насекомое в голову, между глаз, он заразился лейшманиями и помер, мой Аргос.

Тогда женщина пожалела меня и подарила маленького щенка, девочку. Белоснежного Лабрадора. Она надеялась, что таким образом затянется рана. «Это про утрату, – сказала она мне. – Ты не выносишь утрат. Я знаю, что ты не умеешь с этим справляться».

Мы были в самом начале наших отношений, и это был ее первый подарок.

Я развивал эти отношения два с половиной года. Какая же у нас была любовь! Какая любовь!

* * *

В прошлом году, в сентябре, Фотиния меня бросила. «Меня душит твоя любовь, – заявила она неожиданно, когда ничто не предвещало такого развития событий. – Она душит меня, как удавка», – уточнила она, и больше уже не делала никаких намеков.

Я ей не поверил. Я не понял, что она это всерьез.

Ей нужно было меньше любви. Я не мог дать ей меньше, я не мог выдавать любовь бережливо и экономно, маленькими дозами. Она бросила меня, ни сказав больше ни слова. Даже не попрощавшись. Совершенно неожиданно. Бац – как палач, отрубила мне голову.

«Не надо выливать всю любовь одним залпом. „Раз и все!“ – говорят те, кто разбирается в любовной тактике. – Нужно давать и задний ход. Показывать только малую часть своих чувств, оставлять неисследованные уголки. И всегда нужно держать что-то в секрете. Не вычерпывать все до дна, а сохранять вокруг своей личности тайну».

Никакой такой тайны я не сохранил, ничего не удержал в секрете. Отдал ей все. «Вымыл из себя все», – как могла бы называть это моя мать. И дорого за это заплатил.

Я упоминаю сейчас обо всем этом от стыда за мое несдержанное поведение. Потому что я ведь был не каким-то там подростком, я был шестидесятилетним мужчиной, а она почти вполовину меня младше. Но мне, пожалуй, пора прекратить свои эмоциональные излияния, пора прекратить изображать из себя поэта. Это и так никогда не приносило мне никакой пользы, и я не знаю никого, кому это помогло спастись. Но, несмотря на все, излияния тоже нужны, чтобы понять мой характер и то, как я думал, как я действовал, совершая тот ужасный поступок, в котором собираюсь признаться.

Когда меня бросила Фотиния, первого сентября прошлого года, я чуть было не свихнулся. Я плакал, бил сам себя, слал ей до десяти умоляющих сообщений в день, смски в мобильном телефоне. Какие только там были псалмы Давида, какие стихи – от Рембо, китайских хайку, до Рицоса, Элитиса и Каввадиаса!

Ничего, никакого ответа. Несмеяна каменная.

Я плавал в море и произносил ее имя, чтобы его услышали окрестные горы и чтобы от берега снова вернулось оно ко мне, усиленное эхом. Я судорожно повторял, что не хочу стареть. Словно играл сам для себя спектакль, в восемь утра, на пустынном берегу в Параталассо, на пляже неподалеку от Монастираки Лориды. В панике, стайками, разбегались рыбки у моих ног. Чаек тоже тоже беспокоило поведение этого одинокого утреннего купальщика, так что своими криками, редкими и резкими, пытались они своими хриплыми голосами призвать его к порядку и соблюдению меры.

Я пел голосом, заглушаемым рыданиями, всякие отвратительные песни, вроде знаменитой «Кровь любви обагрила меня, и радость несказанная озарила меня… Как на грех, хотелось бы и мне любви, далекой матери». И затем, более драматичным тоном, я сообщал прибрежным скалам, а то вдруг они не заметили, что «в открытом море» меня «поджидали трехмачтовые бомбарды» и потом они «как дали залп по мне». Ну, то есть они как будто ударили по броненосцу.

Где я разыгрывал спектакль, и где была горькая правда, я и сам не знал. Но во всяком случае скалы не принимали версию спектакля и внимали мне со всей серьезностью.

Я много чего такого унизительного вытворял на берегу, но если я захочу поведать вам и обо все остальном, то у вас, вероятно, улетучатся даже последние крохи доверия, еще оставшегося к моей личности, и главное – интереса к моему последнему отвратительному поступку. «Всех покорил людей ты – и, покорив, безумишь[25]» – сказал бы Софокл в мое оправдание. «Тот, кто впадает в любовь, теряет разум».

* * *

Весь прошлый сентябрь ходили мы с моей собакой, с Фотинией, вдвоем – она дала щенку свое собственное имя, так она ее окрестила, как только принесла ее мне – в таверну на набережной, в Монастираки, на обратном пути после утреннего купания. Время было уже послеобеденным. Мы вместе ели, а потом устало брели по дороге в горку до деревни. Спереди собака, позади я. Ее не было уже почти с месяц.

В таверне, пока я ел, собака грустно на меня смотрела. Часто она тихо плакала вместе со мной. Иногда лизала мне руки, пока я сидел у мола и безнадежно вглядывался в море. Но часто, когда я лежал на пляже, она ложилась рядом со мной, подставив живот небу, вертелась кругом, поднимая пыль, а затем лениво загорала с беззаботным и странным удовлетворением.

Мы всегда были одни на берегу. Была уже осень. Человек и собака. Иногда, когда Фотиния спала рядом со мной, она резко поднималась, навостряла уши и прислушивалась к звукам, доносившимся издалека. Звукам, который я услышать не мог. Тогда я строил предположения, безумец, что это она, наверное, уловила приближающиеся шаги той, другой, своей тезки-хозяйки. Я и сам вскакивал на ноги и озирался вокруг во всех направлениях, так же напряженно, а может, даже с еще большим напряжением.

Тогда собака оборачивалась и испытующе на меня смотрела. Что меня никто не спрашивал, что это меня не касалось. И сразу же уносилась с лаем вдаль. И находила крохотного кобелька, которого она принималась бесцеремонно гонять и мучить.

Вот в таком состоянии, грустный, полная развалина, я попрощался с собакой в прошлом октябре. Мы полюбили друг друга и трогательно попрощались, когда я уезжал в Афины на семь месяцев.

* * *

В этом году вернулся я в деревню пятого числа мая месяца, на Пасху. Я впервые так долго не видел мою собачку. Я ждал, что она с ума сойдет от радости. Так она всегда себя и вела, когда долго меня не видела, но, как я уже говорил в начале, теперь она была разъярена, скалилась, рычала, пускала пену изо рта и совсем изменилась, стала просто огромной. Апостолис списал это на то, что она обиделась на меня за то, что я ее бросил. «Хорошо бы так оно и было», – подумал я.

Я начал всячески ее баловать. Гулять, вкусно кормить. Ее гнев несколько смягчился.

Мы опять – снова-здорово – ходили вместе на долгие прогулки, забирались на самый верх в деревне, в Эвпалио, спускались до самого низа, до пляжа, до Параталассо, три четверти часа пути. И сидели там, как и прошлом году, до позднего обеда. Мы вместе купались на пустынном пляже, в знакомых местах. Собака моя пыталась привести меня в чувство, – так я думал, – чтобы помочь мне забыться.

Меня уже заполонила печаль. Печаль, бывшая в сто раз сильнее той, прошлогодней, когда меня бросили, но я еще не окончательно утратил надежду на то, что женщина вернется. Печаль, как темная гора.

Меня мучило это место. Потому что такие места нас убивают. Такова сама любовь. Это только место. Всегда один из двух любовников поджидает другого в местах былой славы. Сидит там, притаившись, и все время стоит козни. Точит мировое древо, словно каликандзары в народных легендах, чтобы земля перевернулась с ног на голову, и все, кто стоит на ней, рухнули бы в тартарары. Места эти уносят под воду тех, кто бездумно возвращается. Вязнут в болотах влюбленные. Погружаются в трясину былой любви в этих знакомых местах.

Следовательно, необходимо избегать любым способом тех дорог, по котором мы бродили в радости. Нельзя никогда вновь проходить по тем самым местам. Люди находятся в опасности, о которой и сами не подозревают. Полные сожалений и мук совести, они должны бежать как можно дальше, подобно Иуде Искариоту. Потому что они сами и есть предатели. Потому что в любви предает тот, то теряет возлюбленного. И виновен всегда именно он. Тот, кто теряет другого. Откровенно говоря.

* * *

С подобными мыслями, замкнувшись сам в себе, вот с такими чувствами, решил я положить конец своей жизни. Отсутствие в ней ее лишало мое существование всякого смысла. С какой стороны ни посмотри, я приходил именно к такому выводу.

Поэтому взял я однажды вечером Фотинию, потянул ее за красный кожаный ошейник, пошли мы и встали у моря. Я выбрал крепкое инжирное дерево, росшее на развалинах старого каменного дома. Отвязал поводок от собаки, зажал в руке его кончик, где кольцо, и забросил другой край на высокую балку старой крыши. Но я не мог забраться так высоко, чтобы ухватить ремень с другой стороны, когда он перевесится через балку, и соорудить на нем петлю. Даже в этих своих действиях я был смешон, потому как предпринял множество попыток и весь измучился, пока мне удалось это сделать. Затем я протащил поводок через балку – он был очень длинным, до десяти метров в длину – затянул его и закрепил. А затем обернул два раза вокруг.

Я был увлечен этим процессом, но Фотиния вдруг начала кусать меня за ноги, не издавая при этом лая. Нет, она не хотела помешать мне совершить этот отчаянный поступок.

Она меня кусала!

Она глубоко вонзала свои острые зубы в мои кости, полная злости и ненависти. Прогрызала до крови, пожирала меня, вырывала из меня куски мяса.

Более сильную боль, чем та, которую я испытывал в своем сердце, она не могла вызвать. Но эта дрянь кусала меня в полном бешенстве. Она мстила мне за восемь месяцев отсутствия, когда я ее бросил.

Я остановился и посмотрел на нее. Я был в недоумении. Я не понимал.

И вдруг я осознал. Я четко увидел, в каком смешном положении я находился все это время. Но это осознание не повлияло на мое решение. Оно имело обратный эффект. Я с еще большей решимостью вернулся к своим первоначальным планам.

Я вскарабкался на старый стол, чтобы повеситься.

Совершив невероятный прыжок, на стол взобралась и собака. Огромный белый Лабрадор и я, стоявший на столе, в разрушенном доме. И она продолжала меня пожирать.

Я прекратил попытки продеть голову в петлю из поводка, нагнулся, встал перед ней на колени, мы сравнялись ростом, и я получше ее разглядел.

Она задрала хвост, ее хвост походил на огромный артишок, шерсть на ней встала дыбом, она вся закостенела и требовательно стояла передо мной, пока я готовился свести счеты с жизнью. Мы оба смерили друг друга взглядами.

Она глядела на меня с негодованием, словно бы говорила, чтобы я поскорее завершил начатое. Что ее достало уже то, как я все время все откладываю на потом. Потому что только этого я и был достоин – виселицы. Что это должно было случиться. И что я и так уже непозволительно долго задержался. Что я уже запаздывал.

«Я знаю, ты не умеешь справляться с потерями», – напомнила она мне, полная дерзости, полная иронии.

Молниеносно я накинул тяжелую петлю из поводка на ее шею, обернул вокруг, спрыгнул со стола и одновременно с силой отпихнул его ногой.

В воздухе качалась Фотиния, туда-сюда, туда-сюда.

Она не издала ни звука, ни стона.

Матицы, балки на крыше, были гнилыми, и половина луны освещала всего одним толстым лучом повешенную собаку, стол и меня самого, стоявшего внизу. Потом небо неожиданно затянуло облаками, и меня стал поливать мелкий дождик через дом, лишенный крыши.

Я решил уйти, когда уже промок до нитки. Я дал себе только одно последнее указание. Я сказал: «Я выйду из развалин, как только перестанет раскачиваться на ветру повешенное животное».

Как там получилось, что я, как безумный, неся в ночи, я не помнил. Когда я прекратил бег и хотел было перейти на шаг, я стал раскачиваться, наклоняясь то в одну сторону, то в другую. Так, как раскачивалась собака, повешенная на балке на крыше.

До дома я добрался, хромая.

«Пусть этот изъян будет последним, что она мне оставила» – прошептал я.

Три месяца спустя, уже на другом пляже, я тоже увидел, как тот аргентинской поэт, Карлос Витале, такую же картину. Хромого человека, незадолго перед тем, как тот зашел в море. Он сложил все свои вещи, одну за другой, в свою полую деревянную ногу, а затем вошел в воду.

Я вздохнул, и в следующий миг ощутил неожиданную легкость.

И тотчас нырнул вслед за ним.

Христос Кифреотис

Нормально

Государственная литературная премия Греции Номинация «Литературный дебют»

2015

Издательство «Патакис»,

Афины, 2014

(«Меловая пыль», сс. 25–37)

Меловая пыль

Медсестры были так себе. Вот знаешь, какие они в порно, голозадые и насиликоненные? Даже близко не так. Сначала появилась тетенька под шестьдесят, чтобы поставить капельницу. Ну, так сказать. Вертела ее туда, колола ее сюда, изрешетила Михалису всю руку. Никакого результата. Ну, то есть мы говорим о человеке, который в вену даже случайно попасть не может. В какой-то момент мне ее даже жалко стало, «а чего бы нам не позвать какого-нибудь торчка с Омонии, – говорю ей, – они там все прямо профессора, они тебе вену даже на пальце найдут». Она странно так на меня посмотрела и свалила, даже слова в ответ не сказала, набычилась, наверное. Но бабочку она так и не поставила. Скоро пришла еще одна, помоложе, низкорослая страхолюдина. Прыщи, очки, железки на зубах, просто катастрофа – все у ней не так. Переглянулись мы с ребятами и говорим, ну, не может того быть, ну, хотя бы одна красивая должна же здесь быть. Эта хоть, по крайней мере, с уколами справилась. А это не так-то легко было, ведь предыдущая в решето руку Михалису превратила. Мы спросили ее, что там с врачами, найдется ли хоть один в этой больничке или бордель этот пора уже прикрывать. Она что-то непонятное пробормотала и ее как ветром сдуло.

В итоге около двенадцати появился доктор с какими-то бумажками в руках, анализами, наверное. «О, доктор, какими судьбами? – спрашиваем. – Случайно зашли?» Он бросил на нас убийственный взгляд и пошел прямиком к Михалису. Смотрел то на анализы, то на нас, был такой раздраженный. Пальцем он сделал нам знак замолчать, а потом подошел и все нам высказал, что это мы виноваты и что таких отморозков нельзя даже выпускать на улицу. А мы ничего так, вежливо держались. Спросили его, что там с Михалисом, а он только ответил, что пришлет кого-нибудь отрегулировать кислород. И ушел, покрывая матюгами свою проклятую судьбу и нас. Вазелинщик[26] заднеприводный, я так понял.

Через некоторое время снова появилась тетенька, чтобы кислород поправить. Мы все оцепенели. Руки у нее дрожали, она в ужасе пялилась на прибор, как будто это был ядерный реактор, было видно, что она ни в чем не уверена. Вот и все, сказал я, потеряли мы Михалиса, на тот свет его отправит эта инвалидка. Она с трудом подняла руки, а мы закрыли глаза и стали ждать взрыва. Когда мы их снова открыли, тетеньки уже не было, она смоталась так же бесшумно, как и пришла. К счастью, все остальное было на месте.

Около трех утра я спустился в больничный буфет что-нибудь перекусить. Я был полностью разбит. С самого утра, после стольких побоев и беготни, у меня не было во рту ни крошки. Я взял сэндвич и примостился на улице на ступеньках. Немного подышать воздухом. Минуты через две мимо меня прошли родители Михалиса. Такой ужас пришлось людям пережить, что они со мной даже не поздоровались. Эх, ты, Михалис, подумал я, как же это тебя так угораздило? Это менты, пидоры, опять виноваты, это все из-за их блокировок и всей этой херни. Но вы же видите, дебилы, что сегодня мы прилично себя ведем, тихо, с телками своими пришли, зачем же вы нам эту жопу устраиваете? Это видят наши, кто спереди идут, начинают агриться, камнями бросаться. Булыжники и бордюрная плитка летят со всех сторон, телки в панике разбегаются прятаться по кафешкам. Полчаса эта байда продолжалась, а потом прискакали три батальона, начали слезоточивый газ пускать, мы и разбежались. Я с Михалисом и еще человек двадцать свинтили, ушли по переулкам. Нас за собой торчок Апостолис потащил, он, типа, хорошо те места знал, телку когда-то из того района трахал. Да ни хера он не трахал, этот нарик, надо было сразу просечь. Двадцать минут мы мотались, «вот сюда – я помню, а, нет, вон туда, и там где-то справа еще бильярдная была», а в конце сознался: «Пацаны, я вообще не врубаюсь, где мы сейчас находимся». Пока мы на него орали, из-за угла вырулили четыре ублюдочные рожи в красных шарфах[27]. Раз – нас заметили, как мы лыбимся, два – уже повернулись и давай драпать, как зайцы. Хорошо у них получается бегать, у анчоусов[28]. Раз – и след простыл. Да уж, шлюшки. Все, чего природа их лишила, она у них в скорость вложила. Но вот по этим-то точно хер плакал. Зайки. В какой-то момент ноги у них стали заплетаться, один другого повалил, не знаю, что да как там у них получилось, но все вчетвером они рухнули на землю. Сами по себе. Через секунду мы их уже окружили и началось веселье. «Не свалить отсюда вам, изойдись хоть на говно, а подохнешь все равно!» и все такое. Со страху ребятишки полные штаны навалили, а один даже расплакался. «Эти не в счет, отпустите их!» – говорю я своим. «Шарфы только у них заберите». Тогда один из них встал, типа крутой такой, и говорит нам: «Ничего вы не заберете, ханумы[29], мы вас сами вздрючим». Какая непочтительность! Получил он как следует и успокоился. Мы и футболки с них тоже сняли, а потом отпустили. Я уже перегорел, по телефону сообщали, что возле стадиона было злое мочилово, а мы заблудились где-то в Галатси и играемся с сопляками. А один придурочный, когда уходил, сделал вот такое движение, схватил у Михалиса брелок и дал деру. Снова начались догонялки. Пока мы не выскочили на Бейку и не поняли наконец, где находимся. Смотрим, они сбавляют скорость. Что это они, подумал я, самоубийцы, что ли? Через двести метров видим, как все улица впереди покраснела. Это они нас в хвост своей толпы загнали. Мы с ужасом переглянулись. Я никогда этого не забуду, я в первый раз видел страх у Михалиса в глазах. Мы за считанные секунды оказались окружены красной ордой облизывающихся идиотов. С минуту ничего не происходило. Они просчитывали. Анчоусы всегда так делают. Считают. Если их по крайней мере не в четыре раза больше, они не нападают. Если их меньше, чем в три раза, то сваливают. Но здесь их было намного больше. Раз в десять или даже больше. Нам было не уйти. Я закрыл глаза и представил, что у меня есть крылья.

Я бежал, а в голове у меня крутился Михалис, который не бежал вместе с нами. «Я через переулки уйду», – сказал он нам и показал на Катерину. Что она не могла бежать, и что их так поймают. В последний раз я их видел, когда они заскакивали в какой-то проем, а за ними неслось человек двадцать анчоусов. Им крышка, подумал я, и продолжить бежать. С закрытыми глазами. Их и открывать-то было ни к чему. Ноги сами тебя несут. В беге важно только одно правило. То, что есть впереди, лучше того, что находится позади. Поэтому-то и не стоит особенно глаза раскрывать. Бежишь. Впереди всегда лучше. Стараешься только избегать крупных предметов. Столбов там, деревьев, машин. И всего такого. И никогда не оглядываешься назад. Никогда. Так ты их только подзадориваешь, чтобы они продолжали за тобой гнаться. Я на миг обернулся и пожалел. Катастрофа, завтра спина моя будет знаменитой. Интернет и всякое прочее дерьмо. Жопа. Ну, они мне за это заплатят.

Как только мы от них оторвались, я сразу же набрал Михалису. Проверить, что и как. Он не брал трубку. Это было плохо. Я набрал Катерине, она такая, «вы где, ребята, от Михалиса что-нибудь слышно?» «Это мы, что ли, должны знать про Михалиса, Катерина? Он разве не с тобой был?» «Мы разделились, нас человек десять гнали, я заскочила в кафешку, а пацанов владелец не пускал. Если что-нибудь узнаете, позвоните мне, а то я уже с ума схожу». Мы не знали, что делать. Костакис предложил идти на стадион. Если он, Михалис, от них свалил, говорит, то, наверное, он туда уже пошел. Верняк, точно туда. Остальные согласились, они тоже не хотели пропускать матч. Но у меня засосало под ложечкой. Я ничего, конечно, не хочу сказать, Михалис крутой был, но на этот раз как он мог соскочить? В самом логове анчоусов? Не катит. По дороге на стадион я продолжал звонить ему на мобильный. И когда я уже совсем было отчаялся, вдруг слышу, как мне отвечает какой-то голос. «Эй, Михалис, что там у тебя, ты где вообще?» «Я не Михалис, мистер, но могу вам ответить, где он находится. Только вы сначала представьтесь, пожалуйста». «Это я кто такой, да ты сам кто такой, пидор? – взорвался я, как будто Либеропулос засандалил в ворота, а в висках у меня било, как в колокола. – Я его кореш». «Баш друг в больнице, молодой человек, а я врач. Нам привезли его в травмированном состоянии».

Вот так оно и было. Но ты это, конечно, и так знаешь. Ты здесь за другим. И я могу тебе помочь, хоть ты меня и ругаешь целый день. И ты, и твои коллеги. Безмозглые. Так вы нас называете. Даже эти угорелые ведущие на утренних шоу. Безмозглые. Не страшно. У меня тоже есть свои причины, по которым я хочу тебе помочь. Имен ты, конечно, не узнаешь. Это я тебе отвечаю. Имена вообще не имеют значения, к тому же я тут и не вправе распространяться. Есть границы. Правила. Сечешь? Я и так уже их нарушаю. И если ты крут, то сам разберешься. Я думаю, что ты крут, поэтому-то я тебя и выбрал. Но я тебе это и по телефону сказал. С одним условием. Вы, журналюги, только вопросы задавать умеете. А меня вопросы не прикалывают. Я расскажу тебе все так, как я сам хочу, и если нравится, то слушай. Что я сам хочу и в той последовательности, как я сам хочу. Иначе – до свидания. Да, я знаю, ты просто так не уйдешь. Ты же не дурак.

В клубе, значит, только я и знал правду о Михалисе. Где уж там было еще кому-то прознать. Они бы просто набросились и сожрали его. И дело не в расизме. Вот, я тоже, к примеру, сам до недавнего времени их костерил, так я что же, расистом был? С левым-то папашей? Не вариант. Но я все время говорил, и что же в них хорошего? Понаехали из своих борделей и дышат нашим воздухом. Пьют нашу воду, едят наш хлеб, работают на наших работах, вынимают наши заначки, водят наши машины и трахают наших телок. Ты вот мне скажешь, а с Михалисом вы давно корешами были? Это тот еще анекдот. Я тебе потом расскажу.

Все, значит, в нашем клубе зуб на них имели. Вот так-то. Если мы выходили в один прекрасный день на улицу, а там не было анчоусов, мы начинали гонять албанцев. Да к тому же они по большей части были еще и анчоусами. «Это неспроста», – говаривал Акис, который поклялся, что пришьет албанца. Когда он был маленьким, один рабочий, который работал у них в магазине, отдубасил его отца и опозорил того на весь район. Вытащил его на улицу и наступил ему на горло. И с тех пор Акис их всех терпеть не мог. Албанцев, пакистанцев, индусов, черных, бежевых, говнистых, мушмулистых, так что он поклялся отомстить. Но он был не один такой. Большинство из нас были еще детишками, лет по пятнадцать нам было, когда албанцы пришили Филиппа. Десять лет уже прошло, а я это помню, как вчера. Два дня во всем районе, от Патисион до Подонифти, даже писка не было слышно. Все ходили молча, опустив головы, как будто родственника потеряли, хотя большинство из них даже в глаза Филиппа не видели. А я несколько раз с ним пересекался, внизу, у реки, на баскетбольных площадках. Но для нас, мелких, он бы легендой. Крутой, каких только поискать, никто и слова не мог ему сказать, да еще красавчик, шел он такой по дороге, и все телки кончали. И подтягивались к баскетбольным площадкам, чтобы посмотреть, как он играет. И нашелся же этот албанский пидор, пырнул его ножом во время разборок в районе Всех Святых. Он только одну ночь продержался в больнице, и на следующей день наступила Страстная Пятница во всем районе Патисии. На каждом углу были слышны рыдания и вопли, мы, мелкие, собирались на площадях и клялись, что объявим албанцам вендетту. Школы были закрыты, чтобы все могли пойти на похороны. Я не пошел. Меня как-то задела вся эта история. Я мелким еще был, малышом считай, но я понимал, что это слишком. Везде на стенах были надписи, как лозунги – «Филипп жив». Что бы это ни значило. Я даже видел, как это на грузовиках писали. А делали вот это все не какие-нибудь его друзья или знакомые, а люди, которые ни разу в жизни его не видели. Которые, заявившись на похороны, поскольку мы все там на мертвецов были похожи, могли запросто спросить, а который тут Филипп, чтобы бы случайно не перепутать. Так что в итоге решил я дома посидеть. Но и в последующие дни веселье не утихало. Любой придурок, который приходил на тусу, когда его спрашивали, где он был, принимал такой видок и начинал плести тебе сказочку. «Спустились мы с Мицосом ко Всем Святым, поглядеть, что там и как. А то вчера вечером мы там двух албанцев замочили». Я не шучу. Любой клоун мог вылезти и выпендриться на могиле усопшего.

Все, что взбредет в голову. Кто двух замочил, кто пятерых, кто десятерых албанцев, любое число, соответствующее их понятию престижа. Кое-кто еще, из тех, которые хотели звучать более убедительно, замочил по одному. Мне противно стало от этих пидоров. Но клятву нельзя было изменить. С этим мы все были согласны. Что будем мстить. И конечно, годы шли, все это позабылось, но кое-что и осталось. Вот даже моя мать, она то и дело орет на албанцев и припоминает им Филиппа. «Снова в квартиру к Суле со второго этажа влезли. Самая дурная нация. Как тут забудешь, что они тогда с парнишкой сделали!» И хоть отец мой и протестовал, говорил, что «почему ты так уверена, что это албанцы, а греки что, не воруют?» У матери был готов ответ. «А в соседнем доме, где албанец консьерж, почему не воруют? Попомни мои слова, скоро и нам придется дружить с албанцем, чтобы у нас не воровали».

И ты сечешь теперь, каково мне было, когда я обнаружил правду про Михалиса. Я целый год был с ним знаком, но ни хера не понял. Я не знаю, как это звучит, но не походил он на албанца, братан. И на греческом говорил чисто, лучше, чем я, и рожей никак не был похож. Были у него, конечно, всегда свои странности, но можно было подумать, что вот такой он странный чувак, этот Михалис, можно понять. Потому что он был странный. Ты вот посмотришь на него, он тихий-спокойный, а вдруг как заблестят у него глаза, так что он весь мир готов был перевернуть. Так и в махаче. Он никогда не ссал, и там, где было опасно, там был и Михалис. И за других всегда жопу рвал. Я вот так с ним и познакомился, когда он появился из ниоткуда в Зефире и спас мою задницу. Есть она деталь, которая уже тогда должна была заставить меня задуматься, со дня нашего знакомства. С албанской травой. Сейчас тебе по порядку все расскажу.

Я много лет как брал дурь у одного цыгана в Зефире. Даже имени его не знаю, я никогда и не интересовался. Я как-то не одуплял, что у цыган тоже имена бывают. Был у меня, значит, вот этот, я его и не менял. Он не был идеальным, но по крайней мере не кидал меня. Да еще по-царски так со мной обращался, когда я к нему ходил, всякие там «здравствуй, Николас» да «как дела, Николас?» да еще и угощал кое-чем, нормально так. Пока однажды не сунулся я в Зефир и не обалдел. На месте, где стоял дом того цыгана, ничего не было. Совсем ничего. Пустой участок. Вот ведь блин, говорю, я уже столько клеток в себе убил, теперь все. Пора завязывать. Не знаю, сколько времени я так стоял и смотрел туда, как придурок, пока не услышал за спиной голос. «Магия, да? Но ты тут долго не стой, не то тоже исчезнешь». Обернулся я и вижу высокого светлого парня примерно моего возраста. «А ты кто такой?» – спрашиваю, а сам ссыканул немножко. Я могу признать, мне не стыдно, я поначалу его принял за подсадного. Мне показалось, что видок у него такой был. «Да какая тебе разница, кто я такой, давай-ка сматываться отсюда, говорю тебе». Он схватил меня за плечо и потащил в какие-то переулки. Движения у него были дружескими, иначе я бы взбыковал. Я не спросил, куда мы идем, хоть меня все это, конечно, подбешивало и я чувствовал, как будто меня похитили. На улице я смотрел на перевернутые мусорные баки, разбитые машины и закрытые ставнями окна. «Что тут случилось?» – спросил я его. «А что тут могло случиться, – отвечает, – ты разве ничего не слышал? Позавчера менты налетели, типа операция по зачистке. Они, вроде как, спецотряд послали. Хера с два. Цыганам до сих пор смешно. Сунулся сюда этот спецотряд посреди бела дня, расслабленные такие, будто штрафы пришли выписывать. Уж не знаю, как они себе все это представляли, что те будут ждать их такие с дудками, плясками и пестрыми коврами, но как только, значит, вылезли менты из автобуса, начали цыгане их со всех сторон обстреливать. Даже из домов по ним цыганята из ружей палили. Война в натуре, тебе говорю. Собрались эти пидоры и свалили. Сюда больше ни один мент не сунется. Особенно из спецотряда». Я охренел просто. А я-то думал, где я живу? А с моим-то что? «Остальные вычислили, говорят, что это он их сдал. Так мне сказали. По мне, так это вранье, скорее оправдание, чтобы его отсюда убрать. Они давно уже его подсиживали, уж не знаю, почему, да и знать не хочу. Какие-то вещи лучше и не знать. Дом ему сожгли». Сейчас мы шли быстрее, вся эта информация меня переутомила. Мы были на каких-то таких улочках, где пахло смолой или дерьмом. Или смолой или дерьмом. «И где же он есть?» – осмелился я спросить. Он прошел еще немного вперед, как будто не услышал вопроса. Сухо кашлянул. «Его нет», – ответил он резко, не глядя в мою сторону. Его нет. Ясно.

Вскоре мы дошли до дома, которой стоял немного особняком. Высокий парень три раза ритмично постучал. Дверь отворилась и появилась толстая цыганка с амулетами на шее и сигаретой в руке. «Здравствуй, Михалис», – сказала она ему, но смотрела при этом на меня, а я уже конкретно так обосрался. Отвела нас в комнату, которая, если бы мы были в нормальном доме, была бы гостиной. А сейчас она больше походила на зал ожидания. Через некоторое время появился громадный цыган. Михалис нас представил и сказал ему, что с этого дня я буду брать товар у него, и чтобы он хорошо со мной обращался, потому как я его кореш. Я немного скривился, я же не паинька какой-нибудь, чтобы меня за ручку водить, и спросил у цыгана, почем он продает. Он назвал цену, которая показалась мне очень низкой. «У тебя албанка, что ли?» – спрашиваю я у него. «Да, – говорит, – но это товар первоклассного качества». Вот там меня и заколбасило, развести они меня хотели. Вся Европа тащится от греческой травы, а я, в двух часах езды от Каламаты, должен был албанку покупать. «Спасибо, – говорю ему, – я албанку не курю». «Без проблем, – говорит мне цыган, – если передумаешь, я буду здесь». И мы ушли. Всю дорогу на обратном пути Михалис меня ругал. Что я ничего не понимаю и выставил его дураком. «Все Афины албанку курят, дебил, ты знаешь хоть одного цыгана, который греческой торгует?» Он меня реально выбесил. «Мой, – говорю ему. – Он привозил только каламатскую». Он посмотрел на меня, как на инопланетянина. «Да, говорит, из албанской Каламаты».

Вот таким и был Михалис. Чуваком, который все превращает в фильм. Через несколько дней мы закорешились, и в довершение всего стал он ходить с нами на матчи. Остальные поначалу странно так на него поглядывали, что логично, он же новеньким был. Но через несколько месяцев все его приняли. Особенно мелкотня, он для них просто богом был, а может, и еще чем-то большим. Его подвиги были легендарными. Мы говорим о человеке, который сжег Чемпиона в Пашалимане, бросал в море любого, кто был с ним не согласен, который порезал шины на автобусе фанатов ПАОКа и который выкурил целый косяк прямо перед полицейским участком в Филадельфии только и только для того, чтобы доказать, что менты тупорылые. А то мы не знали. Мы говорим о парне, который в одиночку разгромил клуб анчоусов в Каллифее, чтобы вернуть знамя, которое эти говнюки отобрали у Йоргакиса Черныша. Йоргакис Черныш был шестнадцатилетним придурком, который бросил школу и проводил дни и ночи напролет в клубе. Однажды в воскресенье, когда мы играли в Новой Смирне, он взял клубное знамя, чтобы в одиночку принести его на стадион. Он никого не спрашивал, вернее, спросил только Апостолиса. То есть никого. И результата можно было ожидать. По дороге его тормознули пять анчоусов и влегкую отобрали знамя, шарф, мобильник и кроссовки. Он босиком пришел на стадион. Это был самый легкий обвод в мире. На следующий день анчоусы выложили историю в интернет, с фотографиями, песенками и стишками. Всю целиком. Мы сидели в клубе и оплакивали нашу долю. Особенно безутешным был Йоргакис, хотя никто на него не наезжал. Он был, конечно же, придурком, но с того момента, как появился Апостолис, было кощунством наезжать еще на какого бы то ни было придурка. К тому же, суть была в том, что знамя находилось в клубе у анчоусов в Каллифее, так что мы могли теперь на него любоваться только на фотографиях. Или на следующем матче, когда эти сраные анчоусы сожгли бы его у нас на глазах. О том, чтобы пойти и забрать его из Каллифеи, даже речи не было. Мы бы попались, как мышки в мышеловку. Так что мы решили подождать, пока пройдет какое-то время. Посмотрим, как их прижать. На том и порешили, а около полуночи заперли клуб и разошлись. Ну, так вот, в ту самую ночь, это бесстрашный Михалис пошел и в одиночку забрал его. Камикадзе. Ты же знаешь эту историю, многие из твоих коллег говорят, что именно за нее он в итоге и поплатился. И выискивают там виновника. Но мы, во всяком случае, говорили ему, что не стоит играть с огнем, он и так уже нажил себе везде врагов, так что половина людей из клуба «Выход № 7[30]» имела на него зуб. «Да забей, – говорил он, – если меня и замочат, так пусть меня замочат, как крутого». И вот как посмотришь на него – двухметровый детина, да еще ни за словом, ни за делом в карман не полезет, можно было подумать, что баб он только так на хере вертел. Но нет, его только запаха из-под юбки Катерины прикалывал. Я ничего не говорю, все мы на телок западали. И я тоже с дырой в сердце. Пустой. Но Михалис – это был другой случай. Ослеп совсем. Никого больше перед собой не видел, а Катерина у него была святой девой, хотя до того, как с ним познакомиться, была она чем-то вроде общественного туалета. Кто хочет. А теперь святошу из себя строила, а Михалис хавал и даже слышать ничего не хотел. Даже и не говори ему ничего о Катерине. На Катерину молиться надо. И ладно бы мы говорили о каком-то идиоте, который ничего не понимает. Он же умный был. Не хотел – и не видел. А я все об этом думал, говорил, вот ведь Михалис, как влип, но куда уж мне было до другого додуматься? Ну, хорошо, запал он на Катерину, но это же его каблуком делало, а не албанцем. И даже по вечерам, когда мы часто бродили с ним вдвоем и рассказывали разные истории, он никогда не говорил о своих родаках, хотя жил все еще с ними. Слова было не вытянуть. Рот на замке. Но, как мы уже сказали, этого мне было недостаточно, чтобы догадаться. Понадобилась та стычка в Парнифе.

* * *

Это был самый безумный вечер в моей жизни, а таких я пережил немало. Был какой-то такой период, около года назад, когда у нас было заведено ходить вечером в лесок у подножия Парнифы. Лето было, и нас там прикалывало тусоваться, натуралисты типа, мы туда съезжались поздно вечером на мопедах, и часами валялись под соснами. Афины как на блюдечке. Мы и накуривались там, как нормальные люди, никуда не торопясь, ни тебе ментов, ни подставных, ничего такого. Однажды вечером, значит, был, наверное, сентябрь, остальные не захотели ехать, кто не мог, кого ломало, так что мы решили с Михалисом вдвоем поехать. Был мелкий дождик, так что мы устроились под огромной сосной. Легли там и выкурили кучу сигарет, вдыхая мокрую землю и играя сосновыми иголками. Михалис снова говорил мне о стройке, как она его уже достала, хотел найти новую работу, но что ему еще было делать, он только это и умел, за это ему платили, так что он там и сидел, на верном месте. Да ну, каком там верном, стройка верным местом не бывает, но в конце концов там ему по крайней мере на тарелку еды хватало да на сигареты. Я плакался из-за армии, что я еще не отслужил, так что она меня ждала сразу после окончания учебы. И из-за техникума, где мне было скучно, так что я прогуливал, и мои родаки завели шарманку, что выбрасывают свои деньги на ветер. Вот о таком мы и болтали, но по большей части вообще не разговаривали, так и время прошло. Только собрались мы подняться и уехать, как я вижу – Михалис снова резко сел, и меня за собой утащил. Я было про ментов подумал. «Не смотри, – сказал он мне, – сзади тебя такое, что тебе не надо видеть». А я на это отреагировал так, будто он мне сказал посмотреть, потому что сзади меня было что-то такое, что я обязательно должен был увидеть. Обернулся и вижу, как метрах в десяти два мужика тащат что-то в мешке, а чуть спереди у них еще третий, с лопатой в руках. Один повернул голову в мою сторону, и я в какой-то момент был уверен, что он меня увидел. Кровь у меня в жилах застыла. «Что происходит?» – прошептал я Михалису. Тот зажал мне рот рукой. Примерно десять минут мы сидели, задержав дыхание, чтобы не спалиться, и до наших ушей доносился только стук лопаты, копавшей свежую землю. То и дело те трое обменивались резкими словами на иностранном языке. Албанцы, подумал я. В какой-то момент голоса у них ожили и стали громче. Естественно, я даже не смел повернуться. Михалис, которому с того места, где он сидел, вообще-то было все видно, улегся спиной на ствол дерева и разглядывал небо. Я тоже вперил глаза в ствол, который был толстым и влажным, весь в щелях и бороздках, которые я и сегодня все до одной помню. Я так пристально на него смотрел и думал, что если албанцы нас убьют, мы не умрем, а станем призраками этого дерева, останемся в нем, слившись с его стволом, и никто нас больше никогда не найдет. А затем я услышал шаги, которые шаркали по земле и, к несчастью, совсем не в противоположную от нас сторону, пока я не не почувствовал три тени как раз прямо позади себя. И тогда я не выдержал. Я обернулся и посмотрел на них. Оттуда, снизу, они казались огромными. Я попытался разглядеть их рожи, но темнота была густой, как грязь. Я отодвинулся и толкнул Михалиса, который сидел неподвижно и даже не собирался поворачивать взгляд. Он, наверное, решил смотреть на небо, пока сам на него не попадет. А это вообще-то могло бы случиться уже очень скоро. Те трое спорили и махали руками, смотрели на нас, но ничего не говорили, как будто это дело нас вообще не касалось. Я подумал, что не надо бы нам так умирать, сдаваться без боя, хотя что нам оставалось, у этих пидоров даже и пушки были, и к тому же они были огромными, а этот придурок Михалис впал в кому. В какой-то момент средний, который, как казалось, ими командовал, сказал что-то тому, кто держал лопату, и тот вынул из кармана совсем даже не ключи. И тогда все случилось. Михалис очнулся от забытья, вскочил и начал орать что-то непонятное. Вот и все, думаю, Михалис с катушек съехал, ну, вот и все, нам крышка, чему быть, пусть то хотя бы побыстрее случится. Все остальное в голове моей стало мутным. Сначала я помню, как эти трое мужиков замирают и переглядываются, как идиоты, как Михалис к ним подходит еще ближе и хватает одного из них за плечо, продолжая говорить на тарабарщине, которая больше уже не была тарабарщиной, но, я мог бы поклясться, была албанским. Затем их главарь обнял Михалиса и тер ему голову своей рукой, как будто волосы мыл, и они все никак не могли прекратить хохотать. Я вспомнил слова своей матери. Про албанских знакомых, чтобы у нас не воровали. А еще чтобы нас не убивали. Вскоре они начали, отдуваясь, петь на своем языке, размахивать со всей силы руками, словно давали пощечины дождю, который тем временем усилился. Когда кончились все эти шуры-муры и эти странные типы ушли, Михалис просто подошел и сел рядом со мной, не сказав ни слова. Как ни в чем не бывало. Хотел было сигарету прикурить, но я его остановил. Мы уже достаточно на сегодня выкурили. Я встал, чтоб показать ему, что мы уходим, но он остался сидеть. С потухшей сигаретой в руке. Потом он решился, встал, отряхнул свои брюки, и мы свалили. На обратном пути никто не говорил, только когда я довез его до дома, он спустился с мопеда и сухо сказал «извини» и «спокойной ночи». Я ничего не сказал.

Никому. Я никому ничего не сказал. Конечно, мы с Михалисом ненадолго разбежались. Как только я его видел, у меня кишки внутри переворачивались. Но стукачом я не был. Если бы я сдал его остальным, они бы его разодрали. Я видел, как он тусит в клубе и изображает из себя крутышку перед мелкотней, и мне было его жаль. Да блин, стоит мне хоть слово сказать, они набросятся на тебя и сожрут. И ты это знаешь. Но я не говорил. И не собирался говорить. Я не хочу сказать, что мне все равно было. Два месяца эта вся байда длилась, мы с ним даже не разговаривали. А про себя я говорил: и что изменилось? Михалис албанец. И что изменилось? Может, ничего и не изменилось, но он должен был мне об этом раньше сказать. Столько времени лапшу мне вешал, вот что мне доставляло. А я, то есть, кем был? Таким же, как все? Как Костакис и Григоракис? Столько лет мы корешились, столько говна вместе съели. Надо было ему мне сказать, и мы бы вместе это держали в секрете. Но я пытался себя и на его место поставить. Разве такое рассказывают? Каждый день заваливался я в клуб, и главным мои занятием было наблюдать за Михалисом. Каждый день. Как он приходил в клуб, как говорил, как на меня поглядывал. На его движения, туда-сюда, на все. И я говорил себе, вот ведь пидарас, как хорошо он все отработал, даже и следа не осталось. Ну, то есть осталось, но видел это только я. И все ко мне всякие мысли лезли. Может, я все-таки к нему несправедлив? Так и есть.

Всякие мысли всегда лезут в голову, если ты только не тупой. А я им не был. И в конце концов, говорил я, команду «АЕК» тоже эмигранты создали. Беженцы. А не маменькины сынки, как у вазелиновых. Так и есть. Это даже Патриарх Вселенский сказал. «АЕК» – это не команда. Это идея. Идея. Мы это знаем. И анчоусы это знают, потому-то они и обзывают нас: «Турки, жопы рваные, беженцы вы сраные!» Такое просто так не скажешь. И эта вот гребаная идея и есть наше спасение от ублюдков и ментовских собак. Вот об этом и я думал, но к Михалису еще не и близко не подходил. Только наблюдал за ним. Каждый день. Около десяти появлялась и Катерина. Начинались обнимашки. Я смотрел, как они смотрят друг на друга, и спрашивал себя, знает ли она, сказал ли он ей. Наверняка сказал. И так прошло почти два месяца, и однажды утром я проснулся, а весь гнев из меня уже ушел. Я не шучу. Я вдруг почувствовал, что это самая дебильная фигня в мире, что я не могу просто позвонить Михалису и спросить у него, как дела. Сечешь, что я сказал? Я не знаю, простил ли я его. Просто почему-то больше я на него не сердился. Но я все-таки еще с ним не разговаривал. Я подождал, пока пройдет еще какое-то время, до игры со «Шкодером». Дружеского матча с албанцами. Уж не знаю, какой гений это придумал. Чтобы укрепить, так сказать, греко-албанскую дружбу. Уже в первом тайме началось веселье. Мы жгли албанские флаги, пидоры с трибун напротив жгли греческие и желто-черные[31]. А Михалис самый первый – и в кричалках, и в сраче. И потом еще в мочилове. Он был крут. Сам, в одиночку, их гонял, мы, остальные, немного зассали. Так и ушли бы мы ни с чем, если бы не Михалис. Михалис и менты, которые винтили только албанцев. В той игре была еще одна ситуация, из-за которой мы снова с ним помирились. В какой-то момент, незадолго перед там, как матч закончился, нам сделали ничью, так что начался бедлам. Вырываю я, значит, албанский флаг у Костакиса из рук и передаю его вместе с зажигалкой Михалису. Я никогда не забуду его взгляд. Он смотрел, как потерянный. То на флаг, то на меня. Я почувствовал себя полным говном. И когда я уже собрался было забрать флаг обратно, этот пидор судья как засвистит – пенальти в подарок албанцам, и начался полный зашквар. Хватает Костакис флаг у Михалиса, рвет его на части, потом забирается на перила и начинает жечь все, что там еще было. Михалис так и остался с зажигалкой в руках, так эта сцена и кончилась.

На следующий день я ему позвонил, чтобы извиниться за эту историю с флагом, и мы встретились в кафешке возле моего дома. Пришли мы туда около пяти и засиделись до вечера. Я все и узнал. Не только тогда, но и в последующие дни. Целые главы из его жизни. Как они приехали из Албании и жили сначала в Пирее. Тогда Михалису около двенадцати было, и его родаки за любую работу хватались, чтобы свести концы с концами. Тяжко. Из всех его историй одна произвела на меня самое сильное впечатление. Михалис с четырнадцати лет играл в какой-то команде там, в Пирее. В первой местной группе. Это он мне уже давно рассказывал. Суперталант и все такое. Был он у них там, так сказать, на позиции иностранца, хотя у него самого еще волосы на яйцах не выросли. Но вот тебе раз, на второй год команда поднялась до четвертой национальный группы, а там не разрешалось брать иностранцев. Ну, значит, они ему это и выложили, прямо в тот же день, когда праздновали победу, что он не может больше продолжать у них играть и пусть ищет другую команду в местных группах. Михалис чуть с ума не сошел. И все были ему виноваты, и греки, и албанцы. А когда они переехали и устроились здесь, в Патисии, где никто их не знал, Михалис так для себя решил. Ему уже тогда восемнадцать было, греческий он выучил. Мог затесаться. «Я как обрубил все. И со старыми знакомыми, которые меня знали, тоже со всеми связь оборвал. И с этой гребаной Албанией». Я помню, как мы однажды были у него в комнате, и он показывал свой альбом с фотками. Он выкинул все фотографии из Албании. Тут я ничего не сказал. Что тут скажешь? Я спросил его только о мелке, который лежал у него в ящике, рядом с альбомом. «Это, – сказал он, доставая из ящика мелок, который хранился в целлофановом пакетике, таком, в какие портнихи складывают пуговицы и булавки или больные свои таблетки. – Это последнее, что осталось у меня от Албании. Я забрал его из школы, в последний день». Он коротко посмотрел на него, а потом одним движением выкинул в окно. В тот день я познакомился и с его отцом. От него тоже я услышал их историю, но, конечно, немного по-другому. Он больше всего никак не мог смириться с тем, что сын его стыдился своего происхождения. Своей родины. «Мне не стыдно, – поправил его Михалис. – Просто я не албанец». Честно говоря, мне тоже казалось, что Михалис как-то перегибает палку. Перебор. Но я думал, что есть у него на то право. Я видел албанцев его возраста, они заседали с самого обеда в кафешках и воняли пивом и грязью, и я говорил себе, Михалис – ни в какое сравнение. Ты вот спросишь, а он что же делал? С нами, придурками, целый день тусовался. Но я тогда не так на это смотрел, так что понимал Михалиса, которые не желал всю жизнь играть в первой местной группе. Я даже и отцу его так сказал, и того это подбесило. Потом пришла и Катерина, которая, конечно же, была в курсе, и мы сидели вчетвером, а отец Михалиса угощал нас ракией. Ушел я от них только на рассвете, и перед тем, как сесть на мопед, заметил краем глаза лежавший в уличной канаве мелок. Он был целым, в целлофане. Безо всякой на то причины я наклонился и засунул его себе в карман.

Михалиса убили мы. И я сейчас говорю не в переносном смысле. Мы. Только вот имен не жди. Говорят, плохое стечение обстоятельств. Так говорят. Вот мы-то и были плохим стечением обстоятельств. В какой-то день врач обрадовался, что Михалис может дешево отделаться. Крепкий организм, здоровый, как бык. Их только беспокоило какое-то внутренне воспаление, поэтому они и держали его под седацией. А на следующий день мы пришли и застали его родителей перед дверью в палату, в ожидании, они как будто на стреме стояли. Их уже два часа как оттуда выгнали. Мать его что-то бормотала про консилиум. С самого рассвета Михалис весь горел от высокой температуры. Я даже и не помню, сколько времени мы так стояли, смотрели на запертую дверь и прислушивались. Оттуда доносился только какой-то гул, как будто там за дверью шумело море. Сначала мы увидели заплаканных медсестер, убегавших бодрым слаломом. Затем вышел врач, молчаливый и холодный. Вот так просто.

Если ты меня спросишь, что я помню про Михалиса, я расскажу тебе о разных картинках. А что я из своей жизни помню? Картинки и истории. Основные я тебе уже рассказал. Ты, конечно, хочешь знать, кто его замочил. Ну, мы же договорились, терпи. Сначала я тебе расскажу то, что я хочу. Итак, в последнее время, до того, как его не стало, встречались мы с Михалисом каждый день вечерком и проводили вместе целые часы напролет. Я имею в виду вдвоем. Или втроем вместе с Катериной, которая в итоге оказалась кремень-бабой. Редко такие встречаются. Недавно я узнал, что и она до двенадцати лет жила в Германии. В Мюнхене. Может, поэтому они с Михалисом так и спелись. Может. Но я не уверен. Но возвращаясь к теме нашего разговора, все это важно, конечно, я ничего не хочу сказать. Только вот не остается это в памяти. Все эти часы вместе, разговоры – все это не удерживается у меня в голове. Через несколько лет, я знаю, что буду помнить только такие картинки. Последнее, что сохранилось у меня от Михалиса, это та история со знаменем, о которой я тебе уже раньше рассказывал. Которое анчоусы забрали у Йоргакиса. Многие говорят, что именно за это Михалис и поплатился. Что анчоусы ему ловушку подстроили, чтобы отомстить.

Ты тоже, небось, так думаешь. Это ты и хочешь услышать. Фигня все это, так я тебе скажу. Единственное, что для меня имеет значение, так это наш мандраж, в четыре часа утра, когда Михалис меня разбудил и сказал, что встречаемся в скверике у его дома. Я прискакал, как угорелый, и до сих пор помню, каким голосом он сказал: «Я не мог заснуть, зная, где находится знамя. Понимаешь? Не получалось никак, мой организм отказывался. И вот около двух я решился, сел на мотоцикл и хоп! – как я уже в Каллифее. Я говорил себе, что поеду просто посмотреть, что там и как, и если не получится, я высовываться не буду. Но в глубине души я знал, что раз я туда притащился, дороги назад уже не будет. В клубе у них свет горел, а изнутри были слышны голоса. Вот там я чуть было не зассал. Но вспомнил о Йоргакисе и говорю себе, да в жопу все это! У этих придурков открыто было, я, значит, перекрестился, и вломился внутрь. И что я вижу? Было их всего трое. Понимаешь? Я боялся, что на целую банду нарвусь, а их всего трое было. Те как меня увидели, так и рты пораскрывали. Я сразу же в лоб зафигачил первому, кто передо мной стоял, а второго за горло схватил. А третий, дрыщ с косичкой, сам сдриснул. Ну, я знамя забрал, покрутил там все, что успел, и свалил. Как крутой, слышь. Ни царапинки. И никто за мной не погнался». Он мне все это рассказывал, а сам весь красный, лицо распухло, и голос у него чуть не срывался. Паранойя. Меня в какой-то момент торкнуло, что я типа все это во сне вижу. Михалис мне знамя показывал, а я его обнимал, и мы вдвоем, как психи, орали песни в ночи. Скоро был уже рассвет, а мы были двумя придурками, скакавшими в скверике, плотно забитом туманом, размахивающими желто-черным знаменем и орущими кричалки про дебильных анчоусов, которые всегда в конце оказываются в жопе. «Прикинь, – говорю я ему, – как Йоргакис завтра обрадуется!» «А че это завтра, – говорит он. – Сейчас ему звони». Ему не терпелось. Через полчаса с нами был уже и мелкий, который глазам свои не верил, он чуть в припадке не забился, когда знамя увидел. Выхватил его у нас из рук, поднялся на скамейку и сам тоже принялся скакать и вопить. «Давай, Черныш, – сказал ему Михалис, – успокойся уже, видишь, ничего страшного-то не случилось, я же тебе говорил, что мы знамя обратно у них отберем, только жопу можно этим анчоусам порвать!» Но Йоргакис все никак не мог успокоиться. Он целовал знамя, обнимал Михалиса, а потом орал, что всех порвет, никто от него не уйдет. А в конце выдохся, сел на лавку и начал плакать. Мы подошли к нему, и Михалис погладил его по голове. Тот что-то пытался нам сказать, но голос его комкался от рыданий и катился дальше по улице. В итоге он докатился и до нас. «Когда я вижу эти три буквы, у меня мурашки по коже». И показал на вышитые на знамени буквы. АЕК. «У нас тоже, Йоргакис», – сказали мы ему. «Успокойся, Йоргакис». У нас тоже.

Вот таким я и хочу помнить Михалиса. А не таким, каким все его запомнили, в гробу, с плачущей мамой с одной стороны и распевающими песни нашими – с другой. А рядом камеры, микрофоны, вторые камеры, венки и кучка любопытных, которые пришли поглазеть на шоу. Вот молодец, думал я. Михалис герой. Завернут в желто-красное знамя. Премьер-министр. Караманлис и Бериша. Почуяли твои коллеги-воронье свежатинку, да и накинулись. И хулиган, и мертвый, и албанец. Просто хит! Даже день подходящий выпал. 28 октября[32]. А что же им еще показывать? Парады и политиков? Они такие же, как и похороны. Народу надоело. Ты и сам это знаешь, не так, что ли? Но вот я не пошел вместе с остальными из клуба на похороны. Тошнит меня от их рож. Потому что я, конечно, знал правду. Что Михалиса замочили мы. Имен я тебе называть не буду. Но это и не важно. Это мог быть кто угодно или мы все. Даже я или ты. И не надо морщиться. Конечно ты. Думаешь, что я бред несу. Ну, короче, главное, что на похороны я один пошел. Пошли бы они все лесом, мне по фиг! Я был один. С Михалисом. На одинаковом расстоянии и от его родаков, и от придурков из клуба. То есть там, где бы он и стоял, если был бы жив. И когда гроб опустили, и мать Михалиса начала вопить, а придурки из клуба кидали туда свои шарфы, и всякие левые люди бросали цветы, я достал из кармана только одну вещь, чтобы туда бросить, – мелок. Я подержал его в руках и сжал с такой силой, что когда вынул его из пакетика, он уже весь в пыль превратился. Ничего страшного. Я бросил туда пыль. Все.

А, чуть было не забыл. Ну, то есть, то, зачем ты здесь. Но я тебе и так уже сказал. Это мы Михалиса замочили. Не торопись. Я не в переносном смысле. Наши. Фанаты «АЕК». Я и сам этому не поверил, когда услышал от Акиса за день до похорон. Я не шучу. Помнишь, я говорил тебе, что перед тем, раз разделиться, мы стопанули каких-то мелких анчоусов? Ага, точно, тех, с кого мы шарфы и футболки сняли. Ну вот, пока Михалис носился один по переулкам в красном шарфе, нарвался он на трех торчков под кайфом из какого-то деревенского клуба, больше и говорить нечего, кроме того, что те его за анчоуса приняли.

Остальное ты и сам можешь представить, это несложно. Набросились на него с ножами, даже объясниться не успели. Больше я ничего говорить не собираюсь. Если ты умный, может, и сам разберешься. Хотя для меня это уже не так важно. Это мог быть каждый. Без разницы. Не веришь мне, да? И тоже поначалу чуть с катушек не съехал. Хватаю Акиса за плечо и говорю: «Пошли сейчас же к ментам, все им выложим». А сам пошел было к двери, ну, типа, идем. А Акис сидит такой на месте, как привинченный. «И какой смысл, а, Николас?» Я не понимал, о чем это он. Какой смысл в том, что Михалиса замочили? Какой смысл в том, что его наши замочили? И кто это был? Да пошли они на хер. «Пошли, Акис!» – только это я и мог сказать. А он мне: «Нет смысла, Николас». Так мы и остались сидеть и глядеть друг на друга, как придурки. Скоро пришли и остальные. Все знали. И никто не видел смысла. Даже и Йоргакис. «Вы совсем охренели, придурки – я помню, как я рычал. – И как вы завтра на похороны-то пойдете?»

Нормально пошли. И я тоже. И не сказал в итоге ничего. Если не считать вот сейчас, когда я тебе все это выкладываю. Считается? Но что-то я смотрю, ты не очень доволен. Думаешь, что время со мной зря потерял. И то верно. Но если хочешь, послушай совет от безмозглого. Никуда тебя эта дорожка не выведет. Никто тебе не скажет того, что ты хочешь. И того, что от меня ты узнал, тебе и так много. Уходишь? Уходишь. Перекосило аж тебя. Жаль, а я еще мог тебе столько всего рассказать. Про погоню за ПАОКсистами на шоссе. Или про мочилово с вазелиновыми на корабле по дороге на Крит. Но тебе это все неинтересно. Ну, давай, пока. Зря ты только морщишься. Я же тебе сразу так и сказал. Имен не жди.

Илиас Папамосхос

Лиса на лестнице и другие истории

Государственная литературная премия Греции

Номинация «Рассказ – новелла»

2016

Издательство «Кихли»,

Афины, 2015

(«Лиса на лестнице», сс. 19–20)

Лиса на лестнице

Судя по размерам лестничного пролета, лиса была маленькой. Лестница из африканского ореха, сложная в обработке древесина, очень твердая, у плотника случались приступы аллергии, и отец возил его в больницу. Верхом по перилам я скатывался туда – сверху отсчитывал восьмую по счету ступеньку, потому что остальные скрипели – в полдень, когда родители спали, требуя соблюдения мертвенного спокойствия, словно птички, попавшие в силки сна, уязвимые, бессильные, однако державные в том страхе, который они рассеивали в своем царстве. Лиса как будто ждала меня, глядя на меня, как стражник, верный товарищ. Я ни разу ее не погладил, я знал, что она мертва. Я знаю, в какой деревне отец убил ее. В тот миг, когда он спускал курок, колокольня на кладбище указывала вверх, словно перст, воздетый к Богу, вода текла по площади, а пыль пахла летом. Мир в ее глазах почернел, как спелый виноград.

На пальце, выпустившем свинец, был ноготь, расщепленный от края до края, он был похож на сложенную рыбью чешую; точно так же и ее существование разорвалось надвое. Тогда, в ее пустые воронки, словно прекрасные источники в иссохшие колодцы, вставил бальзамировщик стеклянные глаза, выпрямил с помощью проволоки хвост (словно взвешивал молчание), и жизни подобие изобразил, ноздри лаком покрыв.

Но и вторая ее кончина не замедлила наступить: когда брюхо ее треснуло, и мы стали находить на ступенях золотых червей, деревянные опилки, которые оставляет рубанок; и нетающим снежком осыпалась шерсть под зубами моли; отец вынес ее на уличную лестницу забвения – ждать, пока ножи мусоровоза ей глаза не перемелют, в прах не обратят их вновь.

Василиа Георгиу

Шестой день

Государственная литературная премия Греции

Номинация «Литературный дебют»

2016

Издательство «Гавриилидис»,

Афины, 2015

(сс. 7–34 и 148–151)

Шестой день

Памяти моего деда Никоса и моей бабушки Георгии с благодарностью за их подвиги

Когда Алкивиад в то утро проснулся, он уже умер. На самом деле не было никакого предшествовавшего события, которое могло бы стать оправданием внезапной и бесславной утраты его жизни, но как только в то утро он открыл глаза, то сразу же понял, что был мертв. К тому же смерть, должно быть, наступила совсем недавно, поскольку в теле его не было заметно никаких изменений по сравнению с несколькими часам до того, когда он лег и уснул своим последним сном, за исключением, пожалуй, только конечностей, которые были особенно холодными и зеленоватыми, да еще того факта, что он не дышал.

Итак, осознание того, что он мертв, пришло в большей степени скорее от ощущения, хотя было бы очень логичным предположить, что насколько очевидно для живого человека то, что он жив, настолько же очевидно и обратное – в таком случае, как его собственный.

Пребывая поначалу в удивлении, не в силах пока осознать свое новое положение, он встал и прошелся до ванной. Робкого дневного света, проникавшего сквозь узкое окно, было недостаточно, чтобы хорошо осветить все пространство, но он решил, что не хочет пока зажигать торшер, и рассматривал свое лицо в зеркале – вот так, в полутьме. Черные глаза его безжизненно блестели, и облик его был очень бледным, но он счел утешительным то, что лицо его пока еще не было обезображено. Если бы кто-то увидел его в таком виде, то мог бы запросто подумать, что это просто человек.

Значит, было точно известно, что он умер, но этот факт сам по себе мог вызывать у него только вопросы. Медленным шагом вернулся он к постели, силясь вспомнить, что он делал накануне вечером до того, как лечь спать. Часы на тумбочке показывали шесть, будильник должен был прозвонить через полчаса, а сам он лег спать во втором часу ночи, как обычно, отрепетировав один из фрагментов, которые ему надо было исполнить на фортепиано на спектакле на следующей неделе. Воссоздав в памяти два своих последних приема пищи, он осознал, что помимо упаковки йогурта и каких-то фруктов он ничего больше на ужин не ел, да и обед был у него таким же скромным, приготовленным им лично, так что вероятность пищевого отравления, скорее всего, исключалась. К тому же, если бы причина крылась в продуктах, которые он ел, у него совершенно точно были бы и другие симптомы, прежде чем он скончался – он бы не мог уйти так тихо и спокойно, как это в итоге случилось.

Алкивиад лег на кровать и закутался в простыни. Была середина июля, и жара становилась уже невыносимой, но его самого это никогда особенно не беспокоило, поэтому он не включал кондиционер, разве что в исключительных случаях. В то роковое утро он даже немного мерз, чтобы было ожидаемо, поскольку температура его тела падала с течением каждой минуты, хотя в такую жару, вероятно, она и не смогла бы достичь очень низких пределов.

Он понятия не имел, какой следующий шаг он должен был предпринять в том трагическом положении, в котором находился, даже не мог решить, рад ли, что мозг его был все еще жив, что настолько противоречило законам естества, которые определяют смерть как абсолютный и непреодолимый конец каждого аспекта живого существования. С одной стороны, был у него невероятный второй шанс, так что он, наверное, как-то должен был бы любым способом использовать то, что он не утратил еще сознание; однако с другой стороны, у него не было ни малейшей идеи, как по-вашему он должен был использовать свой разум, находящийся в совершенно мертвом теле.

Он мог бы встать, одеться, пойти на работу, как ни в чем ни бывало, но тело его рано или поздно должно было бы сгнить, так что вариант попытаться убедить окружающих, что он не умер, и продолжать свою обычную жизнь с того момента, где она остановилась, не представлялся реальным. С другой стороны, он даже не был уверен, как долго все это может еще продолжаться.

Может, он просто проходил временную стадию, в которой душа его еще не успела окончательно исчезнуть, и что когда это произойдет, он бы и сам официально умер, как нормальный человек. Или опять же, все это являлось естественным переходным состоянием между жизнью и смертью, точно так же, как в историях о привидениях, где говорится о людях, остающихся в виде призраков в тех местах, где они испустили свой последний вздох, когда смерть настигла их самым неожиданным образом или когда они оставили незавершенные дела в мире живых. Очень удобно, конечно, что всякий, оставивший незавершенное дело, может не совсем отрываться от мира после своей смерти, только вот Алкивиаду это было совсем не удобно, даже если бы все обстояло именно так. Он предпочел бы следовать традиционному процессу и никогда больше не просыпаться, чем пребывать в то летнее утро в таком большом смятении.

Сочтя, что он не может сделать ничего лучше, кроме как, затаив дыхание, дожидаться каких-либо изменений, он долгое время оставался в постели, не насилуя свой разум никакими мыслями. Будильник прозвонил много раз подряд, но он не стал утруждать себя протягивать руку и отключать его. В конце концов, мертвец не должен заниматься такими жалкими делами, да по сути говоря, этот непрестанный трезвон не очень-то сильно его и беспокоил. Через десять минут прибор прекратил наконец свои тщетные попытки, и комната заново погрузилась в тишину. Будильник сам выбрал этот временной промежуток, сочтя, что раз уж он не в состоянии пробудить хозяина в течение первых десяти минут, то уже не сможет пробудить его никогда, и было печально, что его состояние подтверждалось еще и таким образом.

Алкивиад жил в двухэтажном частном доме в тихом пригороде Афин. Дом его имел превосходную звукоизоляцию, а окна он наглухо запер, прежде чем лечь спать, но сквозь окошко в ванной смог ворваться далекий отзвук внешнего мира, в котором после рассвета наступил уже жаркий, солнечный день. Звук двигателя какой-то машины, собака, лаявшая на балконе напротив, обрывки разговоров людей, проходивших чуть дальше по улице, – все эти звуки, которые достигали его ушей, были такими потусторонними, словно это он был живым, а все остальные – привидениями. Они его словно бы отвлекали, вызывая мучительную меланхолию, тоску по предыдущему утру, когда рассвет наступил точно таким же образом, с той единственной разницей, что и сам он тогда принадлежал миру, бывшему там, снаружи, а не бы просто холодным трупом, лежавшим на кровати.

И так ему это было неприятно, что он подумал встать и совсем было закрыть это окно, но в последний момент решил, что стоит подождать еще немного, чтобы дать судьбе шанс избавить его от этого мучения, как, в принципе, и нужно было поступить.

Около девяти начал настойчиво звонить его мобильный телефон. Он прозвонил один раз до конца, а затем последовали еще два звонка с пятиминутным перерывом между ними. Он оставил мобильный на письменном столе, и не так-то сложно было ему взять телефон в руки, даже в его нынешнем положении, но не было никакой причины это делать, поскольку он не был в состоянии ответить на какой бы то ни было звонок.

Сразу же за этим последовал звонок на городской телефон. Аппарат у него стоял на тумбочке, и на секунду ему пришло в голову снять трубку, только и только для того, чтобы услышать голос живого человека, но в итоге он даже не пошевелился, и телефон успокоился. Второго звонка не последовало. Он представлял, что звонили ему из оркестра, где он работал в то время, к тому же он уже достаточно сильно опоздал, и было логично, что в какой-то момент его станут искать.

Прошло еще два часа, пока до его ноздрей в первый раз не донесся запах его мертвой плоти. Хоть он никогда и не нюхал мертвого человека, он был убежден, что этот изначально едва уловимый неприятный запах исходил от его трупа, и это вызывало у него такое огромное отвращение, что он был уверен, что если бы он был еще жив, то его бы вырвало. Запах был еще не очень заметным, но печальное осознание того, что с каждым часом тело его гнило все больше и больше, так что в итоге запах стал бы просто невыносимым, повергло его в панику и заставило подняться с кровати в поисках хотя бы временного решения проблемы.

Он предположил, что принятие ванны не сильно бы помогло, так что он предпочел побрызгаться из всех флаконов с одеколоном, лежавших в его ящике. Так, по крайней мере, можно было скрыть запах хотя бы частично, а потом, может быть, он уже и сам бы привык. С другой стороны, если бы он оставался в таком состоянии вечно, у него были бы проблемы и посерьезнее, чем то, как избавиться от запаха гнили.

Мобильный его через некоторое время зазвонил снова, на этот раз телефон лежал так близко, что он всерьез собирался ответить. На экране мигало имя Норы, она как раз в это время имела обыкновение ему звонить, поскольку именно тогда, в нормальных обстоятельствах, у него был перерыв. Сама она уже неделю как была в командировке за границей, ездила на конференцию, в которой ей надо было принять участие, а вернуться она должна была следующим утром. Возможно, она первой и констатировала бы его смерть, поскольку ключи от дома были только у нее, не считая его самого. Для нее было бы ужасным его обнаружить вот так, безо всякого предупреждения, мертвым, но самым мучительным было бы, если бы он продолжать оставаться в этом странном состоянии и мог бы вживую наблюдать за ее реакцией.

Бедная женщина, его бесславная кончина просто раздавила бы ее. Они встречались целых восемь лет, и последние четыре года жили вместе в его доме, придя к негласному соглашению, что, если не случится ничего непредвиденного, они проведут вместе остаток жизни, несмотря на то, что не собирались жениться или создавать семью. Но в итоге у жизни были свои планы в отношении их обоих, и теперь она останется совсем одна, в сложном возрасте и без детей, которые могли бы хоть как-то умерить горе от его нежданной кончины.

«Хорошо еще, что я успел составить завещание», – подумал он.

Нора не то, чтобы нуждалась материально, будучи к тому же достаточно успешным врачом, но принимая во внимание тот факт, что она не являлась его женой, ей совершенно ничего бы не досталось, в то время как с помощью завещания он поровну делил свое имущество между ней и своей крестницей, Еленой, опеку над которой он законно получил после кончины ее родителей.

На самом деле он крайне сомневался, что Нора захочет жить одна в их доме после его смерти, но благодаря завещанию, она могла сама выбрать любой вариант, который сочла бы для себя лучшим. Елене так или иначе было всего только шестнадцать лет, и она должна была остаться на Спросе у его отца по крайней мере до того, как закончит школу, следовательно, в ближайшем будущем не должно было бы возникнуть никаких споров о том, кто из них двоих претендует на дом. И даже речи не было о том, чтобы девушки вцепились друг другу в волосы, ругаясь из-за его имущества, ведь отношения у них были прекрасными. В том случае, если бы Елена в итоге поступила в университет в Афинах и пожелала бы жить в его доме, она легко могла бы жить тут вместе с Норой, и, наверное, это и было бы самым утешительным вариантом для них обеих.

Как только мысли его обратились к Елене, он почувствовал глубокую печаль. Не столько из-за того, что бедная девочка уже второй раз так безвременно теряла опекуна, но и из-за того, что он не успел выстроить с ней тех отношений, о которых всегда мечтал. Ему было еще грустнее, чем когда бы то ни было, и когда Нора перестала ему звонить, он серьезно подумал о том, чтобы позвонить девочке и поговорить с ней в последний раз, пока он еще мог это сделать. Раньше уже так случалось, что его охватывало такое же непреодолимое желание связаться с ней, но обычно он заканчивал тем, что передумывал звонить в самый последний момент, за секунду до того, как нажать на кнопку вызова, испытывая неожиданный страх, мешавший ему выполнить это с виду нетрудное и простое действие. А сама Елена, конечно, была слишком замкнутой и стеснительной, чтобы осмелиться побеспокоить его звонком без особой на то причины, или, может, она вообще не собиралась этого делать, раз уж вся ее жизнь теперь находилась на Спросе.

Он набрал ее номер, но очень быстро разум одержал верх, и решимость исчезла.

Прекрасно, вот позвонит он ей, и что же он, ради всего святого, ей скажет? Что он умер и хочет сказать ей кое о чем, глядишь, и душа его найдет покой и сможет двигаться дальше? Скорее всего она бы ему не поверила, а вот его отец еще раз убедился бы в своей правоте, поскольку он только и искал повода, чтобы выставлять его психом, оправдывая таким образом свое решение забрать девочку с собой и провести с ней на острове последние десять лет. Нет, не мог он открыть ей правду. В конце концов, он не знал, сможет ли стойко вынести ее непредвиденную реакцию на известие о его смерти, какой бы та ни была.

Часы показывали час дня, и в такое время летом Елена уже должна была проснуться, если, конечно, не очень допоздна загулялась накануне, хотя обычно она не имела привычки этого делать. Он мог бы сидеть и часами рассматривать ее номер на экране своего телефона, стирать его и снова набирать, пока не примет решение, что было бы благоразумнее предпринять, но время теперь было для него непозволительной роскошью, поскольку для него оно уже давно прекратило свое течение.

И совершенно спонтанно он нажал на кнопку вызова. Если бы сердце у него еще билось, он уверен, что от напряжения у него ускорился бы пульс, возможно, у него даже закружилась бы голова от стресса, но теперь, когда он был мертв, ничто в его бездушном теле не могло выдать его чувств в тот миг, когда он подносил к уху трубку.

Елена не замедлила ответить на его звонок, как, собственно, и всегда до того. Она относилась с поразительным вниманием к телефонным звонкам: как от него, так и от Норы, и в те считанные разы, когда была занята и не успевала ответить, перезванивала почти сразу, словно боялась, что малейшее промедление самым неожиданным образом могло бы повлечь за собой катастрофу. Алкивиад списывал это на счет неуверенности, связанной с возрастом, и никогда не воспринимал как почтительное обращение к его персоне. Он был абсолютно уверен, что она никогда не заставляла ждать даже свою лучшую подругу, даже в самых легких их прогулках, и если бы она нашла себе парня, то обязательно всю ночь спала бы с мобильным в обнимку, чтобы быть всегда доступной, и что она не позволяла другим ждать ее ни секунды. Это ее чрезмерное желание угождать всем находящимся вокруг нее людям, вероятно, со временем должно было поблекнуть, по мере того, как она росла бы и приобретала уверенность, которой была достойна, принимая во внимание и то, что была она достаточно умной и интересной для того, чтобы вылизывать чужие ботинки, силясь понравиться, и если только сложные детские годы не нанесли ей такую сильную травму, что лишили ее возможности так естественно и ожидаемо развиваться.

«Я слушаю», – раздался с другого конца провода голос Елены, отличающийся чрезмерным и беспричинным желанием казаться как можно более вежливой и серьезной. Конечно, она знала, что звонил ей Алкивиад, но она всегда отвечала так нейтрально, вероятно, скорее от неловкости.

«Доброе утро, Елена. Как дела? Все хорошо?»

«У меня все хорошо, да, спасибо. А у вас как, все хорошо?»

Алкивиад мимоходом улыбнулся. Вопрос ее был совсем не смешным, напротив, он был наитрагичнейшим, но несмотря на все это вызвал у него неожиданную самоироничную веселость.

«Все у меня хорошо, – ответил он в итоге, хотя где-то внутри него и возникло беспокойство, поскольку ему пришлось соврать. – У меня сейчас не было дел, так что я подумал позвонить тебе и немного поболтать. Может, я тебя от чего-то отрываю?»

«Нет-нет, времени у меня предостаточно, я сейчас ничем не занята по утрам, у нас каникулы, – поспешила объясниться девочка с таким горячим желанием, чтобы он ей поверил, что это скорее походило на оправдание перед постыдным обвинением, а не на ответ на простой, формальный вопрос. – Так или иначе я буду ждать, пока проснутся остальные ребята, чтобы мы вместе пошли купаться, а это обычно случается только после обеда, так что до того времени я буду сидеть дома. Тренировки у меня уже закончились, так что большую часть дня я ничем не занята, по правде говоря».

«Тогда хорошо. А мой отец дома или вышел?»

«Он на работе, сейчас у него много работы», – сказала Елена. Отец Алкивиада вышел на пенсию уже примерно с год как, но и сейчас все еще заходил в офис мореходной компании, в которой он работал, чтобы помогать потихоньку своим старым коллегам, да и самому как-то проводить время.

«Хорошо. Наши знакомые на острове как поживают? Хорошо?»

«Да-да, у всех все хорошо».

Формальные вопросы заканчивались безнадежно быстро, и вообще это было не в его характере – спрашивать такое. Он должен был сказать ей теперь о главном, что могло бы оправдать быть эту рискованную затею позвонить ей в такой ситуации. Но девочка на другом конце провода цеплялась за каждое его слово и принимала всерьез даже самые формальные его вопросы, что еще больше усложняло задачу сменить непринужденный тон их беседы.

«Откровенно говоря, я позвонил тебе не просто так, чтобы провести время, – признался он наконец. – Я должен сказать тебе кое-что. Не думай, что это что-то особенное и значительное, просто сейчас у меня нашлось немного времени, чтобы с тобой поделиться».

Он не стал использовать какие-то там тяжеловесные фразы, но Елена сразу же встревожилась.

«Что вы имеете в виду? Что-то случилось? У вас точно все хорошо?» – спросила она после нескольких секунд молчания, явно обеспокоенная.

Если бы его отец знал, что он собирался ей сейчас рассказать, он неописуемо на него бы разозлился, так что, наверное, это удачно вышло, что в это время его не оказалось дома.

«Нет, Елена, не переживай, все со мной в порядке, – он попытался ее успокоить, в глубине зная, что это было напрасно, поскольку и ему самому с большим трудом давалась неправда. – Просто я хотел сказать тебе, как мне жаль, что у меня этим летом совсем не получится с тобой увидеться. Я бы очень хотел, но, к сожалению, обстоятельства, над которыми я не властен, не позволяют это сделать».

Он имел в виду смерть, конечно, но представления Елены ограничивались тем, что она и так уже знала, что он будет играть спектакли весь август, и поэтому никак не успеет заехать на остров. Алкивиад даже предложил ей поехать вместе с ним, если она захочет, но его отец, естественно, был против, так что он ей не позволил – так, по крайней мере, сказала ему она. А вообще она, может быть, предпочла бы валяться с друзьями на пляже, чем бегать за ним по скучным спектаклям с классической музыкой. Как бы там ни было, Елена уже знала, что совсем с ним не увидится до наступления сентября, но, конечно, ей и в голову не приходило, что нынешнее признание Алкивиада касалось чего-то более длительного и неотвратимого.

«Да, я знаю, что у вас спектакли, и я уже вам говорила, что если бы ваш отец позволил, я бы тоже поехала с вами, как вы и предлагали».

«Да-да, конечно. Но главное не то, что могло бы случиться, главное – то, что в итоге происходит».

У Елены было какое-то предчувствие из-за его слишком извиняющегося тона, но она не знала, что ей с этим делать, и это было заметно по тем осторожным интонациям, с которыми она ему отвечала.

«Ну, хорошо, мы же увидимся в сентябре, да? Разве вы не приедете, как только закончатся спектакли, чтобы и с отцом вашим повидаться?»

Алкивиад никогда не ездил на остров только для того, чтобы повидаться с отцом, и Елена за столько лет, наверное, должна была бы и сама об этом догадаться, так что вторая часть вопроса, вероятно, вырвалась у нее от полной растерянности.

«Таковы были мои изначальные планы. Но планы составляются для того, чтобы меняться».

Долгая пауза на другом конце телефонного провода.

«То есть вы, может, и тогда не приедете?»

«Я бы безумно этого хотел, и я хочу, чтобы ты мне верила. Я не собираюсь заводить своих собственных детей, а ты находишься у меня под опекой с тех пор, как была еще младенцем. Ты – самое важное в моей жизни, и всегда именно ты стояла для меня на первом месте. Я никогда тебе прямо этого не говорил, но я надеялся, что ты и сама в этом убеждена».

Вот и все. Елена после таких душевных излияний ни за что не смогла бы подобрать слова, чтобы ответить. Он вообще-то никогда с ней так не говорил, в основном из-за того, что боялся ее критики и жесткого отторжения, которое, вероятно, бессознательно вырисовалось бы в ее взгляде после такого перегруженного признания. Но по телефону ему было нелегко понять, испытывает ли она облегчение от того, что услышала, или просто ужаснулась бессвязной речи своего нелепого опекуна, и это придало ему немного сил. Одно было ясно точно – что он вызвал у нее своими словами сильное беспокойство, которое его отец прекрасно охарактеризовал бы как излишнее.

«Да, я это знаю… – ответила в итоге Елена, и Алкивиад мог легко представить ее озадаченную мордашку. – Но зачем вы мне все это сейчас говорите? Что-то случилось?»

Сейчас ему надо было как-то выкрутиться. Елена была чрезмерно подозрительной, но он счел, что если найдет хорошее оправдание, то сможет ее убедить. Несмотря на все это, он находил неправильным просто так от нее отделаться, поскольку рано или поздно ей сообщили бы о его смерти, и если бы она не была подготовлена, для нее это было бы слишком неожиданно.

«У меня было немного свободного времени в этот период, чтобы я мог поразмыслить и заново оценить прошлое. Все-таки с моей стороны было очень глупо, что я не осмеливался открыто поговорить с тобой о некоторых вещах, ты же уже большая девочка. Мне нужно было бы уже несколько лет назад немного более активно попытаться взять ситуацию в свои руки. Не смысла мне сейчас оправдываться, но я бы хотел, чтобы ты знала, как я раскаиваюсь в этой своей слабости. И поскольку пройдет много времени, прежде чем я увижу тебя вновь, я почувствовал необходимость поговорить с тобой хотя бы так, неопределенно, по телефону. В конце концов, знаем ли мы, кто будет жив, а кто мертв через пару месяцев, как говорится?»

«Вы больны, да?»

Она перепугалась, бедняжка.

«Нет-нет, я не болен» – уверенно ответил Алкивиад. На самом деле он ей и не врал. Болеют только живые.

«Давай-та сменим тему разговора, потому что атмосфера стала очень тяжелой, и я чувствую, что слишком тебя перегружаю. Как твоя подруга Маргарита, как у нее дела?»

Елена с неохотой приняла этот поворот разговора, поскольку оставалась все еще чрезвычайно обеспокоенной и чувствовала, что запуталась в его мрачных недосказанностях, но у нее не было смелости, чтобы настаивать.

«Хорошо… Мы каждый день вместе. Иногда я у нее ночую, иногда она приходит ко мне».

«Прекрасно. А вы никуда на каникулы не поедете?»

«Мы поедем, наверное, на какой-нибудь остров здесь неподалеку, так, ничего особенного… Я хотела поехать куда-нибудь подальше, даже за границу, если можно. Жаль, что ваш отец не разрешает мне поехать с вами».

«Действительно, жаль…» – сокрушенно сказал сам себе Алкивиад. Как бы он ни пытался подавить отрицательные эмоции по отношению к своему отцу, тот снова вызывал их при каждой удобной возможности, но в присутствии Елены он уже привык их не показывать.

«А что будет делать Нора, пока вас не будет?»

«Нора будет работать в клинике и возьмет отпуск в сентябре, чтобы мы вместе приехали на остров».

Конечно, теперь, ее планы тоже должны были рухнуть, но не было никаких причин продолжать мучить Елену.

«А… Значит, с ней мы тоже встретимся в сентябре, как и с вами».

«Если ничего не случится».

Скорее всего, он увидел бы ее раньше, на своих похоронах, то есть после того как разрешилось бы все это недоразумение.

«Ну, тогда хорошо», – сказала Елена. Алкивиад чувствовал, что не имело больше никакого смысла затягивать дальше этот разговор, поэтому после еще пары формальных фраз он решил завершить беседу.

«Ну, вот, мой перерыв закончился, так что мне волей-неволей придется положить трубку. Береги себя, Елена. Я бы все отдал за возможность увидеться с тобой пораньше».

Он ненавидел себя за то, что еще раз ставил ее в сложное положение со своей дурацкой чувственностью, но выбор у него был невелик. Елена пыталась беспорядочно ему ответить и все время терялась в словах. В итоге они закончили разговор кое-как, и Алкивиад почувствовал себе еще более странно, когда во второй раз остался снова один. Разговаривая с ней, он на мгновение забыл, что был мертв.

Прекрасно, и что теперь? Он чувствовал себя гораздо лучше после разговора с Еленой, но это не очень-то меняло его положение. Возможно, сначала ему нужно было поговорить с людьми, с которыми у него остались еще незавершенные дела, чтобы душа его решила в конце концов перестать бродить призраком по их миру.

«Как бы ни так. Еще не хватало, чтобы я начал звонить вот так, с бухты-барахты, всем своим бывшим, начиная со школы, пока Харон[33] не решит наконец забрать меня к себе. Если я не гожусь ему таким, какой я есть, то это, в конечном итоге, его собственные проблемы».

Но, конечно, это были и его проблемы тоже, потому что ничто не отменяло того факта, что он оставался запертым в свое мертвое тело. И чем больше проходило времени, тем сильнее он оказывался заперт. Нора однажды подробно описала ему все стадии, которое проходит разлагающееся человеческое тело после смерти, и несмотря на то, что он не запомнил все леденящие подробности, он знал, что изменения в его теле должны были быть крайне отвратительными.

Итак, будучи не в силах больше наблюдать за тем, как разлагается его тело, он решил прикрыть его, накинув как можно больше одежды. Его зимние вещи лежали аккуратно сложенными в одном из самых высоких шкафчиков комнаты, так что ему не составило особого труда вытянуть черный спортивный костюм и черную кофту с длинными рукавами – одежду, которую он использовал как пижаму, когда было холодно. Он надел их, совершенно не заботясь о жаре, которая так или иначе его больше не касалась, надел еще одну пару носков, чтобы прикрыть свои пятки, закрыл, раз уж поднялся, окошко в ванной, чтобы в дом не налетели мухи, и снова лег на кровать. Мышцы его в скором времени должны были одеревенеть, и он не смог бы больше двигаться, так что он должен был соответствующим образом подготовиться.

[…]

Он был мертвым шесть дней, пока наконец не наступило время стенкам кишечника лопнуть, и его разжиженным внутренностям не начать выливаться наружу, вместе с червями, которые уже взялись за работы по разложению. Шокированный этим зрелищем, он пытался укротить этот ужасающий разлив самого себя из своих одежд, отчаянно запихивая кофту в штаны, пытаясь удержать хотя бы на время свою мертвую материю внутри себя, но, естественно, ничего из этого не приносило никакого результата. Он уже чувствовал, как его телесные жидкости беспрепятственно вытекают из его разрушенного тела, пропитывают его и проходят насквозь. И все это вместе с вялым и неизбежным осознанием того, что надо бы ему наконец-то положить этому конец.

Отец задергался в панике, когда обнаружил его в таком состоянии, и беспокойно кинулся к нему. Вначале он выхватил стакан с молоком из его рук, а затем заставил его встать и подняться по лестнице до его комнаты. Его расквашенные внутренности капали на деревянный пол, и Алкивиад чувствовал эти миазмы в своей любимом доме.

«Где у тебя чистая пижама?» – спросил отец, уложив его на кровать. Алкивиад не ответил, зная, что это напрасно. Отвратительный вид его трупа совершенно очевидно открывал всю правду, которую столько дней все они невнятно пытались игнорировать, правду такую же угнетающую и абсолютную, как и сама смерть. Теперь уже никто из них не мог закрывать на то глаза, и сам он, естественно, был не в состоянии сосуществовать со своим трупом.

Отец в итоге нашел чистую одежду и, несмотря на возражения сына, смог раздеть его, оставив в одном нижнем белье. Затем он одел его в новую, чистую одежду и помог поудобнее улечься на кровати. Алкивиад снова заправил кофту в штаны, в последней попытке скрыть от отца нечто насколько отвратительное, что он еще никогда в жизни не видел.

«Полежи-ка здесь, я пойду почищу диван и вернусь. Ты в порядке?»

Алкивиад бесчувственно покачал головой, не потому, конечно, что был в порядке, но потому что он больше всего на свете хотел, чтобы тот ушел. И отца это убедило – так что, оставив у него на лбу последний поцелуй, он вышел из комнаты.

В распоряжении у Алкивиада было мало времени. Нора должна была с минуты на минуту вернуться из магазинов, да и отец его недолго прибирал бы в гостиной. Но, с другой стороны, сам он был ужасно слаб, так что не мог чувствовать ничего, кроме бесконечной благодарности за то, что его умирающие мышцы все еще могли выполнить необходимые движения и перенести его к шкафу. Внутри шкафа царил жуткий порядок, так что только потянув за ручку, он без труда нашел то, что искал: ремень Норы – тоньше, чем его ремни, но в то же время гораздо крепче. Он осмотрел его и, решив, что тот должен был бы подойти для его цели, завязал и приладил к ручке самого высокого шкафчика. Он, естественно, задавался вопросом, выдержит ли вес его тела эта импровизированная петля и получится ли у нее в итоге его убить, учитывая то, что он был достаточно высоким и ноги должны были бы достать до пола, но выбор был невелик. Так или иначе, была серьезная вероятность, что он не сможет умереть больше, чем он уже это сделал.

Быстрыми движениями он вытащил скамеечку, которой пользовалась Нора, чтобы доставать до высоких шкафчиков, взобрался на нее, продел голову в петлю и, убедившись, что ремень не соскользнет с ручки шкафа в то время, как он будет болтаться в воздухе, оттолкнул скамеечку вбок и повис в пустоте.

Пятки его все-таки достали до пола, но резкое давление на шею так сильно его накренило, что почти сразу же тело его отяжелело и расслабилось. За окном свет живого мира менял разнообразные оттенки, пока совсем не побелел и в конце концов не погас – еще до того, как закатилось солнце того летнего вечера.

Мария Куюмджи

Все может случиться от одного прикосновения

Государственная литературная премия Греции

Номинация «Рассказ – новелла»

2017

Издательство «Кастаниотис»,

Афины, 2017

(«Болото», сс. 13–27)

Болото

Маркосу Мескосу

Я тогда только что переехал в село Вариа, помощником врача. В старые времена это было болото, страшное болото, оно пожирало людей и животных, дома можно пересчитать по пальцам. Уже много лет, как болото было осушено, и теперь там уже полно домов, но бывали такие дни, говорят, когда оно оживало и душило деревню маревом, походившим на черную пыль, слышен был запах стоячей воды, люди становились болезненными, агрессивными, и это состояние продолжалось несколько дней.

Врач чувствовал себя обессиленным, так что послал меня одного к своему больному, к старику Гаврилу.

Сегодня ты увидишь короля болота, сказал он, Гаврила. Он уже совсем сдал, бедняга. Слез со своего трона, но дома у себя все еще командует. Теми, кто остался. Живыми и мертвыми. Смотри, не принимай это с излишней беспечностью – болото живо. Из него прорастают руки и ноги – готовое тебя схватить прошлое. Не полагайся на романтиков тумана. Это покровы Саломеи, которая снимет с тебя голову. В Гражданскую сколько народу там сгинуло. Они шли туда, чтобы укрыться, а трясина их поглощала. Один или два дома всего-то и было тогда. Первый построил Гаврил, который знал это место, как свои пять пальцев. Болото заманило туда несколько человек и поглотило их. Даже и сейчас, когда осушено, оно изрыгает кости. Когда оно просыпается, как сегодня, то вспоминает об убийствах, о мертвецах и исторгает их в свой туман. Не улыбайся, друг. У крови свои законы. Их не исправишь. Из головы тогда выходят существа, которые начинают говорить, и логика уступает место абсурду. Слышишь, как часы тикают, тик-так, на твоем запястье, время тащит тебя, как связанное животное.

Есть что-то подлое в болоте. Помимо чувства вины, ненависти, ошибочности, само это место обладает чем-то врожденно-убийственным, ему не нужна была война, чтобы пить кровь. Оно не разделяет врагов и друзей. Оно словно эпидемия зла, пощечина по лицу без индивидуальных черт и пола. Болото протягивало руки и выцарапывало на этом лице глаза, отдирало кожу, высасывало голос. И ты был уверен, что это подлость с тобой говорила. Ты чувствовал, как она обращалась к тебе. Трясина вырывала из тебя все человеческое и превращала в не-человека. Нечто белое тотчас приобретало черный лик. И черный язык облизывал белые зубы рычавшей молитвы. Этот черный язык все пробовал, а затем с отвращением выплевывал. Что-то безымянное, непроизнесенное, лишенное света, шевелилось в этом болоте – твой разум.

Он вздохнул. Ладно, иди уже, сказал, Гаврил тебя ждет. Сходи до темноты, потому что иначе ты будешь уже не тем, когда вернешься. Я хочу спать – это все болото виновато, от этой сырости подкашиваются ноги. А, вот еще что, дай какого-нибудь успокоительного Гаврилу, иначе он тебе все уши своими историями прожужжит.

Я взял свою врачебную сумку и вышел на улицу. Смеркалось. Туман не мог задержаться даже в ветках деревьев. У меня было ощущение, что все пространство пропускали через дуршлаг. Исчезали дома, деревья, разговоры, и одновременно все это было рядом со мной. Стены царапали мне спину, ветки деревьев цеплялись за волосы. Тело трусило, ему было страшно столкнуться с невидимым. Оно прислушивалось к звукам стычек с туманом. Полуослепший, я нащупывал свет из невидимых домов, указывающих мне путь. Во рту было гадко, будто я ел пепел, ноги и руки отяжелели, в глазах щипало; сонливость, завершающая не спячкой, а нервозностью, заставляла ноги заплетаться. Между мной и миром возвышалась мутная ширма, она не позволяла мне ничего видеть дальше, чем на полшага вперед. Меня охватила паника, я никогда не смог бы отыскать дорогу, я остался бы здесь, в плену, навсегда. Я знал, что испарения болота, даже в виде воспоминания, приводят тело в стрессовое, нервное состояние сверхчувствительности. Под их влиянием я почувствовал, что болото изрыгало отзвук своей силы, засасывало мои ноги на несколько сантиметров в грязь. Словно там были какие-то руки, которые тащили их вниз и одновременно цеплялись за них, чтобы выбраться на поверхность.

Я быстро понял, что хожу кругами, что я хорошенько заблудился, я был уже готов отдаться туману, погрузиться, погрязнуть, остаться пустой оболочкой, когда услышал голос – сюда, доктор – и рука какой-то старушки привела меня к двери старика Гаврила.

Дом был темным, походил на пустой, но старушка сказала постучать, и мне откроют.

Я отпер расхлябанную калитку во двор, проскользнул внутрь и ухватился за ветки грушевого дерева, обнимавшего меня, как человеческое тело. У меня мурашки пошли по телу. Я протянул ногу, нащупывая сухую почву, но, куда бы она ни ступала, земля там была скользкой, и я испугался, что болото изрыгнуло несколько островков трясины, которые могли бы засосать меня в свои глубины.

Прежде чем постучать в дверь, я немного посидел на каменной ступеньке веранды, чтобы перевести дух. Посте тяжелого занавеса тумана луна казалась облаченной в черную вуаль, из дырочек которой просачивался запыленный свет.

Я сидел, разинув рот, как будто у меня было еще много часов в запасе. В какой-то момент кто-то подошел и сел рядом со мной. Чья-то рука коснулась моей спины.

Голова пошла кругом, я поднялся, постучал несколько раз в дверь, но никто не отозвался. Я прислушался, затаив дыхание – я слышал, как внутри, в доме, раздаются разные звуки, двигают мебель, кто-то вертится на кровати в легкой смертельной агонии. Испугавшись, я хотел было уйти, но дверь со скрипом отворилась и появилась пожилая очень высокая женщина со старомодной лампой в руках. Ее фигура внушала безусловное почтение.

Проходите, доктор, сказала она, отойдя в сторону, почти что заталкивая меня внутрь. Мне нужно было задрать голову, чтобы разглядеть ее строгое лицо. В ее взгляде было что-то властное и ироничное.

Я немного поколебался, затем проследовал за ней в зал, где я сел или, скорее, погрузился в диван с расхлябанным основанием. Женщина вместе с лампой исчезла за дверью, оставив меня в темноте.

Прошло некоторое время, я слышал шепот, шаги, шарканье, словно кто-то тихо спорил – вдруг что-то приземлилось рядом со мной – огромный кот, у которого глаза светились, как лампа на допросе.

Сердце мое ушло в пятки. Я сухо кашлянул, когда услышал, как колеса какого-то трактора едут в мою сторону с оглушительным ревом, и почти сразу же передо мной остановилось инвалидное кресло, которое толкала перед собой женщина. На нем сидел тяжеленный мужчина, Гаврил.

Он сделал рукой знак поверх своей головы, и женщина удалилась, оставив его посреди зала. Тот подкатил коляску, подталкивая огромные колеса руками, и остановился рядом со столиком, в нескольких шагах от дивана.

Рядом с тобой есть торшер, сказал он, зажги его, я не переношу сильного света, а этого тебе хватит, чтобы выписать рецепты.

Он был огромен, с толстенными бедрами – из-под короткой пижамы торчали ноги, распухшие, все в ранах от диабета, на одной из ног пальцы уже были ампутированы, а остальные были черные-пречерные – с узкой женственной грудью и опущенными плечами, на которые опиралась морщинистая шея, где сидела громадная лысая голова. На сухом лице – глаза, два иссохших табачных листа, искрились разными оттенками. Было такое ощущение, будто эти искры проникали тебе в голову и пронзали мозг. И не только пронзали, но и вытаскивали его наружу, поворачивали во все стороны, с недоверием рассматривали, и затем с безразличием выбрасывали.

Позади него появился сын, тоже громадный, с вздутым животом и полупотухшими глазами на влажном лице. Свет лампы проникал сквозь его редкие волосы.

Я поприветствовал их кивком головы, открывая сумку.

Почти тотчас пришла женщина – ее огромная тень зачернела на выцветшей стене – с кувшином горячего чая и несколькими кусочками печенья, сделав знак Гаврилу, чтобы тот ничего из этого не трогал. Старик не обратил на нее внимания и запихнул в рот два печенья, пока она наливала мне чашку чая, только мне одному. Второй чашки она не принесла. Оставила на столе коробочки с лекарствами, которые принимали отец и сын, и исчезла в глубине зала. Уселась в углу и принялась раскладывать пасьянс на маленьком круглом столике. Как ей это удавалось в темноте? Я задал себе этот вопрос. Она как будто услышала мои мысли.

Это путешествие, в которое я часто отправляюсь, сказала. Я уже выучила маршрут. На этом пути не встречаются ни полицейские, ни солдаты, здесь позволено все.

И правил не существует? спросил я.

А этом и заключается игра. Чтобы их нарушать. Только нарушив, можно научиться. Так и есть. Если бы это было не так, Гаврил был бы сейчас, как его сын – спокойной овечкой. Которую каждый доит. Это как желать родить детей, не потеряв девственности. Дефлорация, вторжение нужны для продолжения.

Что-то ты разболталась, старуха, давай прекращай, послышался голос Гаврила. Уже того, что я вижу твою рожу, мне предостаточно. Женщина подняла свою большую ладонь и отправила ему мундзу[34], сказав: Что уж мне говорить, ведь я вижу гораздо больше твоей рожи, и все это гораздо хуже, чем она.

Вот распустила язык, как цыганка! Думаешь, что раз ты мне подштанники меняешь, ты на меня еще и права имеешь? Ну-ка, улыбнись, поглядим, сколько там у тебя зубов, грязная старуха, и я собственными руками повыдергиваю у тебя последние. Из-за того, что она окончила три класса средней школы, она теперь думает, что знает мир лучше меня. Ну-ка, давай-ка, иди читай свои соломоновы премудрости и заткнись уже. Если бы я не был заперт в этой клетке, поглядели бы мы, как бы ты осмелилась не только голос на меня повысить, но даже глаза свои на меня поднять.

Да, это правда, ответила она, это кресло не может сделать тебя еще более злым мерзким псом, чем ты есть на самом деле.

Не дает мне ничего сладкого эта сука, думает, под юбками у себя меня спрятала, но у меня есть мой сынок, мой ягненочек, который мигом приносит мне все, чего я ни попрошу.

Женщина посмотрела на него с отвращением: Даже руки у меня знают, какой ты дурак, осел ты упрямый, только ты сам этого не знаешь.

Тот протянул руку, схватил кота за шкирку и бросил в ее сторону. Женщина нагнулась, и кот мягко приземлился на ее карты.

Я склонился к распухшим ногам, проверил нарывы, спросил, часто ли меняют повязки и быстро завершил осмотр, потому что тело больного источало зловонный запах аммиака вперемешку со спиртом. У меня было абсурдное чувство, что он может поднять свою израненную ногу и пнуть меня прямо в рожу. Поскольку он прижал к земле мой разум и читал мои мысли. Я думал, что сахар постепенно съедает его тело, скоро он будет уже без ног, обрубком, пока и это не будет съедено. Болото и болезнь постепенно его обгладывали.

Я снова сел, проверил лекарства и открыл книжечку с рецептами. Старик приказал своему сыну встать, тот послушался.

Погода-то какая суровая, а, доктор? А посмотрел бы ты, что тут бывало, когда болото было живым, сказал он, не проявляя никакой заинтересованности в моем ответе.

Живо зыркнул на своего сына.

Ты тоже послушай, дурачина, слушай да мотай на ус, чтобы знать историю своей семьи. Я думаю, ты помнишь ту бойню, да?

Сын его начал потихоньку хныкать.

Я смотрел на них с прохладным любопытством, почти что безразлично, оба они находились на километровом расстоянии от меня.

Итак, в одну такую же ночь, доктор, начал шепотом мужчина, сидевший в коляске, склонившись в мою сторону. В ночь, точно такую же, как сейчас, когда своих собственных рук не видать, пришли четыре брата, чтобы со мной покончить. Я не знаю, как это им удалось, что болото их не засосало. Я был на конюшне, только что родился жеребенок, но с ним не все было хорошо, он хрипел и был уже на последнем издыхании. Он снова обернулся к сыну.

Открыли они пинком дверь и зашли внутрь. Мать твоя была на кухне, готовила еду, она прибежала, вся запыхавшись. Уж не знаю, кого она думала, что перед собой увидела, потому что сказала им: Если вы голодны, у меня есть готовое мясо и сладкое вино, чтобы утолить жажду. А те, помнишь, что сказали? Мы пришли поесть человечьего мяса и утолить жажду кровью. Их было четверо, пистолеты их были наставлены на твою мать, на тебя и на твою покойную сестру. Четвертый услышал, как заржала лошадь, и пошел на конюшню. Я спрятался за лошадью. Какая-то курица рядом со мной принялась кудахтать, я ее придушил. Тот увидел, как подыхает жеребенок, и наклонился его погладить. Тогда я на него набросился и воткнул ему нож в шею. Забрал пистолет, побежал в дом и прикончил одного из них в два счета. Оставшиеся двое погнались за мной, но я заманил их в болото, которое, как гигантский рот, проглотило их, даже не пережевав. Я их узнал, это были четверо братьев из Ано Фанеромени – всего их было семеро, но троих пришил я вместе со своим племянником Буласом за шесть недель до того. Они были с такими страшными рожами, что единственным, чего они были достойны, был выстрел в упор.

Мать твоя была ранена в шею, она с тех пор больше не говорила, сестра твоя умирала, ты бы белым, как мел, в мокрых штанах. Кровь фонтаном хлестала из твоей матери, я перевязал рану ее головным платком, а она надавила на нее пальцем, словно бутылку заткнула. Она склонилась в рыданиях над своей мертвой дочерью. Голоса, чтобы заплакать, у нее не было.

Я вернулся в конюшню, чтобы взять лошадь и поехать за врачом, и увидел, как жеребенок оживает. Он слизывал кровь умершего. Душа у меня за него, беднягу, болела, так что я снял залитую кровью одежду с трупа и прикрыл жеребенка, чтобы тот не мерз, ему нельзя было простывать. Оттащил мертвецов, всех, кроме твоей сестры, до болота, которое поглотило их в считанные минуты. Комары кусали меня, как бешеные… Понимаешь, что они нам сделали? Ты это помнишь?

Сын издал неземной крик и начал дрожать, как осиновый лист. Глаза его вперились в стену напротив. Он опустился на колени и поклонился.

Посмотри на него, сказал старик Гаврил, сейчас он видит четверых мужчин и опущенным оружием, держащих тело его сестры. Он рассказывает мне об этом в часы просветления. Только послушай, этот ненормальный им еще и кланяется… Кто бы только мог подумать, что у меня получится такой никчемный сын…

Я почувствовал, как свет лампы сдирает с меня кожу.

Женщина подошла. Прекрати пугать парня, сказала она старику, а потом обратилась ко мне: Это сахар вкладывает в его уста слова злобы, давай-ка, ты уже осмотрел его, увидел, что тебе было нужно, теперь ему пора спать, уже поздно, выпиши рецепт на инсулин и на успокоительное и оставь его на столе, открой дверь и ступай себе, в добрый час, туман уже немного спал, ты найдешь дорогу. И она толкнула коляску.

Сын исчез, словно был нарисованным наброском, а теперь его стерли.

Гаврил толкнул женщину. С каких это пор ты здесь командуешь, оставь-ка нас в покое, пошла вон…

Та снова отправила ему мундзу и удалилась, качая головой.

Вот так-то, доктор, тогда руки у меня были нетерпеливыми, они действовали вперед головы. Я не обязан был это делать. Не нужно было накидывать веревку ему на шею и таскать его туда-сюда по болоту. Но смерти мне было мало, я хотел, чтобы он страдал. Я этого хотел. И руки мои знали это еще прежде головы…

Кто-то пишет мне письма. Кто-то из их семьи. Даже если бы я умел читать, я бы не стал. Что они могли бы сказать мне из того, что я хотел бы услышать? А моя дочь?.. О ней что там сказано? Мертвая-немертвая, целыми днями бродит она по комнатам. Ну, и что теперь, говорю, вот так оно и есть, обратно не вернешь. Когда я укладываюсь в постель, обнаруживаю ее холодной, когда переворачиваюсь на другой бок, чувствую ее щеку на своей щеке. Чувствую, как ее волосы пахнут землей. И все же, я же собственными руками срубил ей гроб, в который я ее уложил. У нее и крест на могиле был, что же она здесь все время бродит? Иногда она выходит из своей фотографии, садится вот тут, на веранде, и смотрит. Что она хочет увидеть? Ей что, не достаточно видеть меня? Что еще она хочет увидеть?

Даже когда все немного успокоилось, я не хотел уезжать из этих мест. Я осушил болото, чтобы внутри него не брюзжали кости, и построил дом. Для себя, как я думал. Но смотри-ка, я собрал тут всех мертвецов. Свернувшиеся калачиком тела спят в листве деревьев во дворе. А по вечерам я слышу их вздохи, которые падают, как сжатые колосья. Рука, палец, вдруг вырастают посреди дороги, но никто их не видит, чтобы подобрать. Потому что мы можем жить, когда не видим.

Жена моя незадолго до смерти снова обрела голос, заговорила. То, что она говорила, было на чужом языке, как осколки разбитой бутылки. Затем она положила палец на шею, и тогда я ее услышал. Чтобы я похоронил ее, говорила, в платье в цветочек, чтобы на ней были цветы в темноте, и чтобы не надевал на нее туфли, пусть будет босой, чтобы легко ходить по Нижнему Миру. А ты надень свой черный костюм, даже и не думай появиться там в пижаме, с этими израненными ногами, их надо спрятать, так она мне наказала. Она хотела, чтобы другие видели нас такими, какими мы не были.

Шел дождь, когда мы ее хоронили. Надеюсь, она не держит на меня зла за что, что я не пошел на погребение. Поля пожелтели, были такими теплыми, что я целый день на них глядел. Я хотел смотреть сверху на землю, а не снизу. Моя дочь встала рядом. Вот, и этому черед пришел, сказала она.

Иногда моя жена сидит на ступеньках и ест виноград. Я сама его собираю, говорит, ты мне не даешь. Не хочешь принять, что я умерла, и она протягивает руки, чтобы приподнять волосы, и волосы остаются у нее на пальцах. Посмотри-ка, говорит, посмотри-ка, вот они знают, что я умерла.

Много дет назад приезжал какой-то студент. Я изучаю болота, сказал. Уходи, говорю ему, болото не для тебя. Оно не разбирается в идеологиях, засосет тебя в трясину вместе со всеми твоими кредо. Но болота больше нет, говорит он. Это ты так думаешь, а вот погляди-ка на меня, как ты думаешь, что оно со мной вытворяет, у меня оно тело пожирает, а у тебя сожрет мозг, каким бы маленьким он у тебя ни был. Кто это сожрет мой мозг? – спрашивает. Мертвецы, отвечаю я, а тот иронично так улыбается. Во рту колосок. Он не знает, что этот колосок пророс из внутренностей, из сердца. Болото, сказал я ему, не для тебя. Здесь всегда жили и живут другие, твой дом не там, где ты сейчас находишься. Твой дом там, где могилы твоих родителей. Там, где на кресте напишут и твое имя. Иначе ты всегда будешь чужим. Все те, кто приехали потом, кто осушил почву, посадил деревья, распахал поля и посеял пшеницу, все они вступают в конфликт с болотными мертвецами. Это их дом, и их из него изгнали. Выбросили их кости. Даже имен их не знают, но вот болото знает, и когда оно их вспоминает, то выносит на поверхность, изрыгает их, чтобы они вас выгнали. Мертвецам нет нужды ни продавать, ни покупать, не нужно приобретать билет, чтобы на них посмотреть. Болото заполнено невидимыми крестами без имен. Болоту не нужно наклоняться, чтобы их прочесть, оно их и так знает.

На нем были синие джинсы и рубашка. Тебя точно так не похоронят, сказал я ему. А меня я хочу, чтобы похоронили в пижаме, если к тому времени у меня еще останутся ноги, чтобы запихнуть их в штанины. Студент думал, что знал обо мне больше, чем я о нем. Ему даже в голову не приходило, что все, что он знал, было для него информацией, а для меня было жизнью.

Гаврил заснул на своем троне. Женщина пришла и набросила на меня плед. Ложись и устраивайся поудобнее, сказала она, буря вернулась, льет как из ведра, теперь ты не можешь уйти. Она толкнула кресло с Гаврилом и, прежде чем они исчезли, пробормотала: Может, мир всегда и существовал и продолжит и дальше всегда существовать, но только не я и не ты. Человек – прохожий, игрушка для того, чтобы мир вертелся дальше, сон… спи.

Я остался один. Деревянные балки в доме скрипели, казалось, им было больно. Влажное и скользкое тепло разливалось по комнате, как будто болото входило в дом и постепенно его пожирало.

Меня охватила невыносимая сонливость и, безвольно облокотившись на диван, я отдался в удушающие руки сна. Кот помял мне ногу и свернулся рядышком. Слыша звук удаляющейся коляски, я почувствовал, как весь мир, все люди, удаляются, словно преходящая картинка, картинка, которую кто-то на секунду проявил, но ей уже не суждено было появиться вновь. Почувствовал, что как Гаврил, так и я, были какой-то снятой невидимой рукой фотографией, засвеченной, пережженной – не светом, а тьмой.

Урсула Фосколу

Кит

Государственная литературная премия Греции

Номинация «Литературный дебют»

2017

Издательство «Кихли»,

Афины, 2016

(«Красный кадмий», сс. 72–75)

Красный кадмий

Я запускаю руку в большую прозрачную банку. Виновато оглядываюсь, а затем вытираю ее кое-как грязной тряпкой, которую я нашла висящей на двери. Это точно так, как я и представляла – словно запускаешь руку в муку, только она красная, и, наверное, более сухая. Как ни вытирай, не оттирается. Я хочу проделать то же самое и с другими сосудами, выстроенными в ряд на деревянной скамье. Соседняя синяя, чуть поодаль цементно-зеленая, она серебрится под лампой. Голос продавца магазина выхватывает меня из оцепенения. Он рычит что-то по-французски, я его не понимаю и ухожу, не сказав ни слова. В карман я тайком насыпала горсть красного кадмия и, пока я иду, он понемногу просыпается внутрь сквозь мои широкие штаны. Я иду вперед, оставляя за собой красную сухую реку.

Яркое солнце меня ослепляет. Красной рукой я делаю козырек от солнца у лба и забиваюсь в узкие деревенские улочки. Дома оранжевые, красные, розовые. Все выкрашены охрой. Я уже второй день нахожусь в этом месте, моя гостиница вот здесь, чуть ниже, но я еще не хочу возвращаться. Группа туристов фотографирует мраморный источник. В тени платана пьянчужка старик с наслаждением отпивает из стакана с разведенным пастисом. Запах аниса бьет мне в нос. Я заворачиваю за угол и вижу перед собой Мики Мауса. Большие мышиные уши выглядят гигантскими на фоне побеленной стены. Ему, наверное, жарко. Он веером обмахивает свою шею, как в театре.

Я немного смущена. Красный порошок скользит по моей ноге. Я иду дальше вниз, на маленькой площади какие-то приготовления. Я резко поворачиваю голову и вижу, как он идет за мной следом. Он кажется маленьким и ловким. Я останавливаюсь и сажусь на тенистый порожек. Разглядываю двух музыкантов напротив в твидовых кепках и клетчатых рубашках. Пот, растекающийся по мне изнутри, смешивается с красным кадмием. «Кадмий вреден», – думаю я. Поднимаю взгляд, Мики Маус стоит там. Я вижу его глаза, он похож на ребенка. Он кланяется и преподносит мне пластиковый цветок. Рука у него загорелая.

Ноги волосатые. Я беру цветок и делаю вид, что пытаюсь стянуть с него маску. Он качает головой и исчезает.

Я сержусь и убегаю прочь. Мощеная дорожка очень грубая для сандалий, в которые я обута, ногам становится больно. Я думаю, что сейчас расплачусь – мне жарко и больно, и где-то по дороге у меня потерялся пластиковый цветок от Мики Мауса. Я одна, он больше за мной не идет. Я закрываю глаза и облокачиваюсь на оранжевую стену. Я хочу, чтобы подул ветер, но вокруг густая жара. Красный порошок становится вязкой жидкостью и течет по моему бедру. Не успеваю я открыть глаза, как чья-то рука с силой меня хватает. Открывается дверь, засасывает меня внутрь и тотчас снова закрывается за мной. Я ничего не говорю. Тут прохладно и темно. Пахнет прокисшим вином и чем-то синтетическим. Пара рук удерживает меня в неподвижном положении. Мы ложимся на пол. Я хочу потрогать его лицо, но он мне не позволяет.

Через десять минут он уже кончил. Целует меня. Встает, открывает дверь и замирает. Прежде чем он исчез, я успела увидеть его очертания. Он худой, с двумя большими мышиными ушами. Он что-то говорит мне, но я не понимаю. Я быстро одеваюсь, хочу его догнать. Выскакиваю, запыхавшись, на улицу. Три старухи, прогуливающиеся по деревне, разглядывают меня с любопытством и брезгливостью. Я ищу какую-нибудь витрину, чтобы посмотреться. Иду аккуратно по стеночке и проскальзываю в дверь пансиона «Сан Мишель». Поднимаюсь в номер и сразу же запираюсь в ванной.

На правой груди я обнаруживаю ярко-красный отпечаток ладони. В кармане моих штанов еще осталось немножко порошка. Остальное просыпалось по дороге. По пятке струится разлив алой реки. Я думаю, что мне надо бы хорошенько оттереться, чтобы смыть краску. А ведь красный кадмий вреден. Я полностью раздеваюсь и встаю под душ. Я еще не открыла воду. Из меня теперь изливается новый красный ручеек. У пальцев ног он разветвляется, чтобы затем снова слиться воедино на дне ванной. Я пробую его кончиком языка. На вкус как железо. Я открываю кран с горячей водой и слышу, что меня зовет мама. Я задержалась, говорит она, а ведь я еще слишком мала, чтобы гулять так одной.

Йоргос Кириакопулос

Праправнучка арапки и другие истории

Государственная литературная премия Греции

Номинация «Рассказ – новелла»

2018

Издательство «Вивлиополион тис Естиас»,

Афины, 2017

(«Виктория», сс. 83–88)

Виктория

В трехэтажном частном доме на улице Геродота в полуподвальной комнатке проживала Виктория. Окно на улицу всегда было заперто, а снаружи на нем красовалась непропорционально толстая железная решетка, подобной которой не было ни на одном другом окне в здании. Ни в полуподвале, ни в подвале, ни слева, ни справа от чугунной входной двери. Похоже было, что в той комнате слева проживал какой-то особо опасный заключенный. Так мы решили с одноклассниками, так оно и было еще долгие годы спустя, пока частный дом не был передан в подряд под застройку участка новым зданием. Но архитекторы решили сохранить старый фасад, представляющий историческую ценность, и на днях, проходя мимо, я заметил, что никто не снял и ту решетку с левого окна полуподвала. Только вот Виктория умерла не меньше двадцати лет назад. Как и Министр.

Семья Министра был родом из далеких мест, из критского плоскогорья Ласитион. Он избирался депутатом от Ираклиона. И о сам, и дед его, и отец его. А когда он женился на красавице Маро Мавролеонтос, знаменитой в послевоенных Афинах не только тем, что была она красавицей и прекрасной хозяйкой, но и владелицей огромного состояния на аттическом побережье, они решили жить на улице Геродота, чтобы быть ближе к Парламенту и к министерствам. Они могли бы жить в своем доме в Глифаде или построить новый рядом с семейной гостиницей в Кавури. Немногие могли похвастаться двумя с половиной гектарами в Вулиагмени. Но Министр и слышать об этом не хотел. Они будут жить в Колонаки! И из-за его рабочих обязанностей, и из соображений безопасности. «Но какой еще безопасности, Костас, дорогой…» – снова и снова (совершенно справедливо) повторяла Маро. «Маро, тут еще есть и Виктория, не забывай об этом», – таковым аргументом отвечал он на каждое высказывание пожелания переехать в какое-нибудь место, откуда будет видно море.

«Во всех домах есть прислуга, даже в трехкомнатных квартирах, – все время жаловалась Маро. – Но вот нашей-то хочется жить в Колонаки». И годы спустя я стал задумываться над вот этим «даже в трехкомнатных квартирах», вот этими «комнатами для прислуги» в каждой квартире средней руки в домах довоенных и послевоенных Афин. Втиснутые рядом с кухней или кабинетом, такие плохонькие, что вмещали только одну короткую кровать. И с крохотным туалетом в две пяди, без окна, без шкафа. Такие, чтобы стереть личности десятков тысяч бедных девушек, которых родители посылали в города, будучи не в силах прокормить, а затем снабдить приданым и выдать замуж. И отсылали они их маленькими, тринадцати- или четырнадцатилетними, а иногда и того меньше. Иногда они попадали в хорошие дома с сострадательными людьми, а иногда в убогие семьи, где расплачивались за всевозможные травмы самого разного рода, имевшиеся у всех членов семьи. И таким позорным был для этих девочек общий миф о преступной служанке, что сегодня редко можно услышать, как какая-нибудь бабушка или тетя признается, что выполняла такую работу. Как будто они все испарились, целый класс, наверное, каждая десятая из жительниц тогдашних Афин. Уж лучше быть рабочим или строителем или сантехником или портнихой. Служанкой – никогда. Не было их, это мнимый плод коллективного воображения. И комнаты для прислуги так больше никто не называет, словно их никогда и не существовало. Только в кое-каких старых договорах сохранилось слово истины. Damnatio memoriae[35] без имени и фамилии, вот так, для всех сразу, анонимно, как их жизни, прожитые в детстве.

Только в доме на улице Геродота комната для прислуги была не на чердаке, не втиснута куда-то рядом с кухней. Она была в полуподвале и мела толстую железную решетку на постоянно закрытом окне. Конечно, у комнаты имелось еще одно окошко, выходившее в открытый двор с акацией и кустом агавы. И каждую осень или зиму в полдень его омывало солнце, а весной и летом густая листва старого дерева делала двор темным, но прохладным. И каждые четыре года агава выпускала свой тонкий твердый цветонос, и Виктория чувствовала себя со всех сторон защищенной. «Выкорчевала бы ты эту агаву, слышишь, Виктория? Нам каждый раз страшно резать эту тонкую палку. Срежь ее, ради бога!» – говорил ей Министр, зная, что ответ ее будет неизменным: «А мне, дорогой хозяин, нравится. А раз уж мне нравится, то пусть там и остается». И дерзость этого ответа была приятна Министру, хотя никто из нас и не понимал, почему.

В последних классах гимназии (сегодня их называют Лицеем) мы узнали секрет Виктории. И, будучи подростками, не отнеслись к нему с должным уважением. Мы изводили ее, бедную, мучительными шутками. Доходившими, конечно, до известного предела, поскольку несмотря на невысокий рост и тонкий стан, у Виктории были два диких жестких черных глаза и упрямо-преупрямо сжатый рот. А с другой стороны, был у нее еще и критский нож, хранившийся всегда под подушкой. И шутки наши не прекращались где-то до того момента, пока она не запускала руку в свою постель и не начала шарить под одеялами. Да, мы боялись Викторию. Так же сильно, как и страстно желали ее терроризировать.

«Дорогой хозяин, друзья твоего сына все прознали. Как бы они меня не сдали. Не то я себя сама ножом заколю», – сказала она Министру, когда мы переусердствовали. «Да бог с тобой, Виктория, милая, ничего они не сделают, они хорошие ребята». Но мы сделали.

Франческакис занимался кузнечным делом и подковывал лошадей. В двадцать лет научился он еще и часы сломанные чинить. Он хорошо зарабатывал в деревне, хоть клиентов у него было не так уж и много. От матери у него был еще и виноградник, были еще две хижины в аренде – на жизнь хватало. И захотел он жениться. Но был он некрасивым, да к тому же и неграмотным. И мать Виктории сразу отослала сваху, даже положенное угощение не дала той доесть. Но Франческакис взобрался однажды ночью по водосточной трубе через окно к Виктории и взял ее силой. А потом, когда та забеременела, сделал вид, что он ни при чем. Прошло несколько месяцев, пока пытались избавиться от ребенка. Но здоровье у Виктории было крепким, так что ни хождение по горам не помогло, ни прыжки назад, с пятками, касавшимися ягодиц, как посоветовала госпожа Пелла, преподавательница из Афин, которая где-то прочитала в студенчестве, что делали спартанки, чтобы вызвать выкидыш, ни они не помогли, ни травки от повитухи. И родился мальчик, красивенький и здоровенький. А Франческакис ходил в кофейню и говорил, что знает, кто Викторию обрюхатил, даже к попу ходил признаваться, чтобы тот от церкви ее отлучил, проклятую. Только когда Виктория от безнадежности задушила ребенка на третьем месяце жизни, пошел Франческакис к своей семье и признался, что мальчик был от него, так что теперь семья должна была отомстить. Министр принял все необходимые меры, привезли жандарма для охраны сидевшей под домашним арестом Виктории, ожидавшей, пока не состоится суд. Свидетелей удушения не было, а поп похоронил новорожденного до того, как прибыл судмедэксперт из Ираклиона. И Виктория упросила Министра забрать ее в Афины. Но как ему было забрать ее, шестнадцатилетнюю девушку, в дом, где жил только один мужчина? Он знал, что вся ее семья была из «их рода», это передавалось из поколения в поколение, но так поступить было нельзя. «Я сначала добьюсь твоего оправдания, Виктория, милая, а потом посмотрим, как устроить тебя в какую-нибудь хорошую семью в Афинах». К тому же и семья Франческакиса, получив паршивые пять лир, заткнулась, да и ребенок не был крещен, так что не требовал кровного возмездия. Но Виктория не доверяла подкупленным врагам, так что приняла решение ускорить процесс. Она сидела по ночам у калитки Спироса в глубокой нише и поджидала, когда появится пьяный Франческакис. И однажды вечером, когда он мочился, опорожняясь от ракии, которую пил весь вечер, у канавы возле дома Спироса, появилась Виктория с ножом своего дяди в руках и перерезала ему горло от сих и до сих. А когда Франческакис рухнул, она закрыла ему глаза и пошла к жандарму сдаваться.

В ту же ночь верный жандарм притащил ее в дом к Министру, а на рассвете они были уже на корабле по дороге в Пирей. В багажнике опеля совершила свою первую поездку Виктория.

И больше уже никуда в своей жизни не ездила. Министр щедро расплатился и с другой семьей, но Виктория не собиралась уходить из его дома. «Хозяин, дорогой, оставь только меня здесь, и даже платить мне ничего не надо, и вообще ничего не надо!» И осталась она на улице Геродота до самой смерти, последовавшей через неделю после смерти Министра. По неизвестной причине, хотя никто из нас и не поверил, что она была естественной.

Мы, школьники, напившись в таверне у Манфоса в Дафномили, немного соскучившись от того, что каждый день было одно и то же, решили отмочить подлую шутку. Мы прошли вниз по улице Геродота и встали у зарешеченного окна. «Эй, Франческакис», – говорил один из нас, тот, у кого был самый низкий голос, якобы шепотом, но так, чтобы было слышно в комнате у Виктории. «Эй, брат, ты нож свой куда засунул, а?» На мгновение Виктория зажгла свет и тут же погасила его, чтобы не выдать себя. Было так тихо, что можно было услышать, как колотится ее сердце. Ее чуткий сон был настолько легким из-за постоянного чувства вины, что она с первых слов нас услышала. «Да что-то я его взять забыл, брат!» – ответил другой одноклассник, тоже обладатель низкого голоса, подражая тяжелому критскому говору. Мы знали, что за решеткой, за ее прутьями, Виктория, должно быть, молилась всем богам, в которых только верила. У нас не был готов сценарий дальнейших действий, но что-то заставляло нас по-садистки продолжать. «Завтра гвозди принесем, прибьем эту грешницу к агаве, вон она – во дворе у нее растет», – такой была одна из последних фраз, которые мы произнесли. А на следующий день мы узнали, что всю ночь, до самого рассвета, Виктория по листочку вырезала куст агавы своим карманным ножиком.

Елисавет Хронопулу

Другой враг

Государственная литературная премия Греции

Номинация «Рассказ – новелла»

2018

Издательство «Полис»,

Афины, 2017

(«Каждое утро», сс. 59–67)

Каждое утро

Каждое утро, прежде чем уйти на работу, он варил мне кофе и оставлял его на тумбочке. Он уходил без пятнадцати семь, я не вставала раньше девяти. Кофе к тому времени уже остывал, пенка расщеплялась на крупинки, и я, естественно, его выливала и варила новый, но запах свежесваренного кофе проникал в мой сон и делал его приятнее. Первое, что я видела, как только просыпалась, была чашечка на моей тумбочке, – так я привыкла просыпаться. Как только открывала глаза, я первым делом смотрела туда – оранжевая кофейная чашечка из сервиза, подаренного моей сестрой на нашу свадьбу. Потом мои руки тянулись к его подушке, я притягивала ее к себе, прижимала к лицу, нюхала и лежала так какое-то время, нежась под одеялом, вдыхая его запах.

С первых же дней оккупации кофе исчез. Я так и не смогла никогда понять, почему так быстро исчезли продукты, я так и осталась с этим неразрешенным вопросом – почему так быстро? Он уже не варил мне кофе по утрам, потому что у нас не было кофе. Но нас это не волновало, потому что мы были детьми, мы были молодоженами, и мы были друг у друга.

В канун нашей свадьбы он послал мне корзинку алычи, которую я с детства обожала, с записочкой внутри, где говорилось: «Пока живу я в этом мире, ты ни в чем не будешь нуждаться».

Я заплакала и съела всю алычу, и вскоре призрак этой алычи сопровождал меня все дни напролет, во время большого голода, потому что она все время стояла у меня перед глазами. Со мной случился какой-то странный нервный срыв, и я постоянно видела корзинку с алычой везде, она всегда была передо мной. Даже в зеркале, когда однажды утром я пошла помыться, я увидела у себя вместо лица алычу. Это было после того, как он исчез, когда я уже вернулась к матери. Честно говоря, мне и не пристало говорить о голоде, мы его пережили в мягкой форме. Конечно, и нам пришлось терпеть лишения, как и всем, но и у нас были материны украшения на продажу, а когда ситуация стала совсем тяжелой, отец ездил в деревню и привозил продукты. Мне не позволяли особенно вникать в то, что происходило, когда в Афинах положение стало совсем зверским, мне не позволяли выходить на улицу, меня и так старались от всего оградить, и особенно теперь, когда я горевала по Антонису.

В наш домик я больше не ходила, мама заперла его на ключ и силой утащила меня назад к себе. Меня спрашивали все вместе и каждый по одиночке, что случилось, но я никому не рассказывала – что тут расскажешь, разве о таких вещах говорят? Но я даже и сама не поняла, что случилось, я была слишком молода; я в тот же самый вечер, после того случая, хотела было его обнять, всем сердцем хотела было его обнять, но он отпихнул меня, чтобы сбросить с кровати. Он ни звука не издавал весь вечер, даже не поел, он заперся в комнате, закрыл ставни, укутался с головой. После того, как он меня отпихнул, я повернулась на другой бок и, естественно, заплакала, но ему было все равно, хотя до того времени, завидев у меня малейшую слезинку, даже от аллергии, он с ума просто сходил: «Пока живу я в этом мире, ты никогда не будешь плакать». Эту песнь пел он постоянно, «пока живу я в этом мире», а ведь он все еще живет в этом мире, и даже в одном с мной городе, а я… как я только не плакала!

Я проснулась утром, он уже ушел, кофе на тумбочке я, конечно, не ожидала увидеть, ведь кофе у нас уже не было, так что я не стала беспокоиться, должно быть, он в контору ушел. Днем он не пришел на обед, но я опять же не забеспокоилась, по правде говоря, мне так было даже удобнее, потому что первый шок от того случая уже прошел, и его постепенно замещало чувство стыда, до того мне неведомое, стыда угрожающего, потому как я чувствовала, что в этой передряге нам не уцелеть, что никогда мы не будем больше смотреть друг на друга, как прежде, даже если и сможем опять взглянуть друг другу в глаза.

Я ждала его, надеясь, что он не придет, и надеясь, что придет, испытывая то безнадежное и абсурдное желание, чтобы время повернулось вспять и чтобы не случилось то, что случилось, чтобы мы не садились в тот автобус, чтобы не появился перед нами сам дьявол во плоти, чтобы мы дождались следующего автобуса.

Я пошла в обед встретить его из конторы. Я часто так делала, ждала его внизу, а когда он выходил, в два часа, подбегала, чтобы обнять, и говорила: «Я не могла больше ждать, пока ты вернешься, тебе надо брать и меня с собой на работу, я не выдерживаю столько часов без тебя». И он мне отвечал: «Как же я могу тебя брать с собой, лентяйка ты моя, ты ведь не вылезаешь из постели раньше десяти».

Были первые дни июля, солнце, я попросила его пройтись до дома пешком, взявшись за руки, украдкой целуясь в укромных уголках на улице, как в первое время, еще до помолвки. Он был уставшим и голодным, и в пять ему нужно было вернуться назад в контору. Он сказал мне: «Сейчас мы поедем на автобусе, а после обеда, малышка, я выдам тебе все твои поцелуи скопом. Мы отметим поцелуями все укромные уголки нашего маршрута».

«Их сто, – сказала я ему, – я их уже посчитала».

«Их тысяча, – ответил он мне, – ты плохо посчитала».

Автобус был набит битком, интервалы между транспортом сильно увеличились, так что народу приходилось толкаться, чтобы пробраться внутрь. На второй остановке какая-то дама передо мной поднялась, чтобы выйти, и он заставил меня сесть. Я не хотела садиться, словно знала, что будет дальше, я сказала ему, тут пожилые люди, разве мне нужно садиться? Не хочу я садиться. Но он усадил меня силой. «Пока живу я…» и все в этом роде.

И на той же остановке зашли они. Автобус тотчас замер. Они вошли в переднюю дверь, а народ, как только их заметил, начал толкаться и выходить через заднюю. Но водитель закрыл дверь и смогли выйти только те, кто успел. Автобус продолжил движение с оставшимися пассажирами. Все оцепенели. Болтовня и гомон превратились в абсолютное молчание. Мертвенную тишину. Все – мрачные, опустив головы, смотрели в пол.

Они разговаривали, мы не понимали, о чем они говорили, их голоса посреди нашего молчания звучали оглушительно, и я, до того времени не очень-то много и повидавшая, жившая до этого в ласке, в мире, которые принадлежал мне весь целиком, без остатка, почувствовала там, в том автобусе, в первый раз, страх за мир и за людей. Почувствовала, как что-то от меня ускользает, что-то от меня утаили, чему-то меня не научили, и вот теперь я вдруг обо всем узнала. Это был язык. Это было то, что за секунду перестал звучать язык, который я знала, и начал звучать другой, неизвестный и враждебный, в рейсовом автобусе, на который я всегда садилась, чтобы доехать до дома. Нашего языка больше не было слышно, чужой заменил наш, и автобус больше не был нашим, мы все были чужими в нашем автобусе.

Я посмотрела на Антониса, а он всего лишь одним своим взглядом показал мне, что мы с ним больше не разговариваем. Тишина. Один взгляд может столько всего вместить в особых обстоятельствах. Тогда я поняла и это тоже.

Немцы прошли по автобусу быстрыми шагами, улыбаясь во весь рот, словно на прогулке. Первый остановился перед мужчиной, и мужчина тотчас поднялся, как только почувствовал перед собой немца, даже не подняв на него глаза, продолжая смотреть в пол. Немец сел на место мужчины. Остальные проходили дальше и точно таким же образом останавливались перед пассажирами, и те вставали, чтобы уступить им место. Я сидела на своем месте, а соседнее со мной место было свободно, так что я с ужасом подумала, что сейчас один из них подойдет и сядет рядом со мной. Я посмотрела на Антониса. Он тоже опустил глаза в пол и не поднял их, чтобы взглянуть на меня, но я увидела, как что-то на его губах, в выражении его лица – что-то изменилось.

Немец действительно подошел и встал передо мной.

Я не сдвинулась с места, не потому что мне хотелось скандала, просто я оцепенела и не принимала особого участия в событиях, словно и правда не понимала, что мне нужно делать.

Тогда немец выкрикнул мне визгливым голосом, шедшим от неба, какой-то приказ, очевидно, чтобы я встала, и поскольку я не отреагировала, он протянул руку, чтобы меня схватить, но прежде чем он успел это сделать, я увидела перед собой руку Антониса – прямо перед моим лицом, возле глаз – преградившую путь руке немца. Он его не касался, он только вытянул свою руку, словно щит, между тем и мной. Это длилось несколько секунд. Немец схватил Антониса за ворот пиджака и швырнул на пол одним движением, тотчас наступил солдатским сапогом ему на шею и оставил ногу на этом месте. Антонис никак не реагировал. Он не мог или вдруг осознал, насколько все это было бесполезно? Немец давил своим сапогом Антонису на шею, а Антонис лежал ничком, прижавшись лицом к грязному полу в автобусе.

Меня они не тронули. Один из них подошел и сел рядом со мной, на свободное место, они беседовали, как будто ничего не случилось, а автобус шел дальше, и пассажиры стояли неподвижно и тихо, вися на поручнях. Я дрожала так сильно, что видела, как мои ноги дергаются, словно танцуют, я никогда раньше не видела, чтобы часть человеческого тела так дрожала. Тогда немец еще сильнее надавил сапогом на шею Антонису, словно хотел сломать его, и вдруг один их остальных солдат прокричал им что-то с дальних двух сидений, и они посмотрели на Антониса и принялись хохотать, таким тарахтящим смехом. Несмотря на то, что я была в оцепенении от страха, я поняла, что запах, доносившийся до моего носа, становился все сильнее.

Весь автобус наполнился удушливым запахом, немцы зажали носы и прокричали водителю, чтобы тот остановился и открыл дверь. Немец поднял Антониса, словно тот был мешком, и отпихнул его к двери. Выкинул на улицу. Я этого не видела, я не смела поднять глаз, я это услышала, я это почувствовала, я это заметила краем глаза. Я осталась сидеть на своем месте.

На следующей остановке немцы вышли, как ни в чем не бывало.

Никто из нас, тех, кто остался в автобусе, не произнес ни слова. Каждый прятался в своем молчании, как будто мы были в чем-то виноваты, как будто это мы были виноваты. Одна девушка начала рыдать.

Я вернулась домой и обнаружила его уже в постели, с запертыми ставнями, укутанного с головой. Испачканные брюки и нижнее белье я нигде не нашла. Он их выкинул, но даже в нашем мусорном ведре я их не обнаружила.

Как только он услышал, что я открываю дверь спальни, прежде чем я успела издать хоть какой-то звук, он мне приказал тоном, не терпящим возражений, оставить его в покое и дать ему поспать.

Он так и не встал. Я накрыла обед, накрыла ужин, я не смела с ним заговорить. Я ждала, что он сам встанет.

Я ни о чем и не думала все эти часы, меня просто охватила та чертова нервозность, и мое тело не могло остановиться от напряжения, я ходила туда-сюда, обливалась потом, а потом меня пробивал озноб, а потом я снова вся принималась гореть.

Поздно ночью, выбившись из сил, я вошла в комнату. Он лежал неподвижно, повернувшись на бок, в том же положении. Я легла рядом. Собралась с силами и протянула руку, чтобы его обнять, и тогда он меня отпихнул, так что я чуть было не свалилась с кровати.

Он ушел посреди ночи, еще до рассвета, и больше не вернулся.

Мы прожили с ним в одном городе всю жизнь, и никогда больше не встречались. Он женился, завел детей, вырастил их. Так же, как и я.

Когда мать приехала забрать меня домой, через два дня после его исчезновения, я еще надеялась, что он вернется.

Папа искал его, как мог: на работе, у друзей, однокурсников, знакомых. Был июнь сорок первого, нашу мастерскую только что экспроприировали немцы, и у папы были другие заботы, помимо того, что придумывать, как разыскать Антониса.

Письмо от свекра и свекрови из Патры пришло месяц спустя. Мама не сказала мне, что там было написано, сказала только, что Антонис больше не вернется.

Весной сорок четвертого папа принес мне готовые бумаги о разводе, даже ни о чем меня не расспросив.

Много раз меня спрашивали, что же случилось в тот день, спрашивали тогда, в первое время, спрашивали и потом, когда я снова вышла замуж и родила детей. Я никогда не отвечала. По крайней мере, об этом Антонис должен был бы знать, он должен это знать, что никогда я не отвечала на этот вопрос, никогда и никому.

Приложение

Образцы писательства, изразцы кризиса

Книга, которую вы держите в руках, представляет собой антологию произведений писателей, удостоившихся Государственной литературной премии в номинации «Рассказ-новелла» и в номинации «Литературный дебют» в период с 2010 по 2018 гг. Эта книга сама по себе является и демонстрацией произведений, и рекомендацией к прочтению, поскольку вобрала в себя краткую, но весьма представительную подборку художественных текстов тех писателей Греции второго десятилетия XXI века, кто избрал для самовыражения жанр рассказа.

Кроме того, одновременно и параллельно со всем этим, антология, которую вы держите в руках, позволяет нам увидеть общую картину завершенного к настоящему моменту творчества представленных в антологии писателей, а также наблюдать за первыми совершенно замечательными шагами дебютантов.

Четверо из писателей, с которыми мы познакомились на этих страницах, родились в сороковых годах (Эвстафиадис, Куюмджи, Кусафанас, Маврудис), трое родились спустя еще одно десятилетие (Кириакопулос, Мицу, Сотиропулу), двое родились в «короткое десятилетие», в шестидесятые годы (Папамосхос, Хронопулу), один родился во времена Диктатуры «черных полковников» (Иконому), один в конце семидесятых годов (Кифреотис), двое – в восьмидесятых (Палавос, Фосколу), а в 1991 г. родилась получившая премию за свою новеллу Георгиу. Трое лауреатов, получивших премии за дебют (Георгиу, Кифреотис, Фосколу), родились в период с 1979 по 1991 гг. Значит, пятеро из них были детьми или подростками до конца шестидесятых, в то время как остальные еще даже не родились, в то время как трое родились после режима диктатуры.

Что касается их первого появления на литературной сцене, одному из них удалось порадоваться выходу своей книги во времена диктатуры «черных полковников» (Маврудис, 1973), другому – сразу же после нее (Эвстафиадис, 1975), Сотиропулу – пять лет спустя; и более, чем десятилетие спустя за ними следуют Кусафанас (1994) и Мицу (1995). Остальные члены компании впервые публикуются после 2003 г. (Иконому, 2003; Папамосхос, 2004; Палавос, 2007; Куюмджи, 2008; Хронопулу, 2013; Кифреотис, 2014; Георгиу, 2015; Фосколу, 2016; Кириакопулос, 2017).

Временные рамки присуждения литературных премий выходят за формальные границы недавнего кризиса, пережитого греческой общественной формацией, кризиса многоуровневого, политического, экономического, социального, культурного – кризиса, имевшего в целом всеобщий характер, охватившего каждый аспект личной жизни и общественного сознания, поскольку общепринятые социальные стандарты были снижены или вообще упразднены, а индивидуальные воззрения сменили ориентиры. Этика стала эстетикой личных переживаний, индивидуальное впитало в себя моральное и политическое содержание, а сама политика перетекла в динамическое управление толпой индивидов.

Писатели, конечно же, не все воспринимают кризис, руководствуясь одинаковыми рассуждениями и способами поиска выхода. Они восприняли его, прежде всего, как беспрецедентный феномен и форс-мажорные временные обстоятельства, а затем, и особенно в самом недавнем времени, как условие, плавно инкорпорированное в общественную фантазию, или как условие индивидуального существования. Кризис расставляет не только все точки над «и», но и прочие знаки препинания, находится в эпицентре как сюжетный элемент, определяет действия и поступки запечатленных на бумаге персонажей, дает им голос, как это, по крайней мере, происходит в собранных в настоящей антологии литературных произведениях. Само творчество представленных в антологии авторов, естественно, продолжает еще активно развиваться, так что никто не в силах предсказать, каков будет их дальнейший путь.

Социальная апатия, жизнь, превращенная в выживание, личные отказы, мечты, получившие обманчивое воплощение, обращают огни писательской рампы на закрытые пространства, на общее или личное, где экзистенциальный тупик проецируется на внутреннее «я» в мучительном поиске общения с «другим», со-общения, в котором мы все пребываем.

В рамках этого мучительного поиска, конечно же, люди отнюдь не случайно обнаруживают себя в состоянии ненависти по отношению к самому себе, даже когда внешний мир не просвечивает сквозь свои обломки. Однако социальный горизонт, часто полностью разрушенный, обрезки мира, как прожектор, освещают внутренний мир, страсти души. Писательство – хорошее прибежище, а «малая форма», о которой речь в настоящем издании, предопределена как жанр для отражения мира, повседневной жизни, находящейся в состоянии осколков и крошек. Именно наведение фокуса на психические состояния, которые приобретают символические масштабы и архетипическую глубину, именно это зачастую выступает в роли экстрактора, резко взрывающего повседневность в попытке вплетения ее материалов в текст, в рассказ, новеллу.

В таких обстоятельствах, конечно, часто тон произведению задает мнемоническое построение, но не в виде анамнезиологии, отправной точки для рыдающих излияний памяти или кладезя, из которого вызываются воспоминания о потерях и потерянных, о живых и мертвых, но в виде условия для идентификации. Смерть, страх смерти, присутствующий повсюду, встреча с землей – место происхождения и язык, то самое другое место, другая родина, другое место происхождения. А что касается любовных историй, обычно по-зверски бурных, в них тела принимают груз страхов и внутримышечных сражений, сносят удары того, что разум не смог вынести или не смог принять. Но эти любовные истории, истории сложные, как кажется поначалу, не способны спасти от страха, того страха, который все-таки объединяет нас с другими, недоступными для нас иным способом.

Тут же рядом – и меланхолические переживания и прогулки на природе, полной «невинности», по родным местам, по гористой сельской местности, по городу.

И тут же рядом и зоология – в четырех случаях это вынесено в заголовки сборников. И это не просто нежная любовь к животным в бесчеловечном пространстве, но и противовес обреченных на тщетность и безвыходность человеческих отношений. Животные приносятся в жертву ради людей, например, ради женщины; они идут бок о бок с человеком, разделяют его эмоции и важные и значимые моменты его жизни.

В то же время, спазмы молчания, которое собирается стать или уже стало словом, страсти любви и страдания тела, отмеченные или (и) травмированные безвыходными отношениями и исходящими из глубин бездны помыслами. Также мы читаем о социально изолированных группах – иммигрантах, отверженных, бездомных, «юродивых». Однако это сопровождается архетипическими мифами, и мы узнаем о маленьких ежедневных драмах, о физической силе, которая то и дело проявляется поверхностно, а иногда задает и общий тон и даже приводит к смерти – насильственной или естественной.

Часто при прочтении собранных в антологию рассказов, а также целиком тех сборников, в которые они входят, создается впечатление, что мир с писательской точки зрения уменьшился не только для того, чтобы поместиться на нескольких страницах, но он вообще уменьшился до одного события, до одного происшествия, до одного момента, прошлого или настоящего, а иногда до отпечатка или впечатления от исторического момента – ведь история творится всегда, и через литературное творчество наши писатели, старые и молодые, каждый в свою очередь вскармливают меланхолию Истории.

Итак, речь здесь о голосах, более зрелых или молодых, разнородных, многогранных и разных, обычно отличающихся по стилистике, но сходящихся в точке осознания печальных условий нашей повседневной жизни в стране, находящейся в кризисе, или, если угодно, в стране в эпоху кризиса. То есть речь о писательских орбитах, которые пересекаются, которые сходятся и сообщаются, как прекрасно демонстрирует настоящая антология, именно потому что на суд читательской публики они выставляют свои личные страсти, управляющие общим психическим и эмоциональным градусом, пока общественные добродетели находятся в поверженном состоянии.

В этих условиях будущее, если не воспринимается притупленно, то во всяком случае изучается как точка распространения, эксцентрик, а прошлое – как точка децентрализации и децентрализованная точка, уже сформированная или находящаяся под вопросом, а то, что находится в подвешенном состоянии, – это само индивидуальное существование, индивидуальная идентичность. Речь идет о состоянии критичном и продолжительном, помещенном в рамки кризисного исторического контекста, совместного или параллельного сосуществования.

Литературные методы и топосы, естественно, также отличаются многообразием.

Описательность прозаического текста, доходящая иногда до пределов и до крайней степени цинизма, приобретает ритмичную поспешность, когда в нее вклинивается густота поэтического слога, маски сменяют одна другую, накладываются одна на другую. Реалистичные картины зачастую несут в себе мощный метафорический заряд и разрываются, как бомбы, попадая внутрь других картин; молчание бессловесно, и речь часто умолкает, люди – это и есть слова, они не просто созданы из слов; многие из героев, выведенных на бумаге, – крылаты, но эти крылья еще предстоит обнаружить. Плотоядная любовь заранее экономит на прикосновениях, страх сосуществует вместе со всем тем, что от него спасает, мертвецы – это живые, и последние – это привидения; одиночество, отсутствие, сомнения обостряют жажду жизни. Комическое сменяется трагическим, все, что действительно имело место в прошлом, сливается с тем, что мы хотели бы, чтобы произошло. Коллективная моральная субстанция ставится на карту в исторически значимых условиях, цена за выживание воспринимается как бремя, но кто-то забывает об этом, а кто-то вспоминает, переосмысляя ее вновь. Воспоминания о будущем сосуществуют с надеждами на прошедшее, в радости апокалиптического блеска, когда расходятся швы памяти. Личное существование вторгается в коллективное, последнее заполняет первое в эту переходную эпоху. Точно так же и наши писатели, эти вечные самоучки, пишут в своих рассказах – изразцах писательства – именно об этом, находясь в этот переходный момент в этой стране в эпоху кризиса.

Илиас Кафаоглу,

писатель, литературный критик

Об авторах

Васили́а Георги́у

Родилась в Афинах в 1991 г., в последние годы живет и работает врачом в Германии.

Произведения

«Шестой день», издательство «Гавриилидис», 2015 (Государственная Премия в номинации литературный дебют).

Яннис Эвстафиа́дис

Родился в Афинах в 1946 г. Изучал политические и экономические науки на юридическом факультете Афинского университета. Выпустил шесть поэтических сборников и три сборника стихов разных лет. А также два общих сборника «Поэзия» и «Стихи». Кроме того, выпустил десять книг с маленькими прозаическими произведениями и рассказами и четыре тома эссе на тему музыки и литературы. Являлся автором статей и колумнистом в журнале «Печать», издал три тома со статьями и ревью. Под псевдонимом «Апиций» регулярно писал на гастрономическое темы, делая упор преимущественно на духовный и социальный аспекты, связанные с приемом пищи, и выпусти три книги на эту тему. В 2012 г. за свои музыкальные и литературные эссе был удостоен Премии Фонда Костаса и Елены Урани Афинской Академии. Его поэтические и прозаические произведения входят в разные антологии, в том числе в учебник «Сочинение – основные темы» для третьего класса Старшей школы и в учебник «Новогреческий язык» для первого класса Средней школы. С 2004 года по сей день Я. Эвстафиадис является музыкальным продюсером на Третьем канале и ведет восемь различных программ (занимается составлением музыкальной программы, продюсированием и проведением), которые насчитывают уже более 700 выпусков. Также был автором и ведущим пятидесяти выпусков телепередачи «Репетиция оркестра» на телеканале «ЕРТ».

Произведения

ПОЭЗИЯ

«Черно-белое», издательство «Икар», 1975.

«Поэзия комнаты», издательство «Икар», 1981.

«Единственного числа», частное издание, 1985.

«Упражнения на трапеции», некоммерческое издание, 1987.

«Тяжелая атлетика», частное издание, 1988.

«Пробирки», некоммерческое издание, 1989.

«Ковчег», издательство «Ипсилон»/книги, 1998.

«Поэзия 1975–1998», издательство «Ипсилон»/книги, 2004.

«Стихи 1987–2003», издательство «Ипсилон»/книги, 2004.

«Johan Sebastian Bar», издательство «Мелани», 2012.

«Урок вокала», издательство «Мелани», 2018.

ПРОЗА

«Э – Эрос», издательство «Ипсилон»/книги, 1993.

«С полным ртом», издательство «Ипсилон»/книги, 2002.

«Комната везде», издательство «Мелани», 2005.

«Написанные поцелуи», издательство «Ипсилон»/книги, 2006.

«Фарфор», издательство «Ипсилон»/книги, 2008.

«Зеркало», издательство «Ипсилон»/книги, 2010.

«Люди из слов», издательство «Мелани», 2011 (Государственная литературная премия Греции в номинации «Рассказ новелла»).

«Сто», издательство «Мелани», 2013.

«Отборный черный», издательство «Мелани», 2015.

«Славное», издательство «Мелани», 2016.

ЭССЕ

«Книга с с контрапунктами», издательство «Лесхи», 2003.

«Вторая книга с с контрапунктами», издательство «Лесхи», 2006.

«Кумиры», издательство «Мелани», 2011.

«Третья книга с с контрапунктами», издательство «Мелани», 2014.

«Контрапункты», сборное издание, издательство «Мелани», 2018.

СТАТЬИ-РЕВЬЮ

«Xpoно-graffiti», издательство «Кастаниотис», 1995.

«Tragicomedia», издательство «Opera», 1999.

«Долгожитель», издательство «Мелани», 2020.

ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

«Голодомурлыканье», издательство «Мелани», 2002.

«Песня-песнеручка», издательство «Мелани», 2003.

ПОД ПСЕВДОНИМОМ

Апиций. «Руководство по гастрономии», издательство «Кастаниотис», 2000.

Апиций. «Пенне в чернилах», издательство «Мелани», 2005.

Апиций. «Полное собрание сочинений», издательство «Мелани», 2008.

Мария Куюмджи́

Родилась в 1945 г. в Салониках, где живет и по сей день. Выпустила три сборника рассказов и один роман. Принимала участие в сборнике «Истории книг» (2014). Рассказы М. Куюмджи были опубликованы в электронных и печатных изданиях: «Энтевктирио», «Слово», «Кладезь», «Паремваси», «(де)ката» и т. д. Готовится к печати роман «Ночи в горячке» в издательстве «Кастаниотис».

Произведения

«Дикий бархат», рассказы, издательство «Кастаниотис», 2008 (Премия в номинации рассказ Фонда Костаса и Елены Урани и Премия журнала «Читатель»).

«Почему в твоей комнате так холодно?», рассказы, издательство «Кастаниотис», 2011.

«А если не рассветет», роман, издательство «Кастаниотис», 2013.

«Все может случиться от одного прикосновения», рассказы, издательство «Кастаниотис», 2016 (Государственная литературная премия Греции в номинации «Рассказ – новелла»).

Панайо́тис Кусафана́с

Родился 3 июля 1945 г. на Миконосе, где проживает и по сей день. После того, как получил образование на Миконосе (Начальная школа, 1951–1957) и на Тиносе (восьмилетняя Средняя школа, 1957–1963), изучал английскую и греческую филологию в Афинском государственном университете им. Каподистрии (1963–1968). После исполнения воинских обязанностей (1968–1971) постоянно проживает на Миконосе. Двадцать шесть лет проработал в сфере среднего образования (1976–1995). Поэт, прозаик и исследователь, автор тридцати двух книг. Его стихи и проза были переведены на английский, французский и арабский языки. Передал в дар Миконосу богатую библиотеку с редкими архивными, фотографическими и художественными материалами по истории и культуре Миконоса, а также находившееся в его собственности здание в селе Хора, в котором разместилась местная библиотека. В 2011 г. П. Кусафанасу была вручена медаль Префектуры Миконоса за вклад в культуру острова, а в 2014 г. – медаль Афинской академии «за исследовательские и писательские труды и за общий вклад в духовное развитие и культурное продвижение своей малой родины». В ближайшие планы П. Кусафанаса входит работа над третьим, четвертым и пятым томом серии «Записки» (тесты о культуре и истории Миконоса), работа над повторным изданием улучшенного и дополненного «Словаря говора о. Миконос», над сборником рассказов «Юродивые среди гностиков» и, наконец, над новеллой под названием «Бойлес Бойклис».

Произведения

ПОЭЗИЯ

«Сшивание снов», 1980 (Премия Марии Пер. Ралли),

«Безвременное», 1985.

«Властелин большого капкана», 1986.

«Фиолетовый цвет Поэзии», 1991.

«Выслеживаемый», издательство «Издательство Друзей», 1994.

«Стихи и четыре творения» (сборное издание пяти поэтических сборников П. Кусафанаса вместе с переводом «Выслеживаемого» на английский язык, выполненным Дэвидом Коннолли), издательство «Индиктос», 2011.

ПРОЗА

«Роза огня», 1985.

«Кресло-качалка и другие истории», издательство «Нефели», 1996.

«Эти вещи еще и немые», издательство «Нефели», 1999.

«Деревянная кошка и другие ловушки», издательство «Нефели», 2004.

«Сердечная занавеска (Сказка на все времена, для всех мест и для всех (почти) возрастов)», издательство «Индиктос», 2005.

«Маленький триптих ностальгии», издательство «Индиктос», 2006.

«Косые истории, которые заканчиваются вопросительным знаком (мифо-истории о губительных последствиях Времени)», издательство «Индиктос», 2009 (Государственная литературная премия Греции в номинации «Рассказ новелла»).

«Сырок, творожок (правдивая сказка)», издательство «Κ.Δ.Ε.Π.Α.Μ.» & издательство «Стефанидис», 2010.

«Примечательные встречи (мифо-истории о замечательных встречах)», издательство «Индиктос», 2011.

«В беспорядке осталось самое сложное (архив метеорологических, эмоциональных и прочих происшествий)», издательство «Индиктос», 2016

РЕДАКЦИЯ – ТЕКСТЫ ПО ИСТОРИИ И КУЛЬТУРЕ МИКОНОСА

«Посторонись-ка!», Префектура Миконоса, 1986, издательство «Индиктос» и Префектура Миконоса, 2002.

«Один лорд на Миконосе и Дилосе в 1749» (An Irish Lord in Mykonos, Delos and Rhenea in the year 1749), 1989, 1991.

«Делос, весна 1991 н. э., Delos, Spring 1991 A. D., A Photographic Itinerary», Префектура Миконоса, 1991.

«Поэмы и стихи Панагу Аксиотиса», издательство «Микониатики», 1993.

«Словарь говора острова Миконос», «Фонд технологии и исследования», «Университетское издательство Крита», 1996.

«Письма к Мелпо», издательство «Микониатики», 1997.

«Воспоминания о Миконосе – комментарии к фотографиям (1885–1985)», тома I & II. Mykonos (1885–1985), A Photographic Memento, «Фонд технологии и исследования», «Университетское издательство Крита», 1998.

«Записки I и II, Тексты о культуре и истории Миконоса», издательство «Индиктос», 2002 (Государственная премия за лучшую хронику).

«Людовик Руссель. Сказки Миконоса», издательство «Индиктос» и Префектура Миконоса, 2007.

«Записки IV, Тексты о культуре и истории Миконоса (Известные и неизвестные страницы путешествий на Миконос и Делос сквозь века)», издательство «Индиктос» & Библиотека Панайотиса Кусафанаса – Государственной фонд исследований культуры и традиций, 2018.

«Записки VII, Тексты о культуре и истории Миконоса» (история и истории – две большие семьи и некоторые известные на острове личности – флора Миконоса – книжные рецензии), издательство «Индиктос» & Библиотека Панайотиса Кусафанаса – Государственной фонд исследований культуры и традиций, 2019.

«Записки VI, Тексты о культуре и истории Миконоса» (Духовные и прочие лица Миконоса – книги, премии, юбилеи и письма), издательство «Индиктос» & Библиотека Панайотиса Кусафанаса – Государственной фонд исследований культуры и традиций, 2020.

Хри́стос Кифрео́тис

Родился в 1979 г. в Никосии, детство провел в Афинах. Выпустил сборник рассказов и роман. За свою первую книгу получил Государственную литературную премию Греции в номинации «Литературный дебют», а также вошел в короткий список Премии за номинации «Дебют в прозе» журнала «Читатель» и Премии в номинации «Литературный дебют» журнала «Клепсидра». Его рассказы были опубликованы в журналах «Эндевктирио», «(де)ката» и «The Book'Journal», a также в различных газетах и сборниках. Критические статьи X. Кифреотиса были опубликованы в «Редакторской газете» и в журналах «Читатель», «Оропедио», и «The Book'Journal».

Произведения

«Нормально», сборник рассказов, издательство «Патакис», 2014 (Государственная литературная премия Греции в номинации «Литературный дебют»).

«Там, где мы живем», роман, издательство «Патакис», 2019.

Йоргос Кирьякопулос

Родился в Афинах в 1958 г. Изучал право и политические науки в Афинах и в Лондоне. Работал в коммерческих фирмах, параллельно создавая свое личное пространство, в котором сосуществуют исследования в области современной греческой керамики, фотография, литературное творчество, еда и вино, друзья, политика, архитектура, история, археология и Афины.

Готовит к изданию вторую книгу – «Археология вчерашнего дня: разрушенные дома и усадьбы Эгейского моря».

Произведения

«Праправнучка арапки и другие истории», издательство «Вивлиополион тис Эстиас», 2017 (Государственная литературная премия Греции в номинации «Рассказ – новелла»).

Ко́стас Мавруди́с

Родился на о. Тиносе в 1948 г. Изучал право в Афинах. Первая публикация вышла в 1968 г. Выпустил пять поэтических сборников, четыре книги с краткими прозаическими текстами в поэтическом духе, текстами смешанного характера (маленькие рассказы, афоризмы, нано-эссе и описание впечатлений от путешествия), книгу, в которой собраны статьи и заметки, опубликованные в разное время в газетах и журналах, и сборник коротких рассказов. Готовится к изданию книга (тексты разных жанров) под названием «Соль с Бад Исл».

Произведения

«Причины две», 1973.

«Поэзия», издательство «Трам», 1978.

«С обратным билетом», издательство «Эстия», 1983, издательство «Плетрон», 1999.

«Время взаймы», издательство «Кедрос», 1989.

«Жизнь с врагами», издательство «Дельфини», 1998, издательство «Мелани», 2008.

«Занавески Гарибальди», издательство «Нефели», 2000, 2018.

«Визит к старику со слабоумием», издательство «Кедрос», 2001.

«Стенография», издательство «Кедрос», 2006, 2007.

«Четыре времени года», издательство «Кедрос», 2010 (Премия в номинации рассказ электронного журнала «Читатель», 2013).

«Бессмертие собак», издательство «Полис», 2013 (Государственная литературная премия Греции в номинации «Рассказ – новелла» и Премия в номинации рассказ электронного журнала «Читатель»).

Андре́ас Ми́цу

Опубликовал девять сборников рассказов и две новеллы. Его новелла «Господин Епископакис» (2007) была поставлена на театральной сцене в 2008 г. (Майнас, Сперелаки, К. Казанас [Премия Карла Куна 2008]). Изучал философию на ступени PhD, английскую филологию и средневековую и новогреческую литературу. В течение тридцати лет преподавал в государственных учебных заведениях, являлся Советником Общества филологов Афин (1998–2014). Также преподавал творческое письмо и теории повествования в Греческом центре книги, на философском факультете Афинского национального университета им. Каподистрии и на отделении коммуникации и СМИ того же университета, а также в «ИАНО», в «FNAC» и т. д. Его книги переведены на английский, французский, итальянский языки. В свое время работал литературным критиком в газете «Бима» (1999–2001). Критические тексты и эссе А. Мицу публиковались в газетах и литературных журналах. Родом из Амфилохии.

Произведения

«Яблоко, айва, веточка базилика», рассказы, издательство «Итака», 1982.

«Страх взрыва», рассказы, издательство «С. Захаропулос», 1987.

«Истории случайного реализма», рассказы, издательство «Одиссеас», 1990, издательство «Нефели», 1994, издательство «Кастаниотис», 2005.

«Картежник испугался», рассказы, издательство «Нефели», 1993, издательство «Кастаниотис», 2006.

«Неубедительная ложь Орестиса Халкиопулоса», роман, издательство «Кастаниотис», 1995 (Государственная Премия в номинации роман).

Смех, рассказы, издательство «Кастаниотис», 1998.

«Осы», рассказы, издательство «Кастаниотис», 2001 (Премия по литературе Афинской Академии – Фонд Костаса и Елены Урани).

«Собака Мари», роман, издательство «Кастаниотис», 2004.

«Господин Епископакис», новелла, издательство «Кастаниотис», 2007 (Приз читательских симпатий Греческого центра книги – ЕРТ).

«Милость женщин», рассказы, издательство «Кастаниотис», 2009.

«Любимчик пчел», роман, издательство «Кастаниотис», 2010.

«Желтый солдат», роман, издательство «Кастаниотис», 2012.

«Восхитительная женщина и рыбы», рассказы, издательство «Кастаниотис», 2014 (Государственная литературная премия Греции в номинации «Рассказ – новелла»).

«Александра», роман, издательство «Кастаниотис», 2015.

«Галина, мрачная домработница», новелла, издательство «Кастаниотис», 2017.

«Орфей и Андрей», рассказы, издательство «Кастаниотис», 2018.

«Полицейский», роман, издательство «Кастаниотис», 2019.

Хри́стос Иконо́му

Родился в Афинах в 1970 г. Писатель, журналист и преподаватель творческого письма, также занимался переводами. Выпустил четыре сборника рассказов и пять театральных пьес. Второй сборник рассказов, «Что-то будет, вот увидишь», был переведен на английский, французский, немецкий, датский, испанский, итальянский и хорватский языки. Третий сборник рассказов, «Добро приедет из-за моря», был переведен на английский, французский и итальянский языки. Французское издание было отмечено премией «Coup de Coeur» журнала «Le Point». Рассказы X. Иконому были переведены на двенадцать иностранных языков, сошли в состав греческих и международных антологий, в частности, «Best European Fiction 2019» (Dalkey Archive Press), были поставлены на театральной сцене и в кино.

Произведения

СБОРНИКИ РАССКАЗОВ

«Женщина у перил», издательство «Эллиника граммата», 2003.

«Что-то будет, вот увидишь», издательство «Полис», 2010 (Государственная литературная премия Греции в номинации «Рассказ – новелла» и Литературная премия молодых литераторов [Prix Littéraire des jeunes Européens]).

«Добро приедет из-за моря», издательство «Полис», 2014.

«Дочери вулкана», издательство «Полис», 2017.

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Мао (Государственный областной театр в Серрес, 2012).

Blackout (Маленький протест), 2013.

Маршруты (Фестиваль Афин и Эпидавра, 2017).

Осада Elusia (Extended Universe Project, 2020).

Project Europa (Royal Shakespeare Company, 2020).

Яннис Палаво́с

Родился в 1980 г. в с. Велведо в области Козани. Изучал журналистику в Солунском университете им. Аристотеля и культурный менеджмент в университете «Пантио». Выпустил три сборника рассказов и написал сценарии к двум комиксам. Также был редактором переиздания сборника рассказов Афанасиоса Ф. Гравалиса под названием «Разбитые колонны» (Митилена, 1930, переиздание: издательство «Нефели», 2019) и переводил следующих авторов: Tobias Wolf, Flannery O'Connor, Breece D'J Pancake, Wallace Stegner, William Faulkner и др. Сборник рассказов «Шутка» был переведен на французский и болгарский языки. Комикс «Труп» был переведен на французский язык.

Произведения

ПРОЗА

«Настоящая любовь и другие истории», рассказы, издательство «IntroBooks», 2007.

«Шутка», рассказы, издательство «Нефели», 2012 (Государственная литературная премия Греции в номинации «Рассказ – новелла», Премия в номинации рассказ электронного журнала «Читатель»).

«Ребенок», рассказы, издательство «Нефели», 2019.

КОМИКСЫ

«Труп», сценарий совместно с Тасосом Зафириадисом, иллюстрации Фанасиса Петру, издательство «Jemma Press», 2011.

«Гра-гру», сценарий совместно с Тасосом Зафириадисом, иллюстрации Фанасиса Петру, издательство «Икарос», 2017 (Премии в номинации «Комикс» и в номинации «Сценарий греческого комикса»).

Или́ас А. Папамо́схос

Родился в 1967 г. в Касторье. Издал шесть сборников рассказов. Сборник рассказов «Лиса на лестнице и другие истории» был переведен на французский язык («Le renard dans l'escalier», издательство «Le miel des anges», 2018). Рассказы И. Папамосхоса переведены на французский, шведский и албанский языки.

Произведения

«В добрый путь, куколка… и другие истории», издательство «Кедрос», 2004.

«Догонялки со временем», издательство «Кедрос», 2005.

«Неполная арифметика», издательство «Кедрос», 2009.

«Сердечная мышца», издательство «Метехмио», 2011.

«Лиса на лестнице и другие истории», издательство «Кихли», 2015 (Государственная литературная премия Греции в номинации «Рассказ – новелла»).

«Память дерева», издательство «Патакис», 2019.

Э́рси Сотиропу́лу

Родилась в Патрах, живет в Афинах. Изучала философию и культурную антропологию во Флоренции, работала советником по культуре в Посольстве Греции в Риме. Пишет стихи, новеллы и романы. Была удостоена премии «Средиземноморье» (Prix Méditerranée étranger 2017) за книгу «Что остается от ночи» (во французском переводе «Ce qui reste de la nuit», издательство «Stock»). Ее произведения были переведены на французский, английский, немецкий, испанский, итальянский и шведский языки.

Произведения

«Яблоко + Смерть +… +…», издательство «Плетрон», 1980.

«Каникулы без трупа», издательство «Акмон», 1980, издательство «Кастаниотис», 1997.

«Три праздничных дня в Яннине», издательство «Нефели», 1982, издательство «Кедрос», 2001.

«Фарс», издательство «Кедрос», 1982, издательство «Патакис», 2010.

«Мексика», издательство «Кедрос», 1988.

«Свиноверблюд», издательство «Кедрос», 1992.

«Король игровых автоматов», издательство «Кастаниотис», 1998.

«Зигзаги в померанцах», издательство «Кедрос», 1999, издательство «Метэхмио», 2012 (Государственная литературная премия Греции в номинации «Роман» и Премия за роман журнала «Я читаю»).

«Горячий круг», издательство «Эллиника граммата», 2000.

«Укрощая зверя», издательство «Кедрос», 2003.

«Луч во тьме», издательство «Кедрос», 2005.

«Ева», издательство «Патакис», 2009.

«Чувства голубой печали, одежды красного огня», издательство «Патакис», 2011 (Государственная литературная премия Греции в номинации «Рассказ – новелла»).

«Что остается от ночи», издательство «Патакис», 2015.

«Ты можешь?», издательство «Патакис», 2017.

«Человек в море», издательство «Патакис», 2018.

Урсу́ла Фоско́лу

Родилась в Афинах в 1986 г. Изучала право, работает графическим дизайнером. Входит в редакционный совет журнала «Кладезь» и является администратором его интернет-сайта. Ее переводы и рассказы были опубликованы в литературных журналах «Новая ответственность», «Новый уровень», «Дерево», «(де)ката», «Ради», «manifesto», «Берег», «Трака», «Бродяга», «Кладезь».

Произведения

«Кит», малая и большая проза, издательство «Кихли», 2016 (Премия молодого писателя журнала «Клепсидра» и Государственная литературная премия Греции в номинации «Литературный дебют»).

«Два» (второй голос в романе Елены Маруцу), издательство «Кихли», 2018.

Елиса́вет Хронопу́лу

Родилась в 1961 г. в Афинах. Изучала кинематографию и театральное искусство. С 1987 г. работает режиссером, сценаристом и монтажером. Была режиссером следующих фильмов: «Малая медведица» (2015), «Ганнибал у ворот» (2011), «Одной песни недостаточно» (2003), «Вчера вечером» (1998), «Вот это и случилось» (1995), к которым сама написала сценарии. Была режиссером и монтажером телевизионных фильмов и телесериалов. Из телевизионных работ особенно выделяется документальный фильм «Политическое заключение в Греции XX века» («Параскинио», ЕРТ, 1998). Выпустила два сборника рассказов.

Произведения

«Он носит костюм», издательство «Полис», 2013.

«Другой враг», издательство «Полис», 2017 (Премия в номинации рассказ Фонда Костаса и Елены Урани Афинской Академии, Государственная литературная премия Греции в номинации «Рассказ – новелла»).

Примечания

1

Строка из поэмы О. Элитиса «Достойно есть», поэтический перевод И. Харламова.

2

Д. Соломос. Лирическая поэма «На смерть лорда Байрона», примечание поэта № 2.

3

Греческая народная «Песнь о мертвом брате».

4

Йоргос Сеферис «Шестнадцать хайку» (Хайку № 16).

5

Англ. «кнуты и насмешки». Строка из «Гамлета» У. Шекспира.

6

Йоргос Сеферис. «А. Дом у моря» (Сборник «Дрозд»).

7

Строка из трагедии Софокла «Электра», здесь приводится в переводе Φ. Φ. Зелинского.

8

Греческая пословица «годы приносят разуменье».

9

Софокл «Электра», строка 179.

10

Рассказ печатается в переводе А. Ковалевой.

11

Государственная энергетическая корпорация Греции.

12

Кукуэды – члены Коммунистической партии Греции (от ККЕ – Коммунистическая партия Греции).

13

Заглавие и идея настоящего текста основаны на строке «Сардина будет плавать в консервной банке» из стихотворения «Декалог» Ферана Фернандеса (опубликованного в журнале «Дендро», выпуск 159–160, в переводе на греческий язык Вики Руска).

14

Этот отрывок из главы «Воспоминание о чтении» и введение к главе «В библиотеке» взят из произведения Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой», в греческом классическом переводе Александроса Скалидиса.

15

Лука 41,1.

16

«Смертельно свежие» – строка Янниса Варвериса.

17

«Второй речитатив Леонидаса Рагусиса» является отрывком из «Свадьбы Фигаро» в греческом переводе Павлоса Матесиса.

18

«Ария удовлетворения» является арией Тамино «Dies Bildnis ist bezaubernd schön» из «Волшебной флейты» Моцарта, на либретто Эммануэля Сиканедера, перевод Александроса Исариса.

19

Финальная фраза «Ответного слова Леонидаса Рагусиса» – см. соответствующую фразу Чарльза Фостера Кейна в фильме Уэллса «Гражданин Кейн»: «I am, have been and will be only one thing – an American».

20

Во «Втором сне Леонидаса Рагусиса» диалоги и монолог взяты из большой сцены с видениями (Scene delle apparizioni) из оперы «Макбет» Дж. Верди, на либретто Ф. Павье, в греческом переводе Вангелиса В. Илиопулоса.

21

Поэтический перевод О. Б. Румера.

22

Марсель Пруст (1871–1922) «В поисках утраченного времени» (Со стороны Свана).

23

Эта собака прекрасно может посмотреть в глаза даже епископу!

24

Молодой, любвеобильный, аморальный главный герой романа «Красное и черное» Стендаля.

25

Софокл «Антигона», ст. 790. Приводится в переводе Φ. Φ. Зелинского.

26

Оскорбительное прозвище болельщиков клуба «Панафинаикос».

27

Красный шарф – отличительный аксессуар болельщиков футбольного клуба «Олимпиакос».

28

Оскорбительное прозвище болельщиков футбольного клуба «Олимпиакос».

29

Оскорбительное прозвище болельщиков футбольного клуба «АЕК».

30

Главный официальный клуб болельщиков команды «Олимпиакос».

31

Имеется в виду желтый византийский флаг с черным двуглавым орлом, эмблема футбольного клуба «АЕК».

32

28 октября в Греции отмечается национальный праздник «день Охи» («день Нет»), в память об отклонении ультиматума, предъявленного фашистской Италией греческому правительству 28 октября 1940 г.

33

В новогреческой культуре Харон является персонификацией смерти.

34

Принятый в Греции оскорбительный жест с растопыренной пятерней, направленной на собеседника.

35

Лат. «проклятие памяти».

Content

Коллектив авторов
Современная греческая проза
Антология
Рассказы и новеллы писателей-лауреатов Государственной Литературной премии Греции
(2010–2018 гг.)

Две антологии во имя культуры

От Европейской ассоциации неоэллинистов

Слово современным греческим литераторам

Панагиотис Кусафанас Косые истории со знаком вопроса

Новоселье

Христос Иконому Мао

Мао

Яннис Эвстафиадис Люди из слов

Сардина будет плавать в консервной банке

Около двенадцати

Первый речитатив Леонидаса Рагусиса

Воспоминание о чтении

Источник вдохновения

В библиотеке

Сон Леонидаса Рагусиса

Брифинг с техническими советниками

Собрание акционеров

Пресс-конференция

Перед аквариумом

Докладная записка

Второй речитатив Леонидаса Рагусиса

Обсуждение упаковки

Конечный вариант упаковки Ария удовлетворения

Презентация

Ответная речь Леонидаса Рагусиса

На «мостике»

Вечер в опере

Интермедия I

Интермедия II

Второй сон Леонидаса Рагусиса

Рондо-финале

Эпилог

Эрси Сотиропулу Чувства голубой печали, одежды красного огня

Даже в раю кто-то блефует

Яннис Палавос Шутка

Мария

Костас Маврудис Бессмертие собак

41

Андреас Мицу Восхитительная женщина и рыбы

Дешево отделался

Христос Кифреотис Нормально

Меловая пыль

Илиас Папамосхос Лиса на лестнице и другие истории

Лиса на лестнице

Василиа Георгиу Шестой день

Шестой день

Мария Куюмджи Все может случиться от одного прикосновения

Болото

Урсула Фосколу Кит

Красный кадмий

Йоргос Кириакопулос Праправнучка арапки и другие истории

Виктория

Елисавет Хронопулу Другой враг

Каждое утро

Приложение Образцы писательства, изразцы кризиса

Об авторах

Васили́а Георги́у

Яннис Эвстафиа́дис

Мария Куюмджи́

Панайо́тис Кусафана́с

Хри́стос Кифрео́тис

Йоргос Кирьякопулос

Ко́стас Мавруди́с

Андре́ас Ми́цу

Хри́стос Иконо́му

Яннис Палаво́с

Или́ас А. Папамо́схос

Э́рси Сотиропу́лу

Урсу́ла Фоско́лу

Елиса́вет Хронопу́лу

Примечания