Светлая Марина

Если это любовь (СИ)

… о равенстве в здоровой советской семье… и про клубничное варенье

– Не понимаю. Я не понимаю. Вот уже который месяц думаю и совсем не понимаю, как Паша мог жениться на той девице. Нет, я, конечно, помню, что все профессии важны, и что у нас все равны, и какая разница, что у нее нет образования, и разговаривает она на каком-то странном языке. Но ты мне ответь, вот ответь мне, Николаша, ты веришь в то, что он ее любит? После того, что у него было с Татьяной? Ты помнишь, как он убивался? Я даже боялась, как бы он чего с собой не сделал. Но тогда это было объяснимо. Танечка – девушка видная, умница, красавица! С ней и поговорить можно, и людям показать не стыдно. А с Пашей как они смотрелись рядом – словно созданы друг для друга. Две половинки. И что в итоге? Вот это пушистое в розовом платьице? Я уж думала, она беременная. Ну, думаю, куда ж деваться. Так ведь нет! И чем только была занята его голова? Вот у Танюши родной дядя в обкоме партии не последний пост занимает, это было бы так полезно для Паши. Но вместо этого у него тесть – механик колхозного гаража!

Изольда Игнатьевна устало выдохнула и обмахнулась веером. Вечер был жаркий, безветренный и влажный. В автомобиле это чувствовалось вдвойне.

Николай Васильевич (нет, не Гоголь – Горский), профессор кафедры французского языка и литературы Одесского педа, уныло взглянул на часы, покрепче взялся за руль, вгляделся в дорогу перед собой. И медленно, нравоучительным тоном, будто читал лекцию своим студентам, заговорил:

– Хорошо. Изволь по порядку, хотя говорено это было уже десятки раз. Павел никогда никого из нас не слушал. Он всегда был самостоятельной личностью, и мы с тобой принимали это. Он решил идти на юридический, и это было только его решение, на которое я не влиял. Весь этот его комсомол – мое мнение ты знаешь, как никто другой. Эту бы энергию да в созидание! Татьяна… Вей зе мир! Что ты все вздыхаешь по Татьяне? Никто ее таки не просил замуж в девятнадцать лет выскакивать. То, что она не дождалась Павла из армии – это тоже только ее решение. По-твоему что? Если у нее там не сложилось, он должен был все простить и принять ее обратно? Иногда мне кажется, что ты забываешь, что это Паша – твой сын, а не Татьяна – дочь.

Он перевел дыхание и снова посмотрел, как стрелка на часах медленно движется по циферблату.

– Теперь что до Лизы. Он на ней, на минуточку, женился. Горские женятся один раз. Это ты тоже знаешь. И тебе придется принять его брак. Не думаю, что это сложно, учитывая, что мы живем в разных городах.

– А могли бы в одном! – в сердцах воскликнула Изольда Игнатьевна и обреченно махнула рукой, на которой возмущенно звякнули браслеты. – Как же ты не понимаешь? Вот и Павел весь в тебя! Ничего слушать не желаете. Танечка ведь извинялась потом. Ну ошиблась девочка, с кем не бывает. Но ведь осознала. Сколько слез она пролила! Так вы ж, Горские, упертые, как… сам знаешь кто!

– Знаю, знаю, – улыбнулся Николай Васильевич. – А еще знаю, что как Пашка на заводе не последнюю должность занял, как заводской комитет комсомола возглавил, как квартиру ему дали, так сразу и осознала все твоя Танька.

– Ну конечно, – ворчливо протянула супруга, – просто ты вареники у свахи уплетал так, что за ушами трещало! Потому и невестка тебе хорошая. Да ну вас!

Изольда Игнатьевна обиженно поджала губы. Потом достала из сумочки пудру-компакт и придирчиво оглядела лицо, отразившееся в зеркальце. Осталась довольна. Выглядела она, несмотря на маячившую на горизонте пенсию, еще очень даже… презентабельно. Короткая стрижка ее определенно молодила. Редкую седину подкрашивала хной, что шло к ее смугловатой коже. А высокие скулы, все еще пухлые губы и раскосые, почти черные глаза отвлекали от появившихся морщинок вокруг этих самых глаз.

Она улыбнулась, поправила пальцами челку, громко щелкнула пудреницей и, небрежно отправляя ее в сумку, спросила:

– Ну скоро уже этот поезд?

– В 20:14 по расписанию, через 8 минут, – ответил Николай Васильевич и остановил автомобиль у здания железнодорожного вокзала. – Кстати, у твоей матушки вареники тоже сказка были.

С этими словами он вышел из машины, обошел ее, открыл дверцу и подал руку жене.

– Ты меня сейчас обидел, Николаша. Очень обидел. Но хотя бы теперь, на склоне лет, я узнала, что ты женился на мне из-за сказочности вареников моей матушки, – трагично заявила Изольда Игнатьевна, вложила свои пальцы в ладонь мужа и, крепко ухватив ее, также покинула салон автомобиля.

Он же наклонился, нежно поцеловал ее руку и сказал:

– Это была страшная тайна, которую ты не должна была знать. Но оставлять меня после тридцатилетнего брака уже поздновато, не находишь?

– Вот на это даже не надейся! – Изольда улыбнулась, от чего стала выглядеть еще лет на десять моложе, взяла мужа под руку и мечтательно протянула: – Идем встречать нашего непутевого сына с нашей удивительной невесткой. И дернул же тебя черт их пригласить!

– Семья должна быть сплоченной, – пожал плечами Николай Васильевич.

Поезд опаздывал. Минут на пятнадцать точно.

И Лизка, выглядывая в окошко, вздыхала не менее тяжело, чем несколькими минутами ранее ее свекровь. Она бы растянула эти пятнадцать минут еще часов на пятнадцать. Удивительных родителей своего удивительного мужа она боялась, как огня. Было в них что-то недосягаемое. А машинистке комитета комсомола сутисковского завода «Автоэлектроаппаратура» – тем более. Она собственного мужа перестала по имени-отчеству называть только после того, как он после свадьбы провел с ней обстоятельную беседу по этому поводу.

Теперь она периодически косилась на свое отражение на стекле и думала, что, может быть, зря подстриглась. Скажут еще, что селючка под городскую заделалась. А рожа все равно сельская.

– Довго ще? – спросила она своего ненаглядного супруга, сидевшего рядом.

– Скоро будем, – ответил Павел и поднялся, чтобы стащить с полки чемодан.

Потом снова присел рядом с Лизой, обнял ее за плечи и негромко проговорил:

– Ты, главное, не переживай. Все хорошо будет. У нас на даче славно, вот увидишь. И море рядом. Будем с тобой на пляж каждый день ходить.

– А сьогодні вже нє? – чуть оживилась Лизка. – Не вийде?

– Ну, если только на луну посмотреть, – рассмеялся Горский.

– Ой, я шось не подумала, – улыбнулась Лизка. – Паш, а ти банку з клубнікой не забув, га? Цей год не варення – казка вийшло!

– Как я мог ее забыть, если ты сама ее в чемодан упаковала? Отцу вручишь – он сладкое любит.

– А Ізольда Ігнатівна шо любе?

– Мясо, – усмехнулся Павел.

– О! То я можу таких котлєт наробить! Ну ти ж знаєш, які в мене котлєти, Паш!

– Нет, Лиз, готовить ты не будешь, – ответил Павел. – Мы едем в отпуск! Отдыхать! Да и мама привыкла к тому, что Ольга Степановна готовит. Это наша домработница с незапамятных времен.

– А шо я буду дєлать? – Лизка изумленно воззрилась на своего супруга, привычно уже почувствовала, что сердце в груди забилось чаще от одного взгляда на него, но тут же ринулась в бой: – Нє, то не діло! Ти хочеш, шоб я зі скуки померла? В вас хоч огород на дачі є?

– Лиза, – сдержанно заговорил Павел, из последних сил стараясь не рассмеяться. Слишком ярко он представил себе картину, как поутру Лиза копает грядки под помидоры среди материных роз. – Лиза! Для того, чтобы ты не умерла со скуки, у тебя есть я! Тебе мало?

Вся беда в том, что Лизка уверена была – ей много. Павла Николаевича Горского – для нее слишком много. Влюбленная в него с первого рабочего дня, она шесть лет пыталась его покорить, как трактора покорили целину. Или как если бы получилось повернуть сибирские реки вспять. А теперь, когда покорила… кстати, весьма неуклюже и как-то неубедительно, никак не могла понять – и за что ей, Лизке Довгорученко, такое счастье. Ведь смирилась давно, что он – птица совсем другого полета. Потому что это только так говорят, что в Советском Союзе все равны. Но на поверку выходит, что он – юрисконсульт из интеллигентной семьи, а она – только что пишет без ошибок. И то не всегда.

Нет, они хорошо жили. Восемь месяцев уже. Но мысль о том, что Павел вот-вот опомнится, одумается, нет-нет, да и лезла в голову. А теперь еще эта дача, будь она неладна! Ей бы хоть слово понять, что они там между собой говорить будут! Папаша-профессор, мамаша – дочь композитора, Паша… Паша – солнце на ее жизненном небосклоне!

Лизка улыбнулась и, надеясь, что ее голос звучит достаточно беззаботно, ответила:

– Ну і шо ми будемо робити?

– Мы… – Горский обнял Лизу крепче и принялся рассказывать, – будем валяться на пляже, купаться в море, ездить в город. Жаль, театры закрыты, но мы будем гулять. По улицам, в парках. Машину у отца возьмем и куда-нибудь съездим. Не переживай, еще отпуска не хватит…

В этот момент поезд скрипнул тормозами в последний раз, дернулся и встал, как вкопанный.

– Вот и приехали! – улыбнулся Павел.

– Ой, мамо, – пробормотала Лизка и схватилась за сумку.

– Мама наверняка уже здесь.

Он забрал у Лизы сумку, взял чемодан и уверенно пошел к выходу, заметив краем глаза родителей, спешащих по перрону.

Когда они показались на подножке вагона, отец расплылся в улыбке и махнул детям рукой. Лиза стояла за спиной Павла. В сдержанном бежевом платье с белым воротничком и неожиданно подстриженная почти точно, как ее свекровь. Может, только чуть-чуть длиннее. От завивки, произведшей впечатление на свадьбе, не осталось и следа. Он повернул голову к супруге и сказал:

– Видишь, не все так плохо!

– Вот это и подозрительно, – отозвалась Изольда Игнатьевна, любезно улыбаясь детям.

– Привет, родители! – весело сказал Павел. Поцеловал мать, пожал руку отцу и притянул поближе жену.

– Здрастуйте, мамо, тату! – выпалила Лизка, жизнерадостно улыбаясь родителям, и затараторила: – А ми якось насилу доїхали. Та й в поїзді так жарко, прям пекло було. А ви тута як? Я вам варення везу! Клубніка. Паша сказав, ви любите. Я б і огурці взяла, та з цього урожаю іще нічого не закрили. Ну то може ви самі приїдете до нас осінню, га?

– Лучше вы к нам… – вымолвила «мамо», удерживая на лице улыбку и усиленно обмахиваясь веером. – Вот на следующий год приедете – и привезете.

– Та на той год вони вже несвіжі будуть! Всю зиму простоять!

– Ну… настоятся, выдержатся… или что там. Лиза! Неважно все это на самом деле. Мы и без них, без огурцов вам… рады.

– Правда? – не веря своим ушам, спросила Лизка.

– Правда! – громогласно заявил профессор Горский. – Паш, машина у вокзала, пошли.

… о пользе образования и моральном облике секретаря комсомольской ячейки

Павел Николаевич Горский в первый же час пребывания под родительским кровом умудрился потерять собственную жену. Дело было в том, что вернувшись из душа, он не нашел ее в комнате, где она собиралась распаковать вещи. Впрочем, свежая рубашка и брюки висели на спинке стула.

Павел отправился на поиски. Во дворе и на веранде Лизы не было. Он тихонько заглянул в гостиную и улыбнулся привычной картине: мама что-то наигрывала на фортепиано, отец сосредоточенно смотрел на шахматную доску. Они были только вдвоем.

Пропажа обнаружилась спустя еще пять минут на кухне.

– Ну Ольга Степанівна, тьоть Оль, ну шо ви все сама да сама! – увещевала Лизка домработницу. – Я ж допоможу! Може, порізати чогось? Га? Чи в мене рук нема?

– Лиза, – позвал Горский, – у нашей Ольги Степановны на кухне абсолютная монархия. Давай не будем ей мешать, – он протянул жене руку. – Идем к родителям.

– А ми будемо строїть комунізм. Да, тьоть Оль? – упрямо спросила Лизка. – Ну їх, тих буржуїв!

– Спасибо, Лизавета… – Ольга Степановна, женщина преклонного возраста, в опрятном переднике и шишом седых волос на затылке, вопросительно глянула на Лизу.

– Петровна, – подсказал Павел.

– Лизавета Петровна, – кивнула домработница и неопределенно махнула рукой: – Вы уж коммунизм стройте там. А мы здесь по старинке, по-привычному.

Лиза обреченно вздохнула. Все, что угодно, лишь бы подольше не показываться на глаза Горским-старшим. Но тут даже домработница против нее!

– Ну… як хочете, – сказала она и снова широко улыбнулась. – Як заморитесь, зовіть!

– Идем! – повторил Павел, щекотнул подошедшую Лизу за бок и шепнул: – Признавайся, родителей боишься?

– Ще чого! – возмутилась Лизка, убирая в сторону его руку – еще не хватало при посторонних. – Пошли!

И с этими словами она решительно двинулась в гостиную.

Так они и зашли – воинственная Лиза впереди, улыбающийся Павел сзади. Изольда Игнатьевна на минуту прервала пассаж и взглянула на детей.

– Как вам дом, Лиза? – спросила она с нотками дружелюбия в голосе.

– Красіво! Дуже! – искренно ответила Лизка. Справедливости ради, дача Горских была едва ли не больше того дома, где сама Лизка выросла. Да и наличие фортепиано впечатляло. Пожалуй, больше всего остального. – З таким домом ніяка квартіра не нужна! Можно жить, якщо ще огород є. Ви мені потім покажете ваші грядки?

Ответом ей послужили странный горловой звук, приоткрытый рот свекрови и голос Павла:

– Я обязательно покажу тебе клумбы, которые здесь имеются. Завтра днем.

Сообразив, что сказала что-то не то, Лизка, вздернув подбородок, чтобы никто ни за что не догадался, что она растеряна, направилась к креслу возле свекра.

– К слову, я таки не прочь заиметь пару грядок с огурцами, – подал голос Николай Васильевич, по всей видимости, обращаясь к супруге и не отрывая взгляда от шахматной доски. – А вы, Лиза, что-нибудь в них понимаете?

– Ну так, нємножко… – пролепетала Лиза. – В мене більше мама… Я працюю на заводі.

– Мы помним, Лиза, что вы работаете на заводе. Уж который год в машинистках… – будто невзначай бросила Изольда Игнатьевна.

– Мама! – сердито сказал Павел.

– Неужели что-то изменилось? – удивленно спросила она.

– Не машинистка, а секретарь. И что плохого в этой профессии?

– Ничего, но за это время можно было уже окончить институт! – заявила Изольда Игнатьевна и демонстративно заиграла что-то пафосно-печальное.

– А я буду поступать! – трагично воскликнула Лизка, досадуя на себя, что когда-то не прислушалась к советам Катьки Писаренчихи. – Ми від вас повернемось, і в Вінницький пєдінститут піду. На заочне.

– Разумеется, пойдете, – улыбнулся Николай Васильевич. – К слову, Изольда Игнатьевна и сама получила свое верхнее образование, когда была уже глубоко-глубоко замужней женщиной. Павлом ее мама занималась тогда. А я только начинал преподавать. Забавные были времена.

Мелодия изменилась. Стала тихой и нежной, и где-то громко застрекотал сверчок.

– Да уж, – рассмеялся Павел, – бабушка все норовила меня откормить. Стыдила вас, что голодом меня морите, и прятала от меня книги, потому что я всегда читал во время еды.

– Разумеется, ты читал во время еды, Паш. Хорошо еще в шахматы во время еды не играл, на меня насмотревшись. Это был бы пассаж!

– А я на дах залізала і там читала до ночі, – попыталась поучаствовать в разговоре Лизка. – Мамка кричить, шо треба корову забрать з вигону, а я читаю і мовчу, наче мене там і нема.

– И о чем же вы читали на своей крыше, позвольте поинтересоваться? – раздался голос Изольды Игнатьевны.

– Дітей капітана Гранта… Мадам Боварі… про Печоріна… Та все, шо в бібліотеці взять можна було.

– И что же вам понравилось больше всего… из того, что давали в библиотеке?

– Мама! – снова возмутился Павел.

– Вот именно потому, что я мама, я хочу узнать твою жену получше, Павлик, – было объявлено самым торжественным тоном.

– Собор Паризької Богоматері, – прошипела Лизка. – Я так плакала за Квазімодо, так жалко його було. Кому він такий здався!

– Интересные предпочтения у вас, Лиза. Незаурядные… – Изольда Игнатьевна оценивающим взглядом наградила невестку, потом долго разглядывала сына. – Так вы говорите, в институт собираетесь поступать. Почему вдруг решили стать педагогом?

– Да в нас просто ще або філіал київського політеху, або медицинський. В пєд мені поступить легше. Буду українську вчить.

– Аааа, – многозначительно протянула мама.

– Ну Лиза пока на моем будущем крестнике потренируется, – улыбнулся Павел, – потом своих заведем. Когда институт закончит – будет знать, как с детьми обходиться.

– Вы с этим делом не тяните, – вдруг подал голос отец, оторвав взгляд от шахматной доски. – Пашка, тридцать второй год тебе.

– Да мы и не тянем, да, Лиза?

Красная, как вареный рак, Лиза сосредоточенно изучала складки на платье.

– Нє, – ответила она, чуть покашляв. – Мамо, а шо ви таке сумне все граєте… Може… шось веселіше?

– Что, например?

– Мама… – устало выдохнул Павел.

Лизка почти уже рявкнула: «Мурку!» Но в последний момент одумалась. Она смотрела на Изольду Игнатьевну и пыталась успокоиться. И так ясно, что совсем не о такой невестке та мечтала для своего сына. А досталась такая, какая досталась. Никогда в жизни Лизка Довгорученко не чувствовала себя хуже других. В школе и училась хорошо, и активисткой была – кто б ее просто так отправил в заводской комитет комсомола работать? И плавала она лучше всех, и в кружке самодеятельности занималась, и даже с парашютом прыгнуть успела. И хлопцы за ней всегда самые лучшие бегали со всего района. Дома, в Сутисках, Лизка была и умной, и красивой, и веселой. И угораздило же влипнуть в Горского… Еще на свадьбе ясно стало, что Пашина семья ее вряд ли примет. Нет, они люди интеллигентные, скандала не учинили, но кислое выражение лица Изольды Игнатьевны Лизавету сразу заставило очнуться от своего всепоглощающего счастья. И тихо порадоваться, что живут они в разных городах.

Теперь же она лихорадочно соображала, что могла бы сыграть свекровь, но Николай Васильевич, с отрешенным видом передвигая по доске ферзя, промолвил человеческим голосом:

– Шопена лабай. Вальс маленькой собачки.

– Дорогой, – улыбка Изольды Игнатьевны подобрела, – исключительно для вас всех: невылупившиеся птенцы Мусоргского.

И ее пальцы быстро забегали по клавишам.

Ужин прошел не лучше. Лизка пару раз заикнулась о том, что, пока они в Одессе, надо обежать магазины и выбрать самый лучший подарок Сережке Писаренко, новорожденному наследнику ведущего инженера и бухгалтера-расчетчика сутисковского завода. Но особенной поддержки со стороны свекрови в этом вопросе не нашла. Впрочем, как и ожидалось.

Потом настигло ее еще одно разочарование в виде котлет. Котлеты Ольги Степановны были… вкусными! И превзойти домработницу хотя бы в них не представлялось возможным. Не говоря обо всем остальном, чего было много и не менее вкусно.

Когда часы, висевшие в гостиной, пробили одиннадцать, профессором Горским был объявлен отбой. И Лизка, наконец, выдохнула. Пытка под названием «Первый вечер в кругу семьи» была окончена.

– Може, додому поїдемо, га? – спросила она Павла, когда они остались наедине в их комнате.

– Глупости, не поедем, – он подошел к Лизе, притянул к себе за талию и поцеловал. – Завтра сходим на море. И ты сама передумаешь уезжать. Давай-ка лучше подумаем про маленького Горского, – он пощекотал ей бок.

– Паш, ти шо? Здурів? – Лизка перепугано отшатнулась. – Тут же твої батьки! Вдома подумаємо! Спать лягай.

Горский ошалело уставился на жену и, кашлянув, спросил:

– Не понял… Родители здесь при чем? Мама точно не придет пожелать нам спокойной ночи.

– Ага! А як почують? Як я їм завтра в очі буду глядєть?

Павел рассмеялся, уселся на кровать, откинувшись на стену, дернул на себя Лизу и весело заявил:

– Точно так же, как и они тебе.

– Нє, Паш, я так не можу, – заохала она. – Стыдно же!

– Не стыдно! Мне не стыдно, им не стыдно, и тебе не стыдно.

– Господи! Ти ж все-таки партієць! Секретар! Должность в тебе! А ти…

– А я ставлю тебе условие, товарищ Горская. Или сейчас, или никогда!

Товарищ Горская… Это звучало медом для Лизкиных ушей. И самым лучшим аргументом в любом споре с мужем.

– Нє, на нікогда я нєсогласная! – решительно ответила она, подставляя супругу губы.

Когда Лиза уже дремала на его плече, он тихо шепнул:

– Родители спят в противоположном конце дома. Чтобы их не было слышно.

… о розах, помидорах и первой любви

Утро у Лизы Горской начиналось так же рано, как у Лизки Довгорученко. И все равно, что жила Лиза Горская в отдельной однокомнатной квартире с центральным отоплением и водопроводом в центре Гнивани. И неважно, что теперь никаких многочисленных утренних дел, которые нужно было успеть сделать перед работой, у нее не было. Единственное, чем она была озадачена – это что приготовить Горскому на завтрак, на обед и на ужин. В заводскую столовку ходить она ему запретила.

«А нащо ты женився? Мене ж засміють!» – заявила она в один из первых дней их скоропалительного брака.

И, как результат, вставая рано утром, поскольку привычка так и осталась, последние восемь месяцев она предавалась праздности. Но зато по утрам у нее появилось множество разных приятных мелочей, коими она заполняла время.

Например, как в первое утро на даче Горских, она, открыв глаза, наткнулась взглядом на лицо Павла и почувствовала, что губы улыбаются сами собой. Нет, за это время в непосредственной близости от него она хорошенько рассмотрела когда-то недосягаемого начальника. Не был он похож ни на какого Евгения Жарикова, как ей казалось с семнадцати лет. Он вообще не был ни на кого похож. Впору сказать, что это кто-то другой, из обычных людей, мог бы гордиться, будь он похож на Горского. Ему бы в киноактеры, а не в кабинете юрисконсульта сидеть. Потом Лизка ревниво одергивала саму себя – еще не хватало, чтобы ее мужем другие любовались. И принималась изучать его дальше, водя пальцем по линиям бровей, носа, губ, но не касаясь, чтобы не разбудить.

Потом она встала, неохотно выбравшись из постели. И подумала, что удовольствия приготовить ему завтрак Ольга Степановна ей не доставит. Да и Паша, наверное, соскучился по стряпне старой домработницы. Он иногда ее вспоминал, когда хотел как-то особенно похвалить Лизу за что-то новенькое в их рационе.

Потоптавшись у окна, глядя на голубое небо, зеленые сады и порхающих воробьев, Лизка решительно переоделась и спустилась на первый этаж. Из кухни по всему дому разливался невероятный аромат ванили и творога.

«Запіканка!» – догадалась Лизка.

Творожная запеканка была Пашкиным самым любимым блюдом. Не считая яблочных струдлей Лизкиной мамы. Тут уж не посоревнуешься. Но у Лизки был рецепт. Она училась.

Размышляя о том, как бы все-таки хоть разочек добраться до печки, чтобы их испечь, Лиза вышла во двор, который толком не успела разглядеть по приезду. И намеревалась изучить все в одиночестве. Откуда ей было знать, что Изольда Игнатьевна тоже уже не спит!

Свекровь в широкополой соломенной шляпе, которая, безусловно, была ей к лицу, иначе Изольда Игнатьевна ее бы не надела, садовых рукавицах и с секатором в руках срезала розы. И надо заметить, что одну вазу с цветами намеревалась поставить в комнате Горских-младших. Уловив краем глаза движение на участке, она отвлеклась от раздумий по составлению букета, обернулась и увидела свою невестку с выражением крайнего любопытства на лице.

– Доброе утро, Лиза! – поздоровалась Изольда Игнатьевна. – Вы рано.

– А я рано підіймаюся, – с улыбкой ответила Лиза и подошла поближе. Вчерашний день был, конечно, не самым удачным в отношении произведенного друг на друга впечатления. Но, все-таки надеясь это хоть как-нибудь исправить, она кивнула на розы и добавила: – Красиві. В мами теж ростуть… Не так много, правда.

– Розы здесь стали сажать еще прежние владельцы. Я лишь добавила несколько кустов, – объяснила свекровь, вернувшись к цветам. – А что Паша?

– Паша спить. Минут через двадцять встане. Він на роботу так встає. А ви чого так рано, мамо?

– А я люблю утро, особенно летом. Не жарко, пройдешься в тишине по саду…

– В нас вдома вже шумно було б. Сама робота. Потім жарко буде. А, крім роз, шось єсть?

– Ромашки уже отцвели, а вот гладиолусы не прижились. Несколько раз пыталась, – пожаловалась Изольда Игнатьевна.

В гладиолусах Лизка точно не разбиралась. Думала заикнуться про мальвы, которые росли под тыном ее дома, и про чернобривцы, но решила, что о них ей и рассказать толком нечего – растут себе как-то.

– А в нас вся розсада помідорів погоріла. Хай їй грець! Мамка мало не плакала. І поливали, і вдобрювали, і від сонця вкривали, а вона погоріла. Жовтим листя взялось, і все!

– Да что вы! – свекровь даже всплеснула руками и покачала головой. – И что же теперь Галина Никитична? Все же такая потеря.

– Ага! – Лизка воодушевилась заинтересованностью Изольды Игнатьевны и закивала: – Прийдеться тепер покупать. Як же в зиму без закрутки?

– Поесть Паша всегда любил, – вынуждена была признать свекровь.

– Та й батько теж… І закусь сама краща.

– Что?!

– Закусь! Ну от свадьба в нас була. Шо б ми без помідорів і огурців робили? Га?

– Вероятно, ели бы что-то другое.

Лизка и сама уже понимала, что разговор зашел куда-то не туда. Когда это произошло, она не разобралась – времени не было. Но положение срочно надо исправлять.

– І то вірно! – торопливо согласилась Лиза. – А ми після завтраку на море підем, чи ви мені поможете по магазінам? Я вчора казала… В Писаренків хлопчик родився…

– Мальчик – это хорошо, – Изольда Игнатьевна искренне улыбнулась. Она очень хотела внуков. Лучше, конечно, чтобы девочка. Она сама когда-то мечтала о девочке. Не сложилось. Потом стала думать, что однажды это может быть внучка. Но и тут сын заставил ждать крайне долго. – Сегодня у меня есть некоторые дела. Может быть, в другой раз?

Лизка хотела согласиться – ее совсем не радовала мысль, что несколько часов неминуемо придется провести со свекровью. Но если это нужно для мира в семье, то это было наименьшим, что она могла сделать. И все же тот факт, что Изольда Игнатьевна была занята, ее порадовал.

Только вот едва Лиза открыла рот, чтобы со всей искренностью заверить Горскую-старшую, что это подождет, как скрипнула калитка, и по узкой тропинке к ним засеменила незнакомая Лизке девица в легком тонком голубом платьице и в светлой косынке, из-под которой виднелась темная челка. Девица была высокой, стройной, с невероятно красивой длинной шеей. Но едва Лизка подняла глаза к ее лицу, то забыла про шею – на тонком и нежном почти кукольном личике блестели живые и яркие круглые карие глаза. Совсем как у Нины из Приключений Шурика!

– Изольда Игнатьевна! – девушка жизнерадостно помахала им рукой. – Доброе утро! А это Лиза, да?

– Танюша, – радостно воскликнула хозяйка, – какая молодец, что зашла. А это Лиза, да. Лиза, познакомься. Это Таня, наша соседка.

– Какая вы хорошенькая, Лиза! – воскликнула «Танюша». – Конечно, наш Пашка лишь бы на ком не женился бы!

Лизка удивленно переводила взгляд со свекрови на соседку и обратно. Открывать рот ей было противопоказано. Ладно родители… Но на соседку она точно не подписывалась! Потому коротко сказала:

– Спасибо. Рада познакомиться.

Когда Лизка нюхом чуяла, что в жизни грядут перемены, она непроизвольно переходила на чистейший русский язык.

– А мы с Пашкой росли вместе! – пояснила Таня. – Правда, не виделись давно. Все-таки в разных городах живем. Изольда Игнатьевна уверяет, что он ужасно повзрослел. Неужели, Лиза?

– Я его только семь лет знаю. Работали вместе, – сдержанно ответила она.

Изольда Игнатьевна несколько озадаченно взглянула на невестку.

Так и увидел их Павел, когда тоже вышел в сад, заметив в окно Лизу с мамой и поспешив на выручку жене. То, что она нуждалась в помощи, он ни минуты не сомневался.

– Доброе утро! – весело сказал он, подходя к женщинам. И на мгновение замер. Улыбка сползла с его лица, пока он пристально и напряженно рассматривал соседку.

А Изольда Игнатьевна, кажется, перестала дышать. Сколько лет она ждала, что Таня и Павел встретятся. И вот свершилось!

– Здравствуй, Паша! – сделав шаг к нему, сказала Танюша.

– Здравствуй, – ответил он и услышал, как мать разочарованно вздохнула.

Вздохнула и Лизка. Потому что точно знала, что эта с длинной шеей и глазами Нины из Шурика – та самая Пашина одесская невеста и есть!

… о сравнительной оценке глубины водоемов

Татьяна Александровна Коломацкая, когда вышла замуж, так и не взяла фамилию мужа-балетмейстера, хоть та и гремела на весь Союз. В этом вопросе она была принципиальна. Коломацкие – тоже не последняя семья в Одессе. Да и балерину Татьяну Коломацкую в УССР уже в те времена начинали узнавать. Ей было всего девятнадцать лет, и голова определенно кружилась. Особенно с того мгновения, как муж перевез ее в Киев и устроил в Академический театр оперы и балета им. Шевченко.

Но тот факт, что фамилию она оставила, в дальнейшем значительно облегчил ей жизнь. После развода не нужно было задаваться наисложнейшим вопросом – возвращаться ли к девичьей. Счастливый брак продлился ровно три года, пока супруг не был замечен в связи с очередной балериной. Таня поревела, повздыхала, обозвала саму себя дурой и от мужа ушла. Потом тот, правда, месяца два пытался загладить вину, но, в конце концов, разбежались окончательно.

Тогда она решила заниматься карьерой и только карьерой. Складывалось не особенно хорошо. Понимала, что балетмейстер вставляет палки в колеса. А ведь она была талантливой. Могла бы и в Большом танцевать. Но ролей главных ей больше не давали. Дублировала прим, когда те уезжали на гастроли. Татьяна Коломацкая во втором составе – это ужасно.

А потом была травма.

Порвала связки на ноге.

Восстанавливалась долго и трудно, а из больницы поехала домой, в Одессу.

Дядька-обкомовец тогда обмолвился фразой, которая не шла из ее головы несколько месяцев. Лучше быть примой на периферии, чем во втором составе в столице.

Тогда же, после долгой разлуки, она встретила Горского, успевшего отслужить в армии и окончившего юридический. Она видела его лишь один раз, на даче у родителей. Они даже не разговаривали. Просто встретились взглядами и разошлись. Но этого хватило, чтобы накрыл странный шквал – горько-сладких воспоминаний, упущенных возможностей, разбитой любви. И во всем виновата была сама.

Когда он уходил в армию, она обещала его ждать. Не дождалась. Влюбилась в другого – старше, опытнее, в лучах славы. Оказалось, счастье было совсем в ином. И теперь оставалось только вспоминать.

Паша уехал работать по распределению в Винницкую область. А Таня уже думала о том, что теперь, наверное, поехала бы с ним в любую Тмутаракань, и не нужен никакой Киев. Ничего вообще не нужно. Писала ему. Он не отвечал. Она вспоминала, как сама перестала отвечать на его письма. Ей было девятнадцать, и она крутила роман с балетмейстером. Теперь ее просто не могло быть в Пашкиной жизни. И она смирилась. Порыдала в плечо Изольды Игнатьевны, которая единственная жалела ее, и смирилась.

Танцевала, хотя годы шли, и Таня понимала, что у балерины век короток. Она все еще оставалась примой в Одесской опере. И задумывалась, как бы устроиться в кино. Любовники были высокопоставленными. Что-то ей обещали. Она порхала, будто бабочка.

До того дня, как Изольда Игнатьевна, то ли просто сообщила, то ли пожаловалась ей, что Паша женился.

И вот перед ней его жена. Сельская простушка. Светловолосая, голубоглазая, при формах. Подвижная, наверняка улыбчивая, осторожно помалкивающая. И такая молодая. Будто в пику ей, стареющей приме. Они шли на пляж всей семьей, и Танька, глядя им вслед, думала, что будь она когда-то умнее, сейчас шла бы с ними вместе. И была бы Горской. А этой девчонки… откуда там? Из Сутисок?.. этой девчонки никогда в их жизни не было бы.

И Пашка… Повзрослевший, возмужавший, ставший еще красивее, чем был юношей или когда уезжал в свою Винницу. Державший жену за ручку, будто школьницу. И совсем-совсем спокойный, каким не был много лет назад, когда они так же случайно встретились на даче. Может быть, тогда было еще не поздно? Может быть, следовало быть настойчивей.

Он ведь любил ее! По-настоящему любил! Не мог же забыть, потому что такое не забывается. И спокойно смотреть на нее он никогда не сможет после того, что было между ними много лет назад.

Таня стояла у калитки и все глядела вслед Горским – и старшим, и младшим. Потом сдергивала с головы косынку. Неторопливо шла в дом. Переодела купальник, самый яркий и открытый из тех, что имелись в наличии, взяла полотенце. Накинула легкий халатик. И сама отправилась на пляж.

Что ей там делать, она не знала. Знала только, что никогда не простит себе, если хотя бы не попытается вернуть Пашку. И так ждала слишком долго.

– Паш, оце воно таке і є, море? – восторженно выдохнула Лизка, будто ей было восемь лет, когда они уже подходили к пляжу. Лизка на море была впервые. Она вообще дальше Гречан не ездила никогда.

– Вот такое и есть, – улыбнулся Павел.

Его всегда забавлял восторг, который испытывали отдыхающие при виде самого обычного водоема.

Он провел у моря все свои школьные годы. На пляж сбегал с уроков, плавать в лунной дорожке до буйка на скорость приходили с пацанами. Море для него было чем-то самым обыденным. А тут – столько радости!

С той разницей, что Лизкина радость ему была особенно приятной. Ему нередко казалось, что в чем-то обделил эту девочку, подарившую ему свою любовь и преданность. И в Одессу он ее вез, зная, как она мечтает о море. Он хотел, чтобы их каникулы стали для Лизы самым настоящим праздником.

Если бы не мама.

Если бы не Таня.

Ее появление растревожило Павла. Он не хотел этого, но и справиться с этим чувством сразу не получилось. Он столько лет не видел ее. Да и не вспоминал давно. Все было пережито. А что-то все равно заныло, когда увидел ее в саду на даче. Как много лет назад.

– А вода тепла? – деловито поинтересовалась Лизка.

– Вчера была теплая, – спокойно отозвался Николай Васильевич, расстилая на песке подстилку.

Людей на пляже было много. Лизка никогда столько не видела. На речке купались редко – дни были другим забиты, летом – самая работа. Только ребятня и бесилась. Потому такое скопление отдыхающих было ей в новинку. Она снова покосилась на супруга и с улыбкой буркнула:

– Оце тут у вас городські – лодирюги! Лежать собі пузами к верху цілий день!

– Тут местных немного, – усмехнулся Павел. – По большей части курортники.

– Ну так і я нє мєстна! – ответила Лизка и стала развязывать поясок платьица, косясь на женщину, сидевшую возле них – в леопардовом купальнике. У Лизки купальник был новехонький, в винницком универмаге купленный накануне отъезда. Красный, скромный, но все-таки красивый. На раздельный она так и не решилась. Привычнее было в цельном. Но пестрый пляж впечатлял. А в море, казалось, и места свободного нет у берега.

Вслед за ней Павел скинул рубашку и брюки, бросил на подстилку, аккуратно поправленную мамой, и, схватив Лизку за руку, потянул ее к воде.

– С разбегааа! – раздался его боевой клич.

Так и застала их Таня. Их сразу было видно, еще с набережной. Лиза, издалека похожая на красный помидор. И Паша. Еще лучше, чем тот, каким она его запомнила в пору их юности, когда им было по восемнадцать. Горские влетели в воду, разбрасывая вокруг себя брызги. И в ушах Тани звучал заразительный Пашкин смех и Лизин визг. Она досадливо хмыкнула, потом надела на лицо самую добродушную улыбку и подошла к Горским-старшим.

– Ему будто снова восемнадцать, – сказала Таня.

– Тоже решила к морю выбраться, Танечка? – улыбнулась в ответ Изольда Игнатьевна, глянув в сторону резвящегося сына.

Павел, и впрямь, вел себя, как мальчишка. Но ей вдруг подумалось, что таким он ей нравится гораздо больше, чем десять с лишним лет назад, когда узнал, что Таня вышла замуж и уехала в Киев.

– Присоединяйся к нам, – вспомнила она про девушку, так и стоящую неподалеку.

– Пожалуй, схожу и я окунусь, – вдруг буркнул Николай Васильевич, подхватившись и не глядя на Татьяну.

То, что несостоявшийся свекор так ее и не простил, Таня тоже знала. Она едва заметно выдохнула и села прямо на песок возле Изольды Игнатьевны.

– Это у него очень серьезно? – вдруг спросила она, кивнув на море и имея в виду Павла. – Она, конечно, красивая… Но простовата. Может, пройдет?

Изольда Игнатьевна смотрела вслед мужу. Ей вспомнились слова Николаши о том, что Горские женятся лишь раз. Ей ли не знать об этом. Всякое в их жизни бывало, не всегда безоблачное. Да, она хотела сыну другой судьбы, другой жены. Но если сыну хорошо с этой… простушкой? Возможно, муж прав, ведь это Павел – ее сын.

– Может, пройдет… – медленно проговорила она, взглянув на Таню.

– Он никогда ничего не говорил обо мне?

– Нет.

– Это хорошо, – вдруг улыбнулась Татьяна. – Если бы говорил, было бы хуже. Значит, легко стало говорить. Изольда Игнатьевна, что мне делать?

Горская долго молчала. Чувствовала, что в этот момент Татьяна заставляет ее принять чью-то сторону. Но оказалось, что Изольда Игнатьевна не готова к выбору.

– Не знаю, Таня, – ответила она, наконец. – В таких ситуациях быть советчиком – не велика заслуга. Тем более, сейчас, спустя много лет.

– Простите, – кивнула молодая женщина. – Просто, я хочу, чтобы вы знали, я попробую… Вы понимаете?

– Понимаю.

– Спасибо за понимание, – усмехнулась Таня и посмотрела на воду. В блестящих под солнцем волнах она больше уже не различала ни Павла, ни Лизу. Изольда Игнатьевна сама позвонила ей несколько дней назад и сказала, что сын едет в отпуск. С этого момента для Тани Коломацкой все было решено. Она точно знала, что поедет на эту чертову дачу. И сделает все, чтобы вернуть Павла себе. И ей все равно, что будет с селючкой, на которой тот женился. Пусть возвращается в свое село. К гусям и пьяным трактористам.

Улыбнувшись собственным мыслям, Таня стащила халатик, по-хозяйски устроила его на подстилке и медленно пошла к воде. И надо ж было случиться, что в это самое время из воды выходил Павел.

Он оставил Лизу бултыхаться, решив сходить за матерью. Проплывший пять минут назад мимо отец лишь махнул им рукой. «Снова не сошлись в концепции пляжного отдыха», – усмехнулся Павел и, велев жене не заплывать за буйки, вышел на берег. Делать вид, что не заметил Таню, было неразумно.

– Привет, – сказал он, – мы стали часто встречаться.

– Ты считаешь, что раз в семь лет – это часто? – засмеялась Таня, толкнув ступней ракушку, но при этом пристально рассматривая Павла, после чего вынесла вердикт: – Ты смешной, когда мокрый.

– Два раза за одно утро, – уточнил Павел.

– Я специально за вами увязалась. Мне хотелось с тобой поговорить немного.

– Есть о чем?

– Ну, мне интересно, как у тебя дела. И ни за что не поверю, что тебе совсем не интересно, как у меня. Пройдемся?

Павел кивнул и медленно побрел вдоль берега. Она, черт возьми, была права. Ему было интересно. Но вовсе не то, что думала Таня. Ему не было интересно, как она живет сейчас. Ему не было интересно, как она жила все эти годы. Ему даже не было интересно, почему она его не дождалась. Ему было интересно, почему сама не сказала, что все закончено. Почему он долгие месяцы думал, что вернется к ней, в то время как она уже была замужем за другим. Почему он узнал обо всем от матери, которая потом долго подходила на цыпочках к двери и прислушивалась к абсолютной тишине в его комнате. Эта тишина и позволяла слышать скрип половицы под ее ногами, когда она подходила и когда уходила обратно, спустя некоторое время.

– Так как у тебя дела? – спросил он.

Таня решительно взяла его за руку и с нестираемой улыбкой на губах ответила:

– Лучше всех! Танцую. Хотя иногда бывает ужасно скучно.

– Что же тогда могу сказать я, окопавшийся в бумагах, – усмехнулся Горский.

– Есть разница… Из бумаг выглянул – люди вокруг, солнышко светит, в сельском клубе, или что там у вас, картину новую показывают. У меня сложнее. У меня всюду люди, рампы, улыбки. Надоедает это все, Паш. В вечном празднике и в вечной борьбе способность радоваться исчезает постепенно.

– Попробуй жить проще.

– Я, конечно, понимаю, что в твоем селе без изысков, – улыбнулась Таня. – Но неужели настолько, что ты изменил отношение к жизни? Ты всегда был требовательным к тому, что тебя окружает. Это теперь иначе?

– Нет. Но теперь я знаю, что жить можно по-разному. И я могу быть счастливым, даже если некоторые из моих требований, как ты это называешь, не вполне удовлетворены в провинциальной жизни.

– Здорово! – искренне сказала она. – Ты не представляешь себе, как я рада, что ты счастлив, Паш. Если честно, то я… – она мотнула головой. – Я знаю, что виновата перед тобой. Молодая была, не очень умная. Сейчас, вроде, поумнела. Если мы могли бы стать друзьями, мне больше нечего было бы желать.

– Друзьями? – Павел остановился, повернулся к Татьяне и посмотрел прямо в глаза. – Это как? В нашем с тобой случае – как?

– Ух, ершистый какой! – выдохнула Таня и решительно провела рукой по его мокрым волосам. – Да обыкновенно! Вечером у меня на даче ребята будут из нашего класса. Почти встреча выпускников. Когда я узнала, что ты приезжаешь, кого нашла, всем сообщила. Считай, в твою честь. Приходите с Лизой. Будем дружить.

– Спасибо за приглашение, – он отстранился от ее руки. – Мы придем.

– Ура! – торжественно объявила Таня. – У меня записи Высоцкого есть. И кое-что из проклятого капиталистического забугорья. Послушаем.

Павел кивнул и оглянулся туда, где оставил Лизу. Ее там не оказалось, он поискал глазами. Бросил Татьяне: «Пока!» И побежал по берегу, выглядывая среди множества голов единственную светлую, с короткой стрижкой. Отец только вышел из моря и устраивался на покрывале.

– Вы Лизу не видели? – спросил он родителей, подходя к ним.

Николай Васильевич покосился на Танин халат на подстилке, прокряхтел:

– Не успел приехать, уже жену потерял! Вон она, гребет, – и кивнул в сторону моря.

Там, по направлению к буйку, и правда, часто-часто шлепала руками о волны какая-то фигурка. То ли девушка, то ли подросток – издалека не разберешь. Потом головка стала исчезать в воде и снова выныривать. Энергично и подозрительно быстро, будто за ней кто-то гнался.

Горский присмотрелся. Это точно была Лизка. Ведь просил же!

Он ринулся к морю, нырнул и стал рассекать уверенными движениями воду. Волны были небольшие, и плыть было легко. Он подплыл к буйку, за который держалась Лиза, пытаясь отдышаться, и сам ухватился за буй.

– Решила сдать нормы ГТО? – улыбнулся Павел.

– Нє, – выплевывая изо рта соленую воду, объявила Лизка. – Інтєресно стало, шо тут за глибина. Чи глибше, чим Буг. Ти ниряв?

– Не нырял, и ты не будешь. Плывем обратно, ты и так уже в воде давно. Будем на берегу греться.

– Я не змерзла! Паш, а помніш, як я з парашутом тобі на голову чуть не звалилась?

– Такое забудешь, – рассмеялся он. – Падающая звезда. Плывем, говорю!

Лизка кивнула… и нырнула под воду. Только ступни перед его носом мелькнули. Павел тут же нырнул за ней и, открыв глаза, увидел, что Лизка гребет по направлению ко дну. Догнал ее и вытолкнул на поверхность.

– Ты соображаешь, что ты творишь? – рявкнул Павел.

– Ще б трошки, і я б доплила! – Лизка, по всей видимости, веселилась. – Я ж так всєгда. Пока сама не побачу, мнєнія не составлю. Ти чого перелякався? Я лучче всіх плаваю, знаєш же!

– А еще я знаю, что такое, когда судорогой сводит ногу, – по-прежнему зло выговаривал Горский. – И мне не все равно, что может с тобой случится. Плывем на берег!

– Ой-ой-ой! – фыркнула Лизка и, быстро глянув на пляж, в сторону многочисленных отдыхающих, которые были от них, по счастью, достаточно далеко, быстро поцеловала мужа в щеку, развернулась и стала размеренно грести в сторону берега. Павел сердито плыл за ней.

Между тем, на берегу Николай Васильевич протянул своей супруге настоящий капитанский бинокль и проговорил:

– Полюбуйся! Красиво гребут!

… о том, как твистом закаляется сталь

Лизка сидела на диванчике возле Павла и откровенно скучала.

Хотя остальным, кажется, было довольно весело. Обсуждали какой-то альбом Пинк Флойд, только накануне привезенный из плавания братом Вити Богданова (Лизка определилась, что Витей был рыжий, сидевший с гордостью возле проигрывателя… хотя, может, и лысоватый возле хозяйки дома – невозможно запомнить больше десятка новых имен за пятнадцать минут). Музыка неторопливо лилась из проигрывателя. Голос сонного попугая вяло напевал что-то по-английски, а Лизка думала, что если такое на ночь ставить коровам в коровнике, потом не добудишься, чтобы на выгон гнать. Зато утренняя дойка пройдет в тишине, даже если усадить за нее тракториста, который в жизни корову не доил.

Сама она откровенно боролась со сном. И единственное, что спасало, чуть пританцовывавшие бедра пары девиц, стоявших у окна с бокалами вина. Когда-то Лизка думала, что то, в чем она ходила на работу, пытаясь влюбить в себя Павла Николаевича – это мини.

Впрочем, хотя бы за собственный внешний вид она не особенно переживала. Платьице было – высший шик! Катька в ноябре из Киева привезла какой-то журнал мод, обе вдохновились и придумали сначала Лизке свадебное платье, а потом еще наряд для отпуска. Получилось вполне прилично. Голубой шелк был оттуда же, из Киева. Катька на свадьбу и подарила. А воротничок белым бисером расшивала Лизка сама. В квартире с центральным отоплением делать особенно нечего.

Лучше платье только у хозяйки дома было. Коралловое, короткое, узкое, без плеч, но с кружевным лифом. Лизка только вздыхала, но не очень громко. За день она смирилась с тем, что у Татьяны волосы гуще и тяжелее, рост выше, шея длиннее, глаза круглее, а лицо – одухотвореннее. Сейчас она стояла у комода, явно старинного, возле Вити (или Коли?) и курила сигарету в длинном мундштуке.

А Лизка невольно примеряла к ней своего Павла Николаевича – как это было бы, если возле нее был он, а не Витя (или Коля?). Да, собственно, чего гадать-то? Видела уже! Днем, на пляже.

Плыла себе Лизка к берегу, волны ее подгоняли, легла на спину, зажмурилась от солнца и ногами потихоньку по воде била. Потом почувствовала, как мелкий ракушечник спину царапает, перевернулась резко и тут же наткнулась взглядом на собственного мужа, прохаживавшегося у кромки воды рядом с этой… которая бывшая невеста. Они что-то неспешно обсуждали, барышня его за руку держала, улыбалась и всячески норовила… посягнуть, так сказать. Хотя и благоверный не особенно сопротивлялся. Шел себе рядышком, отвечал. И выглядел расслабленным и даже, пожалуй, счастливым. Лизка рот раскрыла, воды соленой наглоталась, закашлялась, а эти двое все шли себе и шли. И были такими красивыми, что хоть реви!

Но Лиза твердо решила, что реветь по нему никогда больше не будет! Еще до свадьбы решила. Потому резко развернулась и бросилась в пучину морскую, рассекая волны взмахами рук. И поплыла Лизка в открытое море. Плавала она в Сутисках быстрее и лучше даже мальчишек. Ну и подумаешь, что у этой одесской фифы купальник красивее, и ноги такие, будто она циркуль! В плавании главное руки.

Но каково же было ее удивление, когда позади себя она услышала частый плеск воды, обернулась и увидела Пашку, который ее уже догонял. Лизка сделала вид, что остановилась у буйка, чтобы перевести дыхание. А он подплыл к ней и, как ни в чем не бывало, начал убалтывать. Болтать он был вообще мастер – на собраниях комитета комсомола натренировался! И Лизка снова поплыла. На этот раз в фигуральном смысле.

Как она оказалась на этой так называемой встрече выпускников, она не очень понимала. Зачем Паша взял ее с собой, если ему одному было бы сподручнее, чем с женой, которая в этой их музыке ничего не понимает, и которой даже рта лучше не раскрывать, она не знала. Но в итоге сидела возле него на диванчике и боролась с дремотой. В последнее время, впрочем, желание поспать ее не покидало вовсе. Просто напасть какая-то! Еще не хватало захрапеть под этот… как его… Пинк Флойд.

– Кстати, еще Высоцкий есть? Или после Пинков уже не пойдет? – вдруг подал голос тот, который то ли Витя, то ли Коля.

– Борюсик! Оставим лучше Высоцкого на следующий раз, – манерно проворковала Вика, одна из девиц у окна. – Что-нибудь в том же духе давай, – подошла она к рыжему посмотреть, что еще есть из пластинок.

Павел проводил ее взглядом. Ему тоже было категорически скучно, и для себя он решил, что через полчаса вежливо откланяется и пойдет с Лизой домой. Партия в шахматы с отцом куда интереснее. А ведь когда-то ему нравилось такое времяпрепровождение. Впрочем, это было очень давно. Почти в прошлой жизни. Или параллельном мире.

«Есть ли жизнь на Марсе?» – усмехнулся Павел и потянулся за журналами, небрежно валявшимися на столике у дивана. Под руку попался «Америка», майский выпуск. Павел лениво листал журнал, думая о том, что Лизе, конечно, и дома будет скучно. А он совершенно не представляет, как это исправить.

– Ну, ты б еще Кобзона приволок! – взвизгнула Вика у проигрывателя.

– А може, что-то повеселее, танцювальне? – вдруг встрепенулась Лизка. Танцевать она любила, в клубе ни одного танца не пропускала во времена, пока замуж не вышла. Соскучилась!

– О, это без меня! – рассмеялась Таня. – Мне хватает театра!

– Ну, мы в театре не танцюем, па балетные не вмієм, а шо-небудь веселенькое – это с радостью!

– Чабби Чекер! – провозгласил Борюсик, выдернув одну из пластинок. – Лиза, вы любите твист?

– Обожаю!

– Тогда лучше Высоцкого, – возмутилась Вика.

– Не нуди, вспомни молодость, Виктория! – отмахнулся Боря, решительно поставив пластинку на блин, повернув тонарм и опуская иголку. – Лизавета Петровна, позвольте вас пригласить!

Лизка растерянно посмотрела на мужа. Танцевать ей очень хотелось.

– Иди, иди, – улыбнулся Павел. – Боря у нас танцовщик со стажем.

Лизка ударила в ладоши, поцеловала Павла в щеку, запоздало подумала о том, что зря она нежничает при посторонних – неловко как-то, но через минуту эта мысль выветрилась из головы.

Пола она почти не ощущала. Во всяком случае, первые четыре живеньких танца.

И Боря действительно оказался танцовщиком со стажем. Коля, кстати, подоспевший к пятому, ему совсем немного уступал. А Витя, который был все-таки лысоват, пригласил ее на шестой, медленный, видя, что Лизка подустала от быстрых. И что-то бормотал про то, что Вика, его жена, всю жизнь идет против течения. А начиналось все, когда та стала увлекаться самиздатом.

– А вы, Лиза, что читать любите? – поинтересовался Витя.

Лиза, слушая его вполуха, наблюдала за собственным мужем, возле которого вполне ожидаемо оказалась Татьяна. Тот то исчезал, закрываемый другими танцующими парочками, которых образовалось уже несколько – разве устоишь под старика Чекера? – то снова появлялся все на том же диванчике. И еще она догадывалась, почему именно Витя оставил свой пост возле хозяйки дома – это он законную жену Горского взял на себя. А она отдала бы свой мизинец на отрубание, чтобы узнать, о чем Паша разговаривает с Таней!

– «Как закалялась сталь», – буркнула Лизка, мечтая, чтобы этот проклятый шестой танец поскорее закончился. Вот правильно она в Гнивани бросила в клуб ходить! Нельзя мужа одного надолго оставлять!

– А потом была еще Жизель! – между тем, смеялась Танечка, сидя возле Горского. – Во втором составе. Уже традиционно. К тому времени я привыкла. И знаешь что? Да я почти радовалась, что случилась эта дурацкая травма. Прямо спасение!

Услышав сказанное, Павел отвлекся от созерцания жены в руках Витьки Ерошкина, редкостного бабника, и удивленно взглянул на Таню.

– И в чем же оказалось спасение?

– Нашлось время подумать, надо ли мне все это. Ты ведь знаешь, Пашка, я всегда мужчинам нравилась. А тогда совсем без мозгов была. И лежу я в больнице. Цветы мне присылали. А я думаю: вот для них я тоже второй состав. Все о ролях мечтала. А толку не было. Ты же знаешь, я думала, балет – моя жизнь. Остальное будто прилагается. Лежу в больнице, лежу… Цветы несут, несут… А я понимаю, что и счастлива-то была давным-давно, совсем недолго и даже не на сцене. Так и решила я жизнь менять. Ты меня слушаешь?

– Ну, конечно, слушаю, Тань, – он снова высматривал Лизу среди танцующих. Даже чуть наклонился к Татьяне, чтобы разглядеть получше, и повторил в доказательство: – Ты всегда мужчинам нравилась.

– А как думаешь, сейчас еще нравлюсь? Тебе нравлюсь?

– Я тут при чем?

– Я проверяю, как ты слушаешь. И никто твою Лизу не уведет. Вообще-то, кроме меня и Верки, тут все женатики!

– И что? Иногда это ничему не мешает, – он снова посмотрел на Татьяну.

Пожалуй, впервые внимательно за весь вечер. Заметил голые плечи и колени. Почувствовал запах духов. Она всегда любила привлекать к себе внимание. Когда-то ему это нравилось, а теперь, оказывается, все равно. Нет, посмотреть на нее было приятно. Красивая женщина в красивой упаковке. Но с таким же успехом можно и в музей сходить, художественный.

– Лиза тебя любит, – легко сказала Таня. – Очень-очень любит. А еще у нас вино заканчивается. На кухне запас есть. Поможешь открыть?

– Ты-то откуда знаешь, – буркнул Павел, – про любовь.

Он легко поднялся с дивана.

– Ну, идем, помогу открыть.

А Лизка каким-то удивительным образом умудрилась пропустить тот момент, когда ее благоверный покинул гостиную в сопровождении бывшей невесты, которую Лизка искренно считала любовью всей его жизни, после того, как Витя обмолвился, что, когда Пашку провожали в армию, все только гадали, приедет он в отпуск срочно расписываться или не приедет. Лизка краснела. И не знала, куда деть глаза. А потом обнаружила, что ни мужа, ни его невесты в гостиной нет.

Когда старина Чекер допел из проигрывателя последнюю песенку со второй стороны пластинки, Лизка уныло вернулась к диванчику, но к ней тут же подсела Вика и торжественно сообщила:

– Они на кухню пошли. С Танькой ухо востро держать надо!

Лиза решительно взяла со стола бокал вина, который сама же там и оставила, осушила его. Вскочила на ноги и отправилась искать кухню. Надеясь, что они по дороге куда-то в другое место не забрели.

Ей повезло. Павел и Татьяна были на кухне. Лизка хотела сразу войти, но остановилась, наблюдая в приоткрытую дверь за обоими. И ужасаясь тому, насколько они красивая пара!

– Ты знаешь, Пашка, я, когда грузинское вино какое-нибудь попадается, всегда тебя вспоминаю. Вот уж ценитель! Нет, нет, а его спрашиваю.

– Да какой я ценитель. Хорошее вино в Грузии делают – вот и все, – ответил он, резко дернув штопором пробку из горлышка бутылки. Та издала характерный звук. – Еще открывать?

Перед ними стояло уже пять открытых бутылок.

– Хватит! – скомандовала Таня. – На подоконнике виноград возьми, а? Помой, пока я сыр порежу.

Павел смотрел, как по зеленым ягодам стекает в раковину вода. Слышал легкий стук ножа о доску. И вдруг спросил:

– Ты на дачу надолго приехала?

– Нет, конечно! Я на выходные только приезжаю. Репетиции каждый день. Осенью премьера «Пер Гюнта». Но зато на выходных сможем видеться! Я уже все придумала! Ты же на колесах! На следующих выходных едем в Аккерман! Помнишь, как мы после выпускного туда рванули? Весело же было!

Лиза так и не вошла. Она тяжело привалилась к стене, чувствуя, как ее тошнит от всего происходящего. Или от вина. Теперь уже не разберешь. Постояла минутку, пытаясь унять шум в ушах. И медленно пошла назад, в гостиную. Туда тоже войти не успела. Доносился не вполне трезвый голос Борьки:

– Танцювать! Вы слышали это «танцювать»? Шо-небудь! Где Пашка откопал это чудо?

– Где-где! В этих, как их, Сутосках, – подала голос Вика.

– Сутисках, дура! – отозвался Витя. – Кстати, в отличие от тебя, она «Как закалялась сталь» читала. И моложе на восемь лет, между прочим. Так что танцевать ее можно очень даже ничего себе!

– Ох, только не начинай свои кобелиные намеки! – огрызнулась Вика. – Тебя самого хватает на пять минут, какая разница, кого тебе танцевать. Потому и таскаешься за каждой юбкой, чтоб количеством брать!

– Нет, ну танцует селючка неплохо, – снова втиснулся в разговор Боря. – Но можно ж и просто танцевать. В ЗАГС ее зачем потащил? Теперь оно – товарищ Горская, а Таньке локти кусай!

– А кто Таньке виноват? – разглядывая собственный маникюр, протянула Вера. – Надо было сразу, как ее балетмейстер бросил, за Горским ехать. И брала бы его тепленьким. Хотя против этой Лизки, закаленной сталью, у Таньки и сейчас шансы таки есть!

– Но самая катастрофа – платье! – решительно заявила весь вечер помалкивавшая женщина, чьего имени Лизка не запомнила. – Такое года четыре назад еще можно было надеть. А сейчас-то зачем? Явно же не Карден.

Лиза растерянно обвела взглядом пышную юбку из голубого шелка, узкий лиф, в котором она казалась стройной, почти как Людмила Гурченко. И свое собственное произведение искусства – аккуратный воротничок из бисера. И, чувствуя, как мерзко защипало глаза, бросилась в прихожую, разыскивать туфли. Туфель в темноте не нашла. Включать свет не хотела. Быстро сдернула с ног чулки, еле слышно скрипнула дверью, добежала в два шага до калитки мимо душно пахнувших роз и, перебежав через грунтовую дорогу, оказалась на даче Горских.

Дом был открыт, внутри было темно и тихо. Лизка взметнулась на второй этаж, где располагалась их с Пашей комната, и хлопнула дверью. На этот раз получилось громко.

В это самое время Павел вместе с Татьяной зашел в гостиную. Она несла фрукты и сыр, Горский – вино. Он собирался забрать Лизу и отправиться домой, оглянулся… и нигде жену не заметил. Среди танцующих ее не было, на диванчике тоже. Стал расспрашивать – никто ее не видел и не знал, где она может быть. Павел удивлялся и сердился. В надежде, что она ушла домой, он распрощался с Таней и вышел в прихожую обуться. Там его ждало новое удивление – туфли жены стояли рядом с его. Эти туфли он помнил очень хорошо. Они были куплены зимой в Винницком универмаге, а потом в течение недели Лиза разнашивала их дома (а то як же! вєсна прийде – а я їх носить не можу), регулярно интересуясь, идут ли они ей. Схватив злополучные туфли, Павел ринулся на свою дачу. В доме было темно, только у родителей мерцал ночник. Он взлетел по лестнице, распахнул дверь и в неверном свете луны заметил Лизу на кровати.

… о взаимосвязи советской торговли и медицины

На дворе ярко светило солнце. Павел чувствовал это даже сквозь прикрытые веки. Он провел рукой по соседней подушке, зная, что Лиза наверняка уже поднялась. Но все-таки каникулы, может быть...

Не может.

Он лениво улыбнулся и, наконец, открыл глаза. Прищурился от света и сквозь ресницы разглядел Лизку. Она сосредоточенно делала зарядку – неугомонность была у нее в крови.

– Доброе утро! – Горский почесал затылок, взъерошив волосы, и повернулся на бок, чтобы лучше видеть. – Ты почему вчера сбежала? Я, кстати, твои туфли принес.

Лизка, сидя на полу, делала махи ног. Услышав сонный голос своего благоверного, обернулась и ослепительно улыбнулась.

– Добрий ранок! А я, кажеться, така п’яна була. Нє помню, як домой прийшла.

– Така п’яна, что мужа бросила на произвол судьбы? – рассмеялся Павел.

– Паш, ну мені погано було. Ти ж знайшов… А шо туфлі? Я шо? Боса була?

– Вероятно. Ни туфли не нужны, ни муж, – Павел резко вскочил с постели и присел к Лизке. – Вот накажу тебя и не поведу сегодня к морю.

– Нє, ну без туфель я обійдусь… Без тебе – нє, – засмеялась Лизка и подползла к нему поближе. – А де ти сам-то був, як я йшла?

– Не знаю, – он пожал плечами, – наверное, на кухне. Помогал Тане вино открывать. Она попросила. Вернулся – тебя нет. Пошел искать… – Павел зевнул, положил голову Лизке на колени и, прикрыв глаза, сонно спросил: – И что в такую рань поднялась? Отпуск же!

– Та через ото ваше вино погане встала! – вдруг рассердилась Лизка и показала на горло. – Отут воно в мене! Ні туди, ні сюди. І голова болить. Куди ви там іще відкривали? Шоб я більше напилася?

– Ну не пила б! – бормотнул Горский, обхватывая ее колени руками и устраиваясь поудобнее.

– Та хіба мені много надо, Паш? Трошки випила, й усьо. Більше вже не буду. Я сьогодні хочу з Ізольдой Ігнатівной вибрать подарок для малого Сєрьожки. Вона обіцяла помогти.

– Ааа, ну давайте, а я – спать!

И, перебравшись обратно в постель, спустя пять минут Павел снова мирно сопел, уткнувшись в подушку.

Вот так и начался день, когда Лизавета Петровна Горская убедилась в том, что она самая настоящая и безнадежная лгунья. От этой мысли было стыдно, но ничего поделать с собой она не могла.

Началось с безобидного. С того, что она так и не рискнула пожаловаться Павлу на все произошедшее накануне вечером. Да и на что жаловаться? На то, что сама дура? Потому решила, что самое разумное – вести себя так, будто ничего не случилось, как обычно. Это было трудно. Но Лизка себя хвалила – смогла! Даже несмотря на то, что выпитое вчера вино, действительно, стояло поперек горла. И желудок будто камнем взялся.

Но сказать мужу правду – что страшно приревновала – она не могла. Начать разговор и услышать, что он совершил ошибку, когда повел ее в ЗАГС, было выше ее сил. А так он хоть… тоже старается делать вид, что все хорошо. Может быть, само как-то рассосется. Во всяком случае, отдавать мужа его бывшей невесте без боя Лизка Горская не собиралась.

Не все методы борьбы испробованы!

Еще ночью, когда Павел прибежал спустя двадцать минут после того, как она легла «спать», слушая его мерное дыхание на соседней подушке, Лизка придумала план, который не мог провалиться. Потому что намеченное было тайным оружием всех женщин по линии ее матери на протяжении нескольких поколений.

«Лізка! – говорила мать. – Хочеш, шоб мужик був як шелковий, дружи зі свекрухой! От хоч ти собі трісни, а дружи. Бо ніхто більш на твій бік не стане, як мужик наліво попрьоть!»

И, надо сказать, это действовало не только тогда, когда «мужик налево пер». Решила мамка деревья в саду обрезать. Батька не дозовешься. Мамка быстренько пирогов напекла, наливки из закромов достала и давай свекровище угощать. А потом невзначай: «Шось Пєтя, мамо, відлинює, а сад не обрізаний!»

На другой день Петя, скрипя зубами, взялся за дело.

Потом мамка возмутилась: «Да скільки буде той стілець падать! Пєтя! Ты б нові табуретки зробив!»

Петя поморщился и сделал вид, что не услышал. Мамка прихватила новый отрез ситца и к свекровищу побежала: «Мамо! А хочете ми вам новый халатік сообразім? Тільки мені перед швєйной машинкой сидіть нема на чому! Табуретка зламалась!».

На другой день Петя сидел с рубанком и спрашивал у супруги, сколько табуретов в штуках надо соорудить.

Словом, правило железное! Хочешь с мужем мирно жить – дружи со свекровью!

Даже если свекровь – Изольда Игнатьевна. Даже если она тебя ненавидит за то, что ты умудрилась стать женой ее сына. Даже если ты в чем-то ее понимаешь, в конце концов!

Потому, полюбовавшись пару минут на безмятежное лицо Пашки, Лиза переоделась и, тихонько закрыв дверь, спустилась вниз, гадая, где может быть Изольда Игнатьевна. И встала ли она вообще – все-таки было очень рано.

Свекровь нашлась на веранде. Преспокойно пила чай, любуясь клумбами с цветами. На столике тоже благоухали розы в вазе. Лизка вяло подумала, что половину жизни отдала бы за то, чтобы быть хоть вполовину такой же элегантной. И решительно двинулась к ней.

– Добрий ранок! – жизнерадостно поприветствовала ее Лизка. – А Пашка ще спить!

– Доброе утро, Лиза, – отозвалась Изольда Игнатьевна.

И не понять было, рада она появлению невестки в столь ранний час на веранде, или же она злится, что ее уединение было нарушено. Лизка бы охотнее поверила, что второе. Но это было бы весьма поспешное суждение. Потому что вчера поздним вечером Изольда Игнатьевна, сидя на этой же самой веранде, прекрасно видела торопливое возвращение Лизы из гостей и без Павла. Ей вспомнились слова Тани на пляже, и почему-то при виде фигурки невестки, промчавшейся среди розовых кустов к дому, ей стало Лизу… жаль. Чувство это было странным, непривычным и несколько тяготившим. Поэтому Изольда Игнатьевна сердито покинула свое любимое кресло и отправилась к Николаше, так и не узнав, что Павел примчался домой немногим позже жены.

– Чаю хотите? – поинтересовалась свекровь.

При мысли о еде Лизе стало грустно. Ее и без того тошнило. Пустой чай, тем более, не вызывал ничего, кроме отвращения.

– Спасибі, мамо, не хочеться, – легко сказала Лизка и заискивающе посмотрела на свекровь: – А помніте, я вчора спиталася… ну про подарок Сєрьожкє Писаренку, Пашка його крестить буде… Ну… Навєрно. Позвали, він і не проти… Я хотіла… Може, допоможете шось вибрать, шоб на крєстіни подарить?

– Вы же не на пару дней приехали. Успеется еще по магазинам, – ответила Изольда Игнатьевна.

Такого поворота Лизка не предвидела. Почему-то она была уверена, что свекровь согласится сразу. Откуда такая уверенность – не имела понятия. Но уверена была – согласится! Может быть, хотя бы из желания и ей тоже указать на ее никчемность? Ясно же, зачем Татьяна вчерашний вечер задумала! Ровно из тех же соображений. Посмотри, мол, да сравни, Павел Николаевич!

Лиза рассердилась. Отступать не собиралась. Подружиться со свекровью было ее последней надеждой удержать мужа в семье, хоть и семья-то существовала всего восемь месяцев.

– Я сьогодні хотіла… Вчора плечі згоріли, все одно на море не піду, – осторожно проговорила она, соврав второй раз за сутки.

Изольда Игнатьевна медленно отпила чай из чашки и, подумав, ответила:

– С солнцем нужно, конечно, осторожнее. А то рискуете весь отпуск провести дома. Что ж… – согласилась она, – давайте съездим в город. Можно будет начать с «Детского мира».

– Ой, мамо, спасибі! – Лизка всплеснула руками и радостно заулыбалась. – Ви за мої плечі не хвилюйтесь, я кисляком намажусь, якщо болєть буде. Я прівичная. В нас на городі, як картошку копали, і не так горіло.

– О! Чуть свет, а дамы на ногах! Наше вам с кисточкой! – раздался громкий голос Николая Васильевича. Он вышел на веранду в льняной рубашке с коротким рукавом, наглаженных со стрелками брюках, в фуражке и при портфеле. – Чай пьете, а меня не зовете?

– Ну, вот ты пока тут чай пей, – деловито отозвалась Изольда Игнатьевна, – а мы с Лизой быстренько соберемся и с тобой поедем. Нам в город надо.

– Oui, mon colonel! – махнул рукой Николай Васильевич, снял фуражку и потянулся к заварнику. А Лизка определилась: Паша больше похож на отца.

Горскому-старшему с утра пораньше нужно было ехать в институт, черт знает, какие бумажки подписывать – среди июля, во время отпуска. В немилосердную жару. Впрочем, это он сносил молча и больше посмеивался над тем, как на заднем сиденье расположились его супруга и его невестка. Первая сидела с непроницаемым лицом, иногда отвечая на болтовню между ним и Лизаветой. Вторая, собственно, как и сказано, болтала с ним. Рассказывала про завод, про лучшую подружку и про ее мужа – самого талантливого инженера. Правда, она тут же добавила: «Тільки де б він був, аби нє Павєл. Той його п’ять років чєловєком дєлав, в люди вивів. Він і пив, і з дівками гуляв, поки Катька вчилася… Ну Павєл йому дав, канєшно! Пригрозив, шо з комсомолу ісключать і з заводу вигонять. Ну Писаренко й одумався. Вже сину в них майже місяць!»

Когда добрались до города, Лиза притихла и все больше поглядывала в окно. А так как дальше тетки в Гречанах она не ездила, то Одесса, конечно, произвела впечатление никак не меньшее, чем вид моря накануне. И если бы отпуск не омрачала перспектива остаться без мужа, то, пожалуй, Лизка была бы счастлива.

– Ну, и куда вас везти, где высаживать? – поинтересовался Николай Васильевич у супруги.

И получил ее ответ:

– К «Детскому миру» на Ленина, дальше мы сами.

– Будет сделано!

Они проехали еще пару поворотов и, наконец, остановились. Николай Васильевич вышел из автомобиля и помог выйти дамам.

– А обратно вы как?

– А обратно мы на автобусе, – сказала Изольда Игнатьевна и махнула ручкой мужу: – И ты со своими аспирантками не задерживайся!

– Практикантками! – поправил ее Николай Васильевич, уже скрываясь в машине.

Лиза посмотрела ему вслед, сжала в руках сумочку. И попробовала улыбнуться свекрови.

– Только я в дитячому нічого нє понімаю.

– Все когда-то не понимали, – Изольда Игнатьевна взяла Лизу под руку и уверенно провела в магазин. – А потом появляется ребенок – и откуда что берется.

В «Детском мире» Лизка… потерялась. Разумеется, не буквально. Буквально – она тенью бродила за Изольдой Игнатьевной среди длинных рядов детской одежды, игрушек и бог знает, чего еще. Нет, не то чтобы мир ее перевернулся. В Винницком универмаге среди прилавков с одинаковыми купальниками она разглядела каким-то чудом свой, красный. Но все-таки сравнение было сильно не в пользу родной области. Хотя в детский отдел дома она не забредала.

Теперь еле-еле отлепилась от прилавка с игрушками, соображая, что лучше – какие-то погремушки или все-таки что-нибудь из одежды? Понимала, что парочка милых костюмчиков Катькой будут оценены куда как больше, чем любая тарахтящая или звенящая побрякушка. Но маленький Сережка Писаренко мог бы с ней поспорить, если бы умел говорить.

Наконец, они добрались и до отдела для новорожденных. И Лизка внимательно смотрела на свекровь, деловито разглядывавшую тряпочку за тряпочкой – крошечные, почти игрушечные вещи окончательно покорили Лизку и заставили в сердце сладко ёкнуть какой-то безымянный механизм.

– Та як же тут можна вибрать, га? – восторженно спросила она.

– Можно, можно, – заверила ее Изольда Игнатьевна, умильно улыбаясь. – Обязательно что-нибудь выберем или, пожалуй, можно взять на вырост.

Она попросила продавщицу показать еще одни фланелевые ползунки с зелеными медвежатами.

– Смотри, Лиза, эти, кажется, не такие унылые, как те в блеклый горошек?

– А мені в горошек теж понравились як на хлопчика. І ведмежата… Я б набрала зараз і собі всяких, може, сгодяться.

– Пригодятся? – Горская внимательно посмотрела на Лизу и вдруг заявила: – Как бы я была рада, если бы они вам пригодились как можно скорее. Лиза, я так мечтаю о внуках!

– І я мєчтаю, – задумчиво ответила Лизка, продолжая рыться среди вещей и выдергивая из груды одежек крошечное голубенькое платьице с рюшами. – О! На дівчинку!

– А девочка – было бы просто замечательно! – гнула свое свекровь.

– Ага… То, може, взять? Вдруг дівчинка?

– Как это… вдруг? – запнулась Изольда Игнатьевна и, озаренная догадкой, заботливо спросила: – А ты как себя чувствуешь? Не тошнит?

Лизка на минуту отвлеклась от разглядывания рюшиков. Знала бы она, куда сама себя загоняет в эту самую минуту! Но издевательски вспомнилось вино, выпитое накануне.

– Коли встала, трошки… А так нічого, ви нє волнуйтесь, мамо.

– Да я и не волнуюсь, – из сумки был изъят веер, тут же использованный по назначению. – А голова? Голова не кружится?

Еще бы не кружилась голова, когда только вчера днем нанырялась до свиста в ушах! Прав был Пашка, прав! Не стоило такое вытворять! Так нет же! Внимание к себе привлекала! От балерины отваживала!

– Давно, вчора на пляжі. Сьогодні всьо нормально вже, – совершенно серьезно сообщила она, немного приуныв при мысли о Тане.

– Нормально… А аппетит как?

Какой у Лизки был аппетит? Обычно зверский. А вот после вчерашних приключений есть совсем не хотелось. Вино уже больше не стояло в пищеводе. Но желудок по-прежнему казался камешком.

– Да по-всякому, мамо.

«Мамо» помолчала, обдумывая полученную информацию, и вынесла приговор:

– У доктора, думаю, ты не была!

И тут Лизка сообразила! Сообразила, к чему клонит свекровь! И это было ужасно, потому что… оттого что… Какое же постигнет Изольду Игнатьевну разочарование, если Лизка ляпнет, что та все не так поняла! А если это… если так… то как?.. Как претворить в жизнь план склонить Горскую-старшую на свою сторону? Та же ясно сказала, что мечтает о внуках! Ох, дууууууууура, Лизка!

– Як приїдемо додому, схожу! – пискнула она и поспешно устроила платьице на вешалке, с которой его сдернула. Она соврала! Она в который раз за день соврала! Кому!!! И главное – в чем!!!

– Нет! – крепко хватая невестку за руку, сказала Изольда Игнатьевна. – Мы сейчас же съездим к одному очень хорошему доктору. Как удачно, что сегодня рабочий день, а он недавно из отпуска. И примет нас обязательно, поверь!

И она потянула Лизу из отдела.

– Може, нє надо?

– Надо! И не спорь!

Лизка лихорадочно пыталась сформулировать устное признание в собственном вранье, но это не выходило. Фраза «Я не беременная!» никак не желала срываться с губ. И она прекрасно понимала, что час расплаты более чем близок.

В сущности, она оказалась права. Час расплаты был близок. Ближе, чем она могла себе представить. Но вовсе не за те прегрешения, которые были совершены ею за одно только это утро.

Седовласый доктор средних лет после весьма основательного осмотра, когда Лизка обреченно опустила глаза, избегая смотреть на него, провозгласил:

– Судя по расположению матки, где-то одиннадцатая-двенадцатая неделя. Сдадите анализы, направление выпишу. Но, смею судить, здоровье у вас – хоть в космос запускай!

– Правда, чи шо? – спросила Лизка и брякнулась в обморок.

– Ефим Маркович, мы ваши должники, – радостно ворковала Изольда Игнатьевна, пока тот приводил в чувство Лизу.

– Сочтемся, – сдержанно ответил доктор.

… о коварстве садового инвентаря

Павел проснулся от какого-то хаотичного постукивания. Первая мысль была – Лиза уехала с мамой… точно! за подарком мелкому писаренку. Это минимум до обеда. Он забросил руки за голову, размышляя, чем заняться самому. Когда снова послышался тот же стук, который его разбудил. Но теперь он понял. Это камушки бьются о стекло.

– И кому это заняться нечем? – проворчал Павел.

Подошел к окну, отбросил занавеску и увидел Татьяну Коломацкую собственной персоной.

– Привет! – сказал он, открыв окно.

Таня в легком платьице с косынкой на плечах и подобранными к верху волосами, отчего ее длинная шея казалась еще длиннее, задрав голову, смотрела прямо на него, улыбнулась и весело помахала рукой.

– Доброе утро! Спишь еще?

– Я в отпуске, – ответил Павел, словно это все объясняло.

– Ну, прости меня, пожалуйста, что разбудила! – безо всякого раскаяния в голосе сказала Таня. – У меня ЧП! Нужна грубая мужская сила, а твой отец уехал.

– И что же у тебя приключилось?

– Ну, во-первых, ты мог бы и спуститься. Неудобно разговаривать с поднятой головой! – засмеялась она. – А во-вторых, у меня стремянка сломалась. Толстею!

Павел кивнул и спустя некоторое время вышел к Тане, гладко выбритый, в шортах и тенниске.

– Ты уверена, что стремянку стоит ремонтировать, если она сломалась от твоего птичьего веса? – усмехнулся он.

– Уверена. Другой все равно нет, – ответила она, внимательно рассматривая его с ног и до головы. – А меня гоняют, что я два килограмма набрала за лето. Если помножить это на возраст, то все совсем грустно.

– Нашла из-за чего грустить! – он открыл перед Таней калитку и вслед за ней пошел к ее даче. – А ты почему не в театре?

– Паша, ты не представляешь себе, какое счастье, что мой дядька провел на дачу телефон! У него служебная необходимость, а у меня жизненная! Позвонили утром, сказали, что партнер мой заболел, репетицию отменили. Я еще целых два дня никуда не уеду! Правда, здорово?

– Наверстывать-то все равно придется… – пробормотал Павел, разглядывая фронт предстоящих работ, в очередной раз подумав, стоит ли реанимировать эту… мягко выражаясь, рухлядь. – Ну что-то здесь, конечно, можно сделать.

Он направился в сарай, где у дяди Саши всегда были инструменты и всякая всячина, которая может пригодиться. Найдя все, что нужно, вернулся обратно и принялся за стремянку. Вот и пригодились занятия в школьной мастерской, не прошло и двадцати лет. Василий Ашотович, наставник, был бы в восторге!

Таня, глядя на него, улыбалась. Потом отправилась в дом, принесла компот в стаканах и поставила на столик возле веранды. Снова села возле Павла, достала мундштук, повертела его в руках. И негромко сказала:

– Курить хочется. Будешь?

– Нет, потом. Иначе с перекурами я до вечера возиться буду, – усмехнулся Павел.

– Жалко тебе, что ли, со мной посидеть? Все равно все твои разъехались. Кстати, как Лиза? Все хорошо?

– Лиза нормально, с чего ты вдруг? – спросил Горский, прибивая дощечку ступеньки.

– Ничего. Ты же ее вчера искал, – Таня деловито вставила в мундштук сигарету и закурила. – Ты домой возвращаться не собираешься? Так и будешь в своей Гнивани сидеть?

– Сильно далеко я не заглядываю. Отучили, – продолжая стучать, ровно говорил Павел. – Но сейчас мой дом там. И друзья мои сейчас там.

Он усмехнулся, подумав, что ему куда увлекательней было воспитывать Писаренко, чем слушать треп Ерошкина о девочках и чем-то подобном.

– А я вот вернулась домой… Потому что здесь только и дома. Вот на этой даче, с этой вот стремянкой. Старая сентиментальная дура.

Павел поднял на нее глаза и удивленно заметил:

– Раньше тебе не нравилось, когда тебя жалеют.

– А ты и не жалей, Паш. Я этого и сейчас не люблю. Просто накатывает иногда, надо выговориться, – она вынула мундштук изо рта и постучала ладошкой по губам. – Больше не буду, честное комсомольское! Прости, но в партию я так и не вступила… пока.

– Будешь вечно молодой.

Горский вернулся к стремянке. Ударил еще разок какой-то гвоздь и отложил молоток.

– Ну, пробуй!

Таня встала, прошлась мимо Павла, обошла стремянку, потом, не снимая туфель на невысоких каблучках, стала подниматься наверх. Задержалась на только что отремонтированной ступеньке, даже чуть-чуть подпрыгнула. И вынесла вердикт:

– Сказано же, мужчина в доме! Пусть и не в моем.

– На твоем месте, я бы лучше купил новую.

– Допустим, я скряга, – хохотнула Таня, поворачиваясь к нему. – У тебя это заняло от силы двадцать минут. А мне приятно.

Она спустилась на одну ступеньку, не отрывая взгляда от Павла. И оступилась.

Каблук поехал, и Таня полетела вниз прямо в руки Горскому.

Он сначала сделал, потом подумал. Впрочем, даже если бы сделал наоборот, все равно подставил бы руки, чтобы подхватить Таню, когда заметил, что она падает.

– Пожалуй, прекращай лазить на стремянку. Точно угробишься!

– До сих пор же не угробилась! – радостно объявила Таня, обхватив его плечи, и ослепительно улыбнулась.

Так ослепительно, что Лизка, топавшая по грунтовой дороге с Изольдой Игнатьевной по направлению к даче Горских, едва и сама не ослепла. Однако ей хватило выдержки спокойно дойти до калитки во двор, спокойно войти и спокойно подняться на веранду. Правда, она уже почти ничего больше не видела и не слышала. Даже того, как скрипнула калиткой ее с нынешнего дня обожаемая свекровь.

– Морс будешь малиновый? – донеслось до Лизы. – Ольга Степановна сама варит.

– Буду, – негромко отозвалась она. И тоже ослепительно улыбнулась. – І обідать буду. Я ж не їла!

– Нет, так дело не пойдет! Ты теперь должна хорошо питаться. За двоих, – решительно заявила свекровь, направляясь в дом.

– Мамо! – вдруг позвала ее Лизка. – Мам!

– Что такое? – обернулась Изольда Игнатьевна.

– Ви Пашкє поки шо нічого не говоріть… Я хотіла… шоб він як-то… здогадався… Або потім сама скажу.

– Ну хорошо, не скажу, – свекровь замялась, – но ты сильно-то не тяни. Мужчины они… иногда… – Изольда Игнатьевна взмахнула рукой и, на мгновение замерев, решительно направилась на кухню. Главное теперь – полноценное питание, остальное утрясется.

– Иногда… – растерянно повторила Лизка и мотнула головой, сбрасывая с себя наваждение. Павел с балериной на руках – это уже слишком!

… о беспомощности короля

Пятничный вечер протекал бы довольно вяло и томно, если бы не светопреставление, творившееся в измученной Лизкиной голове. Она сидела на диванчике и усиленно делала вид, что читает. Собственно, всю последнюю неделю она делала вид, что читает. На даче обнаружилась библиотека. В библиотеке нашлись «Три мушкетера» всем составом. Спроси сейчас Лизку, о чем книга, она не ответила бы. Она заняла наблюдательную позицию. Еще в понедельник, после того, как благоверный был уличен в том, что носил на руках гражданку Коломацкую Т.А.

Сцен Лиза не устраивала. Со сценами решила повременить. В крайнем случае, патлы она этой артистке балета всегда успеет повысмыкивать. Главное было – разобраться, что происходит с Пашкой.

Ясное дело, что происходит! Первая любовь не умирает. Тем более, невеста. Кто его знает, что там у них такое приключилось, отчего разбежались? Лизка очень хорошо помнила тот день, когда почтальонка ТьотьЗін рассказывала, что ему из Одессы от какой-то Татьяны письмо за письмом чуть ли не по три раза в неделю приходит. «Я к вам пишу, чего же боле…» Лизка еще тогда поняла – точно! Невеста! А уж когда об этом все заговорили, что, дескать, занят юрисконсульт, и даже холостяком почти не считается, то все стало на свои места.

А может, Татьяна устала ждать… Все-таки города разные. И не ездил Горский в Одессу. За семь лет первый отпуск.

А может, думали, что любовь прошла, а она не прошла. Потому что настоящая же любовь не может пройти!

А может, это она, Лизка, на самом деле настоящая разлучница!

И Лизка притаилась. За книгой. За всеми тремя мушкетерами с д’Артаньяном!

Вот только после отъезда Таньки в Одессу, ничего примечательного обнаружено не было. Павел был как Павел. Ел, пил, спал, купался в море, загорал, щекотал ей бока. Ничего особенного. Лизка даже постепенно оттаивать начала.

Если бы не эта проклятая пятница! Ни с того, ни с сего!

В гостиной было трое. Сама Лизка, Николай Васильевич и «мамо». С тремя мушкетерами – шестеро (д’Артаньян седьмой). А она сидела и гадала – знают ли они, что Павел, наверное, к Тане поехал?

– Который час? – вдруг поднял голову от шахматной доски свекор.

– Скоро восемь, – задумчиво отозвалась Изольда Игнатьевна, размышляя о том, что ее любимый пасьянс не сходился вот уже в который раз за вечер!

Николай Васильевич хмыкнул. Лиза про себя взмолилась, чтобы он не вздумал даже спрашивать у нее…

– И где его носит? Этого секретаря заводского комитета комсомола? Лиза?

Їтіть твою матінку!

– В город поєхал, – подала голос Лизка. – Товариш в нього там.

И снова спряталась за книгой.

– Товарищ? – Николай Васильевич раздраженно убрал с доски пешку. – Товарищ – это хорошо. Плохо, что тебя с собой не взял. Скучно тебе с нами.

– Тато… – вздохнула Лизка.

– С этими самыми товарищами Лизе было бы еще скучнее, – раздался голос свекрови. Она подняла сердитые глаза на Лизу. Наверняка глупая девчонка так и не сказала ничего Павлу. – Лучше ей дома побыть. Ужин, воздух…

И принялась снова тасовать колоду.

– Да я б все одно не поїхала з ним. Нехай розвіється.

– Вот-вот, – кивнул Николай Васильевич, – веется неизвестно где, на ночь глядя. А то, что отцу и в шахматы сыграть не с кем, он вообще не думает.

– Разложи пасьянс, – проворчала Изольда Игнатьевна. – Только и думаешь, что о своих пешках!

– Як хочте, то я з вами зіграю, – снова подала голос Лизка.

Николай Васильевич приподнял бровь и воззрился на невестку.

– Научить тебя, что ли?

– Да я вмію, – пробормотала Лизка, откладывая в сторону «Трех мушкетеров», и перебралась на свободный стул возле столика, где стояла шахматная доска. Объяснять, что играть в шахматы ее научил механик Василий, который утешал ее после того, как она поняла, что быть с товарищем Горским ей не судьба, Лизка не стала.

– И молчала? – рассмеялся Николай Васильевич.

– А шо говорить? Ви не спрашували.

Николай Васильевич ничего не ответил. Он с энтузиазмом расставлял на доске шахматы. Впрочем, через полчаса его энтузиазм сменился азартом, когда Лизка разгромила его в первой же партии.

Изольде Игнатьевне надоело сердиться на вредного Джокера, не желавшего выпадать там, где нужно, и потому поглядывала на родственников, тихонько посмеиваясь.

Когда же Николаша начал расставлять фигуры снова, она сказала:

– Может, я за валокордином? Сейчас ведь опять проиграешь.

– С чего вдруг проиграю? – отозвался Николай Васильевич, не глядя на нее. – Валокордин можешь Лизе нести. Сейчас мы разберемся.

С этими словами он уверенно двинул вперед пешку.

– Мамо, а на всякий случай несіть! – невозмутимо попросила Лизка.

Изольда Игнатьевна вернулась в гостиную с пузырьком в одной руке и рюмкой в другой как раз в тот момент, когда Лиза самым обыденным тоном объявила шах Николаше.

– Я пропустила что-то интересное? – полюбопытствовала она у мужа, присаживаясь возле него и определяя капли рядом с графином.

– Как мальчишку! – провозгласил Николай Васильевич. – Изя, где там твой валокордин!

Изей обожаемую супругу ее Тристан называл только тогда, когда пребывал в крайней степени раздражения.

– Ну что, еще отыгрываться будешь? – улыбнулась она, протягивая ему рюмку с каплями, когда дошло до мата.

– Разумеется!

– Може, не треба?

– Треба!

– Так програєте! Я на всі Сутиски тільки хуже Василя, механіка, граю.

– Лиза, – терпеливо ответил Николай Васильевич, опрокинув в себя валокордин. – Я, конечно, не механик, но в шахматы играю всю жизнь. И очень редко проигрываю. Голый вассер! Изя, подтверди!

– Подтверждаю. И даже обещаю болеть за тебя.

Лизка обреченно кивнула и выиграла третью партию подряд.

– Как она это делает? – ошалело взвизгнул Николай Васильевич.

– Ты меня спрашиваешь? – поинтересовалась Изольда Игнатьевна.

– Ну не Владимира Ильича же! – он живо повернулся к Лизе. – Сколько лет играете, коллега?

– П’ять. З половиной.

– Черт подери!

– Лиза, вы зря не говорили Николаю Васильевичу, что играете в шахматы, – Изольда Игнатьевна похлопала мужа по колену. – Он бы вас уже показал своим друзьям. А там попадаются увлекательные личности. Может, на сегодня достаточно?

– Как это достаточно! Я еще не отыгрался. Лиза!

– Слідуючу партію поддаваться буду! – честно предупредила Лизка.

– И ты, Брут!

– Я вже спати хочу.

Николай Васильевич на мгновение задержался на ее лице, а потом повернулся к Изольде Игнатьевне.

– Который час?

– Десять уже, Капабланка!

Лизкины брови подлетели к мыску волос, она посмотрела на часы и, убедившись, нахмурилась. Что не осталось незамеченным Горским старшим.

– Отбой, – провозгласил он. – Пашка придет – ремня дам. А пока всем делать ночь!

– На добраніч, – пискнула Лиза и тут же улепетнула в их с мужем комнату.

– И что все это значит? – сердито спросил Николай Васильевич супругу. – Танька?

– А я откуда знаю? – не менее сердито ответила Изольда Игнатьевна. – Или ты думаешь, он мне рассказывать станет?

– Танька станет. Ладно, понято. Спать пошли, конспираторша.

– Твоя нелепая инсинуация ничем не обоснована, – надулась Горская, отправляясь в спальню.

Между тем, Лизка страдала.

Мысль о муже в объятиях другой женщины не желала покидать ее светлой в прямом смысле слова головы.

С час в абсолютной темноте она ворочалась с боку на бок. А когда сомнений в том, где в такое позднее время может находиться Павел, не осталось, не выдержала и вскочила. Включила ночник, перебралась на Пашкину половину кровати, села, подтянув к подбородку коленки, и тихонько всхлипнула. Твердое решение не плакать как-то разом позабылось. И пять минут спустя она с чистой совестью ревела, уткнувшись носом в ночную рубашку, натянувшуюся между коленей. Пока не почувствовала страшную усталость и не откинулась на подушку, наблюдая, как легкий сквозняк треплет занавеску. Слезы постепенно высыхали, а она засыпала. В таком состоянии ее и застал Павел Николаевич Горский, явившийся домой.

Был он, мягко выражаясь, не трезв.

Дело заключалось в том, что встречался он со своим закадычным армейским другом – Яшкой Булычевым. Яшка был из Воркуты, воспитывался в детдоме, и чем заниматься после дембеля не представлял совсем. Сдружились они после одного случая, приключившегося с Пашкой, о котором он никогда и никому не рассказывал. Но если бы не Яшка тогда, может, и не было бы товарища Горского сегодня на свете белом. В общем, уговорил Павел своего друга приехать с ним в Одессу, поступить в университет. И теперь служил Яков Иванович старшим лейтенантом в рядах славной советской милиции. Был Яшка убежденным холостяком, и редкие нынче встречи с Горским всегда заканчивались банальной попойкой (кальвадосили до состояния «мертві бджоли не гудуть», как говаривал известный полиглот Николай Васильевич). Это и было основной причиной, по которой Павел не взял Лизу с собой.

– Лиза, – невнятно, но невероятно довольным тоном протянул Павел.

Из кармана пиджака была извлечена бутылка пива на утро, одежда криво приземлилась на стул, а сам товарищ секретарь комитета комсомола сутисковского завода «Автоэлектроаппаратура» тяжело завалился на кровать.

– О, Господи! – запищала Лизка, скатившись невольно к нему по прогнувшейся панцирной сетке. – Ти врем’я бачив?

– Давно, где-то около одиннадцати, – хмыкнул Павел, забросив руку ей на талию и уткнувшись лицом в плечо.

– Ти чи п’яний? Точно п’яний! Хуже Федьки!

– Мы по чуть-чуть. Ну, правда, Лизончик.

Лизка тихо охнула и закрыла нос рукой. К горлу подступила резкая тошнота. Еще хуже, чем от грузинского вина.

– Ти шо? Іздєваєшся? Всю душу мені вимотав! Я ніч не сплю, чекаю, а він! По чуть-чуть!

– Так спала бы. Я ж сказал, к другу поехал, буду поздно, – Павел потер глаза.

Знала Лизка Пашкиных друзей! И подруг тоже знала! Она собиралась высказаться по этому поводу, как вдруг ее осенило: это ж Танька его напоила! Чтобы потом воспользоваться, так сказать… А этот-то? Поддался? Она устало провела рукой по волосам, убирая челку со лба – стало жарко. Быстро склонилась к Пашке с твердым намерением унюхать посторонний аромат чужих духов. Но запах самогонки перебивал все. Да так, что у нее в глазах потемнело, и снова подкатила тошнота.

Она торопливо закрыла ладонью рот и бросилась в уборную.

– Лизка, ты чего? – спросил вслед Павел, но, не дождавшись ответа, натянул на себя простыню и провалился в сон.

Спустя двадцать минут простыня была сдернута. А Лизка, зеленая, будто наелась жаб, стояла над ним и сердито толкала в бок:

– А ну прокидайся! Я з тобой спать не буду! Я відєть тебе не можу!

– А с кем ты будешь спать? – непонимающе спросил Пашка, продирая глаза.

– Сама! Я буду спать сама! А ти – з ким пив, з тим і спи!

– Совсем рехнулась? – рявкнул Пашка. – Я с бабами сплю!

Лизка задохнулась от ужаса. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке – так мамка говорила!

– Ну от і йди, з ким хочеш, куди хочеш! – зашипела она. – Я з тобой спать не буду! Хватіт!

– Ну и пойду! – Горский вскочил с кровати. В майке, трусах и носках, взлохмаченный и с отросшей щетиной, он являл собой весьма живописную картину. – И пойду! Только заруби себе на носу, – деловито заявил он, – это ты сама меня выгнала! И я теперь куда захочу, туда и пойду!

Он гордо развернулся, чуть качнувшись, и прошлепал к выходу. Неожиданно уже на пороге резко поменял траекторию на 180 градусов, вернулся, забрал с тумбочки пиво, отсалютовал бутылкой своей благоверной и, наконец, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Лизка сердито легла в постель и попыталась уснуть. Но через пять минут уже бродила по дому в темноте, разыскивая, где устроился Павел. Ни в гостиной, ни на кухне, ни в маленькой комнатушке, где Лизка прикинула со временем сделать комнату для будущего малыша, мужа не обнаружилось. Едва сдерживая рыдания, она выскочила во двор, думая, что он мог улечься на лавке или в гамаке. Но и там Павла не было. Зато на соседнем участке, в домике, который пустовал уже несколько дней, горел свет.

– Вони разом і приїхали? – простонала Лизка, понимая, где находится муж.

Но все-таки надеялась на чудо. Чуда не произошло.

Утром, после того, как Лизавета так и не сомкнула глаз ночью, Танька была обнаружена у забора их дачи, мило беседующей с Изольдой Игнатьевной. И очаровательно улыбающейся. Даже, пожалуй, весьма самодовольно улыбающейся.

«Дура, дура, дура!» – повторяла про себя Лизка. И уныло смотрела на чемодан, выглядывавший из-под кровати.

… о маме, разлучнице и законной жене

– Что мы стоим у калитки? – любезно спросила Изольда Игнатьевна.

Она бросила быстрый взгляд на окно детей – там колыхнулась занавеска. Ночью до нее доносился какой-то шум, но Горская не была уверена, что ей это не послышалось. Смущало, что не было видно ни Лизы, ни Павла.

– Идем на веранду, Таня. Чаю хочешь?

– Я с удовольствием, Изольда Игнатьевна! – радостно сообщила Татьяна, прошла во двор и уже на веранде защебетала: – Как вы эту неделю провели? Корову или кого там… гусей не завели?

– Великолепно, Таня, спасибо, – Горская мило улыбалась, разливая чай, принесенный Ольгой Степановной. – Набираюсь новых впечатлений… для работы. Вот ты, например, что-то имеешь против гусей?

– Ну что вы! Гуси играют колоссальную роль в народном хозяйстве. Как ваша война с редактором? Или на время лета вы объявили с ним перемирие?

– Как обычно. Пока он в отпуске, в редакции тихо. Вот через две недели вернется… – с мечтательной улыбкой протянула Изольда Игнатьевна. – А ты как?

– Спасибо, хорошо, – Таня, оттопырив пальчик, взялась за чашку и поднесла ее к губам. – Со смородиновым листом? Ольга Степановна верна себе.

– Некоторые вещи не меняются.

– Некоторые не меняются… – повторила Таня. – И правда. А потом раз, и будто холодной водой на голову. Столько перемен.

– Что тут поделаешь, – вздохнула Горская, – случаются и перемены.

– А вы верите в то, что человек, имевший определенные предпочтения, может в один момент все-все изменить?

– Почему же так категорично? Все-все изменить невозможно. Но можно приспособить свои предпочтения, когда понимаешь, что тебе это действительно нужно.

Таня опустила голову и стала рассматривать ткань своей юбки – шелковистая, в клеточку. Бледно-лилового цвета на белом. Выглядела она настолько сосредоточенной на этом разглядывании, что ее слова прозвучали неожиданно:

– Вы считаете, что Паша приспособился? Что ему Лиза, и правда, нужна? Да?

– Я не стану скрывать, – Изольда Игнатьевна смотрела прямо на Таню, – я долго надеялась, что вы с Павлом снова сможете быть вместе. И я была бы рада. Но все дело в том, что Павел думает иначе. И нынче я готова приспособить свои предпочтения под решение сына.

– Помогите мне, Изольда Игнатьевна! – вдруг выпалила Татьяна. – Может быть, еще не поздно, и я никогда ни о чем вас не просила… Но сейчас прошу! Увезите ее куда-нибудь! У меня только выходные. Если ничего не получится, я больше его трогать не буду. Но, пожалуйста, просто увезите Лизу с глаз куда-нибудь, как на прошлой неделе!

Горская долго молчала. Маленький червячок все еще нашептывал, что маленькая селючка из Винницкой области не пара ее сыну. Но она не могла не видеть, что Павел счастлив рядом с ней. И впервые за столько лет он снова приехал к ним в гости. А уж за будущего внука (внучка будет значительно лучше!) Изольда Игнатьевна, кажется, могла простить все на свете. Ну, может, и не все, по здравом размышлении. Но очень многое!

– Нет, – твердо сказала она Татьяне, ожидающей ответа. – Я не стану этого делать.

Таня вздрогнула и едва не опрокинула чашку. В глазах ее сделалось как-то… сухо. Нет, не в смысле слез или их отсутствия. Просто в них не было ничего. Ни отчаяния, ни обиды.

– Я не отступлюсь, – сказала она негромко. – Это моя последняя надежда вернуть Пашу. Не хотите помочь – не надо. Но и вы не хуже меня знаете, что он мой. Всегда был мой.

– Видишь ли, Таня… Он был твоим, да, когда-то давно. Несмотря ни на что, я не виню тебя. Все ошибаются. И я не отрицаю того, что поддерживала тебя все это время. Но ты сама от него отказалась. Даже если твой выбор был неверным, ты его сделала. Не вмешивайся сейчас.

– Я его всю жизнь люблю, – ответила она упрямо, поставила чашку на стол и встала. – Я благодарна вам за все, но он мне дороже всего остального на свете. Я ему скажу, а он пусть решает сам.

– Он все и всегда решал сам. Кроме одного единственного раза, – устало сказала Горская. – Не повторяй ошибку дважды.

– Не повторю. Теперь – не повторю, – улыбнулась вдруг Таня. – До встречи, Изольда Игнатьевна.

Она легко махнула рукой, приняв свой обычный вид. И с этими словами сбежала с веранды.

– А ведь ни черта не поняла, – проворчала вслед Изольда Игнатьевна.

Калитка негромко скрипнула, и Таня, перебежав через грунтовку, скрылась в своем саду, пару раз мелькнув среди кустов цветущих роз. Но не успела Изольда Игнатьевна перевести дыхание, как на пороге показалась Лиза. И, судя по выражению лица, она слышала, по крайней мере, часть разговора.

– А на меня чай есть? – спросила она, так и стоя на пороге между прихожей и верандой.

– Есть, конечно, – отозвалась свекровь и стала наливать чай, – присаживайся. Ты как себя чувствуешь, Лиза?

– Паша вдома не ночував. Я його вигнала, – все еще стоя, ответила Лизка.

Горская с трудом удержала чашку, чтобы не расплескать чай. Поставила ее на стол и подняла глаза на невестку.

– Что значит «выгнала»?

– Прийшов пізно, п’яний дуже. Я ж не знала, шо він з дому умайньоть. Думала, він на дивані в гостиній спать ляже. А потім назад покликать хотіла, а його нема ніде. І в… в… в Тані світ горить…

Лизка выглядела измученной и совершенно несчастной, продолжая стоять на пороге и ожидая долгих нравоучений. Весь прогресс коту под хвост, но только ей теперь уже нечего было терять.

– Ну-ка сядь! – строго велела Изольда Игнатьевна. – Ну пришел, ну пьяный. Бывает. Думаешь, Николай Васильевич убежденный трезвенник… Таня здесь при чем?

Лиза быстро подошла к столу и присела на самый краешек стула, на котором только что сидела соседка.

– А шо я вам? Зовсім дурна? Я ж знала, знала, шо в нього нєвєста в Одесі. Всі знали. Але він шість років не женився… Шість! Я й подумала… а коли заміж звав, я… ну як би я йому одказала, мамо?! Я з сімнадцяти лєт за ним… його… люблю.

– Но женился-то он на тебе! – в сердцах ответила Горская. – Он не мальчик уж был и понимал, что делает.

– Може, пожалів… А теперь... Таню встрєтіл, вспомніл, шо було… І я лишня, я ж бачу…

– Чепуха какая! Ты же не котенок, чтобы тебя из жалости подбирать, – продолжала возмущаться свекровь. – Ты ему сказала про беременность?

– Сьогодні скажу. Чесно.

– Какой же ты еще ребенок, Лиза!

Лизка шмыгнула носом и придвинула к себе чашку с чаем. Она была значительно бледнее обычного. Даже несмотря на сгоревший нос. Ресницы ее чуть подрагивали, словно бы она боролась со слезами. А потом решительно посмотрела на свекровь и неожиданно громко сказала:

– А чай у вас вкусный. Тільки я б іще м’яту добавила.

– Вот это правильно. Думай про чай, про вашего малыша… И не переживай из-за надуманного.

Лизка неловко улыбнулась Изольде Игнатьевне, отпила глоток из чашки. Чай был горячий. А она отстраненно размышляла о том, что бедный Пашка теперь даже неизвестно, как с ней разводиться будет – он же партийный. Да еще такой ответственный!

… о любви

– Дядя, дядя, а ты чего тут спишь? – услышал Горский сквозь сон и резко сел.

Рядом стоял белобрысый мальчишка с мячом подмышкой, показывая в улыбке отсутствующий передний зуб.

– Гришка, а ну иди сюда, паразит! – послышался окрик, и мальчишку как ветром сдуло.

Павел огляделся. Он сидел на лежаке, вокруг появлялись отдыхающие, занимая места поближе к воде. В голове промелькнула вчерашняя ссора с Лизой. С чего она завелась, он так и не понял. А вот как дошел до пляжа просто-напросто не помнил.

Подперев голову рукой, он долго сидел, уставившись в одну точку на горизонте.

Когда Павел Горский согласился на приглашение отца приехать домой в отпуск, он и предположить не мог, что отдых окажется отнюдь не безоблачным. Не предполагал он этой простой вещи по элементарной причине – не подумал.

Не подумал о том, что мама не была в восторге от его выбора, что стало ясно еще на свадьбе. И это было не удивительно. Впрочем, здесь, кажется, все несколько утряслось.

Не подумал он так же и о том, что по соседству с родительской дачей всегда была дача Коломацких. Как и не подумал, что встреча с Татьяной может всколыхнуть в нем то, чего давно не было. Да и то, что было – больше не имело названия.

Павел не знал, когда именно влюбился в Татьяну. Нет, не с самого детства, да и не с ранней юности. Он не помнил, когда все началось. Он помнил, как его провожали в армию, здесь, на даче. Помнил, как ребята разошлись, и осталась одна Таня. Помнил, как утром, когда уходила, обещала ждать. Помнил, как писал письма, много писем. Она отвечала редко, потом вовсе перестала. А он мечтал, как вернется, они поженятся, она будет танцевать, он будет учиться.

Вернувшись, Павел узнал, что мечты порой сбываются неточно. Он учился, она танцевала. Только вот замуж вышла за другого.

Было странно осознавать, что жизнь от этого не закончилась. Он поступил в университет, переходил с курса на курс, получил диплом. Отец помалкивал, мать переживала. Как-то само собой все успокоилось, устроилось, но получив распределение в Сутиски, собрался, кажется, за сутки. Если бы отправили во Владивосток – собрался бы еще быстрее.

На заводе он понял, что работа отвлекает. И за комсомол ухватился, потому что можно было сутками торчать в комитете. Это уже позже втянулся. Даже стало нравиться. Один Писаренко чего стоил со своими испанскими страстями.

А еще случались командировки. В одной из них Павел познакомился с Анной Сергеевной. Аней. Она работала администратором в гостинице, была немного старше и замужем. Муж ее, полковник ВВС, оказался очень удобным. Он часто уезжал на сборы и учения, а Павел часто бывал в Виннице.

Так и протекала жизнь товарища Горского вдали от родного города и семейного счастья. Тишина и спокойствие его размеренной жизни нарушались начавшими приходить ни с того ни с сего письмами от Татьяны, которые Павел выбрасывал, не читая, и частыми метаморфозами Лизы Довгорученко. Последняя его забавляла, порой смущала. До того самого дня, когда она призналась…

Павел тряхнул головой.

Сначала искупаться, потом домой – мириться с женой. Придумала она: видеть его не может! А он может! И хочет!

Проблема была в том, что Таня тоже очень хотела видеть. Его. Павла Горского.

Но на даче его не наблюдалось. А наблюдательную позицию Таня заняла с самого утра. В ее садике с розами, расположившись на кресле, которое всегда выносили в тень под абрикосами, и там, между кустов и деревьев, можно было смотреть на улицу и соседский двор, оставаясь незамеченной. Лиза в смешной беленькой панаме шерудела на клумбах. Изольда Игнатьевна периодически выходила с веранды и напоминала, что не стоит столько времени торчать на солнце. Николай Васильевич читал, устроившись в гамаке. Горского-младшего нигде не было.

А потом Таня вспомнила. Вспомнила известное с самого детства. Семь утра. Пашка вылетал с дачи. Кидал камешки в ее окошко. И они вместе, пока все спали еще, шли купаться. Вместо того чтобы умываться и чистить зубы. Иногда даже и вместо завтрака, за что потом попадало.

Она торопливо скинула тапки, обула туфельки и по знакомой с того времени узкой тропке между тынами дворов, по которой можно было сократить дорогу, хотя и поймать на себя пару насекомых, помчалась вниз, параллельно улице, а потом чуть свернула – на ту самую секретную дорожку.

По этой самой дорожке и топал домой Павел.

– Привет, – бросил он, намереваясь идти дальше.

– Привет! – радостно отозвалась Танька и стала посреди тропинки, преграждая ему путь. – Уже искупался? Как вода?

– Теплая, – он вынужденно остановился и усмехнулся: – Опять стремянка сломалась?

– Почему сломалась? Я только вчера вечером приехала. Не успела еще. Слушай, ты что, забыл?

– Возможно. О чем?

– Аккерман! Берешь машину, я переодеваюсь – едем!

– Я не беру машину, мы никуда не едем. Ты можешь съездить в Аккерман на автобусе. Или позвони Ерошкину.

Таня удивленно посмотрела на него, поправила юбку и тихо спросила:

– Что-то случилось? Мы всего несколько дней не виделись, а ты такой стал…

– Чего ты хочешь? – спросил Павел.

– Честно?

– Честно.

– Чтобы ты любил меня, как раньше.

– Не унижайся. Все слишком давно кончено.

– Разве давно? – она сделала шаг к нему. – Мне кажется, будто вчера. Ты не ответил ни на одно мое письмо. Как я не отвечала на твои. Я не сорвалась за тобой в твое село. Как ты не бросился за мной в Киев. Я пожалела. Насчет тебя – не знаю. Я думала, к лучшему, ладно. Только ничего лучшего быть уже не могло. Унижаюсь? Что унизительного в том, что женщина объясняется в любви?

– Ты не объясняешься в любви, – проговорил Павел, глядя ей прямо в глаза. – Ты выпрашиваешь любовь. Это унизительно.

– Как скажешь. Но это не меняет главного. Я люблю тебя. Я раскаиваюсь в том, что натворила. Я хочу вернуть тебя, Паш.

– Меня нельзя вернуть, – устало сказал Горский. – Если ты не помнишь, я женат. И я люблю свою жену.

Таня тихо охнула и сделала еще один шаг к нему, чуть поведя головой. Глаза ее неожиданно наполнились слезами. Словно бы не верила и верила одновременно. Она стала казаться моложе от этого дрожащего подбородка и блестящих глаз. Будто ей исполнилось восемнадцать, и она навсегда теряет что-то очень важное.

– Ты меня совсем забыл? – хрипло спросила она. – Напомнить?

Резко, очень резко и порывисто она обхватила его шею тонкими руками и торопливо прижалась губами к его губам. Так, что между их телами совсем не осталось места. И он мог слышать, как часто бьется в ней сердце.

Павел отстранился, снял ее руки со своей шеи и отступил на шаг.

– Перестань, – сказал он, – все это не имеет смысла.

Он отвел глаза и увидел Лизу, бредущую по этой же тропинке между домами.

– Лиза! – окликнул он ее.

Лиза подняла голову, которая до того была опущена – она очень внимательно смотрела под ноги. И в то самое мгновение, когда взгляды их встретились, Таня глухо выдохнула:

– Пашенька!

Опять шагнула к нему.

И снова его поцеловала.

Он знал, что Лиза все видела. И с ужасом наблюдал, как ее лицо, на котором ярко блестели голубые глаза, исказилось, словно у обиженного ребенка. Губы поджались тоже совсем по-детски, будто сейчас всхлипнет. Она дернулась, отшатнулась назад, и, резко развернувшись, побежала обратно к даче. Павел отлепил от себя Татьяну и бросился вслед за женой. Всего несколько секунд – и все к черту!

Впереди скрипнула калитка, и вскоре он сам вбежал во двор. Лизы нигде не было.

Зато был папа. Николай Васильевич, мимо которого мгновение назад пронеслась Лизка, сидел, свесив ноги с гамака, и грозно смотрел на сына.

– Что это было? – сердито спросил он. – Ее будто за шкирку взяли и швырнули подальше, так пронеслась! Я тебе говорил, что Горские один раз женятся? Говорил. Танька?

– Потом, папа, – отмахнулся Павел, пробегая мимо.

Но на веранде ему встретилась Изольда Игнатьевна.

– Павел, – поднялась она из любимого кресла, – ты что такое вытворяешь? Лиза плачет, ты дома не ночуешь. На что это похоже?

– Потом, мама, потом!

– Когда потом? Когда совсем поздно будет? Разве я тебя так воспитывала? Лиза беременная, а ты к Татьяне бегаешь!

Павел встал, как вкопанный.

– Как беременная? – оторопело спросил он.

– Как обычно! – фыркнула мать.

Отчего на второй этаж Горский взвился с удвоенной скоростью.

Лиза сидела на кровати, свесив ноги, и внимательно смотрела на чемодан на полу, который был только что вытащен и раскрыт. Она не плакала. Хотя грудь ее часто вздымалась после пробежки. Едва хлопнула дверь, Лизка громко сказала:

– Я согласная на развод.

– А кто тебя спрашивает? – сердито заявил влетевший в комнату Горский.

– Ааа… то так… самі порєшали…

– У Катьки своей научилась? Хочу – пришла, хочу – ушла.

Лизка вскинула голову. Глаза были злые. Будто сейчас драться кинется. Не кинулась. Но зато вскочила с кровати и закричала:

– А я нікуди не ходила! Я з твоїм батьком в шахмати граю! То всьо ти шляєшся! Зі своєю Танькою. От і женись! Мене чого сюди привіз?

– Я тебе что – падишах? – заорал в ответ Павел. – Мне одной жены достаточно!

– А я тобі й говорю – на развод я согласная! Шоб ти женився на своїй Танькє. І буде в тебе одна жена по нашим совєтським законам! Чи тобі партія не розрішає? Так я не партійна! Мені всьо можна!

– Я сам себе не разрешаю. Развода никакого не получишь! Ты куда вообще собралась с нашим ребенком? – спросил он, пнув ногой чемодан.

– Додому! До мами, в Сутиски! На шо ми тобі тут здалися, га? Тільки любов крутить нє даєм!

– Какую любовь? Что ты несешь?!

– Такую! Первую! Невмираючу! – Лизка всплеснула руками. – Господи, от я дурна! Знала ж, шо в тебе нєвєста! А все надіялась на шось!

Брови Павла взметнулись вверх, и он на мгновение потерял дар речи. Потом подошел к Лизе и крепко взял ее за плечи.

– Так! – спокойно проговорил он. – Для людей с богатой фантазией. Невесты у меня никогда не было. Вернее, была. Недолго. Одна сумасшедшая девчонка, которая многое делает хорошо, но лучше всего у нее получается сваливаться на голову. Потом эта девчонка стала моей женой. А теперь пытается со мной развестись. Только ничего у нее не выйдет, слышишь?

Лизка скинула его руки и отскочила в сторону. Потом ткнула пальцем в его грудь и прошипела:

– Ти з нею цілувався! Я бачила!

– Все… все не так, как выглядело… Лиза, послушай. С ней у меня ничего нет, и быть не может. Потому что есть ты. Потому что я люблю тебя.

Ее глаза поползли на лоб. Как-то уж совсем картинно. Но точно искренно. Она поморгала, палец убрала. И тихо спросила:

– Шо-шо?

– Что шо?

– Ну… ти сказав, шо…

– Я много, чего сказал.

– Не понімаєш? Ну… шо любиш… – она подавила судорожный вздох и зачем-то обхватила себя руками, – шо мене любиш…

– Конечно, люблю. Разве может быть иначе? – искренне удивился Павел, подходя к ней ближе.

– І давно? – недоверчиво спросила Лизка.

– С тех самых пор, как ты свалилась мне на голову, – усмехнулся он.

– І ти цілий рік мовчав?

– Как видишь.

– Ну ти ж нічого не сказав… коли я сказала… і потім нічого не казав… я думала, ти… а ти… а коли замуж позвав, ти… І то було таке уніженіе, знать, шо ти знаєш, шо я тебе… а ти мене – нє…

Горский рассмеялся, притянул Лизу к себе и крепко обнял, покачивая из стороны в сторону.

– Я – болван. Но я очень тебя люблю, Лиза.

Лизка зажмурилась, уткнулась носом в его плечо и тихо спросила:

– А Таня? Ви ж… вона ж… Ви цілувались!

– Она вбила себе в голову, что можно все вернуть.

– Це вона тобі писала, да? Весь район говорив, шо в тебе нєвєста – Таня з Одеси… Я… як взнала, так питалась тебе розлюбити… З Васькой, з Федькой… з Шмигой…

– Она писала, я не читал. Лиз, забудь, – Павел поцеловал ее в макушку. – Просто забудь – и все.

– Нє-а, – она мотнула головой и тут же снова устроила ее на его плече. – Не забуду… Якби не це… ти б так і не сказав, да?

– Ты тоже не торопилась сказать мне про ребенка, – усмехнулся Павел.

– Ми з тобой женаті восьмий місяць. А про… ребьонка я тільки в понеділок взнала! Хто сказав? Мама? Я ж її просила!

– Ах, ты еще и просила!

Лизка хитро улыбнулась и подняла на него глаза.

– В тебе спрашувать, де ночував? Га?

– На пляже. Топчан оказался жестким.

– От дурко́. Наче дівана нема. Паш, а ти мене правда-правда любиш? Чи просто помириться хотів?

– Я тебя очень-очень люблю!

– А я тебе довше люблю! – Лизка показала ему язык и ногой демонстративно задвинула чемодан под кровать. – Ну давай… Щекочи мені бік. Двері закрив?

Content

Светлая Марина Если это любовь (СИ)