Светлая Марина

Поскольку я живу

Поскольку я живу

Марина Светлая (JK et Светлая)

Пролог

Когда все уже случилось, страх стирается из клеток, составляющих человеческий разум, еще бьющийся под черепной коробкой и не желающий угасать. Случившееся устанавливает собственные правила в том, что зовется жизнью. И, втягивая поглубже воздух – не от волнения, а для следующего шага, наравне с кислородом в легкие пускаешь в себя понимание: миг благословенного одиночества, когда можно не притворяться, подходит к концу.

На загримированном лице воцаряется спокойная улыбка, не касающаяся глаз. Свет прожекторов выхватывает рояль на сцене. Сердце не спеша толкает кровь по сосудам. Так же неспешна поступь – это единственно верный путь, выбранный среди всех перейденных черт.

Страха нет. Все уже случилось. Чего бояться?

- Ну и чего боялась? – снисходительно смеясь над новенькой скрипачкой, спрашивала Лиза Розанцева, старательно вытирая губную помаду перед зеркалом. Ее высокая грудь едва не вываливалась из облегающего тело второй кожей концертного платья. Впрочем, Лизе, несмотря на несколько слишком широкие плечи, было что показать. Одна беда – на сцене все это великолепие пряталось за виолончелью. Щелкнув замком клатча, она вынула из него пудру и улыбнулась собственному отражению, продолжая болтать: - Работа как работа. Понравилось же, а?

Скрипачка прошелестела в ответ что-то почти бесшумное. А Лиза растянула губы, заново крася их нюдовым блеском.

- В конце концов, ты не первая скрипка, в этом тоже есть свои прелести. Ответственности меньше. Хотя, конечно, амбиции – это нормально. Некоторые амбициозные личности не успели прийти – уже солируют. Связи, связи.

- А некоторые делают чересчур поспешные выводы, сами в них верят и сами завидуют, - проговорила рядом с ней Полина, отбрасывая в урну бумажную салфетку.

И, ни на минуту не задерживаясь, без того зная, в каком направлении Лиза с удвоенным энтузиазмом продолжит социальный ликбез новой участницы симфонического оркестра Национальной филармонии, вышла из туалетной комнаты. На сегодня она была свободна.

В последнее время это было девизом всей ее жизни. Свободна. Свободна!

Свободна делать, что хочется. Работать, где хочется. Ездить, куда хочется. И никого не впускать в свой собственный, хоть и с потерями, но отвоеванный мир. Во всех смыслах.

Мама настаивала, что она стала эгоисткой. Полина, с некоторым чувством снисходительности, не спорила, но и менять себя не стремилась. Ей нравилось. Быть такой, какой стала. Уверенной, знающей себе цену и не разменивающейся на чужие желания. Все это осталось в прошлом, отчего в настоящем ей было комфортно и при желании можно было признать, что легко.

Застегнув пальто на одну пуговицу, Полина вышла наконец из здания. Улица встретила ее яркими фонарями и промозглым воздухом, заставив поежиться и подпоясаться, несмотря на то, что машина стояла не дальше двадцати метров. Стук каблуков по современной брусчатке глухо, но громко отзывался в воздухе, а площадь, раскинувшаяся перед глазами, в очередной раз пыталась воздействовать на нее своей центростремительной силой.

За те несколько месяцев, что Полина жила в столице, она все еще не разучилась удивляться душе этого города. И удивительным образом чувствовала себя здесь дома. Впрочем, наличие собственной жилплощади безусловно этому способствовало.

Полька щелкнула центральным замком автомобиля кофейного оттенка и привычно устроилась за рулем. Дальнейшие движения тоже были привычными: отправить смс-ку маме, пристегнуть ремень, найти волну подходящего радио. И вырулить с парковки, уверенно влившись в размеренный в это время суток поток автомобилей.

Она больше не любила рассветы. Рассветы – предвестники мечтаний.

Ночь на широких улицах, преломляющиеся огни автомобилей, трехцветность светофоров – то, что от мечтаний избавляет, примиряя с действительностью.

По?лина машина неспешно шуршала шинами по асфальту, везя свою хозяйку в просторную квартиру на одиннадцатом этаже с роялем и видом на Днепр, в то время как мысли ее резво перепрыгивали с пиццы на варианты проведения грядущего отпуска, когда их беспардонно раскроила трель мобильного телефона. На экране высветилось имя. Никакого фото. Никакой картинки для обозначения контакта. Только белые буквы на контрастно черном фоне, зеленая и красная кнопки, вибрация корпуса, вырывающаяся вместе со стандартной мелодией. Стас.

Не принять звонок грозило испорченным вечером – пропущенных не было, значит, он точно знал ее расписание и не успокоится, пока не добьется своего.

- Здравствуй, - проговорила Поля, крепко держась за руль, отчего костяшки стали такими же бесцветными, как и голос.

- Здравствуй, - в отличие от ее тона, его был сейчас окрашен густой, насыщенной, ничем не разбавленной тоской. Затем последовала пауза – повторяя тот же оттенок. Но вышла слишком краткой, чтобы она решила повесить трубку, не желая слушать его сопение. И Стас снова заговорил: - Отыграла?

- Да, - быстро и коротко ответила она.

- Успешно?

- Как всегда.

- Как всегда… – снова молчание, на сей раз пульсирующее неоном вывесок. И продлившееся ровно столько, сколько было нужно, чтобы начать бить по ее нервам неопределенностью. – У тебя летом отпуск. Планы есть?

- Пока не думала, - она действительно не думала. Не планировала. К чему, когда знаешь, что свободна в выборе и действиях?

- Приезжай домой.

- Стас, - Полине хватило сил подавить нарастающее раздражение. – Мы сто раз об этом говорили. Мой дом не там, где ты.

- Я помню все твои установки. Они даже задокументированы, настолько, насколько ты того хотела! – его голос сорвался на злость, которая могла напугать кого угодно, но только не ее, потому что все проявления этой злости она тоже хорошо знала. Однако Стас умел быстро справляться с собой. Так и сейчас – сам приглушил собственную вспышку. – Поверь, мне есть чем заняться, кроме того, чтобы снова наступать на свои же грабли. Лёня про тебя второй день спрашивает. И я бы распланировал все так, чтобы мы даже не пересекались.

- Мы и это обсуждали, Стас, - из груди все же вырвался вздох. – Ты поставил условия – я их приняла.

- Когда мы их обсуждали, Лёня еще не разговаривал. Он не мог выразить своего мнения. А я устал тебя заставлять.

Полина молчала, напряженно глядя перед собой и стараясь не выпустить из внимания красные огни автомобиля впереди, словно это было самым важным в ее жизни.

- Я больше не буду на тебя давить, - продолжал Стас. – Но это ребенок. Я просчитался, когда запретил тебе бывать у нас. Я не имел права лишать его матери.

- И что это означает? – теперь в ее голосе сквозило явное удивление.

- Я хочу, чтобы ты приехала к нам летом. Можешь пожить в квартире с ним какое-то время. Я разрешу тебе взять Лёню в Затоку, если ты захочешь. Только в Киев с тобой не пущу.

- Где будешь ты?

- Не бойся, маячить тенью отца Гамлета я не собираюсь. Но видеться нам придется. Лёня еще слишком маленький, чтобы понимать, что мы с тобой чужие. Ради него нам придется постараться создать видимость нормальных отношений.

- Я не боюсь, - усмехнулась Полина. – Я просто не понимаю, зачем тебе это нужно.

- Мне? – он повысил голос. – Мне нужно?! Я, черт бы тебя подрал, хочу, чтобы у Лёни была мать! Даже такая дерьмовая, как ты, лучше, чем никакая!

- Не кричи, я хорошо слышу. И если ты захочешь, то сможешь найти ему более подходящую мать.

- Тебе плевать?

- Я не стану возражать.

- А если бы я отдал его тебе?

Полина тихонько чертыхнулось в космос и закатила глаза – благо, Стас этого видеть не мог. Потом заговорила снова:

- Ты бы лучше меня должен понимать, что ребенок – не вещь, которую можно забрать, отдать, поделить…

- Чего ты добиваешься? Чтобы я извинился? Или отписал тебе еще пару квартир? Чего ты хочешь, Полина? Лёня – самое дорогое, что у меня есть. Я для него все что угодно сделаю. В этом смысле у тебя карт-бланш. Проси! Я дам!

- Стас! – сорвалась и Полина. – Прекрати! Я ничего у тебя не просила! Не отказалась, да. Но машину ты сам мне оставил! И квартиру переписал. Сам! Теперь я виновата?! Ты хотел ребенка – ты его получил!

- Ты приедешь к сыну или нет?

- Я постараюсь! – выдохнула она. – Но не раньше следующей недели.

Стас шумно выдохнул, не скрывая собственного облегчения. В конце концов, в большинстве случаев он добивался чего хотел. Кроме одного единственного: Полина никогда его не любила.

- Я позабочусь, чтобы для тебя все приготовили, - теперь его голос снова зазвучал спокойно.

- Хорошо, - окончательно капитулировала Полина, - я позвоню накануне.

- Спасибо… Лёня очень ждёт.

- Не за что, - уныло отозвалась она и повторила, прежде чем отключиться: – Я позвоню.

Подобные разговоры повторялись нечасто, но и отвыкнуть от них она не успевала. Стас всегда и во всём оставался Стасом. В одном Полина была уверена – третьего раза не случится. Она навсегда оставила в прошлом время, когда они были вместе.

Она никогда и ни в чем его не обвиняла. Да, он умел настаивать на своем. Но и она – давала согласие. Всегда соглашалась. Сама. Он не принуждал. Ни ко встречам, когда они только познакомились. Ни к браку, когда он снова оказался рядом. Он предлагал, она принимала.

Облегчала себе жизнь, плыла по течению, озадачивалась лишь музыкой. Все остальное ушло на второй план. Фастовский ошибся самую малость. Ей больше не бывало отвратительно, да и счастливой она не стала. Но играла, играла безудержно, безостановочно. И это единственное наполняло эмоциями. Пока из-под ее пальцев лились мелодии – о счастье, о горе, о разочаровании, о надежде – она словно сама их переживала. Но они заканчивались, едва замолкала последняя нота. Марево развеивалось, волшебство растворялось в эфире. Ее снова выбрасывало в обыденность, и она судорожно хватала ртом воздух, чтобы дотянуть до следующей передышки.

Впрочем, порой и с ней случались неожиданности, заставлявшие вспоминать, что живет она в мире людей, а не музыки. Вот и сейчас, застряв на светофоре в непонятно откуда взявшейся пробке, Полина уныло рассматривала окрестности, с тем чтобы споткнуться взглядом о лицо, успешно, как ей казалось, выброшенное из памяти несколько лет назад.

Из светящегося лайтбокса прямо на нее глядел Иван.

Слишком давно она не видела его афиш на улицах, не слышала о концертах. Еще раньше перестала искать любую информацию о нем – от фотографий в соцсетях до статей в солидных журналах. Знать не знала – существует «Мета» или нет, или стала чем-то другим.

А теперь прямо на нее глядел Иван.

Сердце предательски сбилось с размеренного ритма. Глаза быстро забегали по буквам. Концерт-подарок. Всем поклонницам. 8 марта. Прерванный промо-тур нового альбома. Только один день. Всего один концерт.

Афиша пестрела штампами балаганного зазывалы, позади сигналили возмущенные водители, а Полина всматривалась в глаза, устремленные прямо на нее.

В конце концов, заставила себя очнуться, тряхнула головой и тронулась с места, снова двигаясь в потоке машин и запрещая себе оглядываться по сторонам. Запрещая себе ловить его взгляд с многочисленных реклам. Теперь уже сама сигналила зазевавшимся водителям, чтобы скорее добраться домой, коснуться руками спасительных клавиш и перенестись туда, где никто и ничего от нее не хочет. И где можно спрятаться от его глаз, застывших в абсолютном знании: все уже случилось, бояться больше нечего.

Глава 1

* * *

Пронзительный вскрик, слышный даже из-за стекла, заставил распахнуть зажмуренные глаза и сосредоточенно вглядеться туда, за окно, где есть небо, и где есть речка. Люди так не кричат. Не умеют люди кричать с такой отчаянной силой. Да и не должны, оставляя это тому, что выше их понимания.

Там, за закупоренной стеной коробки дул ветер, который наверняка на одиннадцатом этаже ощущался совсем иначе. Он же совсем иначе ощущался и случайно залетевшей сюда птицей, расположившейся на подоконнике с другой стороны.

Чайка. Та самая, которая не долетает до середины Днепра. А сюда, поди ж ты, добралась.

Дура.

Она побродила вдоль окна, перья ее шевелились от потоков воздуха, и тот чернеющий глаз, который со своего места видела Полина, поблескивал на солнце с долей лукавства и с насмешкой: конечно, птица знала, что люди еще и опасаются забираться так высоко – когда крыльев нет, с этой высоты на землю больно падать, ничего не останется, кроме пятна на асфальте. Пятна, освещенного яркими лучами, скользящими с тем же равнодушием и по частой ряби Днепра, с которого сошел лед, и который сейчас кажется странно праздничным. Совсем весенним.

Птица вновь вскрикнула и слетела с подоконника вниз, на набережную, к воде. Ветер немного сдувал ее в сторону, но она упорно рассекала воздух, устремившись к своей цели. Что-то увидела? Чего-то хотела? Или влекла ее все та же сила, недоступная человеческому пониманию. И да, свет точно так же равнодушно касался и ее белоснежных перьев. Свету все равно к чему прикасаться.

Кофейный аромат заливал кухню, пока Полька медленно жевала цукаты, жмурясь, как кошка, под огромным абажуром. Собственно, она и варила кофе часто только ради его потрясающего запаха. Среди янтарных брызг солнца, заглянувшего в ее квартиру, находилось место и для капель напитка, оставшихся на столешнице, и для золотистых пластинок имбиря, сложенных в вазочку, и для всего, что несет в себе греющие оттенки весны. И неважно, что она едва-едва началась – Полина ощущала ее как первую своей жизни, той самой, к которой стремилась все изнуряющие месяцы своего так и не забытого прошлого.

Сейчас можно делать вид, что его нет.

Сейчас можно просто начинать день.

А начинать стоит только с приятностей. Аромат кофе, тепло кружки, отблеск солнечного луча. Порой даже не верилось, что бывает так хорошо.

Особенно не верилось, когда приходилось выслушивать возмущенные тирады Стаса после того, как она снова не приезжала в Одессу.

В этот раз причины действительно оказались объективными – главный дирижер неожиданно назначил репетицию, не быть на которой она не могла ни при каких обстоятельствах. Но Стаса это мало волновало, он принял все за ее привычные отговорки и не сдерживался в проявлениях своих эмоций. На что Полина в который уж раз подумала, что все же влияет на него отрицательно. С каждым ее отказом он срывался все легче, а она точно знала, что является единственной причиной этих срывов. И потому не понимала, зачем он продолжает поддерживать тяготившие их обоих отношения.

Все усложнял ребенок. Или упрощал, давая Стасу безоговорочный повод звонить и не уходить из ее жизни. В то время как сама Полина искренне ждала, когда же ему надоест, и он оставит ее, наконец, в покое.

Полька шумно выдохнула, сунула в рот очередной лепесток засахаренного имбиря и сделала большой глоток кофе. Все мысли – в топку! Надо лишь сказать себе, что день будет хорошим – и поверить в это.

Солнце светит – хорошо.

Ничего не болит – замечательно.

Вечером концерт – превосходно.

И среди всего окружающего великолепия был лишь один маленький изъян. Нужно было набраться храбрости и позвонить маме. Праздник, надо поздравить. Но точно не сейчас. Потом, попозже. Дать себе передышку. Сделать вид, что все – хорошо!

Татьяна Витальевна долго «делать вид» не позволила. Возможно, начинала входить в возраст и проявлять характер, где не нужно. А может быть, чувствовала в абсолюте человеческого восприятия степень отдаления между собой и дочерью.

Позвонила она прямо с утра, прервав поглощение приятностей. Единственное отличие от контакта Стаса – мамин был обозначен фотографией, на которой они с Полиной вдвоем на кухне еще в студенческие годы. Задолго до… задолго до всего.

- Не спится? – спросила Полина вместо традиционного приветствия.

- Ну чтобы тебя застать, надо рано вставать. Потом ты занята. С праздником, Плюшка! – зашелестел материнский голос на другом конце страны и одновременно в телефонной трубке.

- И тебя! Я собиралась попозже позвонить.

- Какая разница, - рассмеялась Татьяна Витальевна. – Ты как?

- Хорошо, - с улыбкой ответила Полина. – Вечером у меня сольный концерт.

- Я не знала… Приехала бы, наверное.

- Приезжай на следующий.

- Посмотрим, - уклончиво ответила мать. – Иногда я думаю, сколько всего пропустила с этой чертовой работой – страшно становится.

- Было бы желание…

Желание было. Время не всегда позволяло, о чем Татьяна Витальевна неизменно сожалела. Сейчас и оставалось разве что сожалеть. Когда-то давно они попеременно с Галкой таскали еще мелкую Польку на бесконечные фортепианные конкурсы, которые составляли весомую часть их прежней жизни в Затоке. Потом Полина выросла. И стала мотаться самостоятельно.

И с тех пор, как в ней проснулась эта самостоятельность, обманчивое облегчение, что дочь взрослая, стало подпольным врагом Зориной-старшей. Она начала пропускать. Так много пропускать, что теперь, едва оглядывалась, пугалась – где недоглядела?

- Потом сезон начнется, - потерянно ответила Татьяна Витальевна. – Но денек без меня справятся.

- Я тебе видео пришлю, - миролюбиво отозвалась Полька. – Сегодня снимать должны.

- Что-то страшно важное и грандиозное?

- Понятия не имею, если честно, - усмехнулась дочка. – Может, телевидение репортаж какой делать будет. Праздничный. Ты сама как?

- Нормально, как всегда. Устроила Галку в клинику, Тая бедолага сама на кухне мучается. Слава богу, у нас только пару коттеджей заняли какие-то чудаки. В общем, мы с ней и с Генкой втроем. У меня к тебе предложение есть. Оглашать?

- Все равно ж огласишь, да?

- Разумеется. Куда ты денешься, - судя по голосу, мать разволновалась, но пыталась это скрыть. Оттенки ее чувств Полина хорошо различала. – Словом, сможешь к нам приехать на Пасху? А? Может быть, Стас позволит взять Лёню? Пусть ребенок порезвится. И… я соскучилась по нему, Поль.

- Заметно, - так же заметно было изменение и тона Полины. – Так соскучилась, что со Стасом откровенничаешь.

- Поля… - с досадой протянула Зорина. – Я хотела повидать внука. Стас сказал, что не против, только если ты приедешь. Но ты же не приедешь, да?

Полина долго смотрела в окно, раздумывая над ответом. Обижать маму совсем не хотелось, но и поступаться собой она откровенно устала. Знала, что сама загнала себя в подобные обстоятельства. Но самой и выбираться. Она втянула в легкие побольше воздуха и сказала:

- На выходные – вряд ли. Вот летом… будет отпуск… Может быть.

- Может быть? Отпуск будет – может быть? Приедешь – может быть? Привезешь мне Лёнечку – может быть? Что именно из всего «может быть»?

«Началось», - мелькнуло у Польки, пока она растирала пальцами лоб. Только ссоры с мамой и не хватало накануне выступления. Она снова бросила взгляд за окно – вода, говорят, успокаивает, и проговорила:

- До лета еще далеко. Поживем – посмотрим.

- На что посмотришь? – Татьяну Витальевну уже несло, и остановиться она не могла. – На свой вечный чертов график? Или на то, соскучишься ли по собственному ребенку? Я сначала думала, тебе его Стас не отдал, его обвиняла. А сейчас понимаю, тебе Лёня и не был нужен! Но это не значит, что он не нужен мне!

- Когда ты хотела ребенка – ты его родила, - мрачно проговорила Полина. – Когда ребенка захотел Стас, его пришлось рожать мне. Объясни, почему при этом вы дружно осуждаете меня?

- Как ты можешь такое говорить?

- А что я говорю?

- Какие-то дикие, ненормальные вещи. Зачем ты пошла за него замуж? Зачем рожала? Для чего, если не для себя?

- Вот он тоже считает, что если замуж – то обязательно ребенок. Радуйтесь, у вас есть ребенок!

- Это не так, Поля! Ну что ты нес… – выдохнула мать, обрывая себя на полуслове и радуясь только тому, что дочь не видит, как она в изнеможении сползла на пол, продолжая говорить: - Ты же знаешь меня, я бы никогда не настаивала… тем более, в этих вопросах. Я хоть раз на тебя надавила? Не с моей личной жизнью давать советы! Но каждый человек совершает поступки. И за последствия надо отвечать. А здесь не последствие – здесь ребенок. Твой ребенок!

- Я ни в чем тебя не обвиняю, - вздохнула и Полина. Снова помолчала. Единственным желанием было отключиться. Она устала, бесконечно устала оправдываться. В конце концов, она никогда не настаивала, что права. Но это не означало, что она добровольно станет боксерской грушей для каждого. Еще один вздох, и она продолжила: – Хотя знаешь… Ты правда считаешь, что можно заставить себя любить?

Молчание, протянувшееся в ответ среди сотен мобильных сетей, оборвалось приглушенным, как сквозь слезы, вопросом:

- А ты не любишь Лёню?

- Вряд ли то, что я чувствую, называется любовью.

- Это же твой сын… твой… Ты же не кошка…

- Стас позаботится о нем лучше меня, - отрезала Полька.

Мать снова замолчала. На этот раз пауза была короткой. Обжигающе холодной.

- Когда-нибудь, когда у тебя останутся только воспоминания, ты поймешь, что сейчас ошибаешься.

- Ты прожила свою жизнь без ошибок? – резко бросила Полина.

- С ошибкой, - выпалила мать. И отключилась.

Полина некоторое время повертела замолчавшую трубку в руках. С тех пор, как она осела в Киеве и развод со Штофелем был окончательно оформлен, их разговоры с Татьяной Витальевной так или иначе сводились к одному знаменателю.

- Кошка так кошка, - пожала плечами Полька и отбросила телефон в сторону. Были дела поважнее. Прогнать вечернюю программу. Днем встретить Лельку – а значит, вычеркнуть часа три из суток. Потом останется время лишь почистить перья и выдохнуть перед концертом.

Играла уверенно, но долго и вдумчиво. А когда добралась до Листа, неожиданно вспомнила Аристарха. Почти видела ехидную профессорскую физиономию, с которой он вслушивался в каждый звук, извлекаемый ею из инструмента, с тем чтобы потом высказывать обо всех допущенных ошибках, или поглядывал на часы, сверяя свой внутренний метроном и темп, взятый Полиной. А потом цокал языком: «Ц-ц-ц, Зорина, помедленнее, это вам не ваши танцульки».

Но ничто, кроме музыки, звучавшей в квартире на одиннадцатом этаже, не имело значения. По?лины пальцы легко и вдохновенно извлекали торжественные, чуть насмешливые аккорды, сменяющиеся трепетной певучей мелодий, когда она нежно касалась клавиш. Ни с чем несравнимое чувство наполняло ее, едва рояль послушно отзывался на каждое такое касание, и придавало сил возвращаться к повседневному. К будням. В мирное течение жизни, застрахованной от падений.

Актуальная повседневность заключалась в Лёлькином приезде и в необходимости ехать через полгорода. Потому в нужное время Полина стояла на перроне, пряча подбородок в объемный снуд, а руки – в карманы теплой куртки, пока поезд, посвистывая вдалеке, подбирался к вокзалу.

Павлинова вынырнула из вагона, сияя белизной платиновых химических кудряшек, облаком венчавших ее буйную головушку, и впечатляя объемом сумки, которая совсем не походила на характеристику «я на выходные погулять». Соскользнув в своих кроссовках на плитку, которая покрывала платформу, она взглянула на лучшую подругу, широко улыбнулась и нацепила на нос очки от солнца, затерявшиеся до этого в белоснежных патлах.

- Я приехала! – проинформировала она Полину, чуть козырнув.

- Наблюдаю, - вскинув брови, та рассматривала не подругу, а ее багаж. – Там Клавка?

- Не. Пока с бабушкой. Передает тебе привет и открытку, сделанную собственными руками. Им там в школе задали сделать для мамаш, а она увлеклась – всем налепила. Повезло, что цветная бумага закончилась, иначе решила бы одарить соседок.

- Спасибо, - кивнула Полька и поежилась под холодным еще солнцем. – Пошли?

- Ага, - Лёлька снова ухватилась за свою сумку, - ты машину далеко поставила?

- Не очень, - Полина потянулась к одной из ручек. – Что ты там прешь, если не Клавку контрабандой?

- Клавка такая корова вымахала, в чемодан не влезет! – отрезала Павлинова и глянула на подругу. – А там… одежда кое-какая, обувь, фен, полотенце. Подарки из родного города. Куртку взяла полегче еще, вдруг потеплеет… б-быстро.

- Насколько быстро?

- Ну мало ли… весна же… не успеешь оглянуться, и…

- А если серьезно?

Павлинова остановилась и воровато глянула исподлобья на Полину. После чего виновато опустила взгляд. Плитка перрона выглядела чуть более умиротворяющей, чем опасно посверкивающие глаза подруги.

- Я позавчера с работы уволилась. Меня Гурин домогался. А он женат глубоко, до самых печенок. В общем, по согласию сторон, чтоб я шум не поднимала… А я, мелкая, задолбалась жить от сезона до сезона. И перебиваться черт знает чем. Хочу попробовать здесь, а?

Пока Лёлька толкала речь в свое оправдание, они дошли до машины. Полина открыла багажник, куда они дружно впихнули сумку и села в салон. Когда рядом устроилась и подружка, она, наконец, тоже подала голос.

- А у меня ты благословения спрашиваешь?

- И это тоже, - обреченно кивнула Лёля и сокрушенно опустила свою буйную пушистую голову. – Я обязательно что-нибудь найду и что-то придумаю – я всегда что-то придумываю. Но мне хоть пару недель перекантоваться бы где? Максимум месяц. А у тебя Штофелевская квартира большая, я где-нибудь затеряюсь и не буду мешать. И вообще, здорово бы было пожить вместе, хоть наобщаемся, а? Сто лет не виделись по-человечески.

- Не уверена, что при моем графике и твоих придумках нам будет, когда общаться, - отозвалась Полина. – Поэтому поедем в гостиницу.

Лёлькины брови, намеченные сейчас пудровым татуажем и доведенные до совершенства карандашом, подлетели вверх. Челюсть же напротив – отвисла. Несколько секунд она лупала глазами, в которых отражалась титаническая работа мысли, после чего сказала:

- Ты мужика завела, что ли? Штофель в курсе?

- А почему он должен быть в курсе? – с усмешкой поинтересовалась Полина.

- Еще хату отберет… или чего придумает… Ну ты как маленькая! Бывшие мужья, знаешь, какие мстительные бывают!

- Ты откуда знаешь?

- Телевизор смотрю, - нехотя крякнула Лёлька, но тут же переключилась: - А ты это… давай, стрелки не переводи! Ты не одна живешь?

- Живу я одна. И дальше хочу жить одна.

- Ну так я ж не навсегда! Работу найду и съеду. Полька, ну пожалуйста! У меня и денег на гостиницу маловато!

- Я заплачу?, - жестко ответила Полина. – Но сейчас я слишком не готова делить свое собственное пространство с кем бы то ни было. А ты слишком фейерверк, чтобы пустить тебя в мое жилище.

- Ты серьезно? – опешила Лёлька.

- Абсолютно. И если бы не рассказывала мне сказки про праздники, то знала бы об этом еще на прошлой неделе.

Собственно, на настоящий момент это была основная По?лина позиция – никого не пускать ни на свою территорию, ни в свою жизнь. Ей тоже нужна была своя нора, в которой никому нет места, кроме нее.

- Это были не сказки, - насупилась Лёля, взгляд ее при этом сделался совершенно потерянным. – Я правда до позавчера собиралась просто погулять пару дней по столице и тебя повидать… Обратный билет сдала за пару часов до поезда… Я Гурину по яйцам вмазала, куда мне было оставаться?

- Не буянь, в хостел я тебя не отправлю, - Полька рассмеялась. – И, если захочешь, обещаю вывезти на природу.

- Значит, я не совсем в изгнании? Мы будем видеться?

- Обязательно, - торжественно кивнула Полина.

Они двигались от железнодорожного вокзала по одной из запруженных в это время праздничного дня улиц, медленно перемещаясь от светофора к светофору, и Лёлька, успокоившись насчет своей дальнейшей судьбы, во всяком случае, в том, что касалось временного пристанища, вертела головой по сторонам, разглядывая билборды, и без умолку треща – о Клавкиных достижениях, мамином здоровье, преобразованиях в городе и в целом о жизни, которая у нее не сложилась, но, заверяла тут же Павлинова, она не унывает и продолжает с упорством каменщика самостоятельно строить свое будущее.

- Если все получится, летом заберу Клаву и устрою ее здесь в школу, - болтала она, возбужденно жестикулируя. – Кстати, она собралась музыкалку бросить, представляешь? Говорит, надоело, другие гуляют, а ей нельзя. Два года коту под хвост. Пока поддерживаем интерес подкупами. То куклу подсуну, то конфет. Но если с места сорву, фиг я ее куда-то здесь впихну. Пиши пропало. Может, у тебя знакомые есть? Чтобы она не напоролась сходу на кого-то вроде Аристарха, а? Кстати, ты с ним еще контачишь? Как дед?

- Нормально. Переживает, что на пенсию хотят проводить. И знаешь… в таких, как Аристарх, есть своя полезность.

- Ага, я заметила, - щелкнула языком Лёлька. – Лучший в мире психолог. После него любой стресс – фигней покажется.

- Неплохая школа… Понимаешь только поздно.

- Ты всегда к нему на самом деле неровно дышала! – Павлинова рассмеялась, но смех вдруг замер в то мгновение, как они остановились на очередном перекрестке у светофора. Долбануло прямо по глазам. Зеленый взгляд с билборда, устремленный на них. Еще более зеленый, чем был в жизни – фотошоп в помощь. Лёлька на мгновение задержала дыхание, быстро повернулась к Польке. И совсем бессвязно брякнула: – А я думала, они развалились года два назад!

- Чего? – непонимающе обернулась к ней Полина, зацепилась взглядом за очередную из афиш, которые она довольно успешно игнорировала на протяжении нескольких дней, и резко отвернулась.

- Реанимация покойника, - выпалила Павлинова. – Два года молчания и такая помпа. Кто бы их помнил!

- Кто покойник? – Полька уставилась на нее, не обращая внимания на возмущенных автолюбителей позади них.

- «Мета»! Кто! Они реально как последний альбом выпустили, так и все. Я думала, развалились давно. Комогорова у Вайсруба на проекте «Встречная» засекла прошлой осенью. Они на Ю-тубе делали концерт в студии. Я аж обалдела. И всё. А тут – ты погляди… дешевка. Великое возвращение! Кто бы ждал, а!

- Может, кто и ждал. Ты-то чего завелась?

- Да бесит!

- А-а-а, - протянула Полина и, наконец, дернула машину с места, рванув через перекресток.

Лёльку откинуло на спинку кресла, и она перепугано уставилась на Полькин сосредоточенный профиль. Рот ее приоткрылся и вытянулся буквой «О». После чего она воскликнула:

- Эй, полегче, это не я тебя бросила, меня гробить не надо, у меня ребенок!

- Я не собираюсь тебя гробить, я собираюсь устроить тебя на постой, - в этот самый момент они подъехали к одной из гостиниц, в которой когда-то доводилось останавливаться самой Полине во время участия в конкурсах. Выгрузка и поселение прошли легко и быстро и, прощаясь, она сказала: - Сегодня у меня концерт, сольник. К ночи сдохну. Поэтому не звони, ладно? Я завтра отосплюсь – объявлюсь сама.

- Хорошо. А гулять пойдем? Я так соскучилась! – приластилась в очередной раз Лёлька. Неловкость от того, что за жилье платит лучшая подруга, все-таки иногда, изредка, ее одолевала, и сейчас, судя по выражению глаз, был именно тот самый случай.

- Постараемся, - улыбнулась Полина. – Устроим праздник.

- Ура, - сверкнула ямочками Павлинова и кинулась подруге на шею, причитая свое «спасибо-спасибо-спасибо». Фейерверк в действии.

Полина еще долго находилась под действием этого фейерверка, валерьянка не помогала. Лелька раздула тлевшее который день. В филармонию приехала взбудораженной, а концерт играла, словно наблюдая себя из параллельной реальности.

И даже когда все закончилось, никак не могла определить, где же находится она настоящая – там, где молодая пианистка с высоко зачесанными светлыми волосами и в темном строгом платье, отыграв концертную программу, принимала букеты благодарных слушателей или в салоне автомобиля под Дворцом спорта, на фронтоне которого был растянут огромный баннер с анонсом сегодняшнего концерта.

Это в филармонии Полина нервничала, странно осознавая, что почти в это же самое время, на другой концертной площадке так же перед зрителями выступает Иван. Она в почтительной тишине при ярком свете люстр, гордящихся своим хрустальным великолепием, отыгрывает каждый номер своей программы. Он выкрикивает свои песни в ревущую толпу среди мелькающих разноцветных световых лучей, разрывающих темноту зала.

И только под стенами стадиона ее накрыло необъяснимое спокойствие. Ни о чем не думала, ничего не чувствовала. Сидела в кресле, откинув назад голову, прикрыв глаза и не находя в себе сил уехать отсюда. Глупая болонка на коротком поводке. Брошенная и забытая. Но стоило хозяину лишь замаячить на далеком горизонте, и она добровольно сунула голову в ошейник собственной преданности.

И все же реальности наслаивались одна на другую. Что-то настойчиво пробивалось сквозь накатившую на нее опустошенность. Что-то, что мучило особенно долго, не давая забыть и оставить все в прошлом. Мысли потекли быстрее. Она пыталась ухватить обрывки ощущений, пробивавшихся на волю. Видела, как открылись двери комплекса, как из них выплескивались потоки зрителей, разбредаясь к остановкам, метро или по ближайшим барам. Заставила себя завести двигатель и в унисон с его тихим голосом вспомнила.

Как так?

Снова застучало в голове. Громче и громче, по нарастающей, от чего завибрировало в висках. Как так?

И всё, чего хочется, – узнать ответ на один-единственный вопрос: как так?

Полька гнала по ночным, почти свободным по меркам столицы улицам. Растерянная, расстроенная. Видела его глаза прямо перед собой и спрашивала раз за разом:

«Как так?»

Окончательно вымотавшись, она добралась до дома, где ее хватило лишь на то, чтобы скинуть одежду и бессильно повалиться в постель. Смежила веки, откинувшись на подушку, когда телефон булькнул оповещением.

Push-уведомление, прилетевшее под самую ночь, резью с яркого экрана вдолбилось в ее сознание:

«@Почта Gmail.com·p.shtofel@gmail.com

CoMeta.ua

Приглашаем принять участие в прослушивании…»

- Какое еще прослушивание, - устало поинтересовалась у телефона Полина, но что-то слабо шевельнулось в голове воспоминанием, и она скользнула пальцем по экрану, открывая сообщение полностью.

«Уважаемая Полина Дмитриевна, - запрыгали буквы перед ее глазами. –

Приглашаем Вас на прослушивание для участия в грандиозном проекте группы «Мета» «Berlin. Re-entry».

Сильнейшие отечественные исполнители классической музыки. Запись на легендарной Hansa Tonstudio в Берлине. Участие в промо-туре лучшей рок-группы страны.

Проект предполагает запись нового альбома, включающего, как новые песни, так и старые хиты; съемки видеоклипов, а также участие в концерте на НСК «Олимпийский» на День Независимости.

Ждем вас 11 марта в 11:00 в FREEDOM Event Hall и просим заполнить анкету, приложенную к этому письму.

С уважением,

М.А. Таранич, музыкальный менеджер группы «Мета».

В голове словно что-то взорвалось – бессчетным количеством вопросов и непониманием происходящего. Что за прослушивание? Какой проект? Почему, к черту, «Мета»? Кому в голову пришла дикая идея пригласить ее? Этому Тараничу или…

Про «или» лучше не думать. Но почему – именно ее? Или не только ее?

Полина бегала глазами по строчкам, но это не давало ей никаких ответов и ничего не объясняло.

«Реанимация покойника». Но ведь она – не покойник. Она – живая! У живых болит. Болит от мучительных вспышек в голове, когда перестаешь понимать, в какой реальности ты существуешь. Где набраться сил, чтобы справиться с этой болью? И есть ли такие силы.

У Полины их точно не было. Слишком много для одного дня. Слишком много для нее одной. Когда все утренние установки о том, что все хорошо, катятся к черту, а себя находишь в самом центре личного ада. И во внезапном порыве окончить, наконец, это сумасшествие, она отключила телефон, закуталась с головой в одеяло и отвернулась к стене.

Глава 2

* * *

Следующие двое суток она провела в угаре. Не отвечала Лёльке, не играла, не звонила матери, почти не ела. И безвылазно торчала в интернете, отыскивая любую информацию о «Мете» и Иване.

Проглатывала статью за статьей. Даже несмотря на некоторое затишье на два года, как и говорила Лёлька, – столько времени прошло со времени выхода их последнего альбома – сеть ломилась от всевозможной информации. Как достоверной, так и сомнительного свойства. Старой, новой… Разной.

Среди общего потока, к собственному удивлению обнаружила, что менеджером Таранич М.А. оказалась та самая Рыба-молот, которая шустрым колобком металась на фесте в Затоке.

Тогда. Давно. В прошлой жизни.

Жизни, настигнувшей Полину неожиданно и накрывшей с головой.

Она просматривала публикации в Фейсбуке, листала фотографии в Инстаграме. Когда чувствовала подступающую тошноту от зашкаливающего количества инфы, глушила кофе, смешивая с коньяком.

Снова возвращалась к поискам. Промо-туры, интервью, участия в ток-шоу. Фотосессии, фото от папарацци. Слухи, домыслы. Официальные заявления.

Не помнила, как засыпала. Просыпалась среди ночи от бьющего по мозгам света настольной лампы. И снова приникала к монитору компьютера и прилипала губами к чашке, в которой коньяка неожиданно становилось больше, чем кофе. Ремиссия закончилась. Тело изошло на метастазы.

Ее «не знала, что бывает так хорошо» разлетелось в осколки, как хрустальный гробик, в котором она провела все время без него. Но это совсем из другой сказки, в которой другие персонажи, чем Кай и Снежная королева.

Иван Мирош. Он никогда не использует полную фамилию. Только так. Чаще просто – Мирош. У него улыбка в уголках рта, но уголки век уже больше не жмурятся. Глядит открыто и прямо в камеры, даже когда кажется, что должен смеяться. Что за этим взглядом, теперь не видно совсем. Или она разучилась видеть? Или и не умела?

А он нынешний на сотнях снимков – совсем другой, чем тот, каким она его помнила.

Взрослый. Взрослый.

В анкетах цвет глаз – зеленый. Рост – 185 см.

Совсем другие теперь плечи – широкие, крепкие. Совсем другие руки – накачанные, рельефные, изумительно красивые – в узоре татуировок, рисунка которых на фото и не разглядишь.

Он редко их открывает в последнее время. На ранних фото – чаще. Майки, футболки, оголенный торс на выступлениях. Повсеместная трехлетняя истерия. «Мета! Мирош! Мета! Мирош!» - и тексты песен, которые пел Дворец спорта, откуда была прямая трансляция концерта года три назад. Взлет. Феноменально быстрый взлет, почти молниеносный и сразу – на вершину этого мира.

Долгая, долгая равнина. Длиной в два года.

Инстаграм продолжал пестреть. Мирош за роялем. Мирош с гитарой. Мирош на премьере какого-то фильма с исполнительницей главной роли. Любовники? Нет? Никаких признаков того, что любовники ни на фото, ни в статьях нет. Просто фотография, так друзья фотографируются. В той же подборке они втроем с Фурсовым. И если присмотреться, то весь ее корпус – с гитаристом, а не с Мирошем.

С Мирошем только голос.

Голос. Его чертов голос. Звучавший иначе, взрослее, глубже. И пронзительнее в своей страшной просьбе:

От состояния диссонанса

До состояния резонанса.

Останься, слышишь?

Останься.

Закатанные рукава белой рубашки. Спущенный тонкий черный галстук. Откинутая со лба длинная челка. Несколько слов песни. Белоснежные стены и окно. Монохромное – в стиле его одежды и его заметной бледности – видео, снятое на телефон. Где это? Чей-то дом? Ресторан? Клуб? Новый концепт?

Шесть месяцев назад. Хэштэг под видео: #comeback.

Геолокация – Торонто.

Что, черт подери, он делал в Торонто?! Гастроли? Они не гастролировали два года! Как много она пропустила?! Боль давших о себе знать метастаз ширилась и становилась почти невыносимой.

Канадский период.

«- Почему Королевская музыкальная консерватория? Другой конец света?

- Ну, ведь не секрет, что у нас, кроме Тараса, все самовыродки?

- Самородки?

- Можно и так! Необходимость получить образование чувствовалась давно. Сейчас появилась возможность. Почему нет?

- Будете заниматься вокалом?

- Его точно надо подтянуть.

- Ну уж не скромничайте. Неужели не нашлось ничего ближе?

- Жаль, что не нашлось ничего дальше. Но, по крайней мере, в Торонто Иван Мирош – никто. И ко мне будут относиться так, как я того стою, не принимая во внимание былые заслуги, симпатии и антипатии. К тому же, я всю жизнь мечтал побывать в Канаде.

- А как же «Мета»? Ваш отъезд можно расценить как прекращение ее существования?

- Ни в коей мере. Это всего лишь переход к новому, чего еще не было».

Вся его жизнь – сплошное оставление прошлого за поворотом, где начинаются перемены.

Он никогда не боялся уходить не оглядываясь.

Для этого тоже нужен талант.

И для того, чтобы заявиться в ее жизнь снова, – очень нужен. Особенный.

Думает, ему все позволено?

Думает, она по-прежнему никто?

Думает опять поразвлечься за ее счет?

Нет! Теперь ее очередь. В конце концов, она имеет право спросить в глаза. И она хочет узнать. Хочет и узнает.

Она пойдет на прослушивание. Она сделает все, чтобы попасть в этот чертов проект. Она станет его тенью, она не оставит его в покое, пока не получит ответы на все свои вопросы.

Будильник должен был зазвонить в семь, но Полина проснулась сама, чуть раньше.

Утро было пасмурным, что удивительным образом придало ей упрямства. Все ее дальнейшие движения были размеренными и продуманными, словно выверенными по хронометру. Душ, неброский макияж, собранные в свободный хвост волосы, завтрак, этноплатье.

Она внимательно разглядывала себя в зеркале, как главнокомандующий рассматривает карты перед решающим наступлением.

У нее к нему свой счет, он слишком много ей должен, и за пять лет набежали проценты.

Полина ни минуты не сомневалась в своем решении ехать на прослушивание. И все же стоя на парковке перед концертным залом, нервничала и подставляла ветру запылавшие щеки.

Заставляла себя делать шаги к дверям, беседовать с администратором. Узнавать порядок прослушивания на сегодня и удивляться тому, что ее поставили в список самой первой.

И при этом чувствовала каждую минуту, отделяющую ее от Ивана.

Еще несколько шагов – и они встретятся.

Полина подошла к дверям, ведущим в зал, сделала глубокий вздох и переступила порог.

- Здравствуйте, представьтесь, пожалуйста, - откуда-то из полумрака впереди нее, стоявшей в свете прожекторов и подсветки.

«Это кто? – Новый клавишник!» - из головы. Из той глубины, в которую не погружаются даже глубоководные твари.

- Здравствуйте, - ответила она и сделала еще несколько шагов по проходу, - я – Полина Штофель.

Шуршание бумаг. Анкета.

- Национальная филармония, - серьезный мужской голос. И четкое из полумрака, который едва начал рассеиваться:

- Зорина! – Комогоров?

Полина повернулась на голос.

- Здравствуй, Тарас. Больше не Зорина, - в этот самый момент она почувствовала себя абсолютно спокойной и уверенной. И точно знала, что Ивана в зале нет, а внутренний секундомер включил новый отсчет. Она пройдет прослушивание. И она будет в этом проекте! Любыми способами, даже если для этого придется просить кого угодно. Даже Стаса!

- Вот черт… - ответ на ее внутреннюю мантру, программой запущенную во весь организм, теперь спокойно отмеривающий ровный пульс, перекачивавший в штатном режиме кровь, заставляющий вдыхать и выдыхать воздух, и контролирующий бесперебойный процесс метаболизма. Мета-Болизма. Смешно.

Взгляд снова туда, к чертыхнувшемуся так называемому члену «жюри». Наклонившись вперед, в попытке рассмотреть или застыв в неверии, на нее уставился Фурсов. Тот же Влад, который пять лет назад огласил ей приговор одним-единственным словом: «Нормально». Сейчас, похоже, несколько ошалевший. Она могла бы его не узнать – бородатого сосредоточенного очкарика, если бы не прежнее, как раньше, открытое лицо и врожденная смуглость кожи.

Кажется, он не знал, что еще сказать.

Зато Рыба-молот знала.

- О, вы знакомы? – хохотнула она. – Тем лучше. У вас впечатляющие регалии, Полина Дмитриевна. Чем заинтересовал проект?

- Всегда интересно попробовать себя в чем-то новом, - Полина проигнорировала замечание Влада. Удобно расположилась на стуле, неспешно расстегнула пуговицы пальто, закинула ногу на ногу и ответила Марине: – Расширить горизонты возможностей.

- В случае участия проблем с вашим постоянным местом работы не возникнет?

- Не возникнет.

- Нет никаких факторов, которые могли бы воспрепятствовать вашей активной деятельности? Проект займет почти все время. Предполагаются разъезды не только по стране, но и несколько недель за границей. Вы практически не будете находиться дома и не сможете видеть семью.

- Мне и раньше приходилось уезжать на гастроли, - с улыбкой сказала Полина.

- Здесь предусмотрена работа команды. Это не солирование в филармонии. Вас устроит?

- Я примерно понимаю, как это будет.

- Замечательно, - очки Рыбы-молота блеснули, когда она придвинулась вместе со стулом за стол, и прожектор выхватил ее лицо. Она еще больше пополнела, но та энергия, которая читалась раньше в ее чертах, никуда не делась. Была на месте, вся, до капли. И, возможно, на гребне успеха приумножилась. – Тогда приступим?

- Приступим, - согласилась Полина. Поднялась, скинула пальто и оглянулась в поисках лестницы на сцену.

- Что будете играть?

- Она все сыграет одинаково хорошо, - рассмеялся Комогоров.

- У тебя есть шанс проверить, - в тон ему сказала Полина.

- Когда-то прослушивание не понадобилось, - прорезался голос Фурсова. Теперь уверенный и четкий. Укоризненный.

- Когда-то и обстоятельства были другие.

- Сыграешь что-то из нашего? Помнишь еще что-нибудь? Импровизировать – можно.

Таранич оглянулась на Влада. Другие члены команды тоже. Удивление, написанное на их лицах, читалось слишком явственно. Прослушивания длились уже второй месяц, и обычно молчаливый Фурсов отдавал право последнего слова Мирошу. Впрочем, их мнения чаще всего совпадали. И Влад умел настаивать на своем, когда полагал это необходимым.

Другие участники прослушиваний отыгрывали то, что считали нужным. Без излишних претензий. Но впервые за все время Фурсов пер буром.

Полина молча кивнула. Размеренно поднялась на сцену, подошла к роялю. Давно научившись отвлекаться от окружающего мира и сосредоточиваться на музыке, прикрыла глаза, досчитала до тридцати, как делала всегда на своих концертах, и коснулась клавиш, которые послушно отозвались на движения ее пальцев.

Сначала музыка была негромкой, но постепенно Полина наращивала звук. Словно рождая мелодии заново, она меняла им лады, ритмический рисунок, темп. Каждая новая песня, наслаиваясь одна на одну, порой перебивая предыдущую, была исполнена в другом стиле, но при этом в ней сохранялось то, что делало ее узнаваемой. И этот странный бесконечный мотив из песен, звучавших на фестивале в Затоке, отражаясь от всех поверхностей, наполняла зал, в котором ей становилось тесно, отчего казалось, что она сейчас разрушит сдерживающие ее стены и вырвется на свободу, в воздух – к ветру, к морю, к чайкам, как это было на пляже «Руты».

* * *

Вдох воздуха, полного музыки и йода. И ей снова двадцать лет. Она ощущает под ногами покрытие сцены, но, кажется, вовсе не стоит на ней – парит где-то высоко, куда устремляется Ванин голос. Там же, на высоте, ветер шевелит ее волосы, оставленные распущенными. А в руках – живет, дышит, как небо и волны, – инструмент, принадлежащий в эти минуты ей. И место это принадлежит ей. Место за его спиной.

Он дурачится на самом краю у микрофона, близко от зрителей, но ей почему-то кажется, что чувствует ее так же, как и она его. Потом он отставляет в сторону свою гитару. И в его руках оказывается бутылка минералки. Он делает жадный глоток, и капли стекают по его подбородку к шее. На нем светлые джинсы и поло ярко-красного цвета. Он смеется, что жарко, и обещает сделать еще жарче. А у нее по спине стекает капелька пота – от возбуждения и тихого восторга. Она и здесь, на сцене, играет для него. И одновременно – там, с визжащими девчонками в толпе.

Мгновение. Краткое, как жизнь, долгое – как она же. Мирош оборачивается к Полине и подмигивает. На его лбу тоже капельки пота. И глаза счастливо жмурятся. Этот взгляд и это мгновение будут с ней всегда.

Бас взрывается новым аккордом, который венчает Ванин пробег от правой до левой стороны фанзоны. Он оказывается стоящим на колонке и снова начинает петь.

Звезды на моем потолке.

Термос и душа в рюкзаке.

Вечная дорога домой –

И по ней бредешь, хоть хромой.

К тишине последних ночей.

К заоконным крикам грачей.

Эту песню они разучивали с самого утра. Полине она понравилась. Но то, как звучит сейчас его голос, ей нравится гораздо сильнее. Почему-то это чувство, что он ей нравится, обостряется настолько, что она уже почти не контролирует его. Здесь все возможно. Даже выплескивать это чувство в музыку. Ощущать себя кем-то, кто может позволить себе такое открытие. Открытость. Открытость чувств.

Мирош легко спрыгивает с колонки и в очередном пробеге останавливается неподалеку от нее. Песня продолжается. Пальцы прикованы к клавишам. Взгляд – там же. Ее фрагмент, в котором она отыгрывает и ведет за собой мелодию. И точно знает, как лихорадочно блестят сейчас его глаза.

Когда он перехватывает у нее инициативу и снова начинает петь, воздух накаляется еще больше.

В мир, где протекает твой кран.

И воды почти океан.

Где я снова выну на свет

Термос, что носил столько лет.

Душу, чтоб тебе подарить.

Пепел - на века сохранить.

Над их головами, выше сцены, проносится чайка. Кажется, они вместе с ней, вот там, в небе. А потом Иван делает это. Оказывается совсем близко. Так, что еще немного, и они вместе будут стоять за синтезатором. И заставляет ее встрепенуться единственной фразой, в которой он «звезды» поменял на «зори».

Все твое, что есть в рюкзаке.

Зори… на моем потолке.

Сердце пропускает удар.

И начинает стучать так отчаянно и громко, что почти заглушает и басы, и клавиши, и ударные. Не заглушает только его голос, который снова, раз за разом повторяет ее фамилию, звучащую в наборе букв. Его экспромт. Его – ей.

Все твое, что есть в рюкзаке.

Зори на моем потолке.

Все твое, что есть в рюкзаке.

Зоринамоемпотолке.

Зоринамоемпотолке.

* * *

Она тоже закончила свой экспромт. Неожиданно, не завершив пассаж, и, пока в воздухе замирали последние звуки, привычно сложила руки на коленях.

Потом была тишина. Недолгая. Фонящая по углам большого зала в течение нескольких оглушительных секунд. Комогоров не выдержал этой тишины первым. Хлопки его ладоней, скрежет сдвинутого стула, вскакивание на ноги – все это не могло не заставить остальных последовать за ним.

Сейчас она уже точно видела, что за ближайшими столиками расположилось с десяток человек – это самое большее. Рыба-молот, удовлетворенно, с видом, демонстрирующим явственное выражение «доннерветтер, детка, ты крута», со стула не вскочила, но хлопала оживленно. И ее лицо горело энергией, которая сомнений не оставляла. Если решающее слово за этой толстой бабой, то Полина в проекте.

Только Фурса выглядел сдержанным и испепелял ее странным взглядом, значения которого она совсем не понимала.

- Я же говорил, что она сыграет! – хохотнул Тарас, обернувшись к Марине. Та видимого внимания на него не обратила, даже ухом не повела. Только настойчиво и жадно изучала всю фигуру пианистки на сцене.

- Ну, поздравляю, - усмехнулась она. – Это впечатляет.

- Спасибо, - поблагодарила Полина и, не сдержавшись, быстро глянула на Влада. – Сыграть что-то еще?

- Да нет… достаточно, - проговорил он. – Все нормально.

- Хорошо, - Полина кивнула, поднялась с банкетки и проделала обратный путь к столу, за которым по-прежнему сидела Таранич.

- Спасибо, что отозвались на приглашение, госпожа Штофель, - медленно произнесла Рыба-молот, продолжая рассматривать пианистку. Вероятно, силясь вспомнить ее, раз очевидно помнили Фурсов и Комогоров. Могла или не могла эта «акула» держать в голове ту девочку, которая на несколько дней заменила клавишника «Меты» на заре их существования. Девочку, которая тоже дала Мирошу, которого здесь даже нет, шанс. Ее взгляд впился в лицо молодой женщины по имени Полина. Она закусила губу, после чего сказала: - Мы позвоним вам в ближайшее время. Я полагаю, нам есть, что обсудить.

- Надеюсь, - подхватив со стула пальто, Полина улыбнулась в ответ. – Спасибо, что позвали. Ваш проект весьма интересен для меня, и я с удовольствием приму в нем участие.

- Я думаю, это будет взаимовыгодно, - кивнула Таранич. Голова Фурсы резко повернулась к ней, он хотел что-то сказать, но, перебивая его, в разговор ворвался Комогоров:

- Главное, меня не пододвинь, Поля.

- Не переживай, - рассмеялась она в ответ, - я – всегда лишь временное явление.

И попрощавшись, вышла из зала.

Шаги по коридору – снова темному после света на сцене. Там были и другие музыканты. Но они вне игры. У них – без шансов. Потому что она сама – целую вечность так не играла, как сегодня. И пусть в висках болезненно стучит которые сутки неумолкающее «как так?» – уже плевать.

Где Мирош? Где он? Когда он скажет свое чертово «нет» ее участию? Почему он не произнес его сегодня? Для того, чтобы держать ситуацию под контролем, ей нужно ощущение борьбы. А сегодня борьбы не было. Она их за десять минут распластала. Потому что они – не Мирош.

Сегодня она удостоверилась – это приглашение ошибка организаторов.

- Полина, стой! – раздалось у нее за спиной, когда она почти добралась до выхода.

Она остановилась и, обернувшись, увидела Влада. Отошла чуть в сторону и подождала, пока он подойдет ближе.

- Привет, - выдохнул он, оказавшись поблизости. И сейчас, в этом освещении, она видела, что он скорее растерян, чем зол или недоволен. Оцепенение с него слетело. Серьезные карие с желтизной глаза были настороженными, но не ожесточившимися.

- Привет.

- Как ты… как ты?

- Я плохо выгляжу? – усмехнулась Полька.

- Да нет… еще лучше выглядишь… - он сглотнул и опустил глаза: - Зачем пришла? Могла же проморозиться.

- Не могла.

- Почему?

- Потому что я хочу участвовать в этом проекте, - проговорила она твердо, глядя на Фурсова. – Хочу и буду.

- Нахрена он тебе? Я прочитал твою анкету… тебе своих впечатлений мало? Я не знал, что Полина Штофель – это ты!

- Теперь знаешь. И, Влад, я не уйду.

- Когда он узнает, он не позволит. Тебе это надо?

- Я не уйду, - упрямо повторила Полина. – Можешь ему передать. Даже если у вас все будут против, я найду, как остаться.

- Там пара десятков других, - Фурсов мотнул головой в сторону коридора. – Нам их слушать сегодня весь день.

- Я же не говорю, чтобы вы их не слушали, – ее брови удивленно взлетели вверх.

- Но ты уже уверена, что ты лучше, - констатировал Влад.

- Конечно!

Он помолчал, сосредоточенно о чем-то думая – она почти видела, как обрывки мыслей мелькают в его глазах. Если бы только по этим обрывкам можно было читать! Теперь Фурса казался ей почти беспомощным. Черт его разберет, почему.

- Я приложу все свое влияние, чтобы тебя здесь не было, - вдруг сказал он. – Потому что если узнает Иван, то откажется от работы.

- Не думаю.

- Я вижу. Если бы думала, тебя бы здесь не было.

- Спасибо, - хмыкнула она. – Тебя, наверное, ждут?

- Ждут.

- Тогда до встречи. Всем привет.

Полина повернулась обратно к выходу и неспешно вышла из здания. Фурсов смотрел ей вслед. Все то время, пока ее шаги были доступны слуху, он смотрел ей вслед. До тех пор, пока она не прошла через стеклянную дверь и не направилась к парковке.

Полина Штофель. Та самая, от которой рвало крышу его лучшему другу.

Влад чертыхнулся и, развернувшись, направился назад, в зал, где временно приостановили прослушивания. Без него они не имели смысла. Как бы это ни выглядело внешне, но у Фурсова было чутье, без которого давно уже никто в команде «Меты» не обходился.

- На свидание приглашал? – рассмеялся Комогоров, когда Влад уселся на свой прежний стул возле него.

- Чужие бабы – под запретом, - буркнул он в ответ, пытаясь сосредоточиться на том, что предпринять. Но Тарас не желал умолкать:

- Мужа испугался?

- Ага… мужа.

Никому не пришло в голову подробнее изучить досье предполагаемых участников проекта. Ни-ко-му. Полина Штофель, 26 лет. Представлялась еврейская девочка, шпарившая на пианино, как богиня.

- Может, это творческий псевдоним. Так что, все же попытай счастья, - продолжал балагурить Комогоров, но Влад метнул на него убийственный взгляд, и он заткнулся.

Помнил или нет? Те дни, когда Полина была почти частью их? Пятая. Возле Ивана. Мог Тарас хоть что-то из того помнить? Он ведь только пришел в группу вместо Гапона, земля ему... Поля привела…

На свою беду, Фурсов помнил слишком много и слишком ярко.

- Она не замужем. В анкете все это есть, - вдруг проронила Таранич. На сцене в то же время обосновалась следующая пианистка. Их для небольшого оркестра, который намеревались сформировать для записи альбома, слушали последними. Девять музыкантов из десяти отобрали в феврале. С пианистами дело обстояло сложнее. Это обязательно должна была быть девушка. И обязательно – с яркой внешностью. В концепте альбома ей отводилось второе место после Мироша. Лирическая героиня, мать ее.

Таранич делала ставку на эффектность. Одного солиста ей теперь, после всего, казалось мало.

«Все это фуфло. Нам нужен прорыв – я сделаю нам прорыв», - сказала она, когда Иван в студии показывал свои новые песни, привезенные из Торонто.

Следующих после Штофель слушали неохотно. Явно заставляли себя, но Рыба-молот держала марку до конца, в то время как Фурсов искал хотя бы кого-то, у кого есть за что зацепиться.

Когда сцену покинула очередная пианистка, статная брюнетка, к игре которой казалось сложно придраться, он, как бы между прочим, прощупал почву:

- Она будет хорошо в кадре смотреться.

- Мы не готику делать собираемся, - брякнула Таранич.

- Ну при чем тут готика? – хохотнул Влад. – Выкрасить на пару тонов светлее…

- Зачем, если есть готовое? Природой выкрашенное.

В очередной раз мысленно чертыхнувшись, он промолчал. Ясно. Легко не получится. Рыба-молот решение приняла.

Следующие пару часов ничего подходящего не попадалось. Комогоров откровенно заскучал. Подъехавший с опозданием Кормилин рисовал чертиков в блокноте. Фурсов усердно шевелил извилинами. Ну вот как так можно было вляпаться?! Кому взбрело в голову отправить приглашение Штофель?!

В очередной раз его внимание привлекла миниатюрная барышня с явными азиатскими корнями – складка у верхнего века чуть раскосых глаз, как у японок, фарфоровая кожа и совершенно очаровательный почти детский рот. Влад взглянул на Таранич, надеясь увидеть в ней хоть долю заинтересованности. Но, так ничего и не заметив, все-таки шепнул ей на ухо:

- Здесь можно сделать ставку на экзотичность. Йоко и Иван.

- Ты мне своими битломанскими инсинуациями мозг-то не препарируй! – фыркнула Марина. – А если такой умный, попроси ее хоть одну вашу песню сыграть. Я согласна даже оригинальную версию послушать.

- Да не вопрос, - пробормотал Фурсов. И резко поднял руку, прерывая выступление японки. Она послушно убрала ладони от клавиш и недоуменно воззрилась на басиста. Влад уткнулся в анкету. Виктория Нагаи. Потрясающе. – Вика, спасибо большое! Для большей ясности могу я попросить вас исполнить что-нибудь из нашего репертуара? Что угодно.

- Я почти ничего не знаю, - чуть растягивая слова, проговорила та.

- Не умеешь – научим. Не хочешь – заставим, - продолжал втихомолку ржать Комогоров, славтехоспади, переключившись с Полины Штофель на новый объект.

- Но что-то же знаете? – ободряюще подмигнул Фурса, выругавшись про себя: если нихрена не в курсе, зачем приперлась?

- Да, я поняла… - девушка повернулась обратно к инструменту и начала играть «Девочку...» Эту не знать было невозможно. Некоторые ноты звучали так же протяжно, как и гласные в речи музыкантши. В остальном – технично исполненный кавер. Фурсов напряженно вглядывался в ее аккуратное лицо, пока она управлялась с клавишами. Всем все было предельно ясно. Собственно, о чем просил, он получил. Но, тем не менее, когда Нагаи доигрывала финал, Влад посмотрел на Таранич и глухо сказал:

- Немного подкорректировать, и выйдет интересно. Внешность, опять же…

- Не смешно, - сообщил ему уже Тарас. Если Тарас начинал беситься, то только от неправильного с его точки зрения исполнения «родных» песен.

Марина сейчас помалкивала. Очевидно, прослушивание ее уже мало интересовало. Ближе к вечеру ей стала названивать дочь, и она все чаще вообще отлучалась в коридор, доверяя слушать «мальчикам» и остальным членам команды. И стоило признать – это фиаско.

Но все же по завершении бесконечного марафона, окончательно вымотавшись, когда они выпроводили последнюю претендентку, Фурса озвучил мучивший его вопрос:

- Что ты думаешь, Марин?

- А о чем тут вообще думать?

- Хочется определенности.

- Я позвоню Штофель и юристам. Пусть готовят контракт. Так определенно?

- Это Ванина бывшая, - выпалил Фурсов.

- И что мне теперь сделать по этому поводу? – с явным раздражением спросила Рыба-молот.

- Ты ее не помнишь? – продолжал гнуть свое Влад. – Она играла на Z-fest'е, когда Гапонов попал в больницу. И ее Мирош приволок.

- Черт! – вскинулся Кормилин. – И я это пропустил?! Как ее звали-то?

- Полина ее звали, - ответил Тарас.

- Точно! Зорина! Вот это номер.

- Они плохо расстались, - глядя только на Таранич, говорил Фурса. – Ему это явно не понравится.

- Объясняю для непонятливых, - Рыба-молот повернулась к Владу всем своим массивным телом. – Расклад такой. На данном этапе мне глубоко похрену, что ему не понравится. В этот проект уже ввалено столько, что вам и не снилось. И я не позволю ему все просрать из-за того, что он кого-то там трахал. Или его.

- Он выполнит твои условия, и ты это знаешь, Марин! Но зачем устраивать лишние американские горки?

- Потому что она – знает, как прикрыть ваши задницы.

- То есть ставку ты сделала? – вспыхнул Влад. – Наше мнение не учитывается?

- Пока я слышу только твое, - она перевела взгляд на помалкивающих Кормилина с Комогоровым. – Ну?

Те в данный конкретный момент напоминали двоих из ларца с недоуменными рожами. Разве только фирменного «а-га-а» не последовало. Впрочем, Кормилин бросил недовольный взгляд на Фурсу. Тарас же проговорил:

- Я ее по консерватории помню. Звезда факультета. Техничная и очень работоспособная. Да и анкета у нее крутая, все видели.

- А мне вообще похрен, кто кого трахал. Работа – это работа, - пожал плечами ударник.

Таранич снова посмотрела на Влада.

- Я звоню Штофель и юристам. На этом – все.

Дальнейший спор был бесполезен. И если кто и мог ее уговорить, пользуясь непреходящей к себе слабостью, то это только Мирош. Стоило ему просто явиться сегодня на это чертово прослушивание.

Впрочем, может, и к лучшему, что его не было. Кто знает, как бы он повел себя.

Больше всего на свете сейчас Фурсов боялся этих Ива?новых срывов. Может быть, и не было бы ничего. Может быть, все прошло. Может быть, по утверждению самого Мироша, прошлое больше не имеет значения, и он излечился.

Может быть.

Какая разница, кто с кем спал. Если относиться к этому таким образом, как прозвучало из уст Таранич и Кормилина. Пять лет прошло, столько всего было. С Иваном – было. И судя по фамилии – с Полиной тоже. Хотя на Зорину-Штофель Владу было, откровенно говоря, плевать. Но не плевать на Мироша.

Не плевать на чад безумия, когда он носился по Киеву, разыскивая собственного лучшего друга, которого несколько суток никто не мог найти. Иван не отвечал на звонки – потом выяснилось, телефон у него отняла сама Марина в ходе воспитательной работы незадолго до побега. Он не появлялся ни в своей квартире, ни у знакомых. А однажды утром в интернет просочились фото, сделанные в каком-то клубе. Иван всю ночь зажигал там с Гапоновым и выглядел невменяемым. Обдолбанным. На потеху журналистам.

Чего стоило Рыбе-молоту замять это все, Влад по сей день не знал. Тогда он об этом и не думал. У него погибал лучший друг.

Он все еще помнил, как нашел его. Помнил сутки в клинике, где его откачивали. Помнил вырвавшееся из него усталое, лишенное жизни: «У меня два выхода. Или сдохнуть, или к ней». У Фурсова даже вопросов не возникло, о ком он говорит. Когда все изменилось – он помнил тоже.

Звонить Ивану Влад не стал. Не представлял себе, как сказать. Не представлял себе, как будет оправдываться. Черт подери, это даже не его дело.

Когда народ с прослушивания разошелся, а он сам добрался до дома, минут сорок провел, глядя на записи концертов, найденные на Ю-тубе. Кто ее отобрал? Кто прислал это чертово приглашение? Впрочем, можно ли было его не прислать после просмотра этих проклятых выступлений?

В конце концов, добравшись до кофе, уже вечером он сбросил Мирошу сообщение. Всего несколько слов:

«Пианистку выбрали. Полина Штофель. Загугли».

Глава 3

* * *

В самых лучших городах пахнет морем.

В самых лучших городах пахнет морем.

В самых лучших городах пахнет морем.

Заклинило. С этой фразой он ложился спать. С ней распахнул глаза под утро.

Они приходили редко, эти фразы, но подолгу не оставляли в покое. До тех пор, пока он сам не разродится дальнейшим текстом. Чем-то завершенным. С четким и ясным финалом. Который совсем не обязательно ляжет на музыку, ни во что не закольцовываясь.

В последнее время стихи не всегда находили свою мелодию, не нуждались в этом, становились чем-то самостоятельным. Тексты текстами быть переставали.

Строки падали на грудь невыносимой тяжестью и не давали дышать по ночам. Будили, едва засыпал, удушьем. И чем дальше, тем более ясным становилось, что вдохновение – нихрена не полет, не легкость, не эйфория. Вдохновение – это груз, который, свалившись на хрупкое человеческое тело, не оставит от него и мокрого места.

Вдохновение – это то, за что однажды придется платить. И цена у каждого своя. Мирошева прежде казалась ему непомерной, но он привык. Платить привык. Сейчас – так и вовсе считал себя платежеспособным.

По правде сказать, сон все же скорее нормализовался. Бессонницы, как раньше, до второго рождения, уже не мучили. Временами он даже чувствовал себя здоровым, не нуждающимся в том, чтобы искать снотворное, рыская по ящикам квартиры. Ни снотворного, ничего другого.

Иногда являли себя кошмары. Нечасто, зато во всей красе. Но, во всяком случае, сейчас он мог быть уверен, что то не галлюцинации от несовместимого с жизнью кайфа. А всего лишь сновидения. Морок, который рассеется, едва взойдет солнце.

В восходе солнца Мирош был уверен – оно всегда встает, даже тогда, когда лучше бы его не было. Возможно, все потому, что он здесь? Здесь – вместо Саммерхилла? Вместо Подола, к которому начал привыкать заново?

В комнате было темно. Он даже глаз не раскрывал. Пошарил по прикроватной тумбочке ладонью и наткнулся на телефон. Тот ярким светом ударил по едва размеженным векам, и Иван поморщился. 4:32. Ну и какого лешего? Ночь-полно?чь. Нахрена в городах пахнет морем?

Впрочем, в этой комнате если чем и пахло – то зеленым чаем, бергамотом и чем-то еще пряным, источаемым аромадиффузором. Тоже то еще давление на психику. Может быть, город здесь и ни при чем. Когда он в прошлый раз останавливался в этой гостинице, администрация еще не страдала такой х*рней. Но сейчас она заставляла страдать его.

Иван медленно поднялся с кровати и доплелся до окна. Оно выходило на гавань и порт. Откроешь – услышишь шум волн. Услышишь шум волн – вспомнишь, кто ты. Сейчас окно прятало его от мира и самого себя за бамбуковыми римскими шторами. Он повозился, поднимая их, чтобы добраться до фрамуги. И только тогда смог глотнуть воздуха – еще ночного, резкого, предрассветного. Тот ворвался в комнату вместе с мартовским ветром и коснулся его лица, пощекотал кожу, прошелся по густым волосам и устремился по углам помещения, вытесняя пряный запах аромалампы. Ночь пульсировала вместе с шумевшим в сотне метров от гостиницы морем, а он сам вглядывался в него, поеживаясь от холода. Оно было темнее неба, которое еще не проснулось, но уже теряло свою бесконечную глубину, окрашенную в цвета космоса.

В самых лучших городах пахнет… зеленым чаем.

Иван отлепился от окна. Глаза к темноте привыкли, не нужно было брести на ощупь в поисках кровати. Упал на подушку в надежде снова заснуть, но теперь, под дыхание волн, это стало казаться нереализуемой задачей.

Снова сел. Потянулся к телефону. 4:39.

В Торонто детское время, еще десяти нет. Мисс Кларк укладывается не раньше одиннадцати. В нормальных обстоятельствах Иван встал бы около восьми, когда мисс Кларк определенно видела бы, если не пятый, то третий сон. И прочитал бы ее вечернее сообщение, неспешно ответил на него и забыл о существовании мессенджера до позднего вечера, когда у нее день в разгаре.

Иногда, если он не вырубал интернет на телефоне, она будила его среди ночи. Подчас он не помнил, что где-то там – есть Мия. Временами – и она не вспоминала. В зависимости от загруженности. Изредка – тянуло. Но ввиду бешеного ритма жизни обоих и разных часовых поясов их «изредка» не совпадали.

Мирош провел по экрану, снимая блокировку. Щелчок по ярлыку Ватсапа. Сверкающий летним позитивом зеленый интерфейс.

Мия Кларк.

Непрочитанное сообщение.

Mia: Привет! Видела несколько отрывков твоего последнего концерта на Ю-туб. Очень неплохо, но заниматься, уверена, бросил. Голос опять зажимается. Лентяй! Я понимаю, что переучиваться сложно. И на горле ты вполне мог бы петь всегда. Но уйдешь от ключичного дыхания – себе же облегчишь жизнь. И к распевкам вернись. У тебя есть потенциал еще увеличить рабочий диапазон. Не бросай работать. У тебя хорошо получалось. Надо всего лишь продолжать.

Иван усмехнулся. Была онлайн в 4:02.

Интересно, шансы есть?

И его пальцы забегали по раскладке клавиатуры.

Mirosh: Ключевое здесь – «надо заниматься» или то, что ты бродила по Ю-туб в поисках нарезок?

Прикрыл глаза, откинулся на подушку, думая досыпа?ть. Может, появится, может – нет. Может, потом. Их переписка была похожа на один бесконечно долгий, неограниченный «привет-пока» разговор. Наверное, именно за счет того, что в онлайне сейчас они пересекались крайне редко.

Но не успел он закрыть глаза, как на телефон прилетело уведомление о сообщении.

Mia:  Мне интересно, чем ты занимаешься =)

Mirosh: Конкретно сейчас – валяюсь в постели. Много видела?

Mia:  Достаточно, чтобы остаться недовольной как твой преподаватель.

Mirosh: А как Мия с Йонж Стрит?

Mia:  Понравилось. Наверное, хороший был концерт.

Mirosh: За два года – первый.

Mirosh: Насчет занятий – до осени восстановлюсь. Войду в норму. У нас альбом, никаких передышек.

Mia:  У тебя все получится! И ты сам это знаешь.

Mirosh: Даже несмотря на то, что голос зажимается? ;)

Mia:  Не заставляй меня думать, что я зря тратила на тебя время =)

Mirosh: Это ты сейчас о чем? Мм?

Mia:  О том, чего ты сможешь достичь, если захочешь.

Даже несмотря на то, что ему до черта надоело достигать. Доказывать. Биться головой о стены. Надо признать, лоб оказался довольно крепким. Но это вовсе не значит, что черепушка не идет трещинами. Он мрачно усмехнулся. Мисс Кларк не приемлет слабостей.

Mirosh: Ты подумала о Берлине? Времени все меньше, надо бронировать номер в гостинице. Никак не определюсь – дабл с тобой или твин с Владом.

Mia:  Сингл =) У меня не получится, есть важные дела.

Перевести дыхание – почти с облегчением. Счастье, что она не видит его лица, потому что это уж слишком наглядное зрелище.

Он не представлял себе их с Мией в Берлине. Тем более – в Киеве.

Только в Торонто. Только в ее маленькой стерильной квартире на Йонж Стрит. Только у себя на Макферсон авеню. Только в консерватории, где она гоняла его – с присущими ей требовательностью и мягкостью одновременно. Она ведь с первого дня взялась его опекать. С самого первого. И он по-прежнему был ей благодарен за то, что напомнила ему, что может быть по-другому, без скотства, без крайностей. Без тех страстей, которые поглотили его целиком. Но с теплотой и спокойствием, которых он не знал последние годы.

И все же хорошо, что она не собирается в Берлин. Он должен был спросить. Правильный поступок после всего. Она умница – и тоже ответила правильно.

Mirosh: Жаль. Посмотрела бы, как мы работаем. Стимулировала бы меня не лениться и отрабатывать на совесть.

Mia: В другой раз. Сейчас придется тебе справляться самому.

Mirosh: Когда я, в конце концов, сяду заниматься, специально запишу аудио и сброшу послушать.

Пора сворачиваться. Во всех смыслах, пока она не принялась строчить ответ.

Mirosh: Ладно… если не возражаешь, попробую еще вздремнуть, ok? У меня пяти нет.

Mia: Обязательно все прослушаю, присылай. Рада была пообщаться.

Mirosh: пока!

Выйти из Ватсап. Вырубить инет. Опустить веки. Напрячь глазные яблоки, чтобы понять – проснулся окончательно или будет спать.

Выйти из Ватсап. Вырубить инет. Опустить веки. Напрячь глазные яблоки, чтобы понять – проснулся окончательно или будет спать.

Наверное, все потому, что приехал в этот город. Он не дает покоя, самый лучший город, в котором запахи не важны – хоть моря, хоть зеленого чая. Здесь дух такой, он не зависит от запахов. Они на разных берегах, а над ними – разное небо. К счастью.

Все потому, что он вернулся. Пусть и на несколько суток. Как только позволят обстоятельства – сбежит назад, в свою берлогу.

Но как в Торонто он тянулся за Мией в поисках чего-то нормального, так и здесь. Она возвращала его на землю.

Мисс Кларк была старше его на восемь лет и уже преподавала вокал в консерватории, куда он, зачисленный на обучение во имя программы собственной реабилитации и социальной адаптации, соизволил, в конце концов, явиться.

Над самим собой Мирош ржал тогда втихомолку – докарабкался до необходимости учиться по сложнейшим генным конструкциям. А в действительности, черт его знает, что было в ту пору в его голове. Затравленность отпускала, но ощущал он только неуверенность в собственных силах. И Мия эту неуверенность в нем почувствовала: в сочетании с голосом и поведением – коктейль гремучий.

На чашку кофе после занятий она пригласила его в первый же день. Она – его.

Они зависли в ближайшем Старбаксе, а потом, вооружившись фирменными стаканчиками, бродили по набережной Онтарио, разглядывая высотные здания, Си-Эн Тауэр и бесконечные яхты – от больших до маленьких. Иногда ему казалось, что он только тогда стал замечать что-то вокруг себя. Здесь тоже были чайки. Бесконечные стаи чаек.

Переспали они с Мией через неделю после этого кофе. Когда точно знаешь, чего ждет от тебя потенциальный половой партнер, вопрос исключительно в выборе – насколько готов ему дать то, что он хочет. С Мией было легко. Так легко, как он успел и позабыть что бывает.

У нее не находилось времени и желания терпеть ухаживания. Он не хотел ухаживать – откровенно ленился. Конфетно-букетный период отсутствовал напрочь, как если бы они были знакомы долгие годы. И в один день захотели друг друга.

Мия учила его вокалу, гоняла на занятиях, а он запрещал себе вспоминать словосочетание «приват-монстр». Потом они разбредались каждый в свою сторону. У нее была тысяча дел. Не преподаванием единым жила. Джазовый оркестр, в котором она солировала, играл по четвергам в Хай-Парке. БумБокс Саунд, где она записывалась бэк-вокалисткой, регулярно прибегал к ее услугам. Больной отец в хосписе перестал ее узнавать. Ей было не до любви. Ему – подавно.

И, тем не менее, им было хорошо вместе. И в постели, и в общении.

Может быть, в силу разницы в возрасте. Он нуждался в том, чтобы его взяли за руку и повели за собой. Он устал идти вперед на внутреннем резерве, которого совсем уже не осталось. Исчерпал самого себя. Появившись в его жизни, Мия дала толчок тому, чтобы он снова захотел шагать.

А он удержал ее от отчаяния, когда мистер Кларк отошел в мир иной, одномоментно прекратив мучения – и свои, и дочери.

Мия двигала – Мирош удерживал. Все справедливо.

Сколько бы это длилось, Иван не знал. Сколько могут продлиться такие отношения? Тянут ли на долгосрочный союз? Или оба всегда осознавали, что однажды он вернется домой, а у нее не будет времени на что-то более серьезное, чем секс? Возможно, она себе не оставляла этого времени, понимая неизбежность первого. А он не слишком мучился совестью, находя себе извинение во втором.

Но Миа Кларк – это Иван тоже понимал – где бы они оба ни находились, чем и с кем бы ни жили, останется тем человеком, который впустит его в свой дом и даст отоспаться. Напоит кофе из Старбакса и устроит втык за позаброшенные распевки.

Мирош раскрыл глаза. Запах зеленого чая постепенно выветрился. В самом лучшем городе снова воцарилось море. А он тратил свою жизнь на другие города.

Осознание этого пришло давно и никуда не уходило. Никогда не уходило, где бы его ни мотало. Всё в нем.

Он поднялся, неспешно натянул джинсы, толстовку и выполз наружу из номера. Шести еще не было. Рань. Темень, едва подернутая розоватым маревом в воздухе.

А в фойе – яркие лампы, бьющие по нервам, и неспящая администраторша за стойкой. Не столь бойкая ввиду раннего времени суток – еще не сменилась. Легкий макияж, вишневого цвета пиджачок на белой блузке. Имя на бейджике: Раиса.

- Раинька, не спите?

Раинька подняла глаза от планшета и, кажется, тут же стряхнула с себя вялость.

- Ну что вы, на работе же! – улыбнулась она во все тридцать два.

- Скоро заканчиваете?

- Час еще. А вы чего так рано?

- А я не на работе, - губы растянуть еще шире, чем у нее, от уха до уха. – Не спится. Ключ дадите?

- От ресторана?

- Ага.

- Сейчас Андрея позову, - кивнула она, - подождите минутку. Перекур у него.

- Да куда ж я денусь, если встал.

Раинька упорхнула к охраннику.

Мирош остался торчать у стойки.

Когда он приезжал в Одессу, всегда останавливался в этой гостинице. Его знали. Считали местной достопримечательностью и все позволяли. В том числе торчать по ночам в ресторане у пианино. Раньше, правда, он еще значительно подчищал их запасы спиртного из бара. Тащил туда своих девок – пару песен показать. Но показывал не только музыку.

Администрация не возражала – не страдая излишней бережливостью, чаевые Мирош оставлял впечатляющие. Времена эти давно канули в Лету, а пианино осталось. Вместе с желанием играть. От его прежней шкуры, как иногда ему представлялось, и правда, только бесконечная жажда создавать музыку сохранялась неизменной. Даже из тех стихов, которые не были текстами.

У стойки снова показалась Рая, за ней семенил секьюрити. Зал ресторана ему открыли, а напоследок администраторша сказала:

- Если вам что-нибудь будет нужно, скажете, да?

- Ну, если понадобится, скажу.

Все, что ему сейчас было нужно – это прикоснуться к клавишам. Вертевшаяся в голове строка не оставляла в покое. Всего лишь строка – без рисунка, без ритма, без продолжения, без ничего.

Давным-давно его песни рождались за гитарой. Сейчас он извлекал их из всего, о чем имел хоть какое-то представление. Клавишными и в прежние времена владел немного лучше, чем струнными, ничего так и не освоив в совершенстве. Когда переполняла музыка, он бы и на ложках сыграл.

Теперь – был пуст, если не считать единственной строчки. В самых лучших городах пахнет морем. Ее он повторял раз за разом, пробуя на вкус, и пытался научить пианино проговаривать следом. Пытка инструмента и пытка себя самого. До тех пор, пока пальцы не пустились в извечный путь по клавишам, по знакомой последовательности черных и белых. Следом за мелодией, которую единственную разрешал себе иногда извлекать из воспоминаний. Пусть будет частью его.

Когда за окном забрезжит рассвет, наступает самое время для того, чтобы начать распеваться. Но вместо этого тихо, полушепотом он произносил текст «Второго Рождества». Море одно. Небо одно. Берега разные. Промерзшие до самой сердцевины берега.

А ресторан открывается неукоснительно в 7:00 – для внутреннего пользования, чтобы накормить постояльцев. И к тому времени, когда зал начнет заполняться людьми, узнаваемое лицо за пианино возьмет последний аккорд и ретируется, пока его не успели облепить даже те, кому он нахрен не сдался. Впрочем, чей-то день сегодня, одиннадцатого марта, определенно станет чуточку лучше от того, что успели застать до завтрака – пусть и всего на несколько минут.

Жизнь в районе Саммерхилл за океаном многое изменила. Там Иван Мирош был никому не известен. Странное чувство – бродить по улицам и знать, что никто не оглянется и не бросится следом – просить автограф или вместе фотографироваться. Еще один этап детоксикации. Он перестал нуждаться в славе как в допинге. Популярность ради популярности перестала видеться необходимой, как новая доза. За океаном к нему вернулась способность делать музыку, а не бизнес.

И все же два дня назад они подтвердили статус самой популярной рок-группы страны на концерте 8 марта. Два дня назад он вспомнил, каково это – снова играть звезду. Для того чтобы сегодня есть свою яичницу с ветчиной и томатами в номере, а не с народом, выползшим кормиться на шведском столе. И запивать завтрак кофе – крепким и без сахара. День начался настолько рано, что еще попробуй продержись до вечера.

В восемь утра Иван уже сидел в приемной заведующего кардиологическим отделением городской клинической больницы и пил вторую пайку кофе – слабого, кислого, дешевого. Его не спас бы даже сахар или сливки. Прости, Старбакс.

Медсестричка, молодая женщина немного за тридцать, снабдила Мироша большой чашкой и упаковкой печенья и сейчас бдела, демонстративно вперив взгляд в экран компьютера, видимо, полагая, что он не чувствует, как она то и дело высовывается из своего окопа, чтобы в очередной раз бросить на него взгляд. И в глазах ее явственно читалось: «Я точно не сплю?»

Врач задерживался. Иван нервничал. Тарахтел ложкой. С солнцем вернулись тревоги насущного, не связанного с тем, что давно не имеет значения. Пить кофе в кардиологии – оксюморон.

Когда Роман Самуилович показался в приемной собственного кабинета, Иван едва ли не с облегчением отодвинул в сторону чашку и сдержанно поздоровался.

- Я сын Людмилы Мирошниченко, вас вчера не было, когда я приходил, а мне хотелось бы переговорить, - сообщил он.

- Кг’айне г’ад, молодой человек, - практически проглатывая «р», кивнул врач, - я бы тоже хотел. Пг’ошу.

- Спасибо.

Иван прошел за заведующим в его кабинет и уселся за стол, ожидая, пока тот устроится в своей вотчине. Когда врач оказался сидящим перед ним, заговорил снова:

- Мне необходимо знать реальное положение дел и каковы риски ее состояния. Вчера она выглядела очень слабой.

И несчастной. Жалкой. Изможденной. Но вслух Иван этого так и не произнес.

- Видите ли… - Роман Самуилович сложил пальцы домиком и воззрился на Ивана. – Конечно же, у вашей матушки имеются пг’облемы, свойственные ее возг’асту и… и обг’азу жизни. Но именно в связи с этим я бы позволил себе утвег’ждать, что сег’дце у нее очень в положительном состоянии.

- Ее ж на скорой увезли!

- Увезли, - подтвердил врач. – Ваша матушка жаловалась на боль в гг’уди, отдающую в левое плечо. А девочка на неотложке была молоденькая, новичок. Спутала пг’иступ стенокаг’дии с пг’единфаг’ктным состоянием. Ну и… - Бондарев закатил глаза, - Людмила Андг’еевна, помимо всего, в деталях сообщила, кто она такая. Девочку саму едва ли не откачивали.

- Ясно, - Мирош поморщился и откинулся на спинку стула, испытывая одновременно странную смесь облегчения и раздражения.

Мать позвонила в субботу утром, когда он отсыпался после концерта. И сообщила, что у нее сердечный приступ. Голос показался ему загробным. Таким, что пробрало. А о том, что такое находиться между жизнью и смертью, Иван знал слишком много для своих двадцати шести лет.

В то же утро он сорвался в Одессу первым поездом, на который поймал билеты. Можно было машиной, но доза алкоголя в крови после концерта явно превышала допустимую – накануне отмечали с ребятами.

В итоге попал в клинику, куда увезли Милу, только к вечеру, удостоверился, что она устроена со всеми возможными удобствами, лежит под капельницей и слишком слаба, чтобы затягивать визит. В воскресенье же весь день он провел у нее. Часы рядом, глядя на мать, то засыпающую, то просыпающуюся. И бесконечно жалующуюся на жизнь. Врач был только дежурный – законный выходной. А вел ее не кто-нибудь, а зав. отделением. Иван успел навести справки и выяснить, что он действительно толковый специалист, но всерьез раздумывал над тем, чтобы перевезти Милу в Киев. И ему ближе, и возможностей в смысле получения медицинской помощи больше. Вопрос только, разрешат ли ей в ее состоянии проделывать столь долгий путь.

С этим и ожидал он сегодня Романа Самуиловича за чашкой бурды вместо кофе.

- Она говорила, что у нее был сильный приступ, - мрачно сказал Иван. – Стенокардия дает такие боли?

- Дает. Но и у стг’аха глаза велики. Об этом нельзя забывать.

- Я понимаю. То есть опасности никакой нет?

- Ну как вам сказать. Я бы посоветовал пг’овести комплексное обследование. И длительное санатог’ное пг’ебывание. Но об этом вы и сами знаете.

- Понимаю. Как скоро ее выпишут? Показаний для дальнейшего пребывания в стационаре, как я понимаю, нет?

- Нет, - подтвердил Роман Самуилович. – Но в гог’оде есть частные клиники. Если вы или ваша матушка сочтете нужным… так сказать.

- Мы с ней обсудим этот вопрос. Мне бы не хотелось занимать у вас ни время, ни койку, - усмехнулся Иван. Лежала Мила, естественно, со всем возможным шиком в здешних условиях. В отдельной палате и даже с сиделкой, которую Иван приволок еще вчера. – После сегодняшних процедур возможно оформить выписку?

- Конечно, - с заметным облегчением отозвался Бондарев.

- Спасибо, - проговорил Мирош. – И за то, что возились с нами, спасибо.

- Это наша г’абота, - Роман Самуилович с улыбкой кивнул и добавил: - Еще увидимся.

«Отблагодарить Бондарева», - поставил в своей голове пометку Иван, выходя из его кабинета. Далее следовал путь больничным коридором до материной палаты. Она была в стороне от других, и с порога отличалась от обычных. Хотя бы дверьми – новыми и, судя по всему, недешевыми. Кроме того, свежий ремонт, собственная ванная комната, вполне приличная мебель, кондиционер. Даже при нынешних своих реалиях Мила сохраняла запросы прежнего статуса.

Тая, сиделка с дипломом медицинской сестры, которую Иван нанял сразу по приезду, без слов понимая, что от нее требуется, поздоровавшись, вышла из палаты. Мирош прошел к кровати, на которой на ортопедической подушке устроилась Мила, и сел на стул перед ней. Сегодня она выглядела получше. Возможно, в силу того, что выспалась.

- Привет. Ты как?

- Привет, - лицо ее приняло обиженное выражение. – Ну как я могу быть в своем состоянии?

- Хотелось бы деталей, - усмехнулся Иван.

- Слабость сильная, - начала перечислять Мила, - голова кружится. И бессонница. Всю ночь опять без сна провела! Ты хоть представляешь, что это такое?

Иван кивнул, скрестив руки на груди. Чувствовал, что еще немного – и не сдержит улыбки. От облегчения: его чокнутая мать вполне здорова, что чудо само по себе при ее образе жизни. И от насмешки над самим собой. Отсутствие сна по ночам – это, конечно, беда.

- Может быть, потому что вчера весь день проспала? Невозможно же сутками дрыхнуть, - пожал он плечами.

- Ну что ты такое говоришь! – громко возмутилась она, на мгновение задумалась и сбавила обороты. – А что врачи, ты узнавал? Мне долго лечиться?

- Да, я только от Романа Самуиловича. Разрешил сегодня тебя забрать после процедур. Сейчас прокапаешься, а я все приготовлю к отъезду.

- Как сегодня? – от удивления у Милы отвисла челюсть. – Но это невозможно. Я тяжело больна! Твой лекаришко – шарлатан! Ваня!

- У тебя стенокардия. Не особо приятно, но не смертельно.

- А ты ждешь не дождешься, - зло выдохнула она. – Только бы избавиться от меня. Весь в отца! Какие ж вы оба эгоисты, - настроение ее резко изменилось, и она ударилась в слезы. – Я всю жизнь на вас угробила, а вы… Вот умру, ты же даже на кладбище ездить не станешь. Забудешь, что у тебя вообще мать была.

Он все про нее понимал. Всегда, с самого детства. Из памяти ничего не стиралось – человеческое свойство хранить воспоминания в его случае было отвратительно. Он бы согласился на амнезию.

Но за эти годы мать состарилась. Сдала, превратилась почти в старуху в свои неполные пятьдесят. Развод – быстрый, она оглянуться не успела – подкосил ее, ввергнув в такую депрессию, из которой выхода в одиночестве Мила так и не нашла.

Мирош понимал, что рано или поздно свой организм она посадит окончательно, но все равно не верилось. Он оказался к этому не готов. Два года в Торонто – и резкий контраст того, что он помнил, с тем, что стало.

Теперь она была капризна, как ребенок. Неумело давила на жалость, будучи никудышней актрисой. И отчаянно, бесконечно нуждалась в нем. И он не мог ей отказать в этом.

- Я заберу тебя в Киев, - резко оборвал Иван ее причитания. – Как только почувствуешь себя лучше – переедешь. Пройдешь обследование, посмотрим, что можно сделать с твоей болячкой.

- К тебе?

- Нет, прости. Живу я один, и это не обсуждается. И мне скоро в Берлин улетать. Сниму тебе квартиру, позже отправлю в Конча-Заспу. Воздухом подышишь.

Мила недовольно засопела. Но понимание бесполезности дальнейших споров явно читалось в ее взгляде. Слишком много их было раньше – никогда и ни к чему не приводивших. И потому она приглушенно всхлипнула и молча кивнула.

- Пока с тобой поживет Тая. И тебе, и мне будет спокойнее, - продолжал Мирош. – И обещай, пожалуйста, что, по крайней мере, пока мы не удостоверимся, что с тобой все в порядке, ты пить не будешь. Да и вообще, кончай уже с пьянками. Когда приступ случился – с бодуна была?

Глаза Милы забегали по мебели палаты, избегая лица сына.

- Нет, ну ты что! У меня и день… спокойный такой день был. А тут вдруг прихватило. Страшно, Вань!

- Страшно, - согласился он, проглатывая горечь от ее вранья. Оглянулся на окно. Затарабанил дождь. Под порывами ветра капли шумно ударялись о стекло и подоконник, но тучи не затянули все небо, а рваными черно-белыми клочьями скрывали часть его, оставляя место непроглядной синеве. Мотнул головой и снова посмотрел на Милу: - Ты уже ела? Завтрак приносили?

- Да. Хотя это правильнее назвать отравой. Разве таким можно кормить людей, тем более больных?

- Лишний повод для выписки, - пожал плечами Иван. – Если хочешь, привезу тебе чего-нибудь.

- Тут телевизор отвратительно показывает, - сообщила Мила и тут же переключилась: - А где Тая? У меня подушка сползла.

- Телевизор будешь дома смотреть, - отрезал Иван. – А Таю я сейчас позову. Я отъеду, надо все приготовить. В четыре заберу тебя отсюда. Договорились?

- Можно подумать, у меня есть право выбора.

- Пока ты, чуть что, звонишь мне – нет. Если я решаю твои проблемы – то ты делаешь то, что я говорю.

- Не хами матери!

- Да ты и правда на поправку пошла, - рассмеялся Иван, поднимаясь со стула.

- Ты даже говоришь, как отец! – вырвалось у нее, и вдруг она выпалила: - Ни один из вас никогда меня любил!

Мирош замер. Замер от неожиданности, ударившей под дых, и неотрывно глядел на Милу. Веря и не веря услышанному. В ответ на удар под ребрами отчаянно дернулось. И он словно бы снова почувствовал отцовскую ладонь, сжимающую его плечо. И свой шепот: «Запри меня, слышишь? Запри, чтоб не выдраться».

- А ты меня любила когда-нибудь? – глухо спросил Иван, чувствуя, как напряглась в кармане куртки ладонь, и пальцы нервно выпрямились. Плохо. Этого нельзя. Он медленно перевел дыхание и направился к выходу, мысленно отсчитывая секунды. Но на пороге оглянулся и процедил: - И я не он, слышишь? Не как он.

Мила лишь хохотнула в ответ – коротко и зло.

И Иван вылетел из палаты, хлопнув дверью, и привалился к стене с другой стороны. Прикрыл глаза. Какого хрена было не спать, когда с утра можно было спать. Композитор хренов.

Еще более интересен вопрос, чего он ждет каждый раз, бросаясь к ней по первому ее «помоги!».

Но и не бросаться не мог. Милина душевная инвалидность давала ей весомое преимущество. Она не отвечала за то, что говорит. Мирош хотел в это верить. Вопреки всему до сих пор хотел. И всегда знал наперед, что она, как вампир, вытягивает из него силы. Она их изо всех тянет. Изо всех, к кому прикасается.

Юрик подох полтора года назад от цирроза – а ей хоть бы хны.

Отцу еще повезло сбежать. Двадцать с лишним лет терпел, но сбежал. Какая удача!

Иван поднял веки и вернулся в реальность.

В этой реальности Тая стояла у окна, в которое еще сильнее продолжал лупить дождь и говорила по телефону. А по коридору сновал медперсонал. Шум, гомон, смех мира, в котором люди мрут от инфарктов. У Милы – всего-то стенокардия. Не смертельно.

Иван подошел к сиделке, давая понять, что нужна ему, и она быстро закончила разговор. Велел ей собрать вещи матери и заняться оформлением выписки. В случае любых сложностей – звонить ему. В случае любых материных возражений – звонить ему. В случае любых стихийных бедствий и террористических актов – тоже звонить ему.

И после этого с чистой совестью, заехав по пути в супермаркет, отправился в Милину квартиру – надо было затарить ей холодильник и вылить в раковину все спиртное, которое найдется в доме.

К кавардаку ему не привыкать. Было время, когда его собственное жилище в Киеве больше напоминало наркоманский притон. Очень дорогой притон с шикарной мебелью, навороченной техникой и голыми бабами в его кровати. С периодичностью раз в неделю его посещали работники клининговой компании и вылизывали Мирошеву берлогу до блеска. А он со всей своей толпой, среди которой не у всех были даже знакомые ему рожи, умудрялся довести хату до плачевного состояния аккурат к следующей уборке. Хороший клининг не повредил бы и его мозгам в ту пору.

У Милы, как ни странно, оказалось еще более или менее прилично. Хотя готовился он к чему угодно вплоть до ободранных стен. А нашел несколько немытых стаканов, пыль по углам. И идеально сложенное в стопку стиранное белье.

В этой квартире в центре Одессы он побывал впервые. Когда уезжал в Канаду, мать еще жила в прежнем доме, который строил ее отец и который Дмитрий Иванович не стал с ней делить. Но, как выяснил Мирош по возвращении, к тому времени дела Людмилы Мирошниченко пришли в столь бедственное состояние, что содержать особняк ей стало попросту не под силу. Она бухала. Бухала по-черному все первые годы после развода. Вокруг нее постоянно находились какие-то люди, которые тянули из нее деньги. И Иван нисколько не удивился бы, если бы, в конце концов, она осталась без копейки.

Но Мила выкрутилась в одиночку. Продала отцово наследство и купила квартиру в центре. А оставшиеся после сделки деньги продолжала потихоньку проматывать, пока Иван не вернулся из заграницы и не взял ее дела в свои руки.

И тогда оказалось, что он до черта скучает по дому, утопавшему в яблонях. И по Лорке, носившемуся среди деревьев. И по той мучительной, но в чем-то замечательной жизни, которая была у него до. До трухи. До плесени. До пепла.

Он бродил по комнатам – из одной в другую, рассматривая, как и чем теперь жила Людмила Мирошниченко. И периодически останавливался, чтобы поднять очередную вещь, оказавшуюся не на своем месте. В спальне – развороченная постель. И стакан на полу у кровати, наполовину наполненный виски. Иван наклонился, поднял и поморщился. Резкий запах спиртного ударил по ноздрям.

Не выпуская его из рук, он подошел к окну и дернул форточку с мыслью о том, что неплохо бы и проветрить. И снова слушал дождь, уныло изливающий ему свою печаль. Они оба с ним потерялись в самом лучшем городе, где пахнет морем. А небо все-таки затянуло – и, может быть, это они с дождем нашлись друг у друга, а потерялось солнце.

Мирош пригубил виски и усмехнулся. В ушах все еще звучал злой материнский смех, который не выдрал из головы ни шум улицы, ни грубый голос шофера такси, кажется, не узнавшего его, ни песни, вырывавшиеся из динамиков в машине. А сейчас, в тишине, сквозь стук капель, этот смех проступал особенно явственно – узором на стекле, неровным рисунком осцилограммы. Колебаниями звуковых волн.

Иван нашарил в кармане телефон, влез в браузер. Пару номеров клининговых фирм выбрать определенно стоило. Искать, кто убирается у матери, ему сейчас было некогда. И всего одним звонком он закрыл эту брешь в своем плане дальнейших действий.

После чего приступил ко второму пункту. Кухня. Тумбочка. Холодильник. Стол. Улов был неплох. Пара бутылок вина. И шампанское – Дом Периньон Винтаж 2009 года. Бухать – так с помпой. Впрочем, стоило отдать Миле должное – бутылка была нетронута. Даже неоткупорена. Взвесив ее в руке, Иван усмехнулся – шесть штук в раковину, или сколько оно там стоит теперь?

Впрочем, сомневался он недолго. Раскрыл окно и здесь. Включил воду. И одно за другим вылил все вино, найденное на кухне. И вискарь из стакана. Потом отправился в гостиную, в предвкушении потирая руки – здесь был мини-бар. Видимо, самое дорогое, что имелось в доме. Отец напитки коллекционировал. Мать – пила. Черт его знает, кто из них использовал их по истинному назначению.

Но не успел он дойти до небольшого шкафчика, в котором за стеклянным дверцами одиноко стояли несколько бутылок разной степени наполненности, как замер, вперившись взглядом в широкий подоконник, используемый как столик. Впрочем, хрена как столик. Как алтарь.

Иван медленно двинулся к нему. Все так же слушая дождь и сосредотачиваясь на этом звуке. Его гулкие шаги по паркету. Мила при всем внешнем лоске дорогой мебели и дорогих напитков все еще жила как будто временно не у себя. Почему-то наличие голого паркета казалось Мирошу признаком абсолютной душевной пустоты. Гладко и безлико. В его квартире, заново обживаемой, – и то мягкий ворс ковра в гостиной создавал хоть какую-то одушевленность.

Он дошел до подоконника и протянул руку, поднимая одну из фотографий, в огромном множестве уставленных на его поверхности. Десятки снимков. Отец. Она с отцом. Молодые и постарше. Фотографии, знакомые с детства, и те, которых он никогда не видел раньше. Извлеченные неизвестно из каких альбомов. Снятые черт знает с каких антресолей. Милина улыбка. Сдержанная мимика Мирошниченко-старшего. На самых первых, черно-белых фотографиях, где они казались обычной парой. И счастье напоказ – в цветном глянце последних лет.

Иван поставил фото на место и потянулся к следующему, перебирая их одно за другим.

Рамки были холодными – возможно, совсем, самую малость дуло от окна, хотя он и не чувствовал. Чувствовал только, что не может не вглядываться в монохром старых карточек. Глянец отталкивал его. В нем не было ничего настоящего. И он слишком остро ощущал фальшь на каждом из снимков. Потому что изнутри знал – вот это фото сделано в Австрии, где Мила лечилась после затяжного запоя. Одолела дезинтоксикацию, очухалась, вернулась в человеческий облик. А у отца шла первая в жизни избирательная кампания и нужны были срочные фото в газеты. С лечения ее никто срывать не стал, отец сам туда рванул. В те времена Ивану недавно исполнилось четырнадцать, и они всерьез пытались вылечить гангрену медикаментозно.

А это – для Милиного благотворительного фонда. У нее были свои игрушки, требовавшие вложений и хорошей репутации. Когда-то она всерьез увлеклась этим делом, а потом оно осталось нужным только отцу для поддержания имиджа семьи Мирошниченко. От Милы требовались ее имя, ее подписи и вот такие фотокарточки, где они с мужем посещают очередную клинику.

Острое желание наряду со спиртным, отправленным в раковину, оттаранить все это добро на свалку, Мирош подавил с трудом. Сцепил зубы. Вгляделся в капли на окне. А потом взял телефон, сделал несколько снимков этого алтаря материного сумасшествия. И сбросил их в Ватсапе отцу. Зачем – кому, к черту, удастся разобрать. Люди совершают поступки не потому, что на то есть причины, а потому что нечто внутри них толкает их совершать. Нечто мощное, чему почти невозможно противостоять. Как тогда, на перроне у 761 поезда.

Одно Иван понял очень быстро. Среди всего этого вороха фотобумаги нет ни одного его собственного снимка. Ни единого.

Даже в раннем детстве, когда она должна, обязана была его любить.

Детей ведь любят?

Своих детей любят?

Иван заставил себя отойти от подоконника и вернуться к прежнему занятию. Спиртное. Сейчас его интересовало спиртное. И методично, с ожесточенной отстраненностью он принялся таскать бутылки на кухню, опустошая их, пока самого себя не почувствовал опустошенным.

И среди этого опустошения – полок, дома, души – раздался телефонный звонок.

Звонил отец. Видимо, после сообщения в Ватсапе.

Глядя на его имя на темном экране смартфона, Иван не спеша закурил. И только после этого принял вызов.

- Привет, сын, - голос отца прозвучал излишне бодро.

- Привет, - отозвался Иван. Не бодро. Как смог. Его день начался в пятом часу утра.

- Я, конечно, польщен твоим вниманием, - усмехнулся Дмитрий Иванович, - но лучше бы ты мне свое фото прислал.

- Да в интернете их завались. В конце весны в тур соберемся – на билбордах развесят. А тут эксклюзив. Специально для тебя.

Отец вздохнул. Это хорошо было слышно в трубке.

- Я правильно понял, что ты в Одессе? – спросил он после паузы.

- Я у Милы. У нее сердце, в больнице лежит.

- Ясно, - Дмитрий Иванович снова помолчал. – Долго пробудешь? Может, встретимся? Я давно тебя не видел.

«Давно не видел» – это со времен клиники ХэлсКеа в Торонто. Иван провел в ней несколько долгих месяцев, прежде чем почувствовал себя способным хотя бы попытаться снова жить самостоятельно. И в ту пору был совершенно беспомощен. Изо всех знакомых лzAvh07L3иц видел тогда только отца, не позволяя другим приближаться к себе, пока находился в больнице. Когда после выписки Дмитрий Иванович обустроил ему квартиру в Саммерхилле, Иван попросил уехать и его, надеясь, что станет легче – без живых напоминаний о прошлом должно же быть легче.

Он был благодарен за все, но отчуждение так никуда и не делось. А ведь он честно пытался.

- У меня запись нового альбома горит, - проговорил Мирош. – Потому я постараюсь побыстрее все закончить и уехать.

- И полчаса не найдешь?

- Па, ну что можно успеть за полчаса?

- Ладно, я понял. Не настаиваю, - отец снова помолчал. Весь их разговор состоял больше из пауз, чем слов. – Я очень горжусь тобой. Не пропадай совсем, звони хотя бы иногда.

- Ну видишь же. Радую снимками, - с горьким смешком ответил Мирош. – Скоро буду в Берлине. Ты бывал в Берлине?

- Доводилось. Красивый город.

- Красивый город, - отзвучало эхом. – Ладно, ты извини… Не знаю, что на меня нашло.

- Бывает, - усмехнулся Дмитрий Иванович. Говорить больше было не о чем. – Береги себя.

- Ты… ты тоже…

Иван отключился первым. Потому что понимал – еще немного, и он не выдержит. Поплывет. Поедет. А ему это нахер не надо. Покаяния этого не надо. Ни взаимного, ни одностороннего. В конце концов, у каждого своя телега с дерьмом.

Он перевел дыхание и бросил трубку на кровать. Глаза слипались. Теперь уже точно – дождь, ранний подъем, сплошное позитивное общение. На часах было два. И он почти спал. Но вместо того, чтобы прилечь хоть на час и вздремнуть, секунда за секундой вынуждал себя пересиливать эту сонливость.

Шаги по голому паркету – и он снова на кухне. В затаренном им же холодильнике яйца, творог и молоко. Пакет муки – сам оставил в корзине с крупами. Не придумал, куда еще его можно пристроить в этом царстве, где кухонной техникой никто никогда не пользовался.

В глобальном смысле район Саммерхилл не только жить его научил. Район Саммерхилл научил его кое-чему куда более важному. К примеру, готовить. Во всяком случае, для себя.

Потому вместо обеда были вполне приличные сырники с горячим чаем. И просмотр сообщений в мессенджерах. Ничего глобального и ничего серьезного, кроме Таранич, в половине двенадцатого приславшей восторженное: «Я ее выбрала! Тебе понравится!»

И смайлик с чертенком. Чокнутая баба. Впрочем, Ивану везло на чокнутых баб по жизни.

Он усмехнулся и быстро набрал:

«Я в тебя верил».

За своими хлопотами, дышавшим в трубку отцом и ранним подъемом о кастинге он забыл напрочь. Но когда рвал когти в Одессу, Рыба-молот отпускала его нехотя, однако с пониманием, что сейчас действительно не каприз. «Потом не жалуйся, что девку тебе не ту подсунула!» - только и сказала она напоследок. «Да мне похрен кого, - ответил ей Мирош-мужик двадцати шести лет от роду, а Мирош-музыкант добавил: - Лишь бы играла прилично».

Сейчас неожиданно оказалось, что больная мать важнее прослушивания и судьбы нового альбома. Берлинского альбома. Его мечты, которая постепенно наполнялась плотью и кровью все в той же квартире, где он распевался, зубрил теорию, готовил и трахал мисс Кларк.

После трех пополудни Иван снова вызвал такси и отправился забирать Милу из клиники. Завез ее домой, накормил остатками сырников и в очередной раз повторил инструкции Тае. Мать показалась ему неожиданно притихшей после утреннего недоскандала. Даже словно бы оробевшей. Видимо, их разговор дал ей некоторую пищу для размышлений. Она переспрашивала у него раз за разом, когда сможет приехать в Киев. Уточняла насчет назначенных препаратов, как если бы всерьез собиралась лечиться. И даже благодарила за помощь. Это было странно и непривычно. В ней будто бы жили два разных человек с двух разных полюсов земли. Но вместе с тем, Иван отдавал себе отчет, что сейчас она едва ли настоящая. Наступил всего лишь период затишья. Такое бывало и с отцом, когда мать бросала пить и становилась шелковой после очередной вспышки.

Напоследок он получил неожиданное приглашение остаться ночевать, от которого отказался.

- Но почему? – похлопала Мила длинными темными ресницами. Неожиданно блеклая после стольких лет, обесцвеченная. Почти прозрачная.

- Потому что не хочу, - легко пожал Мирош плечами, не желая изображать семью. Наелся еще в юности. Взаимной ответственностью и любовью напоказ. Сейчас уже незачем притворяться. Отец давно отошел от политики после перемен в стране и в жизни. И, словно бы радуясь тому, что снял с себя эту удавку, окончательно оставил мать – вплоть до штампа в паспорте. А Иван… даже жил в другом измерении.

Измерении, в которое никого уже не впускал. Оно включало в себя отели, самолеты, инструменты и море – чаще чужое, не свое.

От матери Мирош под неумолкающими каплями дождя, бьющими по крыше такси, уехал на вокзал, за билетом – база железнодорожников легла намертво, в онлайне его приобрести оказалось не под силу даже опытному терпиле. А при всем своем опыте Иван терпилой себя не считал. Однако поезда тоже входили в трехмерное пространство его измерения. Уезжать решил утренним и максимально комфортным, чтобы к обеду быть уже в Киеве. Заодно поинтересоваться, что там за чудо выбрала Рыба-молот.

Бейсболка и здоровенные темные очки скрывали его лицо. Но девушка на кассе все равно узнала. Задохнулась, покраснела. Молоденькая дурочка. И он – идиот. Надо было пристать к соседней очереди. Там дородная тетка под пятьдесят. И имелся вполне себе шанс, что она не в курсе, какая такая «Мета», какой такой Мирош.

Кассирша раскрыла было рот, чтобы что-то восторженно взвизгнуть, но Иван, чуть опустив очки, приставил палец к губам и, подмигнув, едва слышно выдохнул: «Тш-ш-ш». И она, по счастью, поняла. Только, восторженно похлопав ресницами, деловито спросила паспорт и с видом заговорщицы сунула в него пустой листок из блокнота. Сообразительная дурочка. Иван быстро черканул свой автограф и протянул ей его обратно вместе с деньгами за билет. Конспирация, мать ее.

А потом пешком отправился в гостиницу, в которой останавливался всегда, когда забрасывало в Одессу. Скрыл голову под капюшоном куртки. Пусть дождь. Он будет спать. Остаток дня и всю ночь продрыхнет, вконец измотанный и не способный ни думать, ни вспоминать. Так лучше всего. И, уж конечно, гораздо лучше, чем изводить себя мыслями о том, что где-то в этом городе, на этом берегу все еще существует то, что важнее его собственной жизни.

Избежать Приморского бульвара и Дюка и отправиться по Екатерининской, держа на задворках сознания, где нужно свернуть, чтобы попасть к консерватории и услышать бесконечные рассказы про Аристарха. Мимо «Тети Моти», где в большой клетке все еще чирикает попугай, мимо Горсада, где на летней сцене случилось его самое первое в жизни выступление – в старших классах, вдвоем с Фурсовым. На Гаванную и дальше. Долго-долго идти, глядя на умытый дождем, черный и вместе с тем поблескивающий асфальт и тротуарную плитку, местами выбитую, но почти глянцевую. Снег уже сошел. Мирош даже не знал, лежал ли в Одессе снег в эту зиму. В Киеве уже не было.

Невысокие трехэтажные здания, окна арками, осыпающаяся с фасадов лепнина, шум мелькающих мимо машин. На часах начало шестого. Сумерки. В самых лучших городах сегодня и всегда пахнет морем.

На другой стороне дороги табачный киоск, а у Ивана как раз закончились сигареты. На глаза попалась зебра. Всего несколько шагов впереди. И пока он их, эти шаги, делал, в куртке завибрировал входящим сообщением мобильный. Иван на ходу сунул руку в карман, вынул трубу, разблокировал. Фурса осветил его жизненный путь сиянием собственного внимания.

Еще щелчок.

«Пианистку выбрали. Полина Штофель. Загугли».

Секунда непонимания. Всего секунда. Может, меньше. И мир из неподвижности приходит в движение.

Сойти с бордюра на проезжую часть. Ступить на переход. Светофора здесь нет. Преодолеть расстояние длиною в несколько метров.

- «Собрание Блэк»?

Лицо девчонки отражением на очках.

- Нету. Суперслим Блэк есть.

- Не надо.

Развернуться. Отойти. Вернуться на ту сторону улицы, где шел.

Пианистку выбрали.

Но вместо этого он снова у киоска.

- «Давидо?фф» самые крепкие дайте.

Сигареты оказываются в руке и отправляются в карман. Пальцы снова натыкаются на телефон. Гуглить не надо. Надо просто позвонить.

Иван и гудков заметить не успел, но услышал в трубке глухое:

- Привет.

- Как? – хрипло, почти задыхаясь, вытолкнул он из себя.

- Марина впечатлилась.

- Ты сказал?

- Да! – Фурсов шумно засопел. – Я пытался, правда. Но черт… это ж все равно, что с вилами против танка.

Ком прокатился по горлу и тяжестью лег в желудок. Можно сколько угодно, хоть всю жизнь бежать от Приморского бульвара, но однажды все равно окажешься там, у памятника Пушкину. Ванькина ладонь снова оказалась в кармане. Нащупала сигареты. Пальцы принялись драть шелестящий полиэтилен.

- Что она сказала… Зор… Ш-штофель, что сказала?

- Мечтает участвовать в проекте… Я и до нее донес, что ты будешь против.

- Ясно, - Иван замолчал. По дороге пронесся внедорожник. Если бы он стоял на этом переходе – смело? бы. В сумерках – самое лучшее время. Все дохнет. – В остальном… в остальном – как дела?

- Да… черт, не знаю! – выпалил Фурсов. – Ты как? Обратно когда?

- Завтра. В обед буду. И жить тоже буду.

- Угу, - теперь помолчал Влад. – Может, поговоришь с Мариной?

- Давай не сейчас… я не… не спал почти. Да, подорвался, с матерью весь день. Я не могу, Фурса… просто не могу.

- Ну да… Звони, если что.

- Я в Одессе, - нервно хохотнул Иван. Достал неподдающуюся пачку из кармана, повертел ее в пальцах, а потом зло дернул зубами ленточку, вскрывая полиэтилен. Добрался до картона. Раскрыл упаковку и вынул сигарету. – Постараюсь не укуриться, пока ты не домчишься меня спасать… снова.

Последнее прозвучало почти весело.

- Иди ты к черту, Мирош! – буркнул Фурсов и отключился.

Вдох. Выдох.

И-ди к черту, Мирош.

Он давно жил у черта. Он научился водить с ним дружбу. Вместе они закидывались фенамином. Вместе ловили приход. Вместе стирали зубы в пыль. Только «клинику» Мирош получил один. Ни бога, ни черта с ним тогда не было.

Иван медленно закурил и понял, что все еще находится на той стороне улицы, которая нахрен ему не нужна. Надо вернуться назад. Перейти дорогу, нырнуть во дворы, чтобы вынырнуть в нужном и добраться до отеля, в ста метрах от которого море, и оказаться в номере, где пахнет зеленым чаем. До разрыва этой вселенной в мириады шипящих искр он собирался отоспаться, но теперь заранее знал, что спать не сможет. Можно зайти в аптеку за снотворным. Но ничего сильнее цитрамона Иван больше не принимал. Ну и аскорбиновой кислоты, куда без нее?

Хотел бы он знать, что принимают от тошноты. Вечной, не прекращающейся тошноты, вызываемой каждой прожитой секундой жизни.

Иван предпочитал крепкие сигареты на любой случай. Счастливый, несчастный. Любой.

А Фурсов и правда спас его когда-то. Повезло. Но по законам функционирования этой планеты везение однажды должно было закончиться.

Он почти не помнил, как дошел до гостиницы. Помнил, как драло горло от сигарет и вдыхаемого влажного воздуха. Ощущал, как от дождя сделались волглыми и куртка, и джинсы. И ему было холодно, но это уже не имело значения. Видел каких-то людей, проходивших мимо него в сгустившейся тьме, раскалываемой светом от фонарей. Некоторые из них оглядывались. Не верили и шли своей дорогой дальше.

Фасад трехзвездочного отеля с красновато-желтыми светящимися окнами, в которых время течет, не меняясь. На нем лепнина была целой, добротно отреставрированной. Не подкопаешься.

А потом, заставляя кровью сочиться барабанные перепонки, раздался стон. Протяжный, полный тоски стон – его собственный или моря, плещущегося под ногами. В одно мгновение он видел безлико темнеющие в Каботажной гавани судна. И уже в следующее понимал – ни черта до номера не дошел. Позади на проезжей части ревут автомобили. А если отважиться оглянуться за спину и направо – он увидит Потемкинскую лестницу, венчает которую Дюк.

Там он влюбился в ее пальцы и в ее музыку.

Стоит только оглянуться.

И тогда для него наступит новый отсчет времени, который едва ли позволит вырваться невредимым. Толчки крови в висках сменяются новым приливом. И Мирош, выдыхая сигаретный дым – черт его знает какой сигареты по счету – позволяет этому случиться. Осознанию. Осознанию, что она пришла.

Она, чьего имени уже даже не осталось.

А ведь он знал, давно знал, два года знал, что Зориной больше нет. Что есть незнакомая ему Полина Дмитриевна Штофель. Смешно. У них общим осталось отчество. Совершенно справедливое отчество – для нее и для него. Все остальное у Мироша забрали. И многого он лишил себя сам.

Она вернулась в исходную точку – он не смог. У нее был любивший ее мужчина, ребенок, которого она ему родила, дом мечты, такой непохожий на тот, где когда-то он сооружал смешную деревянную елку, и где в вечном беспорядке валялась его одежда. У нее было то, чего она достойна, и то, что давать ей Иван не имел права. И значит, все случившееся с ним – не зря.

Перетерпел. Отмучился.

Она счастлива.

Так за каким хреном пришла?

Чтобы он сейчас стоял у воды и думал о том, что ни черта не перетерпел и ни черта не отмучился?

Или все стало настолько легко, что прошлое меркнет перед желанием участвовать в его проекте? Или и не было сложно? Не было больно? Не было ничего, что он придумал себе о ней?

Зачем, Господи Боже, она пришла?! Чтобы он снова крошил зубы и давился блевотиной? Славы захотелось? Или к нему? За ним? Но у нее все хорошо! Он сделал все, что мог, для того, чтобы было хорошо?

И не понимал, не-по-ни-мал, чего она может хотеть, что ищет сейчас, для чего явилась. К нему? К нему. Не может быть, чтобы не к нему.

- Группа «Мета» и я, Мирош, - проговорил Иван, глядя на воду. Тысячи раз повторяемая фраза. Тысячи раз произносимая в клубах и на уличных сценах, в концертных залах и на стадионах. Там ее ничего не заглушало. А здесь – гул порта был громче всего на земле.

Он спасал его, не давая встать во всю свою мощь перед взором ярким, как день, картинкам лучшего в его жизни лета. Тем картинкам, которые все еще были живы. Тем звукам – ее голоса и ее смеха, которые в мгновения тишины, казалось, раздавались в воздухе. Тем запахам – моря, кожи и волос, что проникли в него безнадежно навсегда. Это не фигура речи. Все, что тогда случилось, было навсегда. Каждое из мгновений тех двух месяцев, каждый фрагмент. Подавленные, отравленные, ядовитые, они по-прежнему существовали в нем, никуда не делись. Оставались его частью, вросли в его клетки. Были и смыслом, и причиной. Тем, что убивало, и тем, что спасало его.

Просто потому, что они были, незримые, в нем.

И только портовый шум скрывал их за пеленой, приглушал, не давал выпустить их на волю, окутать себя ими, снова сойти с ума.

Иван цеплялся за видимое, зримое, настоящее. Не грядущее, не прошедшее. В настоящем не существовало Зориной. В настоящем ничего не существовало.

И лишь тогда, когда под утро он поднимался с освещенного преследующими его всю эту ночь фонарями перрона одесского вокзала в первый вагон 761 поезда следованием Одесса-Киев, вдруг понял, что это тот же самый поезд и тот же самый вагон.

Тот же самый. И он – тот же самый.

Глава 4

Марина Анатольевна Таранич, в простонародье Рыба-молот, восседала в своем любимом рабочем кресле, исключительно удобно повторяющем ее роскошные формы, в комнате, куда чаще всего не допускались даже самые родные и близкие, и неизвестно за каким дьяволом рисовала на рабочем графике предстоящей поездки в рамках нового проекта «Меты» треугольнички. Большие, маленькие и даже разноцветные.

Впрочем, справедливости ради, стоит отметить, что причина такого времяпровождения все же имелась. Она заключалась в бесючей студентке первого курса Ярославе Таранич, который день канючившей матери о неожиданной хотелке сопровождать ее в Берлин.

- Я не имею никакого желания увеличивать поголовье детского сада на прогулке, - наконец, по итогу прений мрачно выдала свой вердикт Таранич-старшая.

- Ма! Ну мне же не пять лет, за мной ходить по пятам не надо! – обиженно пискнула Слава, встрепенувшись на диване, на котором сидела как птенец в гнезде. Нескладный такой птенец – длинный, тощий, с крупными ступнями и унылыми светлыми прядями, ровно свисающими на плечи. Прямое доказательство того, что не всегда худоба выглядит презентабельнее некоторой…пышности.

- Лучше бы тебе было пять!

- Ну а что плохого, если я поеду? Мне давно нравится «Мета». Когда еще возможность будет поближе пообщаться? Ты их потом на гастроли отправишь, и сама будешь дальше работать, не до меня.

- Ну и зачем тебе «поближе»? – поинтересовалась мать, внимательно взглянув на собственного отпрыска из-под очков. – И насколько «поближе»?

- Чего?! Я не собираюсь переспать со всей группой! – рассмеялась Слава, из-под удивленно приподнятых светлых бровей, глядя на мать так, что было непонятно, шутит она или всерьез.

В то время как всерьез она не сомневалась лишь в том, что кое-кто конкретный в «Мете» даже не позарится. Нафига такое белобрысое счастье при всех его бабах!

- Я даже не хочу представлять себе, что здесь ключевое! – рявкнула Рыба-молот. – Останешься дома. И будешь думать об учебе и предстоящей сессии.

- Ну ма!!! – Славка подхватилась все-таки с дивана и подошла к столу. – Об этом я тоже думаю. За пару недель ничегошеньки не случится! А еще я будущий менеджер, между прочим. Представь себе, какой это для меня опыт, а?

- Не смеши мои тапки, - хохотнула мать и откинулась на спинку кресла, от чего та весело скрипнула в ответ. – Тебе до менеджера семь лет полем, десять – лесом! И то не факт.

Славка обиженно прикусила губу, и весь ее вид указывал на то, что в текущий момент она лихорадочно обдумывает дальнейшую тактику. Аргументирование явно не было сильной ее стороной. Потому она уперто бухнулась на стул и выпалила:

- Ну разреши, пожалуйста, а! Я тебе помогать буду. Я буду ходить за тобой и все записывать. Могу… могу служить органайзером. Могу носить за тобой вещи. Могу тебе даже кофе таскать. И всей команде могу!

- И зачем?

- Ну хочу я в Берлин! Понимаешь? Хочу!

- Зачем?

- Участвовать во всем! Мне интересно. И в Берлине я никогда не была.

- Ничего в том Берлине интересного нет! – со знанием дела и явным проявлением состояния близкого к кипению констатировала мать. – Пыль, вечный ремонт и реставрация. Хочешь заграницу – отправляйся в какой-нибудь языковой лагерь, заодно и английский подтянешь.

- Нахрена мне твой лагерь? – взорвалась Славка. – Смотреть на идиотов вокруг вместо того, чтобы узнать «Мету» изнутри? Увидеть, как они работают, как пишут, что им интересно?!

- Тебе на «Мете» свет клином сошелся? – взорвалась, наконец, Таранич. Довела кровинушка.

- Да, сошелся!

- Брысь отсюда, чтобы я тебя не видела! И попробуй только сессию завалить. Отправлю на вольные хлеба! И бариста под вокзалом в кофе-мобиле тебе небом в алмазах покажется! Забыла, как экзамены вступительные завалила из-за «Меты» своей? Я – помню!!!

Славка сокрушенно качнула головой, глазами, полными слез глянула на мать и обреченно проскрипела:

- Ну ма…

Вместе с ней, открываясь, проскрипела дверь в кабинет.

И в помещение влетел Иван Мирош, не обративший на присутствие посторонних ни малейшего внимания. И сразу устремился к столу.

- Ну, здравствуй, Мариша! – выпалил он.

- Явление Мироша народу? Польщена! – не растерявшись, фыркнула Марина.

- Явление – это твои действия, когда я не могу повлиять на ситуацию!

- Привет, - снова проскрипела Славка, похлопав ресницами.

Иван рассеянно взглянул на нее.

- Типа претензия? – Таранич сгруппировалась и воззрилась на Ивана.

- Да. Тебе Влад говорил, что я с ней работать не буду!

Марина бросила быстрый взгляд на дочку. Та, судя по выражению лица, уши навострила. Причем основательно. Смотрела во все глаза на Мироша, но при этом прикидывалась цветком в кадке.

- Встала и вышла, - приказала Таранич-старашая дочери и перевела взгляд на Ивана. – А ты успокоился и сел!

- Мы еще поговорим! – уперто брякнула Славка и сбежала из кабинета раньше, чем мать успела ответить. Только дверь хлопнула.

- Испугалась, - буркнула Марина вслед, не сводя глаз со «своего» проблемного фронтмена. – Ну!

Он исполнять ее приказание не спешил.

Так и стоял перед ее столом, опершись на него руками и подавшись к ней корпусом. И взгляд, которым он пытался прожечь в ней дыру, пылал бешенством. Забавно. Настолько оживленным она его давно не видела. Пофиг, что оживленность была направлена против нее.

- Вы уже подписали договор с Полиной Штофель?

- Ты мне тут феноменами своими не хвастайся! – отозвалась Таранич.

- Я что? На марсианском разговариваю? Вы подписали договор?

- Ты и есть марсианин. В отличие от Штофель.

- Марина, мать твою! – рявкнул Иван и оторвался от стола. Сунул руки в карманы куртки и прошелся по кабинету. Ему казалось, он спутал реальности. И в этой шатаются стены – от недосыпа.

Сюда доехал на чистом адреналине. И моторчик внутри него работал на том же топливе.

Оказавшись у окна – в Киеве, в отличие от Одессы, по-прежнему светило солнце – он на мгновение прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. И уверенно сказал:

- Я с ней работать не буду.

- Да не вопрос! – ворвалось в его реальность. – Свой договор внимательно читал?

- Могу разорвать и его, - процедил он сквозь зубы. – Если ты не разорвешь тот, который заключила со Штофель!

- Как всегда, невнимательно, - Таранич поджала губы. – Нихрена ты не можешь!

- Плевать. Заплачу тебе любые неустойки и свалю. Не буду я работать с ней, слышишь? Тебя Влад предупреждал, что не буду.

Марина некоторое время рассматривала его возмущенное лицо, сделав вид, что отвлеклась на происходящее онлайн, и, не глядя на Мироша, сказала:

- Изучи контракт, - прозвучало почти по-матерински. – И изучи остаток своего счета.

- Изучу, не сомневайся. Сегодня же свяжусь с юристами. Только ответь мне на один вопрос. Единственный. Нахрена ты в угол меня загоняешь?

- Я? – икнула Рыба-молот. – Я яйца твои спасаю. В который раз. А ты снова сопли распускаешь.

- Оставь мои яйца в покое! Поверь, в присутствии Штофель они быстрее отвалятся.

- Мне похрену!

- Похрену?

- Не надо делать из меня дьявола во плоти, - явственно фыркнула Таранич. – Твои яйца – это твои проблемы. А дурам-фанаткам плевать, в какой октаве ты вопишь свои тексты.

Включая дуру, которая была ее собственной дочерью. Славка с младых ногтей с ума сходила по Мирошу. Ее страсть походила на какое-то наваждение. Всю комнату обвешала плакатами с «Метой». Он не сходил с экрана ее монитора и с обоев телефона. Мирош был тогда повсюду – на работе, на улицах, везде. Даже в собственном доме.

Потом, когда они с Мирошниченко кантовали этого гениального обдолбанного отрока не куда-нибудь, а за океан, Славка слегка поутихла, даже за ум взялась, но недолго музыка играла.

Стоило «Мете» собраться с силами, и ее ненормальное чадо снова ищет приключений на свою сраку. И уж кто-кто, а Мирош эти приключения находить был мастер. Еще не хватало, чтобы собственный ребенок с ним связался. Тогда и правда в пору кастрировать, а жаль – он по-прежнему оставался не самым плохим капиталовложением.

Между тем, отрок, пусть сейчас и не обдолбанный, но явно невменяемый, упрямо мотнул головой и тихо сказал:

- Мне не все равно, ясно? Ты ее хоть помнишь-то, а?

- Я в курсе, что такое Ю-туб, - скривилась Таранич. – А тебе бы тоже не мешало пересмотреть. Вспомнить.

- У меня с памятью все нормально. Не забыл, как играла эта… коза консерваторская. Пресно, неинтересно. Ее мужик бабла тебе отвалил, что ли?

- Хреново у тебя с памятью, - зло брякнула Рыба-молот, а ее глазки в свою очередь принялись прожигать в нем дыру, - что в твоем случае неудивительно. В общем так. Сейчас валишь отсюда домой и ведешь себя, как пай-мальчик. Ты понял?

- Это ты меня не поняла! Я не могу с ней играть. Это ничем нормальным не закончится. Ни для меня, ни для нее. И, соответственно, для тебя. Давай, расскажи мне, как много ты сделала для нас! А я тебе расскажу, сколько ты на нас заработала!

- Пошел вон отсюда, - сказала Таранич медленно и спокойно, будто это не она полминуты назад орала на Мироша. – Ты никто и зовут тебя никак. А я на таких свое время не трачу.

- Пошел вон отсюда, - сказала Таранич медленно и спокойно, будто это не она полминуты назад орала на Мироша. – Ты никто и зовут тебя никак. А я на таких свое время не трачу.

Иван криво усмехнулся.

Теперь и он смотрел на нее неожиданно спокойно, взвешивая. Будто бы принимая самое важное в жизни решение. А потом, коротко кивнув, легко развернулся и вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь.

Вольная грамота получена. Неизвестно, во что это выльется и чем придется заплатить. Но чувство, которое он испытывал, было сродни тому, что чувствуешь, когда вынырнешь на поверхность воды после глубокого погружения. Эйфория. Дикая, ненормальная эйфория, которая потом придавит тяжестью осознания случившегося.

У лестницы, недалеко от двери в кабинет, замерла белая, как мел, Славка с чашкой чаю или кофе. Подслушивала – или даже не надо было стараться? Все и так слышно. Мирош, явственно представив себе, как она, приставив эту самую чашку к двери, вслушивается в их с Маринкой вопли, хохотнул, подмигнул ей и двинулся по коридору на выход, где оставил рюкзак, с которым только час назад сошел с поезда.

Он заставлял себя дышать ровно, размеренно, набирая в легкие побольше воздуха, чтобы как можно дольше иметь возможность не замечать чего-то разрушительного в голове, что уже началось. Не думать. Просто не думать еще хоть пять минут.

Это потом он будет искать выходы из тупика, в который себя загнал. А сейчас время облегчению. Кратковременному, как звук скрипящего голоса, произносящего его имя:

- Мирош!

Он остановился. В висках запульсировало. Дочь Рыбы-молота. Чертова мелкая пиранья.

Она подошла к нему по-прежнему с чашкой в руках. Как оказалось вблизи – пустой. Точно через нее подслушивала! Но смеяться уже не получалось. А Славка тихо, очень серьезно спросила:

- А ребята?

- А ребята меня грохнут.

Даже Влад. Особенно Влад.

Иван прикрыл глаза. И в темноте, в которой оказался, очень ясно увидел – снова увидел – сонную Фурсовскую физиономию. Первый раз в Торонто – он встречал его, неожиданно оробевшего, в аэропорту и потом увозил к себе на Макферсон авеню. Спустя несколько месяцев после того, как тот вытащил его с того света. Вернул в эту чертову жизнь. Заставил задержаться тогда, когда уже совсем ничего не держало.

Влад, для которого нет вообще ничего важнее их музыки и их дружбы. Для него это едино.

Мирош рассеянно глянул на Ярославу, молча рассматривавшую сейчас его лицо. Пока не нашел в себе силы сказать:

- И они будут правы.

Через мгновение дверь в кабинет Марины Таранич в очередной раз за день распахнулась. Иван подлетел к столу и сердито рявкнул:

- Я надеюсь, запись с ее прослушивания есть? Не снесла?

Таранич нехотя остановила видео, которое просматривала, отчего в комнате резко стало тихо, медленно подняла на Мироша глаза и, демонстративно напялив на нос очки, уставилась на него.

- О-па, ты кто такой, карандаш? – вспомнила она старое прозвище. – Чего тебя сюда занесло?

- Возьмите меня к себе, тетенька! Может, для чего сгожусь! – тоненьким голоском протянул Иван, но весь вид его говорил о нетерпении. Впрочем, он и шутил-то на последнем издыхании. Неожиданно вспомнилось, что не спал вторые сутки. Как завели, так остановиться не мог. Адреналин – отличное топливо.

Марина отбросила в сторону очки и подобралась, а выражение глаз стало строгим и деловым.

- Говорю один раз, повторять не буду. На твои истерики – мне насрать. На твои желания или нежелания – тоже. Ты теперь Иван-дурак, и номер твой – тринадцатый. Либо делаешь то, что говорю я, либо… - она прищурилась, глазки ее превратились в две щелочки, - ты делаешь то, что говорю тебе я.

- Да понял я, понял, - кивнул Мирош, и голос его тоже прозвучал серьезно. – Хочешь воспитывать – воспитывай. Твои дисциплинарные меры всегда отличались своеобразностью.

Два года назад она ему, вмазанному, девок своих подкладывала, чтобы быть уверенной что он еще приключений себе не найдет. И периодически заливала лошадиные дозы алкоголя, надеясь, что он соскочит с наркоты, а алкаша, по ее стойкому убеждению, вылечить проще.

Иван сел на стул перед столом Таранич, и это означало его капитуляцию, даже несмотря на то, что для виду он все еще барахтался.

- И что там за чудо такое, что тебя пленило? Количество нулей на счету ее мужа?

- Да успокойся ты, - хмыкнула Марина, порыскала на лотке для бумаг, выудила оттуда пару листов с текстом и протянула Мирошу. – Не замужем она.

Мирош автоматически протянул руку, чтобы взять у нее документы, и только потом до него дошло, что она сказала. Ладонь так и замерла в воздухе. Он смотрел на Маринку и понимал, что в висках снова начинает пульсировать – кровь приливает. Еще немного – и полное погружение. А он не хотел больше ничего полного.

- К-как… не замужем? – вытолкнул он из себя и все же забрал у нее бумаги.

- Так же, как и я, только наоборот, - расхохоталась Рыба-молот, отчего все ее тело плавно завибрировало в такт раскатам смеха.

«Мариночка, оладушки готовы, можно чай пить», - однажды, еще в самом начале, так обозначил свое присутствие Маринкин муж. С тех пор в «Мете» его прозвали Оладушком. Совершенно лишнее сейчас воспоминание, но Мирош, пытаясь остыть, вцепился в него. Не замужем. Какого дьявола она не замужем?!

- Ясно, - кивнул он и заглянул в документы.

Имя: Полина Дмитриевна Штофель.

Возраст: 26 лет.

Семейное положение: не замужем.

Владение музыкальными инструментами...

Иван перевернул страницу и поднял глаза на Таранич.

- Ладно, я понял. Ее выступление снимали? Ты обещала, что я потом смогу пересмотреть.

- Снимали, - подтвердила она. – Показать?

- Сбрось на почту, дома гляну. В тишине и без твоих нравоучений.

- Ну как скажешь… Она, может, и коза, но то, что вытворяет на клавишах – всем нам пригодится.

Что она может вытворять своими пальцами, Иван все еще помнил. Дичь – но он правда помнил. Она и на нем играла, как на клавишах. Проводя ноготками дорожку по животу и вниз…

Иван сглотнул и буркнул:

- Тарас, между прочим, учился там же. И вряд ли хуже…

- Опять начинаешь? – Таранич отвлеклась от ноутбука, в котором искала нужный файл, и зыркнула на него.

- Тебе надо, чтобы я сидел тут с выражением абсолютного блаженства на лице, когда меня пытаются трахать в жопу без вазелина?

- Потерпишь!

- Уже терплю. Она про меня что-нибудь говорила? – последнее вырвалось у него против его воли. И неожиданно для него самого. Он не хотел. Не хотел знать. Ничего не хотел, но с внезапной, нежданной жаждой ожидал, что ответит Рыба-молот.

- А должна была? – ответила та вопросом.

- Ну, может, объяснила, за каким лешим ей это надо после всего.

- Сказала, что ей интересно участвовать в проекте. Но всё остальное против нее – реальный фуфел. Нам повезло, что она пришла.

- Ну супер. Всем повезло. Я рад. Вы не уточняли – грохнуть меня в ее планы не входит?

- С чего у нее могут возникнуть такие желания? Интересно!

- Грязных подробностей не будет, - хохотнул Иван. – А то продашь в прессу, я тебя знаю. И сказочку про возрождение первых чувств лепить не стоит. Концепция прежняя, просто запись альбома и съемки. Я зажигаю с ней по сценарию, потом мы расходимся каждый в свою сторону.

- Вот поучать меня не надо!

- Милая, да я ж не поучаю! Я пытаюсь обозначить границы своего согласия. Знаешь, есть вещи в сексе, о которых лучше договариваться на берегу. Я однозначно против публичной порки, к примеру.

- А ты категорически уверен, что она именно об этом и мечтает, - Таранич вздохнула. – Все вы мужики – долбо*бы. Только и гордитесь, что своими яйцами. А они у вас у всех – одинаковые.

Кроме Оладушка. Оладушек – хороший.

Иван поморщился и мотнул головой.

- Все-таки у тебя, Мариш, с образным мышлением всегда была беда. Все за чистую монету принимаешь, - пробормотал он. – Что там с видосом?

- Зато у тебя образности – на десяток хватит. Глюки называется, - не осталась в долгу Рыба-молот. – Кинула я тебе запись, наслаждайся. Только руки не сотри. Ну и прочие части тела.

- Я буду очень стараться. Анкету ее могу забрать – ознакомиться на досуге?

- Забирай, - Марина сделала царственный жест рукой и хмыкнула. – А теперь вали. Устала я от тебя.

- Ты устала сегодня – а я с этим чувством живу, - рассмеялся Иван и подхватился со стула. – Потом наберу тебя.

- Только без фокусов мне! – рявкнула Марина вместо прощания.

Но Ивану в любом случае было не до фокусов. Фокусы остались в прошлом. В том дне, когда он впервые не справился с обрушившейся на него действительностью. От него и осталась-то половина, которая только-только перестала кровоточить и гноиться, чтобы сейчас все началось сначала.

Он вышел из Маринкиного дома без четкого осознания, что делать дальше. У Каботажной гавани прошлой ночью он находился в глухой черноте, из которой не было выхода. В поезде – забрезжила надежда, что Марина поведется на его аргументы. Но аргументов-то по сути у него не оказалось. Ни одного такого, который Таранич сочла бы убедительным.

Впрочем, кто сказал, что она должна считаться с ним после всего, что он натворил, и всего, что она для него сделала. Рыба-молот имела право думать все, что озвучила. Право озвучивать она имела тоже.

А он сам стал богаче на целых два листа анкеты участницы прослушивания и какие-то видеозаписи где-то на почте.

Уже сидя в такси, Мирош все-таки сунул нос в бумаги.

Шапка документа за эти двадцать минут не изменилась. Имя, возраст, владение инструментами. Адрес! Номер телефона! Сама того не понимая, Таранич дала ему еще один шанс – шанс связаться с этой ненормальной пианисткой напрямую! И спросить… спросить, какого ж, бл*ть, хрена ее понесло в этот идиотский проект!

Ощущая, как возбуждение новой волной захлестывает его, и боясь утратить хоть на мгновение это ощущение, обещающее новый прилив сил и веру найти хотя бы какой-то выход, он взглянул на таксиста и почти выкрикнул:

- Я передумал насчет адреса. Давайте на Оболонскую набережную.

- Как скажешь, командир, - усмехнулся дед за рулем, поглядывая на него в зеркало заднего вида. Узнал? Не узнал?

Неважно.

«Я передумал насчет адреса. Давайте на железнодорожный вокзал», - произносил он пять лет назад в Одессе, когда под пляшущие огоньки в голове, сам приплясывающей походкой, почти напевая мелодию, бьющуюся между ушей, выбирался из ночи, которая вцепилась в него клешнями и не желала его отпускать.

А сначала собирался к Зориной. Точно помнил, что таксисту назвал Полькин адрес.

И только в машине, пересекая Ришельевскую и распевая во всю глотку «На Ришельевской Кай», вспомнил: а к Польке-то теперь нельзя. Никогда нельзя. Горло сжалось, он скрежетнул зубами, и, если бы не бешеное возбуждение, владевшее им, наверное, задохнулся бы от боли.

Но «скорость» удерживала. Обезболивала.

Потом он вспоминал громаду вокзала, возвышавшуюся над ним тогда. Монстр, а не здание. Уродливый безымянный монстр, заглатывающий людей и разделяющий их километрами расстояний и целыми жизнями ожиданий.

Когда-то Мирош любил вокзалы и поезда. Но от этого ничего не осталось. Пасть чудовища распахнулась и впустила его, чтобы он наткнулся на пылающее зеленым огнем табло с расписанием прибывающих и убывающих составов. Его – уже подали.

А он не мог сойти с этой последней точки, на которой стоял. Потому что каждый шаг вперед – это шаг от Полины. Шаг, преодолеть который невозможно. Нет таких сил у человека, не бывает их.

И в то же мгновение, когда решил, что остается, увидел себя на перроне перед открытыми дверьми в вагон. «Скорость» обладала какими-то воистину магическими свойствами, позволяя ему делать то, чего он не мог. Усыпляя в момент принятия решения и заставляя совершать те поступки, что он должен совершить.

В руках его был телефон. Смс, набранное отцу.

Оттягивание времени и кота за яйца.

Он хотел пить или прыгнуть на рельсы. Сейчас – самый подходящий момент, в конце концов. Смелость и силы, полученные от дури в крови, позволяли. Останавливало только одно – она узнает. Узнает, что он сделал. И ей будет больно. Он в любом случае причинит ей боль, так и не исправив главного, – она поймет, что он уезжал от нее.

Так пусть хоть без мяса.

Господи Боже, он несколько месяцев трахал сестру. Собственную сестру.

Бред. Бред!

Сестра – это когда сидишь с ней на соседних горшках, а потом у нее растет грудь, и ты ржешь над этим фактом. Сестра – это нытье взять ее с собой погулять и нытье познакомить с лучшим другом, потому что он ей нравится. Сестра – это делить с ней любовь родителей, соревнуясь и одновременно заботясь о ней.

А у них ничего этого не было! Так какая, нахрен, сестра?! Что за сбой генетического кода?

Что за сбой прошлого, ломающий настоящее, лишающий будущего?

«Не жди, я не могу поспешил, ошибся».

Не глядя.

Смс – отправить адресату.

Телефон – в урну возле скамейки на перроне.

А себя – к дьяволу.

Отправитель хренов.

Он выбросил трубу под ошалевшим взглядом проводницы, поторапливавшей садившихся в поезд. Они и остались-то один на один. Она его поторапливала, да. Она, дородная тетка в форме, его персональный Харон.

Так пять лет назад он осознанно обрубил последнюю связь с Зориной, чтобы сейчас радоваться адресу и номеру телефона.

- Подъезжаем, дальше куда? – брякнул водила, медленно проезжая дома и прикидывая, куда бы свернуть.

- Тут остановите где-нибудь, я дальше пешком, - отозвался Иван, выбираясь из прошлого, которое лезло даже сквозь весь тот кайф, что он словил за три последующих года, все еще не позабытый его мозгом и помнимый телом, ожидавшим нового прихода.

Точно так же он выбрался из машины, забросил рюкзак на плечи, нацепил на нос очки и медленно двинулся во двор ближайшего дома, чтобы через него выбраться к реке.

Мирош шагал под ярким солнцем и смотрел на высотки жилого массива, включив на телефоне GPS и забив нужный номер дома. Но в голове иногда перебиваемое звуками, издаваемыми навигатором, настойчиво вертелось, что ничего здесь даже отдаленно не походило на Полю и на их жилище, в котором он провел свое единственно счастливое время за всю жизнь.

Здесь иначе.

Все не то.

Даже вода другая.

За годы жизни вне Одессы он так и не привык к отсутствию моря. Днепр остался чужим. Наверное, потому ему чуточку легче дышалось в Торонто. На Онтарио было проще. Но ни река, ни озеро ничего утраченного ему не заменили.

Только сновавшие над поверхностью воды чайки иногда кричали похоже.

Спустя полтысячи шагов навигатор ругнулся в последний раз и сообщил, что он на месте.

И в этот момент его как подкосило. Идти дальше сил не стало. Ни сил, ни бешеной энергии, которая час за часом толкала его вперед весь этот день.

Иван почти рухнул на одну из лавочек, то тут, то там установленных по набережной и задрал голову, вглядываясь в устремившуюся в небо громадину над собой, чувствуя, как бешено колотится сердце, почти выпрыгивая из груди.

Я скучаю.

Я знаю.

Я тоже.

Их шепот, звучащий в утренней дымке. Дымка дорисована памятью, чтобы удержать еще хоть ненадолго детали, которые постепенно стирались. Неужели когда-нибудь он забудет ее голос? Пока еще помнит, но людям же свойственно забывать?

Он потянулся за сигаретами и закурил вчерашние «Давидофф».

Не забыть купить «Собрание». Эти ни хрена не то. Все не то.

Иван не знал, сколько вот так просидел, глядя на дом, в котором она, если верить анкете, обитала. И если верить ей же – еще и не замужем. Тут ведь так и написано. Семейное положение: не замужем.

Почему не замужем? Какого черта не замужем? Развелась? Он чуть не сдох, узнав о ее распрекрасной жизни без него – а она покончила с этой жизнью, не оставив и единственного утешения – что у нее все хорошо? Или господин, мать его, Штофель выбросил ее из дому? Ну чего, это ж нормально среди таких. Его отец изменял Миле, чтобы развестись на старости лет. А Штофель бросил молодую жену ради новой претендентки на эту роль.

А ребенок? Был же ребенок. Она здесь с ним живет? С кем она здесь живет?

Что с ней случилось?

Зачем явилась? Чего хочет?

И среди тысячи вопросов раздавался единственный, робкий, едва слышимый, все еще звучавший надеждой: а может быть, потому и пришла? Освободилась и к нему пришла? Несмотря ни на что – пришла?

Спазмом сперло грудь, и Иван закашлялся. Ничего страшного, просто слишком глубоко затянулся, слишком долго не выпускал из легких дым. Чушь. Все это чушь. Если начнешь думать, уже не остановишься. А ему надо остановиться, и госпожу Штофель остановить, дуру безмозглую.

Он уже почти решился. Почти встал со скамьи, чтобы двинуться к подъезду, как вдруг его долбануло новое откровение: что бы он ни говорил ей, чего бы ни добивался, какими бы ни были ее и его цели сейчас – они увидятся. Спустя пять лет они увидятся. Он ее увидит. В любом случае. Сейчас или на несколько дней позже. Увидит. Можно в такое поверить? В каком надо быть состоянии, чтобы верить? Кем надо быть?

Он медленно достал из кармана телефон. Вошел в почту. Раскрыл полученное от Таранич сообщение с архивом видеофайла. Нажал на него и часто задышал, ожидая, предвкушая, осознавая, что хитрит, мухлюет – он взглянет на нее раньше, чем вживую. Он взглянет на нее сейчас, на этом проклятом видео, чтобы понять… черт подери, понять, сможет ли все это вынести.

Воспроизведение запустилось быстрее, чем он успел передумать.

И единственное, к чему сейчас было приковано его внимание – это к тонкой светлой фигуре на сцене. Съемку запустили в тот момент, когда она повернулась спиной к камере и шла к роялю. На ней что-то светлое, пониже коленей, струящееся по ногам. Платье или юбка. И ровные напряженные плечи. Он бы вот так ее не узнал, наверное. Но узнал бы сразу, едва раздалась музыка. И не только потому что камера сместилась, чтобы стало видно крупным планом лицо. А потому что почувствовал прикосновение ее пальцев к клавишам.

Жадным, оголодавшим взглядом он впивался в ее черты, совсем мелкие на экране телефона, и не знал, на каком свете находится. Радоваться ему или удерживать себя от фокусов, от которых предостерегала Рыба-молот.

Зорина.

Зорина!

До красных точек перед глазами – Зорина. Еще красивее, чем он помнил. Взрослее, без прежней полудетской мягкости лица. Серьезная, сосредоточенная. И играющая.

Сначала он и не слышал толком. Потом только разобрал – и это заставило его улыбаться. Улыбаться! Его, которому в пору выть по себе и по ней.

Единственная женщина, которую он видел своей. Его жена – пусть не по людским законам. Половина его сердца. Та, из-за которой… та, ради которой.

Песня за песней – его. Те самые мелодии, что однажды Полина играла в Затоке, когда была с ним на одной сцене и, больше того, – частью «Меты». Всего несколько вечеров. Что она творила с этими клавишами тогда. Сейчас – она творила ими их прежнюю жизнь, которую они потеряли. Она рисовала картины их прошлого, которые стереть было невозможно. В музыке – она тоже стала взрослее. А лучше ее и тогда, в минувшем, никого не нашлось.

Он вслушивался, всматривался, лихорадочно дергался от звуков, меняющих ритмический рисунок, и от настигающего его каждое мгновение осознания: это она. И это он на нее спустя пять лет смотрит, хоть и на записи. Впору бы остановиться. Но куда там! Иван уже не сумел бы. Он сжимал в руках трубку и покачивал головой в такт мелодии, и губы его сами начинали шевелиться, напевая «Девочку…», «Зори на потолке», «Эфир», что-то еще.

До последней секунды, когда Полина, резко оборвав пассаж, не дойдя до его завершения, прекратила играть. И его сердце тоже замерло. Иван хапанул ртом воздух. И понял.

Как тут не понять.

Вся его жизнь, вся ее жизнь – незавершенный пассаж. За что только? Зачем? Ему уже не двадцать лет, чтобы рыдать, грохаться в обморок или мчаться куда-то от своих кошмаров. Но подняться к ней сейчас – это добить себя. Тут бы хоть со скамьи подняться.

Впрочем, последнее ему удалось.

Часом позднее, не чувствуя ни рук, ни ног, он вваливался в свою квартиру на Подоле, к которой все еще привыкал, где так до конца и по-настоящему не обжился. Знал, что надо поспать хоть немного. Знал, что ближайшие дни будет пересматривать все возможные ее выступления, какие только найдет на Ю-тубе. Знал, что они там будут – судя по анкете, она успела добиться того, чем можно гордиться.

И он гордился ею. Странно, страшно, нелогично, непоследовательно – гордился, будто бы имел право на гордость тогда, когда Полина решила доиграть пассаж. Всего лишь это, едва ли больше. А значит, ему придется выдержать.

Оказавшись дома, Иван добрел до гостиной. Влез в бар. Плеснул виски в бокал. Некстати вспомнил Милу. У него точно такой же алтарь, но алтарь, состоящий из песен, сыгранных пять лет назад в Затоке. И еще одной, которую Поля ему подарила. Впрочем, все последующие были надстройками.

Потом он позвонил Владу. От него уже накопилось три пропущенных.

- Кота верни, изверг, - рявкнул Иван в трубку, едва Фурсов принял вызов.

- Да кому он нужен, твой чертило, - буркнул Влад, - приезжай и забирай его.

- Утром не забросишь? Я тебя завтраком накормлю и покажу вариант проигрыша к «Годару»?  Перед поездкой не до того стало.

- Угу, - буркнул Фурсов еще более мрачно.

Иван закатил глаза и с телефоном в одной руке и вискарем в другой направился в ванную.

- Карамба тебя там не объел? – продолжал он барахтаться на мелководье. – Нормально себя вел?

- Мирош! – взвыл Влад. – Все нормально с твоим котом. Он жрал, дрых и гадил в лоток!

- Хорошо не в потолок.

Иван крутанул кран с водой. И струя ударилась о дно ванны.

Все так, как есть. По-другому не будет. Оставалось только поддаться окончательно принятому решению – самому же выполнять собственные обещания и собственные обязательства. Даже несмотря на то, что он все еще не верит. Ничему не верит.

А в трубке повисла тишина. Фурсов молчал.

Иван заткнул пробкой слив. Взял обратно виски, поболтал его в бокале и проговорил:

- У меня еще фраза одна вертится. И, наверное, мотив. Ванильный до дрожи. А ванильного у нас давно не было, должно зайти. Может, сообразим завтра? Я о тексте подумаю, - он глотнул напиток, обжег горло, покашлял, прочищая его, а потом вдруг запел: - В самых лучших городах пахнет мо…

- Ты у Таранич был? – не дал ему допеть Влад.

Иван замер, сидя на бортике ванны. Отражение выхватило его взгляд. Как под кайфом. Разве что зрачки поменьше черной дыры. Выспится – пройдет.

- Да вот недавно от нее.

- И?

- Все нормально. Мы пришли к консенсусу. Никто не останется в накладе.

- Твою ж мать! – опять заорал Фурса. – Ты в партизаны записался? По-человечески можно сказать?

Мирош хмыкнул. Теперь глаза выхватили узор татуировок на запястьях, выглядывающих из рукавов толстовки.

- Ты видел кого-нибудь круче Штофель? – пауза, чтобы продолжить. – Вот и мы с Таранич не видели. Она была довольно убедительна, показала мне видео прослушивания. Любые варианты отпадают автоматически.

- То есть она… она остается?

- Тут важнее, что я остаюсь. А она в проекте. По-любому.

Глава 5

* * *

Полина напряженно барабанила по коже руля, поглядывая на часы. В запасе времени еще оставалось, но совсем немного, и если она продолжит торчать в пробках, то наверняка опоздает. И это будет фантастически здорово – опоздать на первую рабочую встречу полным составом.

Вот тогда ей припомнится все: и то, что некоторые репетиции в плане были смещены из-за ее графика концертов, и то, что она обязательным условием внесла в контракт согласование с собой любимой сюжетов клипов. И, вполне вероятно, то, что она вообще явилась в этот проект – если судить по неизменно мрачному присутствию Фурсова и такому же отсутствию Мироша.

Впрочем, в последнем был определенный плюс. Чем больше проходило дней, тем спокойнее становилась Полина. В своих фантазиях она придумывала их встречу бесчисленное количество раз. Всегда по-разному, часто – нервно, порой – несбыточно. И переживая это снова и снова внутри себя, она словно накапливала силы, чтобы удержаться на светлой стороне. Там, где когда-то она была.

Когда-то, когда верила, что вся жизнь ее – светлая сторона. Это после оказалось, что чудес не бывает, и все зависит лишь от угла зрения.

В последнее время Полина предпочитала этот самый угол постоянно изменять. Не привыкать к хорошему, не зацикливаться на плохом, смотреть по сторонам. Она даже позволяла себе оглядываться назад. Чтобы в который раз посмеяться над собственной наивностью. Это какой же надо быть дурой!

- Дура, значит, дура, - сообщила Полька сама себе, застряв на очередном светофоре, и добавила любимую мантру: – Я блондинка, мне можно.

Неожиданно заметив свободное место у обочины, она шустро припарковалась. Это был единственный шанс явиться вовремя. Добежать до метро, три остановки без пересадок, еще одна короткая пробежка, и в небольшой, но с хорошей акустикой зал в «SmileStudio», арендованной специально для репетиций и работы над черновыми записями, Полина входила ровно за три минуты до назначенного времени, чтобы попасть в очередной виток гипнотической спирали, именуемой жизнью.

Спираль вращалась. Звучала негромкими переливами инди-рока и парадоксально изысканного андеграунда. В глубине комнаты, сидя на высоком барном стуле, Фурсов терзал бас-гитару, извлекая из нее неторопливую, даже чуть заторможенную в некоторых местах мелодию. В своеобразном ритме Владу вторили ударные. Тарас за синтезатором пил кофе. Инструмент безмолвствовал.

Все они уже были. Всех их она уже видела. Вспомнила. Заново осознавала возобновление знакомства и смирялась с мыслью, что это те же самые люди, которые существовали в ее прошлом. Но отчего-то совершенно другие, чем сохранились в памяти.

Она понятия не имела, что они играют. Это ее мало волновало. Во всяком случае не сейчас. И она заскользила взглядом по присутствующим, пока еще способна была видеть других. Несколько мужчин и женщин разных возрастов здесь были чужеродными, но с любопытством наблюдающими за той частью «Меты», что уже явила себя. Переглядывались они и между собой, присматриваясь.

В этом зале, где ярко светил желтый прожектор, затмевающий десятки софитов в потолке (какой идиот только его включил?), ни Таранич, ни Вика Боднара, их звукорежиссера, которого ей представили несколько дней назад, не было.

- Вы Полина Штофель, я вас знаю! – раздалось возле нее, совсем рядом, шепотом, не перебивавшим бас-гитары. – Я у нас в оркестре вторая скрипка, новенькая. Как здорово, что и вы здесь!

- Чем же здорово? – поинтересовалась Полина, рассматривая «новенькую», и пытаясь вспомнить, как ее зовут.

- Вам тоже нравится «Мета», - похлопала ресницами барышня, расплывшись в широкой улыбке. Не к месту в голову пришло, что это с ней Лиза Розанцева проводила когда-то социальный ликбез. И больше ничего. Уж лучше и правда имя. Между тем «вторая скрипка», вдруг сообразив, что к чему, простодушно кивнула и назвалась: - Рита Драбовская.

В музыку вклинился синтезатор – Комогоров досёрбал свой кофе. В ней стало чуточку больше красок. Но она по-прежнему не узнавала.

- Вы думаете, им всем, - Полина кивнула на остальную, «симфоническую» часть будущего проекта, - тоже нравится «Мета»?

- Хочется верить, - пожала плечами «вторая скрипка», немного стушевавшись. И добавила совсем блекло: – Но это не умаляет привлекательности гонорара.

Полина кивнула, пристроила на ближайшем стуле пальто – было жарко после пробежки, и спросила:

- Вы первый раз в подобном участвуете?

- Первый. Мне это интереснее оркестра.

- Зачем же тогда филармония?

- Поиск себя, не попробуешь – не узнаешь, - раздалось за ее спиной. Четко, спокойно. Его голосом, ворвавшимся в ее настоящее, сметающим все, что она возводила последние дни. И жар его присутствия наполнил помещение.

Обернуться она не успела.

Он пронесся мимо нее, почти не задержавшись.

- Фурса, разве это «Годар»? Выходные чего? Мимо?

Его спину Полька провожала недолго, прожигать дыры в нем она точно не собиралась. А потом вернулась к прерванному разговору:

- Значит, поклонница «Меты»?

Но Рита с замысловатой не запомнившейся фамилией ее уже не слушала. Не слышала. Она, в отличие от Полины, вглядывалась в спину подходившего к остальным ребятам фронтмена и явно пыталась собраться и сконцентрироваться.

- Отыграешь сначала? – спросил он басиста, ни с кем не здороваясь.

- Пришел бы раньше, контролировал бы, - хохотнул Фурса. Но смех его был нервным.

Мирош, так и не поворачиваясь лицом к «оркестровым», подхватил гитару, прислоненную к одной из колонок. Изрядно потертая, она напоминала бы рухлядь, если бы не совершенная уверенность, что это тот же инструмент, что и пять лет назад.

Фурсов, между тем, снова начал со вступления, пока Комогоров и Кормилин жали руки солнцеликому, мельтешащему по периметру, обозначенному «сценой».

Полина перевела взгляд на Влада. Присела на еще один свободный стул, закинув ногу на ногу. Внешне выглядела расслабленной, но старалась не пропустить ни ноты, сохраняя в себе и запоминая.

А потом Иван резко развернулся, посмотрел на окружающих, на всех сразу и ни на кого конкретно, и отчетливо произнес в микрофон.

- Ускоряемся, Влад.

Фурса послушался, и мелодия зазвучала немного живее. После чего вступил и Мирош. Голосом.

Из состояния полужара

До состояния полубреда.

Ты пьешь вино, свято чтишь Годара.

А он жрет трам. Он с другой планеты.

На перепутьях и переправах,

У вас ни шанса, ни полушанса.

Пути – разбиты. Судьба – дырява.

Она взболтает тоску с шампанским.

От состояния диссонанса

До состояния резонанса.

Останься, слышишь?

Останься.

Полина вслушивалась в его голос и узнавала. Заново узнавала – и голос, и мелодию. Она уже слышала это, точно слышала. Чертов Фурса!

В Инстаграме, когда, получив это дурацкое приглашение, перевернувшее ее устоявшееся существование с ног на голову, рыскала по просторам интернета в поисках любой информации. Фурсов умудрился изменить все до неузнаваемости.

Лучше бы нашли себе иное занятие на выходных, ей-богу!

Полина сдержала ухмылку и, наконец, посмотрела на Ивана.

Это было странно. Видеть лицо, которое знала – помнила! – до каждой морщинки, и понимать, что теперь оно совсем другое. Или человек другой? Знала ли она его когда-нибудь?

Короткая стрижка – для Мироша большая редкость.

И многодневная щетина, почти борода. Она ей никогда не нравилась. Тогда, давно. Или и не было никакого «никогда»?

Скользнула взглядом вниз – не застегнутая пуговица на воротнике светлой рубашки.

Рубашки в его гардеробе? Смешно!

В ушах зазвенело от голоса Стаса.

«Это смешно! – орал он. – Если бы пропал Лёня – ты бы и не заметила. А из-за чертова куска кожи с дурацкими ракушками – перерыла весь дом! Я тебе психиатричку вызову!»

По?лины руки непроизвольно дернулись к ушам, а когда она коснулась их ледяными пальцами – пришла в себя.

Иван по-прежнему смотрел мимо. Мимо нее – точно.

Все же не сдержалась, ухмыльнулась. Пусть! На чем она остановилась? Рубашка… воротник…

Загорелая шея, почти расслабленная – поет вполсилы, полагаясь на микрофон. Вот это она точно знает!

Лучше б не знала.

Полина резко отвела взгляд. Насмотрелась.

Глубоко вздохнуть. Сосчитать до тридцати.

- Что бы ты с этим сделала? – спросила скрипачку, замершую рядом.

- Я не знаю, - ответила Рита. – Наверное же объяснят, чего хотят.

Черта с два объяснят! Сами они знают, чего хотят?!

Он – знал, чего хочет?

Тогда и сейчас.

Он отвернул лицо в сторону, куда-то мимо Фурсы и мимо окна. Мимо всего.

Его пальцы легко перехватили стойку. Коснулись ее мягким поглаживающим движением. И она почти ощутила это касание на собственной коже.

По коже рябью до полужара

Из полухолода в полнолунье.

А ты девчонка с воздушным шаром.

А он мальчишка – цве?та июня.

Июнь закончится – полусдохнет.

Такие в небе – когда под трамом.

Ему мгновенье – тебе эпоха.

Ты с дирижером. Он – с фонограммой.

- Ясно, - кивнула Полька и почесала лоб. Помолчала. Девчонка… Прям! Если ее младше – всего-то на пару лет. И на целую жизнь. – Конечно, объяснят. Выдыхай.

- А вы совсем не волнуетесь?

- А чего волноваться? Не сложнее Листа, - Полька приникла к самому уху Риты и сообщила заговорщицким тоном. – Кстати, Лист – их любимый композитор.

- Да?!

- Чему удивляешься?

Ответить Рита не успела. Рот раскрыла и замолчала. Проигрыш закончился. Мирош снова повернулся лицом к «зрителям», с интересом наблюдавшим за нетривиальным началом их работы в первый же день сотрудничества. И продолжил припевом:

У вас ни шанса, ни полушанса,

Но вы смешали тоску с шампанским.

От состояния диссонанса

До состояния резонанса.

Останься, слышишь?

Останься.

Мелодия замерла. Тарас грюкнул по клавишам. Мирош облизнул губы.

И Полина поймала на себе его взгляд. Зеленый и острый.

В наступившей тишине он повторил уже шепотом:

Останься, слышишь?

Останься.

Ее взгляд – ответный, дерзкий – острым был не менее. И долгим. Она не отводила глаз, когда и шепота больше не стало.

Ее взгляд – ответный, дерзкий – острым был не менее. И долгим. Она не отводила глаз, когда и шепота больше не стало.

Но хлопки и хохот разорвали единственную, почти эфемерную связь между ними. Иван встрепенулся, отвел указательный палец правой руки вверх, демонстрируя его Тарасу и остальным. Немного отодвинул стойку. Широко улыбнулся.

- Нет, это не саундчек[1] и не показательное выступление, как не надо делать, - сообщил он «оркестровым». – Это наша Марина застряла в пробке и попросила вас развлечь до ее приезда. Детали и подробности организации проекта будут от нее. Все, что касается части нашей с вами непосредственной работы – это Виктор Боднар, он по легенде с ней в одной машине едет. Еще Саша Вайсруб, солист группы «Volens-nolens», который решил приколоться и поиграть в продюсера, но он появится только завтра. И я, Иван Мирош, могу буквально все, - он снова улыбнулся и обвел взглядом окружающих, ни на ком не задерживаясь. – В общем, если у нас получится что-то интересное, то будет здорово. Если нет – Марина все равно придумает, как это продать. Потому пробуем получать удовольствие от процесса. Здесь будут проходить преимущественно репетиции. У нас в распоряжении студия звукозаписи в этом же здании. Будем пробовать делать черновики до отъезда в Берлин. То, к чему мы стремимся… Сейчас звучала одна из песен будущего альбома – мы с Фурсой называем ее «Годар». Тарас, наш клавишник, импровизировал, у него это неплохо получается. А теперь представьте себе, как этот же «Годар» прозвучал бы в зале оперного театра к примеру. С оркестром. Смешение жанров. Идея не нова, но нам интересно поэкспериментировать в этом направлении.

- Это Мирошу интересно, - хохотнул Тарас. – Его новые тараканы.

- Не, это пробуждение старых, - пробасил следом Кормилин, быстро глянув на Полину. Она бы и не заметила, если бы на мгновение ей не показалось, что он едва удерживается от улыбки.

- А ну цыц, не пугайте мне приличных людей, - заржал Иван. – Фурса, скажи этим психам, что у меня в квартире образцовая чистота!

- Если не считать блохастого кота, - нехотя отозвался Влад, исследуя взглядом потолок. Забавно, но они явно разбились на два почти противоборствующих лагеря при внешнем приятельстве. Кормилин с Комогоровым и Фурса с Мирошем.

Иван, между тем, развел руки в стороны и, изображая возмущение, рявкнул:

- И ты Брут! У Карамбы все прививки есть!

- Осталось кастрировать, - буркнул под нос Фурса.

В ответ фыркнул один из симфонических, бывший к нему ближе всех.

- То есть от меня фальцета ты добиться не можешь, решил от животного?

Полька несильно ткнула локтем в бок скрипачку и прошелестела:

- Твой шанс! Действуй!

- Чего? – выдохнула Рита, изумленно взглянув на Полину. В течение все этой партии в «бадминтон» она сидела, почти раскрыв рот и наблюдая за четырьмя великовозрастными балбесами как будто это, по крайней мере, участники группы «Metallica».

- Уже ничего, - усмехнулась Полина.

- Тогда мы не там кастинг устраивали, - одновременно с ней, самым обиженным тоном, заявил Тарас.

- Мы устраивали там, где надо, - зазвучало в репетиционном зале. Скрипачка резко обернулась, а на лице главного лицедея промелькнуло почти облегчение.

- Ну а вот и Марина и Вик Боднар, - махнул Мирош рукой. – Пробка рассосалась?

- Рассосалась, - милостиво кивнула Рыба-молот, подходя к ребятам. Сопровождавший ее Боднар, их звукорежиссер, семенил следом, оглядываясь на присутствующих. Компания подобралась и правда своеобразная. Вышколенные представители «симфонической» части будущего коллектива в количестве десяти человек находились близко от установленных в зале музыкальных инструментов, но все-таки в стороне. Помещение было не очень большим, потому не позволяло им рассосаться в разных частях зала, все были более или менее неподалеку друг от друга. «Мета» усиленно давила авторитетом.

- Опять хвосты распушили, павлины, - незлобиво проворчала Таранич, оказавшись рядом с Мирошем.

- Исключительно в рамках создания непринужденной атмосферы.

- Лучше бы дружеской.

- Дружеская еще приложится. Нам несколько месяцев вместе ишачить.

«Симфонические», уже не сдерживаясь, рассмеялись. Поведение Мироша располагало к тому, чтобы немного расслабиться. И не ожидать муштры с порога. Им обещали творческий проект свободного жанра, некоторые на это повелись и за тем пришли.

- Ну ладно, - протянула Марина, перехватывая инициативу у Ивана. И фактически отпуская его из кадра. – В общем так. Ближайшие недели здесь мы будем заняты репетициями. Песни, которые включены в альбом, уже написаны и находятся в стадии активной работы над инструментовкой. На этом этапе нам нужен ваш опыт и ваши умения. Основной принцип, по которому вы отобраны для участия в «Berlin: Re-entry» – это способность к импровизации. Умение что-то придумать, то, что вы показали на прослушивании. Все без исключения. Нам мало дать вам отыграть согласно поставленным задачам. Мы хотим, чтобы вы, в общем-то, в некотором роде выступили соавторами этого альбома. Под каждого участника составлен индивидуальный график так, чтобы зал не простаивал, и в нем шел постоянный процесс. Ввиду вашей занятости, не исключены и ночные репетиции. Черновую версию альбома мы завершим в течение месяца. В конце апреля едем в Берлин, где проведем три недели для работы в студии звукозаписи с Мартином Геллером. Никому, надеюсь, не надо рассказывать, кто это такой, да? – Марина хрюкнула, зашедшись смехом. – Там же планируется отснять, во всяком случае, два клипа. Работа будет происходить параллельно, потому скучать не придется. По возвращении, доснимем недостающий материал в Киеве. И далее раскрутка альбома. И большой концерт на «Олимпийском» – это наша программа-минимум. Его мы планируем провести в августе. Главный принеси-подай здесь я. Все, что касается музыки – у нас звукорежиссером Витя. И два продюсера. Вайсруб и Мирош. С ними де?литесь идеями, их критику принимаете без лишних сантиментов о своих заслугах. Но и перед ними же отстаиваете свою точку зрения, если уверены в своей правоте. Что я еще забыла?

Марина обернулась за спину и взглянула на Мироша, восседавшего на одной из колонок. Он махнул ей рукой и снова включился:

- Из основного, вроде, все.

Марина кивнула и обвела взглядом присутствующих. Чуточку сощурилась, когда остановилась на Полине. А потом широко улыбнулась.

- Ну и оговорюсь сразу. Каждый исполнитель имеет свою задачу и выполняет свои функции. Но солистов у нас два. От «Меты» – Мирош. От оркестровой части коллектива – Полина Дмитриевна Штофель. Вам взаимодействовать придется больше всего, но, кажется, вы знакомы.

- Немного знакомы, - подтвердила Полина, слегка кивнув. Хотя вряд ли знала человека, сидевшего сейчас на колонке – бородатого и равнодушного. Она посмотрела на Фурсова. Вот этому точно не все равно, но сдерживается. «Когда он узнает, кто ты, он не позволит». Позволил. Потому что ему безразлично. Ведь безразлично? Полина не стала додумывать ответ и неожиданно спросила у Ивана: – Но для работы хватит, да?

Мирош поднял голову. И на мгновение ей показалось, что она застала его врасплох. Но только показалось. В следующее мгновение он, полностью контролируя собственную мимику, спокойно и лишь чуточку медленно произнес:

- Вполне достаточно, Полин.

Он получил в ответ улыбку, изображающую самую светлую радость на всем белом свете. Для многих из присутствующих, она казалась вполне искренней. Но не для всех. Фурса опустил взгляд на гриф гитары. Слишком сильно бросалось в глаза. И в то же время Мирош своего взгляда не отводил, пока его не окликнула Таранич:

- Ну, пожалуй, со вступительной частью мы покончили. Будут вопросы – спрашивайте. Но, думаю, все втянемся. Познакомимся поближе, войдем в нужный нам ритм. Иван, про песни им сам с Виком заливай.

[1] Саундче?к (англ. Soundcheck) — процесс настройки звукового оборудования и аппаратуры, а также проверка звука перед началом мероприятия

Мирош пожал плечами, спрыгнул с колонки и двинулся вперед, оказавшись совсем недалеко от Польки.

- Для некоторой определенности в смысле материала, чтобы вы понимали, о чем речь, мы с Виком приготовили для участников записи песен. Это совсем черновик, скажу честно, делали на секвенсорах[1]. Вернее, Вик делал. Я, как порядочный Рабинович, честно напел.

- Смешно, - подал голос Боднар. – Но в целом, для того оно и создавалось. Вокальная партия, разумеется, в данный момент тоже черновая, но нам хотелось бы, чтобы вы ознакомились с имеющимся. Считайте это своим домашним заданием. Сейчас нас интересует импровизация на тему. С остальным разбираться начнем с завтрашнего дня. Вам на почту, каждому, сброшены ярлыки от облака, в котором размещены материалы «Меты», логины, пароли для входа и путь к файлам. Сами понимаете, безопасность прежде всего, потому мы пользуемся внутренним сервисом.

- Завтра, - вклинился снова Иван, - разбор «Годара». Того, что мы играли сегодня. Репетиция пока общая. Индивидуальные назначены в соответствии с графиками. Больше трех дней на песню мы не тратим. Сводить окончательно будем уже в Берлине. На этом, пожалуй, все. Ну и типа… спасибо за внимание.

Он обезоруживающе улыбнулся и снова осмотрел присутствующих. Пустой, ничего не выражающий взгляд. И на людей, и мимо одновременно. Полина поднялась, рядом с ней засуетилась и Рита.

- Как впечатления? – спросила Полька, одеваясь. На сцену больше не смотрела, но выхватывала в общем негромком гомоне голос Мироша.

- Ну, времени на раскачку, похоже, не будет, да? – тихонько ответила скрипачка, надевая пальто.

- Похоже, не будет.

- В принципе логично. Я думала, мы сегодня попробуем что-то делать. Так боялась.

- Лучше для начала попробовать дома, - улыбнулась Полина. – И лучше – на свежую голову. До завтра.

- А вам далеко?

- Да не очень.

- Ясно. А мне в Ирпень. Тогда до свидания.

- До свидания, - попрощалась Полина и направилась к выходу.

Но едва переступила порог зала, как к горлу гадким, твердым комом подкатила паника.

Она ускорила шаги, пыталась вздохнуть, но чувствовала себя словно в полном вакууме. Воздуха не было, ничего не было. Ее трясло – от губ до кончиков пальцев, ноги подкашивались, и она мечтала лишь о том, чтобы выйти, наконец, из здания и не попасться никому на глаза.

Никому не попасться на глаза.

Заклинание, которое она шептала, спускаясь по лестнице, ярко освещенной в это время суток фонарями, и сворачивая в небольшой сквер у офисного здания, в котором располагалась студия. На дорожках среди деревьев тут и там тоже высились фонари – на кованных вычурных ножках и с матовыми цветными плафонами. Отчего освещение здесь было уже не таким ярким, рассеянным.

Романтичным.

Романтики добавляли и несколько беседок, украшенных ажурными деревянными решетками. В одну из таких беседок и нырнула Полина, продолжая бормотать уже бессвязные, растерявшие смысл от бесчисленного повторения слова. Обессилено рухнула на лавку и, не отрывая взгляда, боясь пропустить, следила за дверью.

Следом за ней, расползаясь во все стороны – кто к метро, кто на маршрутку, кто на парковку, засеменили оркестровые участники проекта. Такие же, как она. И не такие одновременно. Она с самого начала на особом положении. Выделили ее одну. Рыба-молот выделила. Фантасмагория.

Они, еще почти не знакомые между собой, уже о чем-то, перешучиваясь, трещали сороками. Что-то о безопасности, про слитые в сеть записи. Приподнятое настроение, созданное в репетиционном зале Мирошем и вечной парой Кормилин-Комогоров, передалось и им.

Наверное, стоило признать, это хорошее начало. Очень хорошее начало. Замечательное начало, а еще – театр одного актера. Вернее, актрисы. Ее театр. И пьеса с названием «Быть как все».

Спустя еще двадцать минут после ухода музыкантов из здания выбрались члены команды «Меты» – Таранич и карандаши – клавишник и ударник. Как-то забавно в голову пришло прежнее прозвище. Рыба-молот их так в то лето называла. «Вперед, карандаши, бояться потом будете». А они, кажется, и не боялись совсем. Никогда не боялись, в отличие от девочки Риты, ухватившейся за нее как за опору, что поможет выстоять сегодняшний день. Тоже смешно. Сколько в Ритиной жизни было конкурсов и достижений, чтобы попасть в Национальную филармонию, пусть и второй скрипкой. А каких-то самоучек испугалась. И вцепилась в Полину.

Или это Полина в нее вцепилась как во что-то нормальное, за что можно удержаться, если подхватит и понесет?

Замыкали процессию Боднар, Фурсов и Мирош. Первый быстро пожал приятелям руки и свинтил на парковку. Фурса на время задержался. Что-то спрашивал у Ивана? Или просто говорил? Откуда ей знать. Взгляд был прикован только к нему. Он усмехался так, как она помнила. Но улыбки не было никакой. Рылся в карманах, закуривал. Потом зачем-то толкнул Влада в плечо, но это выглядело по-дружески. И вслед за этим движением расхохотался, оглашая звуком своего бесценного голоса всю площадь перед студией. Дождавшись, пока он замолчит, Фурса покрутил пальцем у виска и поплелся, как и все, туда, где еще оставались несколько машин.

Иван все стоял на крыльце у лестницы, прислонившись к перилам. Курил, глядя прямо перед собой. И не видел ее, тогда как она почти рядом, почти близко могла его рассмотреть. Непокрытая голова. Как в ту весну, когда она увидела его под Дюком. Потертая кожанка светло-серого цвета. Дорогая, явно брендовая. Небрежно расстегнутая на этом ветру, так что видна светлая рубашка. Всегда ходил нараспашку, купался в конце ноября. И в поезде, когда все мерзли, тоже не удосужился застегнуть пуховик… Узкие темные брюки, обтягивающие крепкие бедра и ноги.

Он курил долго. И Полина потеряла счет времени, глядя на него. А потом в одно мгновение все закончилось. Залихватски потушил окурок – о подошву собственного ботинка. И двинулся к парковке. Не спеша. Медленно. Как и произносил получасом ранее: «Вполне достаточно, Полин».

Затем скрылся в темном джипе, цвет которого в свете фонарей не угадывался. Дверца хлопнула.

Наступила тишина, длившаяся еще несколько мгновений, пока Мирош не завел двигатель и не вырулил на проезжую часть.

Прошло еще бессчетное количество секунд, отсчитываемых ее сердцем. И Полина, наконец, смогла проглотить душивший ком и найти в себе силы подняться и пойти по улице.

Надо забрать машину, брошенную где-то на Льва Толстого. Или не стоит? Куда ей за руль в таком состоянии? Ладно, если сама, другие не должны страдать из-за ее неадекватности. А кто сможет назвать ее нормальной? Стоит только взглянуть – она скорее тень, чем живой человек.

Бледное лицо, бескровные губы, холодные глаза, лишенные цвета. Может быть, Стас прав? И место ей в психиатричке? Нормальные люди не ищут ответы, которых нет. Нормальные люди едут после работы домой, ужинают и смотрят киношки, а не рассматривают часами мелкие ракушки, вплетенные в тонкие ремешки.

- Значит, я ненормальная, - проговорила она и усмехнулась, заметив, как женщина, шедшая ей навстречу, обошла ее полукругом, когда услышала эти слова. А все потому что нормальные люди бегут от правды, окружая себя иллюзиями.

* * *

Пять лет он окружал себя иллюзиями, что все можно закончить одним махом. Это только садисты рубят хвост по частям. В действительности довольно одного дня, всего одного, чтобы вернуться в исходную точку. В действительности никогда ничего не заканчивается.

Сигаретным дымом, заполнявшим легкие, можно попытаться перебить запах духов, моментально въевшихся в его подкорку, когда он стоял за ее спиной и, шалея, сознавал, что снова слышит, как звучит ее голос. Пустой бравадой, исторгаемой из себя на непонятно откуда взявшемся резерве, можно отключить осознание наступившей катастрофы, когда, куда ни глянь, а повсюду ее глаза, которые смотрят куда угодно, но не на него, кроме единственного мгновения, когда их нарочно столкнули посторонние. Широкой улыбкой, нарисованной на губах, можно скрыть самое страшное, непреодолимое, невозможное желание задать вопрос, мучивший уже столько дней: что ты здесь делаешь?

Что. Ты. Здесь. Делаешь. Зорина?

Но не этот вопрос делает его тем, кто он есть в эту минуту. Тупым безвольным животным, выползшим на улицу и стоящим, прислонившись спиной к перилам.

Совсем не этот вопрос.

Тем, кто он есть, делает его то, что только сейчас он позволяет себе произнести если не ей, то хоть себе – в мыслях: «Встретились! Встретились, мать же твою!»

И Фурсов, проводивший Боднара, талдычивший после всего: «Ты как?» - едва не схлопотал за эти два слова по морде. Потому что Иван не знал, как держать себя на месте после того, как увидел, что она уходит. Первая. Раньше всех.

Они встретились! И больше никогда не смогут быть ближе, чем сейчас. Ничего не осталось.

Иван выпустил последнее облако дыма, затушил сигарету о подошву ботинка и двинулся к машине. Устроился в кресле. Несколько секунд тарабанил по коже руля пальцами, сосредоточенно глядя прямо перед собой и ни черта не видя. Потом протянул руку к бардачку.

И на ладонь его упала рапана.

Золотисто-кремовая рапана, кусочек его самого на целую жизнь моложе. Он задохнулся и прикрыл глаза. Она теплая. Шелк цвета айвори. Слоновая кость. Она дышит морем. Она поет его песни. Она пахнет соленой водой и йодом. Она…

Иван поднес раковину к лицу. Провел ею по щеке. И вытолкнул из себя глухой, болезненный выдох, опустошающий легкие. Потом, бросив раковину на соседнее сиденье, завел машину и крутанул руль, выезжая на дорогу.

Он ехал домой. Домой. От нее, от себя, ото всех.

А приехал на Оболонь, чтобы бродить по набережной до тех пор, пока не почувствует, что стало хоть немного легче дышать.

[1] Секве?нсор, секве?нсер (англ. sequencer, от англ. sequence — «последовательность») — аппаратное устройство или прикладная программа для записи, редактирования и воспроизведения «последовательности MIDI-данных», главным образом, формульных ритмических фигур и мелодических фраз (так называемых «паттернов»).

глава 6

* * *

Они работали двухчасовыми слотами с перерывами в пятнадцать минут для перекусов и перекуров и полу?тора часами на обед, когда можно хоть немного глотнуть воздуха. Впрочем, такой возможностью пользовались не все – «Мета» из студии не вылезала, зачастую довольствуясь тем, что им привозила Маринка, а она на рацион не скупилась.

Оркестровые являлись каждый в своей последовательности. Но случались и общие репетиции для разбивки мелодии на партии для каждого инструмента. Дедлайны определялись согласно графику, не позволяя создавать заторы между частями репетиции.

Мирош приволок откуда-то здоровенную магнитную доску, на которой посредством цветных стикеров разместили названия песен согласно датам и часам их разбора, и это позволяло определять задачи музыкантов на день. Но, несмотря ни на что, упахивались все без исключения, вплоть до работы по ночам.

Единственное послабление, которое все же облегчило всем жизнь, заключалось в том, что студию не перегружали большим количеством людей одновременно слишком часто. Репетиции и без того получались крайне оживленными. После процесса записи Вайсруб и Боднар устраивали вечные баталии, почти никогда не сходясь во мнениях, но зато, как говорил Мирош, он имел возможность выбирать то, что больше подходило ему и музыкантам, полагаясь на собственное чутье.

Самого Мироша было очень много. Наверное, даже слишком много по меркам окружающих, но он действительно поспевал везде. Пел, играл, слушал, останавливал репетиции, когда ему что-то не нравилось. И очень редко скупился в выражениях, играя то плохого, то хорошего полицейского в зависимости от того, с кем имел дело в каждый следующий момент.

Фурсов попадал в категорию тех, кто выслушает все что угодно и в следующий раз сделает так, как надо. Потому с видом аскета он разглядывал пол в помещении, пока Иван зависал над ним и чего-то от него добивался.

- Ты вообще себя слышишь? – рычал он. – А Кормилина? Он кому ритм отбивает, пока ты выпадаешь из контекста? Всем нормально – тебе нет! Или мне Жору тоже попросить притормаживать? Так у него слух идеальный, он и захочет – не сможет ритм игнорировать.

Жора играл на виолончели и сегодня попадал по полной. Чуть что – у Жоры слух идеальный.

- А я тебе уже два часа талдычу, - спокойно ответил Влад, - что в этом месте Кормилин вообще чуток уйти на второй план может, и тогда я вполне впишусь.

- Ты это и Мартину Геллеру будешь рассказывать?

- Если надо будет, и ему расскажу, - все-таки огрызнулся басист.

- Так, все, брейк! – рявкнул Тарас. – У вас от голода мозги съехали? Так подкрепите и будем думать.

Мирош глянул по сторонам. Сегодня в репетиционном зале, кроме «Меты», были виолончелист Жора и Полина. Как всегда, равнодушно зацепив глазами последнюю, он перевел дыхание и проворчал:

- Ок. Продолжим позже. Влад! Мы остаемся!

- Типа и так не понятно, - буркнул в ответ Фурсов.

Все понятно было и Полине.

Внешне репетиции выглядели благопристойно. Иван мог хвалить или ругать кого угодно. Кого угодно, кроме нее. Ее словно и не существовало. Иногда к ней обращался Вайсруб. Или Боднар. Но это происходило уже после общей репетиции и почти всегда без Мироша. И все чаще Польку посещала мысль, что будет, если вместо положенной ей партии она исполнит «Похоронный марш». Или лучше «Мурку»? Можно, конечно, и аккомпанемент к арии Сильвы.

В очередной раз не определившись, чем себя развлечь, она вышла из студии. Сегодня и без того будет нескучно. На встречу напросилась Лёлька, аргументировав плаксивыми «давно не виделись» и «я скучаю».

Убедив себя, что она тоже скучает, Полина вошла в небольшой ресторанчик, облюбованный ею в первые же дни начавшихся репетиций. Недалеко, недорого, вкусно.

Лёлька уже ждала ее на месте и радостно махнула рукой, едва завидев подружку.

- Я тебе аперитив заказала, - сообщила она вместо приветствия и кивнула на бокал. – Ты к ракии как?

- Отрицательно. Ты на часы смотришь? – поинтересовалась Полина. – Какая ракия? День в разгаре.

- Ай, от двух глотков ничего не будет. Только аппетит разыграется.

- У меня с аппетитом все в порядке, - Полина кивнула официантке, оказавшейся у стола. – Мне как обычно.

- А по виду и не скажешь, - протянула Лёлька и сделала глоток. – Еще сильнее похудела. Сколько мы не виделись? Недели две? Ты будто ночами вагоны разгружаешь!

- По ночам я сплю, - Полина улыбнулась, вспомнив, как наотрез отказалась от ночных репетиций. И добилась согласного кивка головы – ни больше, ни меньше.

- Да? – Павлинова недоверчиво осмотрела подругу, и тут бы ей уже переключиться на что-то другое, но как-то не получалось, потому почти с вызовом продолжила свою пламенную речь в попытках докопаться до правды, какого хрена у Польки вечно нет времени: - Тогда объясни мне, что у тебя за работа такая, что мы обедаем здесь, а не в районе Крещатика? Филармония в другой стороне. А здесь – я по карте смотрела – ничего такого нет, кроме единственной студии звукозаписи. Ты устроилась подрабатывать сессионным музыкантом? Что происходит?

- Ничего не происходит, работаю. Привыкла к красивой жизни, - хохотнула Полька и отхлебнула чаю из чашки, материализовавшейся перед ней. – А значит, надо впахивать. Квартиру содержать, машину опять же.

- Ну и расскажи мне, кстати, практически безработной, судя по первой зарплате, певице дома культуры «Росток», где нынче можно заработать на безбедное существование.

- Ты и сама прекрасно знаешь. Подработка – наше все.

- Значит, все-таки сессионная пианистка в «SmileStudio»? И с кем записываешься?

- С «Метой», - отозвалась Полина. – И у меня контракт. Если ты забыла, я Штофель вообще-то. И два диска у меня у самой уже есть. Кстати, неплохо продавались.

Лёлька кивнула. Сделала глоток своей ракии. Да захлебнулась так, что закашлялась, и напиток едва не пошел носом. Отчаянно отфыркиваясь, она сдвинулась на стуле и ошалело смотрела на подружку, не в силах ничего сказать, пока продолжала кашлять, выталкивая из носоглотки свой несчастный «аперитив».

- По спине похлопать? – участливо поинтересовалась Полька.

Павлинова отрицательно мотнула головой и потянулась за водой, предусмотрительно оставленной на столе. В конце концов, немного придя в себя, она снова вперилась повлажневшим взглядом в подругу.

- Скажи мне, что я ослышалась, - потребовала она скрипучим голосом.

- Не скажу. Потому что ты не ослышалась, - Полина отвлеклась на официантку, которая ставила перед ней суп, а потом снова подняла глаза на подругу. – Ты же наверняка слышала про их новый проект. Слышала?

Лёля похлопала наращенными ресницами и растерянно промямлила:

- С их рекламной кампанией? Глухим и слепым надо быть… - а потом взорвалась праведным возмущением: - А ты-то чего там забыла?! Ты рехнулась, мелочь?! Или опять? Снова?

- Что снова? Я. Зарабатываю. Деньги. Мечтаю на Виргинских островах отдохнуть.

- Да не заливай ты, Зор… блин! Штофель! По-другому на острова заработать нельзя? Тебе-то?!

- Они хорошо платят.

- Ага, и морда у «них» смазливая.

- При чем здесь морда? – недоуменно переспросила Полька.

- При том! Ты развелась. Он объявился. Вы вместе работаете! Внезапно! Мелкая! Ты сдурела?

- Вся внезапность только в твоем воображении.

- Как это получилось, вообще, а?! Он же сбежал, бросил тебя, хорошо хоть не беременную! Чего происходит?

- Лё-ля-я-я! – протянула Полина. – Мы не в песочнице, чтобы путать работу со всем остальным.

Павлинова снова поморгала и устало прижала ладонь к лицу в извечном фейспалме. Потом растерла кожу и простонала, глядя на подругу.

- Хотя бы понятно, почему ты меня столько времени игнорила, - мрачно сказала она. – Знала, что у меня припадок будет. Берегла типа… Полька, вот как ты так, а?

Сохраняя серьезную мину, Полька в глубине души откровенно поржала. Меньше всего она думала о Лёльке. Она реально пахала – в филармонии, в студии, дома. Когда отрабатывала программу предстоящих концертов или часами отыгрывала песни «Меты». Нередко те самые ночи, отвоеванные для сна, проводила в онлайне с Тарасом. Показывала ему наработанное, советовалась, что выбрать, хотя и спорила, если их мнения не совпадали.

- Нормально я, уймись, - миролюбиво проговорила Полина. – Ешь лучше!

- Ладно, - проворчала Павлинова и уткнулась в тарелку, но надолго ее не хватило. Когда она снова подняла на Польку глаза, в них плескалась сотня невысказанных вопросов, из которых она озвучила тот, что мучил ее сильнее всего: - Но хоть по яйцам-то ты ему вмазала?

Полька не выдержала. Рассмеялась, отложила вилку, которой ковыряла рис, и спросила:

- Господи, ты ненормальная. Кто о чем – а ты о яйцах. Может, тебе омлет заказать? Здесь вкусный.

- Я так и знала, что не вмазала, - сокрушенно покачала головой Павлинова. – Пусти меня в студию на пять минут – я все исправлю.

Ее «исправлю» зависло в воздухе, словно время остановилось. Полина впихнула в себя немного еды, не понимая, что именно она сейчас ест, – только бы сдержать себя. С усилием проглотила и негромко, медленно проговорила:

- Оля, займись исправлениями собственной жизни. Пожалуйста!

- А я и занимаюсь, - точно так же медленно ответила ей подруга. И опустила глаза в тарелку. А потом глухо добавила: - Тебя всегда на нем коротило. Всегда. Ты блаженная делаешься, едва его видишь.

- И что?

- Он хоть что-то сказал? Извинился?

- К тебе это какое отношение имеет?

- Такое! – выкрикнула Лёлька так, что несколько человек на нее оглянулись. – В прошлый раз ты академию бросила. А если… если сейчас что-то с тобой случится… Если опять начнется? У тебя ребенок, о нем думать надо, нахрена ему мать со съехавшей крышей?

- У моего ребенка – нормальный отец. Действительно нормальный. И ты это прекрасно знаешь. Надеюсь, ты закончила?

- Обед или отповедь?

- Воспитательный процесс.

- Ладно. Считай, что закончила. У меня только один вопрос. Последний. Как ты туда попала? Он пригласил?

- Приятного аппетита, Лёля! – усмехнулась Полька.

- Еще и сама сунулась! – разочарованно вздохнула Павлинова. И на этом действительно завершила воспитательный процесс над своей со всех точек зрения неразумной подругой.

- Можешь думать, как хочешь.

Это стало заключительным аккордом в их беседе о насущном. Вскоре, перебросившись незначительными фразами «о погоде», они закончили обед, Полина расплатилась, и каждая из них пошла в свою сторону.

Лёльке сегодня торопиться было некуда, в отличие от Поли. Она совсем потеряла счет времени, пока держала оборону перед подругой.

И, влетая в студию и стягивая на ходу пальто, почти уже заготовила оправдательную речь, схожую с теми, которые ей приходилось слышать в филармонии от опаздывающих оркестрантов.

Все уже были в сборе, и она действительно опоздала. Но Влад занимался исключительно гитарой. Жорик-виолончелист зыркнул на нее из-за своей виолончели. Кормилин с Комогоровым переглянулись. Тарас даже улыбнулся. И только Мирош, едва бросив на Полину очередной ничего не выражающий взгляд, проинформировал о своем недовольстве:

- Штофель, ты за временем следишь?

- Слежу, - ошалело отозвалась она, не веря собственным ушам. Едва ли не впервые он обратился к ней. К ней! Может, стоит всегда опаздывать, чтобы перестать быть механическим пианино?

- Ну, видимо, недостаточно тщательно. Не знаю, как заведено у тебя в филармонии, но у нас все приходят вовремя, - отчеканил он и снова отвернулся, - Влад, сейчас – по-твоему. В момент проигрыша ударные приглушаем и убираем. Хочешь свои басы – слушай. Потом сравним.

Полина метнулась к роялю, не сводя глаз с Ивана. Какие басы? Что слушать! Лёлька – паразитка! Но как же хотелось сыграть… что угодно! Только чтобы выбить его из чертового равновесия. Как? Как он так может?!

Глянула на пальцы – ходуном.

Сделать вдох. Сжать кисти в кулак. Досчитать до тридцати. Выдохнуть. И стать частью общего.

- Тихо, у тебя зуб на зуб не попадает, - шепнул ей Жорка, чуть наклонившись к ее стулу. – Он и на меня рявкнул за опоздание… на три минуты. Сегодня вообще нервный.

По?лин взгляд был по-прежнему возбужденным. Она кивнула Жоре и сжала губы. «Сегодня вообще нервный». А она, дура, размечталась. Права Лёлька. Блаженная… Лучше бы чертов Хьюндай замерз в чертовых украинских степях вместе со всеми своими чертовыми пассажирами!

Хотя, может быть, они и замерзли. Как иначе объяснить все эти недели, мучительные недели, когда она не знала, когда жила и когда дышала возле него. Он называл ее Снежной королевой. Вспомнилось. Сегодня она готова была возненавидеть «Девочку…» только из-за того, что он так страшно, так глупо поспешил назвать ее Снежной королевой. Да она растаяла давно, испарилась, даже лужи от нее не осталось.

Но он – Кай. Настоящий. С осколками в сердце и складывающий слово «вечность» из льдинок. Как там было-то… Мне до Луны вечность, а до тебя…

А до нее – руку протяни. Просто обернись. Она почти не сходила с места, всегда за роялем. Всегда за его спиной, как тогда, в Затоке, на фестивале. Но Ваня будто бы не видел ничего. Никогда не оборачивался. Ничего не говорил. Неужели ему в самом деле плевать?

Как человек может перемениться за одну ночь? А за пять лет?

Мужчину, четко раздающего указания во время разборов и записей она не знала. Совершенно точно не знала. Он включался только во время работы, а вне ее – был выключен. Она застала его таким лишь однажды.

У них была утренняя репетиция. Слишком ранняя, чтобы Полина успела нормально выспаться после почти бессонной ночи. До кровати она добралась далеко за полночь, проведя много часов у рояля и уже почти традиционно с Тарасом.

Отражение в зеркале настроения, испорченного настойчивым будильником, не добавило. Она хмуро заплетала обратные косы, раздумывая, сколько килограммов грима смогут скрыть тени под лихорадочно блестевшими глазами. Жуткое зрелище!

Плюнув на собственную внешность, ураганом промчалась по квартире. В кухне проглотила пару кусочков сыра, в спальне натянула на себя первое попавшееся платье и, схватив с тумбочки ключи от машины, вынеслась за дверь.

До студии добралась на удивление быстро, сделав неожиданное открытие: она приехала с некоторым запасом времени, которое можно потратить на кофе. И тут же изменила собственное решение. На парковке, кроме машины Мироша, не было больше ничьей из тех, кто участвовал в проекте. А значит, он в студии один.

Один!

Следующие движения Полины были быстрыми и автоматическими. Припарковать автомобиль, дойти до входа, подняться на лифте до нужного этажа и, наполнив легкие до отказа воздухом, войти в зал.

Выдохнуть и негромко произнести:

- Доброе утро!

Он по своему обыкновению – его привычки она постепенно познавала заново – сидел на одной из колонок, изучал записи в блокноте и усердно орудовал карандашом. Но едва услышал ее голос, вздрогнул и поднял глаза. И кажется, она снова, пусть всего на мгновение, застала его врасплох, потому что спокойствие и безмятежность не успели снова затопить зелень его взгляда. Сперва он казался… удивленным? Испуганным? Каким?

Эта секунда прошла слишком быстро, чтобы Полина успела понять и разобрать хоть что-то. Перед ней опять было лицо невыспавшееся, очевидно уставшее после, судя по всему, не менее бессонной, чем у его пианистки, ночи, но непроницаемое и устремленное то ли к ней, то ли сквозь.

- Доброе утро, - так же негромко ответил он и снова вернулся к своим бумагам и карандашу.

Не раздумывая о том, что делает, она решительно подошла к нему и, сунув нос в его блокнот, удивленно спросила:

- Ты выучил ноты?

Иван встрепенулся и приподнял лицо, оказавшись с ней носом к носу. Настолько близко, что она могла разглядеть прожилки в его радужках. Какие из них темнее, какие более светлые. И то, как они все вместе образовывали абсолютный цвет, который столько лет не уходил из ее памяти.

Мирош разомкнул губы, кажется, враз пересохшие, и проговорил:

- Было дело.

- Расскажешь?

Между ними совсем не осталось расстояния. Но то, что было между ними, накалилось. Или это ей показалось, что накалилось, потому что Иван легко качнул головой, разрушая это ощущение, и ответил:

- Ничего интересного в этом нет.

- Я так не думаю, - Полина не сводила с него глаз. – Ты…

Договорить не успела. Заглохло за секунду.

Перебивая ее, в зал ввалился Тарас с двумя стаканчиками кофе.

- А-а-а-а, - зевая стенал он, - два главных трудоголика и две причины моих недосыпов уже здесь. На.

Стакан оказался в руках Мироша. Тот ошалело смотрел на приятеля. И медленно приходил в себя, пока, наконец, не взглянул на Полину с некоторой отстраненностью и не пробормотал, протягивая ей кофе:

- Держи, будешь?

- Нет, спасибо, - отказалась она и отошла к роялю, радуясь, что тот за спиной Ивана. И Мирош ее не видит. И не увидит. Он никогда не смотрит. На нее не смотрит, назад не смотрит. Неужели она всерьез рассчитывала, что станет иначе? Глупо! Всё – глупо. Ничего не изменится. Никогда.

Сколько раз убеждалась. Сколько раз убеждала себя. И снова оказывалась в исходной точке. Иван. Он определял каждый ее шаг, каждый поворот ее жизни. Чтобы она ни делала, всё было связано только с ним. Всегда.

Она не помнила себя до него. Без него.

В то время как легко забывала о Стасе, едва он исчезал с радаров. Можно было внушать себе истину о любви к мужу, вкладывать раз за разом ее в собственную башку, но все это не было настоящим.

Настоящее было с Иваном. Она верила в это, несмотря ни на что. Никому не рассказывая, не пытаясь ничего доказать. Оставляя его себе, как оставила браслет. Не находя сил избавиться.

После того, как Мирош ушел, начался лишь новый отсчет. Музыка, инструмент, каждый день, в который она, просыпаясь, вспоминала, что Ивана больше не будет – всё сговорилось против нее. Земля продолжала вертеться, а Полька с нее сошла. Что ей было здесь делать без Ваньки?

Окружающие, всегда знавшие, как для нее лучше, думали иначе. И, чувствуя себя петляющим зайцем, Полина училась врать и уходить от прямых ответов, носить подходящие маски – только бы не воспитывали и оставили в покое.

Получалось довольно неплохо – ей верили. Мама и тетя Галя постепенно становились спокойнее, радостно наблюдая довольную моську Польки, пока она находилась в зоне их видимости. Лёлька свято уверовала, что Мирош и правда был временным явлением в жизни подруги, помутнением рассудка, от которого та счастливо излечилась и, главное, без последствий на всю оставшуюся жизнь, как случилось у нее самой.

Ближе всех к истине совершенно неожиданно оказался Аристарх. Приват-монстр всеми правдами и неправдами вдалбливал в несчастную голову своей ученицы единственно верную в его понимании аксиому – ничего нет важнее искусства. С этим Полина не спорила. В музыке можно быть настоящей, не врать и не изворачиваться, чувствовать уверенность, что тебя не предадут и не бросят.

Она искренне собиралась довольствоваться лишь музыкой, нередко осознавая, что та все еще связывает ее с Иваном. И позволяла себе предаваться мечтам – в ночной тишине, наедине с собой.

Часами бродила по соцсетям, разыскивая информацию и рассматривая чужие фотографии, будто заглядывала в замочную скважину двери, за которую ее выставили. И засыпала под утро в обнимку с планшетом, в котором безостановочно звучал Ванькин голос.

Пока однажды в этой самой скважине не углядела то, что надолго лишило ее воздуха.

Это произошло в мае безумного года, когда она уже несколько месяцев должна была носить его фамилию. Вернее, он ее, как они смеялись, отчасти полушутя и слишком всерьез.

Привычный маршрут. Паблик в Контакте, посвященный творчеству «Меты». Аналогичный на Фейсе, но менее численный. Они росли, их паблики, день ото дня, и это, не имея ничего общего с рациональностью и здравым смыслом, радовало ее. Если чьим-то мечтам суждено сбываться, то почему не его? Мальчика, который разрушил ее жизнь.

Потом странички Фурсова, Кормилина, Комогорова. Ванька свои поудалял – однажды утром Полина привычно заглянула в соцсеть, а вместо фото с Z-fest’а, которое он не сменял с прошлого лета, обнаружила плачущего собакена, ознаменовывающего своей вселенской скорбью удаленный аккаунт хозяина.

Но вскоре Мирош оживился в Инстаграме, периодически по?стил туда фрагменты выступлений и кадры из их разъездов по стране.

Проворные пальцы пианистки быстро щелкали по нужному ярлыку приложения. И, даже не заглядывая в ленту обновлений, она сразу переходила на его профиль. Обычно после этого Полина надолго замирала, с трудом дыша. Но в тот вечер, наполненный лепестками отцветающих магнолий, – она умерла. Если в ней еще оставалось чему умирать.

Фото из клуба, в полумраке которого легко угадывались фигуры Мироша и какого-то парня, незнакомого ей, из его новой действительности. На коленях обоих сидели девчонки и корчили смешные рожицы. И та, что была с Мирошем, тесно, по-хозяйски обнимала его за шею, а его ладонь легко устроилась у нее на бедре. Так, что в том же самом месте Полина почти чувствовала и тяжесть, и жар прикосновения. Кожа горела. А он улыбался, глядя не на камеру, с которой их кто-то снимал, а мимо.

Что было сначала? Паника? Нет, пожалуй, недоверие собственному зрению. «Мало ли», - твердила она про себя, цепляясь за ошметки надежды. Но «мало ли» не случилось.

Девка на фото была «отмечена».

Angeli4ka.

Профиль.

Три снимка в одной публикации. Самой последней. Подписанной пафосно и глупо.

#onelove #mirosh #яэтосделала девочка со взглядом прошлой зимы, мне б тебя рассветом укутать

На первых двух были сэлфи с Ваней, на одном кривлялись и ставили друг другу рожки. На другом – лизались на камеру в самом прямом смысле слова. «Девочка со взглядом» старалась, приняв эффектную позу, в которой почти не было видно ее лица, но очень хорошо – лоб и закрытые глаза Ивана. Третье фото – почему-то на подушке. Его запрокинутая голова, полураскрытый рот, по которому ясно – смеется, и ладонью прикрытый лоб, то ли от света, то ли от смеха. И Angeli4ka с голыми плечами и грудью, скрытой простыней.

Полина отказывалась верить в то, что видела, и настырно рыскала по всем известным ей страницам. Подтверждений не находила, но и доказательств того, что этой девицы нет в жизни Мироша, – тоже. Ей оставалось лишь следить за профилем Angeli4kа. Временна?я петля сжалась до точки ожидания нового поста. Аристарху сказалась больной, Лёльку откровенно игнорировала, матери слала короткие смс. И зависала часами, разглядывая новую фотографию с глупыми подписями, тэгами и сердечками.

Она медленно сходила с ума, не выпуская из рук телефон и каждую минуту обновляя страницу. Angeli4kа с Мирошем, квартира-студия, Мирош с гитарой, плюшевый медведь…

Безумие прервалось спокойным и уверенным голосом Стаса:

«Здравствуй, Поля».

В темноте комнаты мерцал лишь экран ноутбука. Она глянула на время: было немногим больше двух ночи. И прижимая трубку к уху, Полина осознала главное – она сама позвонила Штофелю.

И еще она понимала: ей некого винить, кроме себя. Но все же оправдывалась тем, что порой прикладывала все усилия – быть женой, матерью, другой женщиной, в жизни которой никогда не было никакого Ивана Мироша.

У нее ничего не вышло. Она застряла в том дне, в той минуте, когда получила его чертово сообщение. Это не было заметным внешне. Полина была успешна в карьере, уверена в жизни, обеспечена и красива. Чего еще нужно для счастья? Но что бы она ни делала, чего бы ни добивалась, с чем бы ни расставалась – все было проходящим. Не волновало и не трогало.

Пустота.

Тем своим звонком Полина дала Штофелю право звонить ей. Вечное, пожизненное. В своем болезненном состоянии, именуемом «Мирош», она сама не заметила, как стала его женой. Несколько лет он звонил ей на правах мужа. А теперь, после развода, он звонил ей на правах отца их ребенка.

Не оставлял в покое, не давал забыть о прошлом. Не давал забыть о Лёне, которого сам же не отдал ей. Она не возражала. Она принимала все, что падало на ее голову в бракоразводном процессе, как наказание за собственные ошибки. Но позволить себе привыкнуть к ребенку не могла – иначе все зря. Все попытки вырваться – зря. Все усилия, приложенные для того, чтобы сейчас иметь возможность дышать в одиночестве – зря.

А Штофель, будто чувствовал, где она и с кем, названивал все чаще. Теребил, дергал, преследовал, как гончая. И ведь она знала, что у него уже полгода другая женщина. Интернет никогда не молчит. Да и Стас наверняка приложил руку к тому, чтобы она как можно скорее узнала, разрушая при этом все надежды на то, что когда-нибудь оставит ее в покое.

Жить под колпаком – это ее новая реальность. Даже когда Мирош во время репетиции выкрикивает текст своей песни, подробно разбирая каждую фразу в перерывах между игрой. А она сама внимает каждому его слову. Все равно раздается телефонный звонок, выдергивающий ее из вселенной, в которую она рвалась всеми силами, но которая не принимала ее.

За время их развода репертуар текстов Штофеля Полина изучила досконально. И отвлекаться от работы повода не видела. Но когда телефон засветился третьим звонком за полтора часа, пришлось ответить.

Иван отпустил всех на обед, но за окном лупил такой ливень, что выходить на улицу совсем не хотелось. Полина заняла один из дальних углов, в котором, вместо привычных стульев, стояло небольшое, но удобное кресло. В нем она и устроилась – уютно и почти по-домашнему, потягивая кофе с круассаном. Выпечку привезла сегодня Таранич лично, целый пак, правда, к перерыву сама втоптала половину. Обеденная идиллия и была нарушена Стасом.

- Привет, - нехотя проговорила Полина в трубку, понимая, что сейчас у него разгар рабочего дня, и просто так названивать почти без перерыва он бы не стал.

- У Лёни температура тридцать девять и рвота. Мы в клинике, - раздраженно отчеканил Штофель без какого бы то ни было приветствия. – И спасибо, что ответила.

- Я на работе, - оправдываясь, вздохнула Полька.

- Я тоже был на работе, когда мне позвонила Елена Петровна. У меня шло совещание. Я сорвался в больницу, оставив полтора десятка людей подвешенными в воздухе. Померимся, у кого работа важнее? Или кому не насрать на ребенка?

- Ты выиграл, - она отставила в сторону кофе и села ровно, как за роялем. Домашний уют закончился. – Что врачи говорят?

- Пока ничего не говорят, - Штофель явно пытался успокоиться и перевести дыхание. Ему недавно исполнилось тридцать восемь. Он был помешан на своем ребенке. И чего уж скрывать – на его матери. Далее голос зазвучал ровнее, хотя и взволнованно: - Мы устроились в палате. Елена Петровна останется на ночь с ним. Забора анализов пока не было, ему сразу укололи противорвотное. Он бледный совсем.

- Стас, не накручивай себя раньше времени. Выяснят. Все будет нормально.

В это самое время Мирош, традиционно оседлавший колонку, резко поднял голову от своих каракулей и скользнул взглядом по Полине. Потом снова опустил глаза и выкрикнул: «Влад, мысль есть!»

В трубке, между тем, продолжал говорить Штофель:

- Я не накручиваю. Скорее всего, это какая-нибудь банальная кишечная инфекция, но хорошего все равно мало. Обезвоживание. Да и вообще… Ладно, извини, пришла сестра анализы брать. Я буду держать тебя в курсе.

- Да, конечно. Только, пожалуйста, не впадай в панику, если я не отвечаю. Моя никчемная работа не всегда позволяет.

- Тогда, может быть, ты меня наберешь, когда сможешь, дорогой мой министр?

- Перестань. Я лишь попыталась объяснить.

- Я понял. Я серьезно. Когда можешь звонить – звони, - последнее предложение отзвучало с нажимом.

- Ты тоже звони, ладно?

- Штофель, заканчивай! – раздался от стойки с микрофоном «дружелюбный» рык солнцеликого фронтмена.

- Риты все равно еще нет, - глухо буркнула Полина, покидая свою несостоявшуюся нору.

Мирош мотнул головой, взглянув на нее. И теперь уже ровно проговорил:

- Не будем терять времени. Прогоним место с твоим соло.

Спорить было бессмысленно. Полька снова оказалась за роялем. Заставила себя сосредоточиться, но играла скорее как робот, чем как живой человек. Совершенно бездумно, выбитая из колеи Стасом. Ее «звони», что и следовало ожидать, он воспринял слишком буквально. Экран телефона, который она устроила рядом с собой, то и дело озарялся входящим звонком.

Пользуясь каждой возникающей паузой, Полина перезванивала и слушала короткими, но подробными рассказами, что взяли анализы, поставили капельницу, велели поить. Чуть позже Стас сообщил, что температура спала, и Лёня уснул под капельницей. Голос его все еще звучал взволнованно, хоть он и старался это скрыть.

Возвращаясь к работе, Полина подумала, что можно все же съездить в Одессу. Наверное, даже нужно. До Берлина несколько дней. Перед вылетом – два выходных. Она бы ненадолго. И прилетела бы сама чуть позже – это же ничего?

И снова загорался экран, и она шептала в трубку, вслушиваясь в ответные слова. Так, словно их разговор сегодня и не прерывался, растягиваясь в бесконечность.

Уже под вечер, когда Полина точно знала, что в ближайшие минут двадцать, а то и тридцать не понадобиться, вышла из студии с тем, чтобы снова набрать Штофеля, спокойно поговорить и узнать все последние новости.

- Ну, в общем, все не так плохо, - с некоторым облегчением сообщил ей Стас, - анализы терпимые, банальный гастроэнтероколит. Понятия не имею, что Лёнька съел, но желудок это не принял. Уже мультфильмы смотрит и играет с Еленой Петровной. Он, оказывается, терпеливый. Целый день под капельницей, а медсестрам катетером хвастается, представляешь?

- Наверное, не представляю, - улыбнулась Полина. – Я больниц всегда боялась.

- Я знаю, Поль. Помню, - ответил он, и голос его звучал тепло. Когда она лежала в роддоме – естественно, в Штатах, где Стас тогда плотно работал и куда приволок ее рожать, кажется, не было ни дня, чтобы он оставил ее без своего внимания. И даже если не мог навестить, старался урвать время хотя бы для скайпа. Потому что она боялась больниц.

- В клинике надолго оставляют? – быстро спросила она, прогоняя прочь воспоминания.

- На пару дней точно. Говорят, если забрать сейчас, организм сам не справится, надо еще капать… Поль, он к тебе хочет.

- Стас… - Полина прижалась лбом к стене и прикрыла глаза. Был ли выход из ее собственной бесконечности? – Я не могу сейчас. У меня сольники в филармонии… и проект новый. Я сплю урывками.

В трубке на мгновение повисла пауза. Но мгновение это было кратким, как всякая передышка, которую ей позволяли окружающие.

- Ну да, я как-то забыл, что у тебя в твоем графике никогда нет времени повидать Лёньку.

- Стас…

- Это же я слушаю каждый день восторги, что у него мать – фея из пианино. Его термин, Поля! Он придумал! У него все есть, понимаешь? Я все ему даю! Но я – не ты. Я не могу заменить ему тебя. И потому самого важного у него не будет никогда.

- Ну объясни сыну, что его мать не фея, а злая ведьма, - проговорила Полина, по-прежнему опираясь о стену.

- Ключевое в этом предложении – мать. Я жалею о том, что сделал при разводе. Слышишь? Ладно я… к нему – вернись.

- Так всем будет только хуже.

- Да куда уж хуже, - медленно ответил Стас, и она почти видела, как он растирает лоб в вечном жесте усталости и сомнений. – Ладно. Я все понял. Позвоню потом.

- Да, хорошо, - она отлепилась, наконец, от стены и открыла глаза. Ничего не изменилось. В трубке – Стас. За стеной – Мирош. Один хочет от нее всего, другой ничего. И никого не волнует, чего хочет она сама. Полина вздохнула. – Ты… ты передай Лёне привет.

- Вечером сама передашь, когда будешь дома. Поговорите по телефону. И только попробуй… только попробуй, я ему сейчас скажу, что ты позвонишь, - процедил он. – Пока, Полина.

Стас сбросил вызов, а она повернулась, чтобы войти обратно в студию, вряд ли понимая, что там сейчас происходит, но представляя со смешанными чувствами предстоящий вечерний разговор, от которого не отвертеться. И зря. Потому что не успела толкнуть дверь в зал, как та распахнулась, и перед ней оказался Мирош – бледный, взъерошенный и злой.

Несколько секунд он молча буравил ее взглядом, в котором легко угадывалось такое бешенство, какого она никогда в нем не подозревала. А потом, видимо, взяв себя в руки, он ядовито процедил:

- Тебе, Зор… Штофель, из Министерства культуры звонили, да?

- Из Администрации Президента, Вань, - вяло огрызнулась Полина и нырнула в открытую дверь.

Глава 7

* * *

Иван сам не понял, как доехал до дома и ураганом ворвался в квартиру. Под ноги бросился кот – черный хромой бродяга из приюта, чудом оставшийся живым, никому не нужный и никем не любимый. Прямое вещественное доказательство человеческой жестокости, сейчас он чуток пришел в норму, вопил и требовал жрать.

- Заткнись! – рявкнул Мирош животному и ломанулся в кухню, на ходу разбрасывая кроссовки, куртку, перчатки и параллельно превращая собственное жилище в свалку.

Раковина. Кран. Холодная вода.

Через мгновение эта вода лилась ему на затылок – сам себя окатил, застыв над сливом, отфыркиваясь и пытаясь остыть. А она забивала глаза, ноздри, мочила футболку и волосы. Иван часто дышал ртом и уперто не вылезал из-под струи. Как будто бы это должно было помочь. Проще себя в морозильную камеру запихнуть. Кай несчастный.

У этого Кая мозг пылал, субстанция под кожей, которой сочатся раны, – кипела. И он не знал, как унять жжение, охватившее все его существо.

«Ты тоже звони, ладно?»

Да твою ж мать!

Мирош вырубил воду. Стащил футболку и с остервенением стал вытирать ею шею, лицо и волосы. Приблуда продолжал наматывать вокруг него круги, но вопить уже не осмеливался, держался чуточку осторонь.

- Заткнись, я сказал, - бросил Мирош зверю, предупреждая любые попытки издавать требовательные вопли.

Кошачьи консервы, кошачья миска. Нахер ему вообще сдался этот уродец, когда он сам уродец. Даже еще хуже. Извращенец чертов. Из них с Карамбой вполне можно составить выставку мерзостей. Два экземпляра. Кот и его хозяин. Только у кота, в отличие от него, хоть аппетит здоровый. В себе Мирош давно не видел ничего здорового.

Убедившись, что животное удовлетворенно заработало челюстями, он, ожидая, когда напряжение сменится опустошенностью, как это и должно быть, метнулся в гостиную. Музыку – врубить, чтобы уши закладывало. Ви?ски – в бокал, с горкой. Себя – на лоджию, проветриваться. Как есть, без футболки. Ожидания, что на тополе напротив окон притаились долбаные фанатки, которых можно послать матом, срывая горло, не оправдались. Смешно.

Что еще-то?

Телефон в кармане джинсов.

Поеживаясь от холода, он вытащил его и запустил Ватсап. Два сообщения от Марины. Одно от Боднара.

Нахер. Потом прочитает.

Делая глоток из бокала, он щелкнул по чату с мисс Кларк. У нее часа три дня.

Mirosh: Привет, ты тут?

Mia: Привет! По делу или поболтать?

Mirosh: Я тебе сброшу наши записи последние? Черновик, но мне нужно твое мнение, что я там вытворяю.

Mia: Конечно! Но сейчас я несколько занята, вечером. Ок?

Когда у нее вечер – он спит. Или в бессоннице сходит с ума.

Еще секунда.

Mirosh: Приезжай в Берлин, пожалуйста.

Mia: Мои дела не отменятся. Мы уже говорили об этом.

Mirosh: Мне бы очень пригодилась твоя помощь. А тебе бы не помешал отпуск. Обещаю устроить экскурсию и показать, где самый вкусный кофе.

Mia: Воспользуйся шансом и начни сначала не только карьеру.

Иван хохотнул. Сделал еще глоток. Вискарь обжег горло.

Не жди.

Я не могу.

Поспешил.

Ошибся.

Каждая фраза – ударом в висках. Ударом под дых. Ударом в спину.

Но постепенно, вопреки всему, напряжение его отпускало по мере того, как хмель бил в голову. Он теперь стал легко и быстро пьянеть. Два года не брал в рот, пока сюда не вернулся. И вот пожалуйста. Легкая слабость в ногах. И пульсация в висках.

Mirosh: Почему ты уверена, что я могу?

Mia: Потому что тебе 26 лет.

Mirosh: Ты меня переоцениваешь) Всегда переоценивала)

Mia: И поэтому ты зовешь меня в Берлин =)))

Я зову тебя в Берлин, чтобы не сойти с ума!

Mirosh: Признавайся – завела кого-то?

Mia: Да, у меня есть близкий друг.

Mirosh: =)

Mirosh: Так и знал. Он тебе подходит?

Mirosh: Он тебя веселит?

Mia: Мне с ним хорошо.

Ну хоть кому-то на земле хорошо! Пусть у черта на ногах в долбаном Торонто!

Mirosh: Наверное, я рад, что так вышло. Еще не совсем, конечно. Но когда переживу Берлин, точно буду рад. Песни-то послушаешь? Мне все еще нужен преподаватель по вокалу))

Mia: Обязательно послушаю. Пригласи кого-нибудь с собой, все будет хорошо. А я для тебя – старая тетка, которую ты, к тому же, не любишь.

Mirosh: Я не буду это комментировать, бабуль.

Mirosh: Вопрос можно?

Mia: ??

Mirosh: Я же лучше него целуюсь?

Mia: Ты пьян?

Mirosh: Нет, но планирую=)

Mia: Ложись спать. Утром все будет по-другому.

Она перестанет быть сестрой? Утром – она перестанет быть ему сестрой?

Иван поднял глаза и посмотрел на улицу. Растерянно, устало. Впервые осознавая за это время, где и в каком виде находится.

Сделал еще глоток напитка – завтра репетиция, но сейчас на это было плевать. И взглянул на экран мобильного. Последняя попытка ухватиться за разум успехом не увенчалась. На этом можно упасть на спину лапами кверху. И позволить себя допинать.

Mirosh: Могу я рассчитывать на кофе из Старбакса и прогулку по набережной, если меня занесет доучиваться?

Mia: С удовольствием угощу тебя кофе!

Mirosh: Спасибо, мисс Кларк. Жду вашей оценки своей работы))))))))

Главное – это улыбка. Смайлик в конце, чтобы не казаться невменяемым. С вменяемостью были большие проблемы. Телефон полетел в противоположный угол лоджии, а Иван залпом осушил бокал. Одним махом. Раскрыв рот, смотрел в темноту, а видел фосфоресцирующие глаза приблуды.

Вот так и все. Не получилось. Хотелось ли? Действительно хотелось? Да черта с два. Ему нужен был хотя бы кто-нибудь, чтобы удержать себя по эту сторону человеческого разума.

Впрочем, оставалась ли теперь надежда на это…

«Ты тоже звони, ладно?»

Она говорила негромко, но ему хватило, чтобы расслышать. После озвученного имени «Стас» Иван не мог не вслушиваться. А единственного выдоха «Вань» – оказалось достаточно, чтобы он на секунду оказался в их прошлом, когда они были «Полька» и «Ванька».

Мирош позволил себе глухой стон – вместе с ощущением слабости и опьянения. И воспоминание о том, как она прошмыгнула мимо него в дверном проеме. В нескольких сантиметрах, старательно обходя, тогда как в нем вспыхнуло острое, на грани жизни, желание, чтобы она коснулась его ненароком.

Не коснулась. Но запах ее духов обдал его свежестью и ненормальной, неправильной, дикой потребностью схватить здесь, сейчас, прижать к стене и вжаться в нее всем телом, забыться и все забыть.

Извращенец. Урод. Псих. Кусок дерьма, не способный управлять собственными страстями. Потому что страсти, какими бы яркими они ни были, оказывались вторичны – они исходили из главного, из его сути. Полина была в нем, вся, целиком. Как тогда, так и теперь. И понадобилось совсем немного времени, чтобы осознание этого встало в полный рост.

Он хотел ее. Он любил ее. Он был частью целого с ней. Всегда. Даже теперь, когда ясно, что вся их цельность и все их единство – всего лишь повторяющиеся элементы в одном участке генома. А все остальное – невозможно, даже если она совсем близко, всего лишь оглянись за спину, чего он почти никогда себе не позволял.

Все эти недели, пока шли репетиции, Мирош придерживался единожды выбранной стратегии. Иг-но-ри-ро-вать. Ему было плевать, как она выходит из этого игнора в отношении работы, но любое проявление эмоций с его стороны грозило сносом башки. А терять голову он не мог, потому что слишком многое было на кону – для нее же, пусть она и не знала этого.

Ивану казалось, что он справляется, казалось, что у него получается ничем не выдать, как ему страшно и больно. И вместе с тем, с каждым днем эта сдержанность давалась ему все труднее.

Дело в том, что он начал к ней привыкать. Снова, как когда-то. Привыкать к ее присутствию. К ее негромкому голосу, так редко раздающемуся в противовес его воспоминаниям. К ее чертам – чуть заострившимся, обретшим окончательную форму, ставшим завершенным полотном вместо наброска. К ее глазам, подернутым льдом, за которым, он знал это, помнил, было тепло и мягко. Нежно. И к ее пальцам, выворачивавшим его мехом внутрь. Неважно, касались они клавиш рояля или прокладывали дорожку по его животу к паху, заставляя плавиться от желания.

Прошлое и будущее переплетались для него в этой проклятой студии, когда она была рядом. Почти каждый день – рядом. Никуда не девалась. И ни секунды этого времени Мирош не отдал бы, сохраняя каждую как сокровище в своей памяти.

Я скучаю.

Я знаю.

Я тоже.

Мазохизм. Тоже извращение. Но лучше быть мазохистом, чем то, что случилось с ним. С ними.

Иван начинал испытывать холод. Ви?ски больше не грел его изнутри. Карамба запросился с лоджии в комнату, начиная завывать дурным голосом.

- Ну прости, старик, - хрипло проговорил Иван и улыбнулся – для полного счастья осталось за три дня до Берлина простудиться. Герр Геллер, несомненно, оценит высококлассный гроул, но Иван плохо владел его техникой. Да и под концепцию альбома не подходило.

Он встал с кресла, подхватил кота и толкнул дверь, заходя обратно в гостиную, где было тепло и где орала музыка. Сделал тише. Набрал еще вискаря в бокал и вместе с бутылкой переместился на диван.

Мирош не лукавил перед Мией, заявляя, что «еще» не пьян. Надраться было самым простым выходом, тем более, что сейчас для этого и правда надо было немного. Холодный душ утром скроет следы возлияний. Потом репетиция и снова Поля. Откуда взялась, для чего?

Чтобы он сорвался?

Срывался ведь уже. Больно и стремительно – срывался через полгода после того, как уехал… нет, сбежал. Уехать – это объяснения, прощание на перроне, последнее прости. А он мудак, который ее бросил. И свалил, оставив одну разбираться со всеми возможными последствиями. И это его душило тоже. Она должна была ненавидеть. По всем правилам и по всем законам. Такое не прощают. Впрочем, наверное, непрощение – его участь. Пусть лучше непрощение, чем безумие, которое охватывало его подчас, когда он крушил предметы и собственную жизнь во время приступов бешенства, гасимых только препаратами.

Дурному учишься быстро. Уже очень скоро он мог раздобыть дозу в любой точке земного шара, где бы они ни болтались. У него мозг так работал – на поиск. Нужный форум, нужная точка, нужная дрянь.

Однажды вот таким, обдолбанным, он собирался ломануться обратно в Одессу, забирать Полину. Иван уже не помнил, с чего началось, но чувствуя в себе силы и способности преодолеть все на свете, думал, что химеры за его спиной – это прежние крылья, которые позволяли летать еще недавно. И морды в зеркалах и окнах – его собственные отражения, нашептывающие ему удивительным многоголосьем: «Забирай, забирай, забирай!»

Они отыграли очередной концерт, которые тогда, под кайфом, сливались для него в один сплошной рев и шум. Он точно помнил, как едва не заглохнул на «Втором Рождестве», когда Тарас резко заиграл по-своему, не так, как в записи это делала Поля. И его долбануло. Никто никогда не сыграет ему так, как она своими тонкими белыми пальцами. Никто. Никогда. Не сыграет.

И потом, в номере гостиницы, продолжая догоняться алкоголем, Мирош принялся возводить собор. У собора были прочные стены.

Он приедет к ней. Он все ей объяснит. Она поймет – не может не понять, потому что тоже любит его. Потому что тоже не может без него. Потому что каждый час слышит его голос и каждый миг жаждет его прикосновений. Потому что встречала его на перроне, когда он возвращался из своих поездок, и потому что, не снимая, носила его подарок – браслет с мелкими ракушками.

У собора были высокие шпили.

Они уедут далеко, туда, где родители их никогда не найдут. А если найдут – им с Полиной будет плевать. Денег заработают. Детей – если захотят, так усыновят. Фамилии у них разные, никто ничего никогда не докажет. Да и кому они нахрен нужны? Кроме друг друга – кому? Не подкопаешься. И это разумно. Да, да! Разумно, потому что жить так, как живется сейчас, – нельзя никому и никогда.

У собора были витражи удивительной красоты.

Они никогда уже не расстанутся. И никогда ничем не обидят друг друга. Они сумеют забыть то, что случилось. Они постараются. Он постарается! Иначе сдохнет. Точно сдохнет. Однажды не выдержит и ломанется из окна. Или голову себе прострелит. Его ждет Клуб 27, а он ни черта не хочет в этот клуб.

Мирош смеялся и метался по номеру, скидывая вещи в чемодан и собирая документы. Морды мельтешили за окнами и в зеркалах, отражались на глянцевых поверхностях и троились в его глазах. И он не мог себя остановить.

До тех пор, пока не увидел в одном из зеркал воочию собственное творение.

У собора не было фундамента.

Его сносил с места любой порыв ветра. По нему били молнии, заставляя гореть деревянные балки. С него осыпа?лись камни и, оглашая воздух звонким дребезжанием, бились его стекла, падая на землю и рассекая кожу до крови.

Они оба с ней были бы прокляты. Навсегда. Если Поля в своем уме, ей нельзя соглашаться. Потому что однажды она его возненавидит так, как никогда не будет ненавидеть мудака, который ее бросил. За то, что он делал с ней, заставляя выбирать. Нормальную жизнь и нормальную семью без него. Или это полусуществование с ним, в котором все насквозь фальшиво: муж – не муж, дети – не дети, дом – не дом.

Он не помнил, как отключился. Заснул или потерял сознание. Но утром нашел себя глядящим в белый подвесной потолок и ловящим свои отходняки. Номер был разворочен. А костяшки пальцев сочились кровью. Он разбил зеркало в ванной. Это увидел уже потом.

А после, месяцами, годами так и жил, чувствуя эти вечные отходняки и видя временами снесенные шпили собора.

Теперь же – четыре недели. Всего четыре недели – и полным ходом идет отсчет времени до нового помешательства. Быть кем угодно: братом, другом, коллегой. Только бы рядом. После пяти лет пустоты этого довольно. И вместе с тем так ничтожно мало, что сегодня, едва услышав чужое имя в ее устах, он едва удержал себя, где стоял. И то ведь не до конца, если судить по дверному проему.

Штофель. Штофель она. И «известный бизнесмен, общественный деятель и меценат» Станислав Штофель, в каком бы он ни пребывал статусе, выгрыз себе место в ее жизни теперь навсегда. Он был до их романа тем летом. Он был после него. Он был даже теперь, когда они развелись. И это Мирош, а не Штофель, оказался По?линой ошибкой. Штофель сбылся, как до?лжно. Уверенно и спокойно, выбивая из Ивана все его дерьмо и все его надежды на то, что Поля хотя бы немного принадлежит ему.

И что его нелепые дежурства под ее домом в течение всего этого месяца позволяют чуточку, немного, по самому краешку – коснуться ее. И что самое главное – на беду и на счастье – в них обоих по сей день не перегорело. И что она точно так же скучала по нему, раз пришла в проект. Не только ведь работа. Не могла там быть только работа.

Иван потер глаза и вырубил музыку. Быстро пьянея, он все же медленно остывал.

У него вариантов нет.

У них вместе еще несколько недель.

Несколько репетиций.

Концерт.

Не вся история еще досказана. Не отмучился. Не получил всего, что хотел, – в звуках ее голоса и музыке из-под ее пальцев сказано еще не все. Не дозвучало.

Утром следующего дня Иван ехал в студию почти спокойным.

Подъем в шесть. Велотренажер и пару гантелей. Холодный душ. Завтрак с котом. Оба жрали творог. Кот без примесей. Мирош – в виде горячего бутерброда с зеленью. Организм после ночных бдений пару раз пытался взбунтоваться, но воли ему дано не было.

Сегодня планировалась последняя репетиция перед Берлином. Пару дней на сборы, и они улетают. Для него – пару дней передышки. Или вакуума, в котором нечем дышать. Иван запутался. Но анализировать это прямо сейчас – фитиль коротковат, жахнет.

Потому, выруливая к парковке перед зданием «SmileStudio», он запихивал себя в футляр, в котором находился все последние недели. Из него в принципе никак нельзя было выбираться наружу. Нигде. Даже на Оболони и в собственной конуре.

Иван вышел из машины, закрыл дверцу, пиликнул ключом. Чтобы почти сходу столкнуться с Полиной не-Зориной, пробегающей между рядами автомобилей.

- Стас, я приеду завтра, - донеслись до Ивана ее слова.

- Завтра? – вслух охренел он и застыл возле своего джипа, глядя на нее во все глаза. Полина говорила по телефону. Очевидно, с бывшим. Или немного настоящим? Или будущим? Кто вообще разберет, что творится в ее личной жизни!

Она услышала. Вскинула на него взгляд – испуганный и удивленный одновременно, быстро кивнула, отвернулась, успев ухватить подол юбки, который ветер не ко времени решил взметнуть гораздо выше любых приличий, и продолжила разговор:

- Я думаю, к обеду буду.

Мирош ошалело прислонился спиной к своему джипу, сунул руки в карманы и внимательно смотрел на нее, не понимая, что делать или говорить, но при этом не в силах пройти мимо. Длинные ноги, тонкая талия, высокая грудь. А ведь рожала. Изменилась ли? Тело изменилось? Как оно вообще меняется?

Иван сглотнул и метнулся взглядом к лицу.

Полина на мгновение остановилась напротив него, споткнувшись об этот его взгляд, без звука, губами проговорила: «Привет!» - и, очнувшись, сорвалась с места.

- Я приеду, я обещаю!

- Вообще-то у тебя контракт! – не выдержав, крикнул ей вслед Мирош.

И не знал, слышала она его или нет.

Между тем, Полина, не оглядываясь, быстро поднялась по широким ступенькам и скрылась в здании. Продолжая что-то «обещать» бывшему мужу. Вернее, не что-то. Все бросить – и приехать! Перед его глазами все еще стоял взлетевший вверх подол ее юбки и то, что под ним, а внутри уже ворочался мерзкий, отвратительный, черный насквозь вопрос: а вдруг ничего и не кончено? Вдруг она все еще с ним? У них же ребенок все-таки…

Мирош на мгновение откинул голову, всмотревшись в небо до рези в зрачках и пытаясь успокоиться.

Ему казалось, что мозг на грани взрыва – такими яркими вспышками замельтешила картинка объективной действительности, а это совсем никуда не годилось. Вот только при осознании этого факта, шею хотелось свернуть всем и сразу с не меньшей силой, как если бы он не сознавал. Может, этот мудила на майбахе ей изменил, и она потому ушла? А теперь простила? Бабы вообще любят прощать, когда семья и дети…

Все бросить и уехать! Да охренеть!

Мирош со всей дури треснул кулаком по дверце своего автомобиля и снова взглянул прямо перед собой. Под ярким апрельским солнцем поблескивал кофейный Infiniti Q30. Видел раньше, никогда внимания не обращал, а тут бросилось в глаза. Ничего так тачка. Отсудила? Оставил?

Скрежетнул зубами и с трудом отодрал себя от места, к которому, казалось, присох. Его пять минут передышки и одиночества закончились, когда окликнул показавшийся поблизости Вайсруб:

- Последний день здесь. Как настроение?

- Зашибись, - хмыкнул Иван и взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньку.

Когда он вместе со своим «зашибись настроением» ворвался в репетиционный зал, все были в сборе. А Ванька рванул к Полине, с трудом себя контролируя.

- Рыба-молот в курсе? – прорычал он, глядя ей в лицо.

- В курсе чего? – непонимающе переспросила Полина, отпрянув от него.

- Что ты уезжаешь. В понедельник нас ждут в Берлине.

- До понедельника еще есть время.

- Два дня, Штофель! Успеешь? – «ублажить своего майбаха».

Полина тряхнула головой, надеясь, что происходящее – наваждение. Но злая морда Ивана никуда не делась. И все еще веря в торжество разума, спросила:

- Что успею?

- Два дня, Штофель! Успеешь? – «ублажить своего майбаха».

Полина тряхнула головой, надеясь, что происходящее – наваждение. Но злая морда Ивана никуда не делась. И все еще веря в торжество разума, спросила:

- Что успею?

- Вернуться до отлета!

- Вот этого точно нет в контракте! – неожиданно рявкнула она.

- Повторяю вопрос, Штофель: с Таранич согласовано? Она тебя порвет, если в понедельник не соизволишь явить себя в Берлине! – «И я порву!»

- Не ори! – продолжала орать она сама, не обращая внимания на «зрителей». – Я буду в понедельник в Берлине. А то, чем я занимаюсь в свободное время, не собираюсь согласовывать ни с ней, ни, тем более, с тобой!

- Прекрасно! – еще больше вскипел он. – Тогда, может быть, поработаем? А то тебе же, наверное, еще собраться надо?

- Ты хочешь помочь?!

- Я хочу, чтобы был нормальный рабочий процесс! Без твоих прихотей. У Снежной королевы исключительный рабочий график! Со Снежной королевой все согласовывать! А еще у Снежной королевы дела, ей не до наших планов!

- То есть это я сейчас нарушаю нормальный рабочий процесс, да? – уточнила Полька.

- Ты валишь из города, никого не предупредив, накануне перелета!

- У нас два свободных дня! – для наглядности она показала ему два пальца на руке, потом обвела взглядом присутствующих. – Заметь, у всех! И каждый из нас имеет право провести их так, как считает нужным!

Иван с трудом оторвал взгляд от ее лица и пальцев, маячивших перед его носом. И вслед за Полиной посмотрел по сторонам. Присутствующие тем временем с вытянувшимися физиономиями взирали на зарвавшегося солиста и успешно отбивающуюся пианистку. Иван сглотнул. Мотнул головой и выдохнул:

- Ты гарантируешь, что в понедельник летишь с нами?

- В понедельник я буду в Берлине!

- Вот и договорились, - процедил сквозь зубы Мирош и отвернулся от нее.

Оказавшись у микрофона, он разглядел ухмыляющуюся морду Комогорова и сердито потянулся за своими наушниками.

- Саш! – рыкнул Иван Вайсрубу. – Сегодня еще раз попробуем «Линду». Запись есть, но мне два места не нравятся. Быстрее справимся – быстрее разойдемся. У всех – дела!

- Ну и что тебе не так с «Линдой»? – приподняв бровь, поинтересовался тот.

- Фортепианная партия. Хочу убрать Фурсу из проигрышей Штофель. И сократить в этих местах Тараса.

- О как! – полыхнул восторгом Влад и вернул шпильку: – А предупреждать не пробовал?

- С умением согласовывать у нас у всех проблемы. Есть к чему стремиться. Так что, Саш?

- Мне и прошлая версия нравилась, но давай. Кофе-то можно?

- Ты в курсе, где кофемашина.

Вайсруб козырнул, проследовал по указанному направлению. И принялся набирать дымящийся напиток в стаканчик.

Мирош обернулся к Полине. За спину. Так, как мечтал, но не мог позволить себе все эти чертовы недели.

- Я хочу усилить эффект от твоего соло после припевов.

- Каким образом? – деловито поинтересовалась Полина.

- Надо сделать его немного живее. Не скажу, что из адажио в аллегро. Но, мне кажется, если слегка ускорить темп, а не уходить в глуби?ны, будет интереснее. Особенно учитывая, что в целом песня…

- Заунывная, - подсказал Вайсруб. – Ну, если по-человечьи.

Остальные в зале заржали.

Полина улыбку сдержала, откровенно не понимая, что происходит, но настойчиво прогоняя желание спросить. Так же, как и не хотела сейчас ничего анализировать, потому что еще неизвестно, куда заведут размышления о том, что это такое сейчас было после стольких дней совершенного, практически идеального игнора.

Как нельзя кстати пришлась школа Фастовского. Мирошу до приват-монстра, как до Луны. Полина сдержанно кивнула, подтверждая, что поняла поставленную перед ней задачу.

- Ну отлично, - отозвался Иван. – Фурса, я допеваю припев – исчезаешь. Тарас – ты уходишь на задний план.

- Да понял уж, - отозвался Комогоров. Влад же ограничился кивком.

- Вайсруб, что там твой кофе?

- Горячий.

- Тогда, может, попробуешь занять свое место с ним или помочь донести?

- Справлюсь! – широко улыбнулся Саша и двинулся на выход из зала, чтобы удалиться свою комнату. – А вот ты, Ваня, страдаешь херней.

- Посмотрим, - усмехнулся Мирош ему вслед. – Ладно, поехали!

И они – «поехали».

Иван стоял у микрофона, с каждым мгновением все сильнее ощущая По?лино присутствие и каждое ее движение за его спиной. И это мучило его тем сильнее, чем более четко вставала перед ним истина: нихрена он без Полины уже не сможет. Она рядом. Он хотел бы застыть в этой секунде, пока она рядом. В этой мелодии, пока та звучит. Но «завтра в обед» Поля будет со своим Штофелем, который у нее в паспорте впечатан основополагающим фактором, на котором зиждется ее жизнь.

Мирош почти не контролировал, как его губы произносят заученный до каждого звука текст. Ни голос, ни дыхание, ни даже артикуляционный аппарат не подводили его, когда он пел. Подводила только выдержка. Держаться он уже не мог. Несло.

Я помню день, когда умирала Линда.

Я помню ночь, когда штурмовали Дубровку.

Я помню навязчиво и беспричинно много.

Я помню всю жизнь блужданием в лабиринте.

Я без пафоса слов – всего лишь бродячий киборг.

Я без средней до – до дури хрипящая глотка.

Я себе запретил искать в соцсетях твои фотки.

Я не властен над курсом моих фанерных улыбок.

Ударные смолкли. Басы исчезли. Тарас постепенно стерся из общей палитры звуков. Иван резко замолчал и махнул рукой, прерывая игру.

- Штофель, это что за «Ти ж мене підманула» сходу?

Рояль тоже резко замолчал. Полина вскинулась, но, сдерживая себя, спросила:

- По темпу или настроению?

- По настроению! Я что? Просил изобразить польку «Бабочку»? Или просто немного ускорить темп?

На По?лином лице едва заметно удивленно двинулись брови. Она промолчала и опустила взгляд на клавиши. Начала свою партию, вернувшись к предыдущей инструментовке, но чуть быстрее, как и просил Иван. Несколько секунд он слушал воспроизводимое. Потом удовлетворенно кивнул и, перебивая ее, брякнул:

- Терпимо. Давай сначала. Когда я замолчу, а ребята уйдут на задний план, плавно переходи на этот темп. Чтобы не резко. Сможешь?

- Да, - отозвалась Полина.

- Отлично.

Мирош снова отвернулся к микрофону, надел наушники и махнул музыкантам, чтобы начинали. Мелодия неспешно полилась по залу, а он, обхватив двумя руками микрофон, пытался справиться с навязчиво зажужжавшей в голове мыслью о том, что через несколько часов она будет паковать чемодан, чтобы ехать к этому своему… в семью, черт дери.

Я видел Землю еще до ухода из Рая.

Я ступал по трупам – меня научили не нюхать.

Я хотел лишь тебя, но давно ночевал по шлюхам.

Я глаза закрывал – и верил, что исчезаю.

- Зорина, я же просил плавно!

- Интересно, а как было? – негромко усмехнулась Полька.

- Как у дровосека. Топором рубанула – и перерубила к хренам.

В это мгновение время остановилось.

В висках резко застучало, и Полина захватила ртом глоток воздуха. Ей бы того Вайсрубовского кофейку… Мирошу на голову.

Дурочка, рыдавшая у лодки за камышами в Затоке, могла проглотить любой «бзик» щеголявшего участиями в фестах фронтмена восходящей группы. Солистка Национальной филармонии не могла смириться с глупыми «наездами».

В конце концов, всего, что имеет, она добилась сама, потому что достойна, а не потому что когда-то в самом начале ее поддерживал Стас.

Мирошу ли не знать! Впрочем, похоже, он и не знал ни черта. Никогда не знал, потому что просто провел с ней лето. А для нее это было всей ее жизнью.

Полина чертыхнулась в космос. Опустила глаза к клавишам, и руки ее, тонкие, нервные пальцы порывисто и отчаянно выдали главную тему Григовского «Горного короля». Сначала потихоньку, а потом уверенно, размашисто и одновременно с этим – с потрясающей точностью и глубиной звука, отточенными движениями фаланг и суставов, касаниями – уверенными и вместе с тем неуловимыми.

Этим бы и закончилось, если бы не Тарас. Тот неожиданно оживился и, мастерски скомпилировав мелодию, выдал заключительные пассажи темы самым патетическим образом – с надрывом, который не звучал в По?лином фрагменте, но сейчас пришелся кстати и заглушил жуткий рой мыслей в ее голове. Всей этой творившейся на глазах остальных музыкантов фантасмагории вторил послушный Полькиным пальцам рояль. А она сама понимала, что едва поднимет голову, увидит Ванькин взгляд, устремленный на нее – или мимо нее. И мысленно благодарила Комогорова за его нежданную поддержку.

Но мелодия завершилась. И когда смолкла последняя нота, от микрофона раздались хлопки.

- Класс! – с насмешкой в голосе констатировал Тарас.

Полина все же оторвала глаза от клавиш, чтобы посмотреть на Ивана. Неожиданно увидеть, как отросли его волосы – и он стал похож на себя… тогда, давно, когда пришел к ней посреди ночи. Заметить закатанные рукава рубашки, отчего были видны новые татуировки на руках, и их она не знала, кто-то другой накладывал на них мазь и повязку на ночь. И отвести взгляд, разглядывая собственные пальцы, до боли сжатые в кулаки.

- Класс, - мрачно повторил Иван. – Дрессировка симфонической музыкой прошла успешно! А теперь все то же самое, но в «Линде» можно? Штофель!

- А формулировки подбирать можно?

- Можно. Да-вай, по-жа-луй-ста, сна-ча-ла. Так подойдет?

- Ты сам помнишь, где начало?

- Помню. Мы играем? Нет?

- Да!

- Ок! Погнали.

Иван вернул на место наушники и махнул рукой, всем видом демонстрируя, что готов работать. И он работал, честно. Пытался работать. Держаться, унять колотящееся сердце. Каждую секунду понимая, что делает, и не в силах остановиться. Своим сопротивлением она заводила его еще сильнее. Как раньше. Как раньше. Как раньше, черт подери!

Когда-то он сказал ей в шутку, что однажды они обязательно поубивают друг друга. Неужели был прав? Неужели глупость, оброненная влюбленным мальчишкой, – пророчество? Они ведь, верно, убивали друг друга. Тогда и сейчас. Вот только в одном он все же ошибался. Полина смогла жить, у нее получилось. Не с ним – у нее получилось, а он без нее – никак.

Единственное, что вышло у него – обещанное ей «навсегда». У Мироша это оказалось навсегда.

Он слушал музыку, которую делали ребята, видел, как в соседнем помещении за стеклом кивает головой Вайсруб, периодически прикладываясь к кофе. Замечал вокруг себя слишком много того, что ему даром не надо, в то время как самое нужное – зло шпарит на рояле за его спиной. Какого хрена чертов микрофон так далеко стоит!

Я забыл про боль – она меня утомила.

Я забыл, что пил – хоть вчера, хоть на прошлой неделе.

Я забыл, где живу – я до черта привык к отелям.

Но я помню, как ты напоследок меня любила.

- Полина! Драматизма убавь! Это не увертюра к «Манфреду»!

- Да неужели! – с самым серьезным выражением лица поинтересовалась она и доиграла начатое. Принципиально. И лишь потом ядовито поинтересовалась: – Ты где про «Манфреда»-то слышал?

- А я поэзию люблю – забыла? Прочитал – пришлось слушать!

- Мирош! – донесся до них голос Фурсова. Мрачный, как весь этот день. – Тебе б самому градус накала страстей сбавить, а?

Басист стоял с сердитыми, перепуганными глазами неподалеку от барабанной установки Кормилина, так же с тревогой наблюдавшего за потасовкой. И весь его вид говорил о том, что нервы уже на пределе.

- Это всего лишь работа! – рыкнул на них обоих Иван и снова повернулся к Полине: - Правда, госпожа Штофель?

- Тебе виднее!

Желваки на его щеках заходили, отчего лицо сделалось совсем свирепым. Ванька сдернул наушники и подошел к роялю, нависнув над ней. Лицо ее. Близко. Родное лицо. И чужое, не его, а того «майбаха», к которому она прется на выходные.

- Почему ты не можешь просто сделать то, что я прошу? Это так трудно? Или мы ошиблись в выборе солистки?

- Я сто раз сделала то, о чем ты просишь. Ты не заметил?

- Не заметил! Может, мне самому тебе показать, как играть, если слов не понимаешь?

- Я академию закончила – забыл? – передразнила она Ивана. – У меня учителя всяко получше твоих были!

- Кто? Приват-монстр? Это, вроде, не Барри Шиффман из Королевской музыкальной академии Торонто?

- И что?

- У меня тоже были учителя! Так что кыш из-за рояля и слушай!

- Хреновые у тебя были учителя, - совсем тихо сказала Полина, чтобы слышал только он. Подняла к нему голову, но осталась сидеть. – Чертить ноты они тебя научили, может быть, даже играть. Но ты как был зарвавшимся пацаном, так им и остался.

По-прежнему нависая над ней, он замер. Его ладонь опиралась на крышку инструмента. А вторая вцепилась в спинку ее стула. Но нахальной уверенности на лице – как и не бывало. Затравленность в его взгляде едва ли ей могла сейчас померещиться. Та в разы усилила зеленую резь Мирошевых глаз. Глаза были теми же, что и пять лет назад, как когда он орал своей матери: «Садись в машину!»

Иван облизнул губы и так же тихо проговорил:

- А на что ты рассчитывала, когда пришла сюда?

- Мне интересно участвовать в этом проекте, - проговорила она заученную мантру.

И интересно, чтобы он вертелся, как уж на сковороде.

Мирош негромко хохотнул. Прижал указательный и большой пальцы к уголкам век, придавил до цветных пятен. Потом снова взглянул на нее.

- Ну ладно, - с неожиданно искренней улыбкой сказал он. – Участвуй.

И с этими словами развернулся на пятках и вылетел из студии, костеря уже не ее – себя. На чем только свет стоит. Ладно – зачем она. Он зачем полез к этой дуре?

- Саш! – крикнул Иван уже в коридоре. Офигевший Вайсруб вместе с остатками кофе в чашке показался из смежной комнаты.

- Меня буцать не надо! – предупредил он, шутливо подняв руки вверх.

- Кто бы пытался! Оставляем прежнюю версию. Дерьмовая была идея.

- Захочешь – попробуем еще раз в Берлине.

- Нет, время на это тратить еще…

Иван покачал головой. Он чувствовал себя воздушным шаром. Пробитым, мать его, воздушным шаром, из которого со свистом вышел весь воздух, весь пыл, вся жизнь.

- Остынь, - хмыкнул Вайсруб. – Девка не виновата, что ты не с той ноги встал.

То, что только девка-то и виновата, объяснять смысла не было. Тем более, Вайсрубу. Их свел несколько месяцев назад Тарас, который помогал в записи альбома для «Volens-nolens», пока Мироша судьба болтала за океаном. Пацаны расползлись, как тараканы. Но едва он явился и объявил о готовности работать, закрутилось. Саша Вайсруб заинтересовался саунд-продюсированием и вызвался помочь. С Боднаром они работали и раньше.

Из них получилась на редкость слаженная команда. Пока главный элемент не засбоил этим чертовым утром.

- Распускай их, - смилостивился Иван, потерев лоб. – Того, что есть, хватит для Геллера. Все устали.

Пусть собирают свои чертовы чемоданы и катятся на чертовы выходные ко всем чертям. Ну или в Одессу. Кому как больше нравится.

- Созвонимся, - кивнул ему Сашка.

- До понедельника я планирую спать и жрать, - мрачно хохотнул Мирош и с этими словами выполз на улицу, чтобы в глаза ударило яркое апрельское солнце.

Становилось тепло. Сухо. Даже отчасти зелено.

«В самых лучших городах пахнет морем», - вспыхнуло в Ванькиной голове. Здесь пахнет речной водой, ряской и тиной. Выхлопами машин, уличной едой и неугасимой жаждой мчаться за будущим, которое обязательно радужнее прошлого.

Выходит, этот город не самый лучший. Выходит, он так и не научился в нем жить.

И может быть, правильнее и легче бы все обошлось, если бы два года назад Влад не нашел его лежащим ничком на лестнице в подъезде. Все бы уже закончилось.

Но он был трусом. Пять лет назад сбежал от того, чтобы объясниться с Полиной глаза в глаза, а не отделываться смс-кой. Теперь научился бегать от смерти – каждый раз, когда тянуло задвинуть на все и найти дозу, потому что проклятый мозг все еще помнил, каково это – быть под кайфом, он заставлял этот же мозг вспомнить, через что прошел в клинике, пока вычухивался до нормального облика.

Говорят, чтобы противостоять своим желаниям, нужно быть сильным. Но нужен еще и страх. Слишком сильный страх – недосказать. Самому главному человеку – недосказать самого важного. Даже если это уже не нужно, а все, что у него было самым важным, Полине он мог рассказать только в своей музыке.

Парадокс. Альбом-посвящение ей. От первой до последней строки. Каждой нотой – ей. И она пришла его играть. Неужели так и не поняла?

Иван приподнял воротник куртки, надел очки от солнца и двинулся в сквер, направившись по одной из его аллей к станции метро. Спустился в подземку. Сел в вагон в первом попавшемся направлении и доехал до конечной, оказавшись у черта на рогах, а именно – в Теремках.

Там он перешел на другую сторону и покатился обратно. Не снимая очков, не опуская воротника. Не находя возможности прекратить эту гонку с самим собой.

Рев поездов и гомон людей, битком заполнявших вагоны на станциях, заглушали все на свете. А еще здесь было прохладно и не светило солнце. Ему казалось, он и правда остывал.

Потому, когда парой часов спустя снова оказался в сквере возле «SmileStudio» – нужно же машину забрать – чувствовал себя если не умиротворенным, то, по крайней мере, значительно успокоившимся.

Мирош уже почти дошел до парковки, когда прострелило – он страшно, непреодолимо, отчаянно хочет послушать запись сегодняшней репетиции, если Вайсруб ее не снес – с него станется. И не потому что та представляла собой какую-то ценность. Она не представляла. Ни одного оконченного, сведенного варианта. А потому что было же что-то особенное в этих минутах, когда им было плевать, что все смотрят. И ему почему-то казалось, что снова живы Мирош и Зорина. Даже когда она давно уже никакая не Зорина.

Тяжело вздохнув, Иван взлетел по ступенькам крыльца, вошел в дверь и замер.

В мире, сотканном из чередования звуков и тишины, на него обрушилась музыка. Сперва едва слышная, но усиливающаяся с каждым шагом.

Остановиться бы. Но Мирош не мог не идти. Вся его жизнь – крестный ход.

Еще там, на лестнице, он позволил себе осознать: это фортепиано. Тарас, как и остальные, наверняка укатил сразу после репетиции, и потому вариантов уже не оставалось. Но их не было с самого начала. Этот бы здесь не сидел часами, когда все разошлись, сбежал бы первым.

И с каждым движением по узкому коридору до самой двери Мирош убеждал себя не вслушиваться. Не впускать эти звуки себя, не позволить накатывающей боли охватить тело и разум.

Не вышло.

Стоило замереть на мгновение у самого входа в зал, как долбануло и забилось внутри, в той дыре, которая от них осталась. Где еще могло биться, если не там? Эта песня родилась в той наполненности, которую он выдрал из себя силой. Никогда он не был лучше, чем в то короткое лето. Никогда он не был чище.

Тогда. И сейчас, в эту секунду, когда чуть слышно шевельнулись губы, напевая под музыку, звучавшую под ее пальцами:

Второе Рождество на берегу

Незамерзающего Понта

Звезда Царей над изгородью порта.

Его ладонь коснулась гладкой поверхности чуть приоткрытой двери, толкнула ее, и он шагнул внутрь. И если думал, что долбанула мелодия, то ошибался. Дух из него вышибла ее ровная тонкая спина за инструментом. И бегающие по клавишам руки с длинными подвижными пальцами. Когда-то он заводился от одной мысли об этих пальцах.

Полет.

А он сам поймал себя в этом полете в одну секунду, когда понял, что прошел к своему привычному месту и взялся за гриф гитары. Глубоко вдохнул. И его музыка присоединилась к ее.

На короткий миг, не слышный обычному уху, рояль замолчал. Но тут же зазвучал снова. Не поднимая головы, лишь продолжая касаться клавиш пальцами, так же как пять лет назад и чуть иначе, Полина продолжала играть мелодию – то немногое, что оставалось у них общего. А может быть единственное.

Сейчас он уже не пел. Петь не хотел, сил на это не осталось. Он играл вместе с ней их лето и их жизнь – след в след, не останавливаясь, иначе, чем на записи, сделанной когда-то для мальчишек, когда они вдвоем попробовали создать что-то свое.

И только губы продолжали двигаться вместе с музыкой, неслышно, неуловимо.

И не могу сказать, что не могу

жить без тебя – поскольку я живу.

Как видно из бумаги. Существую;

глотаю пиво, пачкаю листву и

топчу траву.

Потом и губы перестали шевелиться. На единственное мгновение среди замерших в сиянии звезд их Вселенной он вдруг понял. Понял, почему она пришла. Нашел ответ на вопрос, который мучил его столько долгих, невыносимых, изнуряющих недель.

За-чем.

Зачем она здесь.

Все просто. Все всегда было просто. И искать не нужно – достаточно оглянуться за спину. Поля была за его спиной. Поля каждый день присутствовала в его жизни. Поля – вместо крыльев человечьих, пока он стоит у микрофона. Потому что иначе ей, ломая все на своем пути, приходить было незачем.

Это ее собственный рывок – отчаяния и безумия, знакомый ему каждым жестом.

У нее тоже оказалось на-все-гда.

Гитара замолчала. Иван обернулся к ней, и руки его безвольно свесились вдоль тела, в то время как кадык чуть подрагивал.

Полина тоже перестала играть, но головы не поднимала, продолжая сосредоточенно смотреть на клавиши.

- Прости меня, Поль, - хрипло попросил Иван.

Она ничего не ответила. Медленно закрыла крышку инструмента, поднялась из-за рояля и, не оглядываясь, вышла из студии.

Глава 8

* * *

Под забивающий людские разговоры и звуки утреннего пения бестолковых пичуг грохот прибывающего состава, Мирош вынырнул из двери перехода на перрон Киевского вокзала и стал оглядываться по сторонам. Ну и куда он мчится, этот дурацкий восьмой вагон? Нумерация с головы? С хвоста? Ни черта не расслышал.

Иван витиевато ругнулся и ломанулся вперед, пытаясь различить цифры с номером в стеклах окон.

Он проспал.

В том смысле, что не спал совсем, а потом – проспал, задремав под самое утро. Метался где-то в лабиринтах, похожих на извилины собственного мозга, стенки которого полыхают, и ни черта не мог выбраться. Так, не выбравшимся, и вошел в этот день – спасибо Карамбе, разбудил дурным воем, не дал совсем уж сплоховать. Ванька ненавидел не выполнять обещания. Его личный багаж невыполненного и без того был слишком тяжел. Чего утяжелять еще сильнее?

Поезд почти остановился. Мирош сделал последний рывок к выходу из нужного, сегодня – главного, восьмого вагона. И, откинув со лба отросшую челку, остановился, выдыхая после своей пробежки по вокзалу.

Мила вышла последней. Губы ее были сердито поджаты, а глаза скрывались за огромными черными стеклами очков. За этот месяц она, кажется, постарела еще сильнее. Или дело исключительно в хмурости?

Спустив ее чемодан на землю, Иван кое-как улыбнулся – изображать беспредельную радость от встречи с родительницей было лень. И поздоровался:

- Привет! Как добралась? – ни тебе поцелуя в щечку, ни объятий.

- Устала! – проворчала Мила. – Столько времени в замкнутом пространстве.

- В WOG-кафе еще не наливают? – ухмыльнулся Иван. – Ну, для расширения пространства отдельных пассажиров.

- Я, между прочим, на таблетках! – возмутилась мать.

- А чем ты их запиваешь? – еще шире улыбнулся он.

- Ты издеваешься? Ну конечно! – она пыталась изобразить трагизм. – Ты уверен, что я заслужила такое отношение.

- Ну прости, прости. Не удержался. Как самочувствие? Помогают твои таблетки?

- Нет.

- Я так и знал. Ладно, пошли. Покажу тебе твое новое жилье.

- Я думала… может, покажешь, как ты тут живешь…

Иван быстро взглянул на нее, потом растянул губы в улыбку. Уже совсем другую, не похожую на то, как он смеялся в самом начале. Взялся за ручку ее чемодана и перехватил сумку.

- Потом как-нибудь, - отозвался он. – Если тебе будет интересно.

- У тебя вечно все потом. Сбагришь меня – и забудешь. А с отцом наверняка общаешься! – ревниво заявила мать.

- Наверняка…

Бросив это единственное слово, он снова ломанулся через толпу к ступенькам в переход. Ее уловки ясно к чему вели. Любыми правдами и неправдами оказаться в его доме, а значит – при нем. Убивала сразу двух зайцев. В ее больной голове буйным цветом цвела теория, что так она в очередной раз сможет насолить бывшему мужу, который, скотина такая, все-таки бросил ее после стольких лет. И, кроме прочего, она научилась жалеть себя. Очень сильно себя жалеть и бояться за собственную шкуру. Сын, который нахер не был нужен ей всю ее бурную жизнь, вдруг резко понадобился после приступа стенокардии. Стакан воды на старости лет – классика жанра, хотя до старости запас времени имелся, если она не угробит себя раньше.

Но не поддаться иррациональному чувству «ура, я нужен маме!» было довольно непросто. Впрочем, в своей конуре он терпел только кота – и то с трудом.

Иван обернулся за спину, чтобы взглянуть, не отстает ли Мила. Она не отставала. Когда было надо, она умела проявлять и быстроту, и ловкость. Но все же износилась. Выцвела. Будто бы была не той женщиной в зеленом халатике в спальной шофера, которую он запихнул в ванну, чтобы заставить очухаться.

Машину Мирош припарковал у здания вокзала. Добравшись до нее сейчас, погрузил вещи в багажник, помог матери сесть. И, заводя двигатель, сообщил:

- Я нашел тебе подходящий лофт в новострое в Соломенском районе. Вокруг зелено и просторно. Как раз по тебе, чтобы не было чувства, что заперли.

Его самого Таранич когда-то давно всерьез запирала в собственном доме, борясь с наркотической зависимостью своими нетривиальными методами. Он-то как раз всякую зависимость отрицал в те времена. Но ей было до лампочки – лишь бы на сцену вышел чистый.

- И оставишь меня одну? А вдруг… - не договорила Мила.

- А вдруг – не получится. Нас ждет Анна Николаевна, мне ее Маринка нашла. Будет помогать тебе по хозяйству. Ну и все остальное. Я в любом случае послезавтра улетаю в Германию, поездка планируется длительная, потому придется тебе справляться пока под ее надзором. Заодно пройдешь обследование за это время. Вернусь – будем разбираться.

- Что ты забыл в той Германии, - буркнула Мила, но все же новость о некой Анне Николаевне оказалась важнее. – А она нормальная?

- Более чем! Десять лет проработала медсестрой в психушке!

- Ваня! – взвизгнула Мила.

- Шучу! – в голос заржал он. – Испугалась, да?

- Неумно, - вздохнула она и отвернулась к окну.

- Ну поздравляю, - его голос резко стал жестким, гораздо жестче, чем обычно, другим, чем она его знавала и в худшие времена. – Сын у тебя дебил, муж у тебя – козел. Жалко, дочки-проститутки нет. Полный комплект был бы. А теперь серьезно. Узна?ю, что бухаешь – верну обратно в Одессу и разбирайся сама. Финансово тоже больше помогать не буду. Ты сюда приехала лечиться и быть под присмотром – значит, лечись и будь. Сама за руль садиться не смей, куда надо – тебя отвезет Анна Николаевна. Она действительно десять лет работала в клинике, но в кардиологии… Еще она вкусно готовит и договориться с ней у тебя не получится. Я в любом случае плачу ей больше. Попробуешь выйти из-под контроля – результат тебе гарантирую тот же. Уедешь домой. Все понятно?

Мила как-то враз съежилась и поникла. К Ивану не поворачивалась, упрямо глядя в окно. Но, подумав, она разлепила губы и негромко сообщила:

- Мне все понятно.

Согласие ее значило немного. Настроение, по синусоиде зашкаливающее из депрессивного в радостно-повышенное, принуждало творить подчас необъяснимые вещи и давать невыполнимые обещания. Иван с некоторым сожалением глянул на мать и вернулся к дороге.

Дурацкое чувство обиды не менее иррациональное, чем «ура, я нужен маме!», задергалось узлом в горле. Ее покладистость – не принятие помощи, а страх потерять тот уровень жизни, к которому она привыкла. Подобные обещания когда-то она давала и отцу, но совсем по другим причинам. А здесь – с самого начала все ясно. Отец был для нее всем. Даже сейчас. Ваня – лишь источник существования.

«Источник существования» махнул головой и проговорил, подслащивая пилюлю:

- Я тебе на счет денег кинул. Должно хватить до моего возвращения. С врачом тоже договорился – обследуют по высшему разряду. Может быть, придется недельку полежать в стационаре. Но Анна Николаевна о тебе позаботится, пока я не закончу свои дела. Если хочешь, буду звонить, чтобы не скучала.

- И без того одолжений выше крыши, - попыталась Мила проявить чудеса дипломатии.

- Как скажешь, - усмехнулся Иван с демонстративным облегчением. И въехал во двор элитной новостройки напротив Соломенского парка. – Приехали! – сообщил он матери.

Она вышла из машины и огляделась. Внешний вид жилого комплекса позволял предположить, что и квартиры домов будут такими же новыми и современными. Кинув взгляд на машины, припаркованные во дворе, она удовлетворенно кивнула и вдруг спросила совершенно невпопад:

- Ты не знаешь, отец один живет?

- С Лоркой, - совершенно серьезно ответил сын.

- Странно, - недоверчиво хмыкнула Мила.

- Ма, я его полтора года не видел, - устало пояснил Иван и выгрузил ее вещи из багажника. – Не дури давай, пойдем.

- Ну пойдем-пойдем, - согласилась она и потянулась за ним следом.

Анна Николаевна, симпатичная ухоженная женщина под сорок, с приятной ненавязчивой улыбкой встречала их на пороге квартиры. У нее был ключ от нового жилища матери. Иван арендовал его пока на полгода, но понимал, что, скорее всего, Мила переехала насовсем. Чем черт не шутит – может, ей и правда следовало сменить обстановку. И целую жизнь. Когда-то его спас Торонто.

В большие окна комнат заглядывало солнце, резвившееся на мебели и обоях шоколадного цвета. Здесь было просторно. Спокойно. И здесь не было чертова «алтаря», если мать не приволокла все с собой. Во всяком случае, сейчас, нетронутая, эта квартира Ивану нравилась. Запах травяного чая и выпечки усиливал это ощущение.

- Холодильник у тебя на ближайшее время затарен, но это вы сами разберетесь, - продолжал информировать Милу Мирош, кивая на «компаньонку». – Если что-то будет нужно – говори, пожалуйста. Я все сделаю. Что-то еще забыл?

Мила уволокла сына в сторону и заговорщицким тоном спросила:

- А если эта твоя, - кивнула она на Анну Николаевну, - надзирательница, будет со мной плохо обращаться?

- Ну телефон же я у тебя не забрал. Ноутбук, кстати, у тебя в комнате есть, интернет проведен. Звони – решим.

- Да? – Мила подумала и, наконец, сдалась. – Ну ладно. Клиника точно хорошая?

- Там немцы стажируются. Налажена программа обмена. Хочешь, найдем тебе какого-нибудь герра?

- Чтобы совсем избавиться?

- Я исключительно о твоем лечении, а ты о чем подумала?

- А что бы ни подумала – лишь бы избавиться!

Иван помолчал, глядя ей в глаза. Он от многого избавлялся. От отца. От здоровья. Даже от самого себя. У него в этом большой опыт.

- Знаешь, Мила, - наконец, разомкнул он сжавшиеся в нить губы, - для этого есть куда более простые способы.

- Ты хочешь поругаться? С родной матерью?

- Я хочу спокойно жить. Без взаимного выноса мозга.

- Вот и вали в свою Германию. Там тебе будет спокойно! – выкрикнула Мила.

Иван легко пожал плечами, развернулся и пошел к двери, напоследок махнув рукой Анне Николаевне. О том, что будет непросто, компаньонка была предупреждена. Оплата ее трудов соответствовала сложности поставленной задачи.

Но, дойдя до двери, Мирош остановился и снова взглянул на мать. Вопрос, который давно его мучил, с подросткового возраста, все-таки сорвался с губ. У Ваньки четырнадцатилетнего не сорвался. А этот здоровый лоб позволил себе, наконец, спросить:

- Не скажешь, а нафига ты меня вообще рожала? Тебе же тоже было бы проще…

Мила в замешательстве уставилась на сына, но быстро отвела глаза и с вызовом ответила:

- Ничего я тебе не скажу!

- А я скажу, - каждое слово падало с уст под оглушительный грохот сердца. – Он бы ушел от тебя еще тогда, сразу, если бы не я. Да?

- Я плохая, да? Я? Он – хороший? Что же ты с ним, таким хорошим, полтора года не виделся?

- Поэтому, - мрачно улыбнулся Иван и вышел из комнаты.

Вызвал лифт. Спустился вниз в кабинке, ограничивающей всякую возможность крушить стены. И выскочил на улицу, сбежав по ступенькам с крыльца.

Каждый раз он считал, что перегорело, и каждый раз ошибался. Оно не могло перегореть. Но и фитилем, от которого последовал бы взрыв, не было. Тлело себе – годами. И он тлел, не сгорая до конца.

Больно, но терпимо – знавал Иван в своей жизни и посильнее боль, давно научившись с нею справляться.

Так и сейчас – все, как всегда. До того времени, как доехал до дому, Мирош отключил ту часть собственного сознания, которая все еще была четырнадцатилетним сыном алкашки. Нервы действительно ни к черту, но с ними разговор короткий. Газануть по окружной сколько надо и на скорости переключиться в другой режим.

Карамбу еле отыскал. Черный уродец спрятался под кровать, откуда выкуривать его пришлось шваброй. Да, в его квартире была швабра, и Ванька даже знал, где она находится. С тех пор, как у него появился кот. Каким-то местом, не иначе тем, что под хвостом, зверь всегда чувствовал, что хозяин намерен сбагрить его на несколько дней либо знакомым, либо вообще в гостиницу для животных. Конкретно сейчас Иван замыслил второе, а значит – совсем недоброе.

Карамба вырывался, выдирался, дрался, как лев, жутко расцарапал Мирошу запястья, наплевав на то, что это запястья фронтмена одной из самых популярных отечественных рок-групп, и чуть не расцарапал еще и рожу, которая в данном случае была ценным товаром. Но, в общем-то, коту-то что?

Когда его запихивали в переноску, он изображал корчащегося в судорогах умирающего. Но все эти спектакли Иван знал наизусть. За полгода их совместного проживания на одной жилой площади обоим хватило приключений.

- Может, бабу тебе найти, хоть подобреешь? – ржал Иван, забираясь обратно в машину вместе со своим питомцем. – Говорят, все добреют!

Впрочем, отдать бедолагу, потрепанного жизнью, на растерзание Миле было бы еще менее гуманно, чем тащить его в «Зверополис». Радиоведущие радостно бормотали что-то про погоду, обещая чудеса чудесные в ближайшие дни, а потом погнали один за другим музыкальные треки. К этому Иван прислушивался – скорее по привычке. Даже спустя столько лет всеобщего обожания что-то в нем в тревоге замирало: поставят что-то из «Меты» или нет?

Несколько групп-однодневок – на «Роксе» миксовали свежак и старые хиты. «Volens-nolens» - из последнего. То, что делал с ними Тарасик. Пожалуй, сейчас они – намба ван. «Мета» несколько уступила им позиции, но Мирош отдавал себе отчет в том, что сам виноват. И знал, что они обязательно вернутся на свое первое место. Вопрос времени и не больше.

Вайсруба перебила «Девочка…» Ну да, конечно, как без нее? Будто ничего другого нет.

Не студийная – живая запись. «День стадионов» - так обозвали субботнюю программу на радио, периодически вставляя отрывки из концертов.

- Заткнись! – в очередной раз рыкнул Мирош вновь разбушевавшемуся коту, делая звук погромче. Карамба рвался из переноски, расшатывая собственное равновесие на заднем сидении. При этом опять начинал покрикивать.

«А в столице одиннадцать часов…» - защебетала барышня из динамиков. И Иван перевел дыхание. До обеда еще дохрена. Зорина, которая Штофель, в пути. И, скорее всего, с бывшим еще не встретилась. Наверное, подъезжает. Вопрос только, как добирается. Машиной или поездом.

Если последним, можно было бы хоть расписание на сайте железной дороги проверить и попробовать угадать номер рейса. А вот представлять себе Польку на кофейном Инфинити мчащейся по трассе Киев-Одесса Иван даже не хотел. Вообще блондинка за рулем – это противоестественно и не факт, что не противозаконно. Там же все гоняют, как сумасшедшие, по этой трассе. А она? Она гоняет?

Иван понятия не имел, какой она водитель. Права у нее и раньше были, а за руль она не рвалась. Он до черта о ней сегодняшней не знал и не имел права знать.

Мирош сжал зубы и подъехал к зданию, где размещалась гостиница.

- Я забыл, где живу – я до черта привык к отелям, но я помню, как ты напоследок меня любила, - отстраненно проговорил он, повернулся к Карамбе, такому же, как сам, бесприютному, и добавил: - судьба у нас с тобой такая.

Затем вытащил переноску на свет божий, усиленно прогоняя настойчиво крутящиеся в голове мысли о том, что можно рискнуть и попробовать ей позвонить. В анкете, которая до сих пор лежала у него дома все это время, номер был. Можно же?

После вчерашнего? После достигнутого в один миг понимания, почему она пришла к нему снова? После спутанного, тугого, крепкого клубка чувств, который зародился в нем? Он ведь и правда не знал, что чувствует. Боль – потому что ей больно. Безысходность – потому что выхода из этого нет. Затравленность – потому что все еще продолжал его искать, бродя внутри себя, как в параллельной реальности. Сколько их было – его реальностей? И сколько будет? Отчаяние – потому что всего, что он натворил, простить нельзя. Она не простит, даже если когда-нибудь, не дай бог, узнает правду. И странное, дикое, ненормальное облегчение – она его не забыла! Она его помнит! Он все еще нужен ей! Такое по силе облегчение, что крышу рвало.

И он снова утопал. Ему снова становилось нечем дышать. А внутри него – жар и холод разом, в одной точке не давали ему ни мгновения покоя.

Кота Иван «сдал» быстро. Мог бы и завтра, но завтра еще собраться, а этот день он под завязку забивал хлопотами, чтобы пореже глядеть на сорванную крышу и отвалившийся шпиль.

Спортзал, обед, осмотр парка на ВДНХ. Марина хотела стадион. Мироша устраивала площадка, где уже несколько лет проходил Atlas Weekend[1]. Но это потом. В конце. Вишенкой на торте. Пока еще оставалось место для полемики.

А потом, во второй половине дня, когда Иван в конце концов, добравшись до дома, гипнотизировал взглядом анкету с По?лиными контактами, телефон внезапно ожил – без предупреждения и без объявления войны.

Собственно, чем-то таким этот день и должен был увенчаться. Если он начался с родительницы, куда уж избежать разговора с родителем?

Звонил отец. А поводов не принять вызов Иван не нашел.

- Привет, - после некоторой паузы, проговорил он в трубку.

- Привет, - бодро поздоровался Дмитрий Иванович. – Как дела? Чем занят?

Вот оно ему надо, чем он занят?  Иван повел плечом и снова бросил взгляд на бумаги. Полина Дмитриевна Штофель. Дмитриевна! Татьяна Витальевна сентиментальна, не иначе.

- Дела нормально, ничем не занят, - отрапортовал он. – Вернее, собираюсь улетать послезавтра, по городу носился весь день.

- Представляю. Я тоже скоро улетаю.

- В отпуск или по работе?

- Да в общем-то… и то, и другое, - медленно проговорил отец. – Все вместе.

- Решил совместить? А мы пахать будем, – излишне весело посетовал Иван. И нет, это было не раздражение. Почти никогда не раздражение. Сожаление, пожалуй.

- Организм решил, что подошло время подумать о здоровье, - в тон ему сказал Дмитрий Иванович. – Полежу в клинике, обследуюсь. Пропишут мне курорты – буду отдыхать на законных основаниях.

- Не понял, – напрягся Мирош и выровнялся в кресле. – Что случилось?

- Ничего не случилось. Но местные лекари велят не шутить. Во избежание…

- Вы с Милой сдурели, - криво усмехнулся Иван, однако горечи в его голосе не слышалось, несмотря на то, что она сквозила в его усмешке. – То одна в больницу загремела, теперь ты. Колись, тоже стенокардия?

- У меня другая подруга, - рассмеялся отец. – Межпозвонковая грыжа. Но, говорят, тоже дама коварная.

- А-а-а… А куда едешь? Надолго?

- В Израиль решил, недельки на две.

- Если бы не запись, я бы к тебе приехал, - вдруг выпалил Ваня. Сам от себя не ожидал, понимая, что сказанное – не фигура речи. Он приехал бы. Вскрывшись, старые раны болели так сильно, что ничего уже не пугало. Прошлое медленно отступало, превращаясь в настоящее.

- Да не переживай! Вернемся из своих путешествий и встретимся, договорились?

- Обязательно. Па, точно ничего серьезного?

- Все нормально. Обычно, - заверил отец. – Сообразно возрасту.

- Ясно… - Иван прикрыл глаза, подбирая слова. Перед мысленным взором настойчиво мельтешили заглавные буквы Полькиной анкеты. А когда разлепил губы, брякнул: - Слушай, а по твоей линии никаких известных музыкантов не было?

- Не припомню… А что?

- Да так… - мрачно хохотнул он, - вопрос генетики… у нас с… с сестрой явно твоя кровь бурлит.

- Ты… - отец помолчал недолго. – Вы, вроде, в разных водоемах… бурлить должны.

- В разных, в разных… Но она же тоже… кажется… в музыке. Если не бросила.

- Не бросила.

- Мила интересуется, с кем ты живешь, - не к месту проговорил Иван.

- Этого я точно не изменю, - вздохнул Дмитрий Иванович.

- Я знаю. Я тоже.

- Ладно… Не буду больше мешать твоим сборам. Ты звони, как время будет.

- Ты не мешаешь… ты… грыжу свою лечи и возвращайся.

- Хо-ро-шо!

- До связи.

- Да. Береги себя.

- И ты.

Иван отключился и откинул голову на спинку кресла. Мучительное чувство вины захлестывало по самое горло. Вины и жгучей обиды, через которую он впервые за эти годы почувствовал себя готовым переступить.

Но о чем говорить, когда у одного из них все уже случилось и совсем не осталось времени?

[1] Atlas Weekend — один из крупнейших музыкальных фестивалей Украины. Проходит ежегодно в Киеве в первой половине июля на ВДНХ. Основан в 2015 году концертным агентством PMK Event Agency, являющимся  владельцем киевского клуба Atlas, от которого фестиваль и получил название.

Когда страх стерся из клеток, составляющих человеческий разум, все еще бьющийся под черепной коробкой и не желающий угасать.

На берегу незамерзающего Понта прошлое установило собственные правила в том, что зовется жизнью. И, втягивая поглубже воздух – не от волнения, а для следующего шага, наравне с кислородом в легкие, во все существо вошло понимание: вот он, миг благословенного одиночества, когда можно не притворяться.

Сердце толкает кровь по сосудам. И среди всех перейденных черт единственный верный путь – это путь к ней, оставшейся позади. К той, кого сознательно, без излишних сантиментов позволил выкорчевать из себя. Нет, вначале он сопротивлялся. Бог видит, как он сопротивлялся! Но все было предопределено. И он каждую секунду понимал, что предопределяет сам, и нет ничьей вины большей, чем его собственная. Кого тут корить?

Страха нет. Все уже случилось. Чего бояться?

- Я не боюсь, понятно? Я хочу, чтобы ты просто ушел, - медленно двигала губами Таня Зорина, глядя ему в глаза четверть века назад, обхватив плечи в тонкой блузке руками. Ей было холодно, но лицо пылало. Как пылали и светлые глаза, которые все-таки были темнее его. И она отвечала на его заданный несколькими минутами ранее вопрос: чего она боится, если сбежала.

- Таня! – Мирошниченко сделал шаг к ней.

- Не надо! – отчаянно прозвенел Танин голос, и она выбросила обе руки вперед. – Пожалуйста, Дим, не мучай меня!

- Я не понимаю! Что случилось?

- Ничего! Ничего такого, чего бы ты и сам не знал. Ты столько месяцев ходил от жены ко мне, а от меня возвращался к жене, что, наверное, уже привык. А я так и не смогла.

- Ерунда какая! – возмутился Дмитрий. – Что ты такое говоришь? С чего ты взяла?

- Какая разница, если это правда! Ты развелся? Нет. Я и не просила никогда. И не попрошу. Но мучиться больше не хочу. Я устала.

- У нас не разводят просто так, если кто-то один против. Я ушел от жены, я говорил тебе. Ты не веришь? Таня! Надо подождать.

Она молчала. Смотрела на него и молчала. Потом медленно отступила на несколько шагов к кровати. Ее комнатка в доме у тетки в небольшом поселке на берегу моря была маленькой и захламленной. Но здесь, как и в общежитии, где она обитала во время учебы, было светло и уютно. Он так и не уговорил ее вместе снять квартиру. Потому что нерасписанной – она не соглашалась.

А сейчас ее взгляд затравленного зверька заметался по мебели. Можно было нажать. Можно было надавить. На сколько хватило бы ее сопротивления?

Но нужно ли ему было заставлять ее?

- Я тебе не верю, - снова прозвенела Таня.

- Почему? Почему вдруг?

- Я устала верить. Я устала, что ты мной пользуешься.

- Черт возьми! – рявкнул он и все же ухватил ее за запястье. – Ты нашла кого-то? Замуж сразу берет, да?

- Нет! – вскрикнула Таня, вмиг побледнев, и свободной рукой залепила ему пощечину.

От неожиданности он отпустил ее, потер щеку и мрачно хмыкнул:

- Нет… Любыми способами, лишь бы замуж. Лишь бы кольцо на палец, чтобы не вырвался. Никогда, если самой не надоест…

- Как ты можешь такое мне говорить? – теперь ее звонкий голос сделался безжизненным. Из него враз ушли все краски, ровно так же, как и из лица, а она в изнеможении села на постель, не сводя с Димы опустевшего взгляда – снизу-вверх. – Или ты и не знал меня никогда…

- Наверное, не знал, - согласился он. – Потому что моя Таня Зорина мне верила и никогда бы меня не выгнала.

- Мне жаль, Дима, что я не оправдала твоих ожиданий.

Он долго рассматривал ее, больше не пытаясь прикоснуться к ней, но уйти не мог. От нее уйти – не мог.

- Это сейчас всё?

- Наверное, всё, - тихо всхлипнула Таня и опустила глаза. – Разберись с женой. Она ведь тоже… любит.

- А я люблю тебя!

Зорина мотнула головой и спрятала лицо в ладонях. Ее напряженные плечи вздрогнули. А потом судорога пошла по телу. Плакала. Она плакала из-за него.

- Не надо, пожалуйста, - проговорил Дмитрий не в силах выносить ее всхлипов. Его рука снова потянулась к ней – утереть слезы, утешить, убедить, что все будет в порядке, но Таня так резко отпрянула от него, что он застыл, пытаясь проглотить ком, ставший поперек горла. Смотрел на нее и не верил тому, что видел. Это сейчас действительно все. Он сжал протянутую к ней ладонь в кулак и спрятал в карман куртки. После чего с трудом выдавил: – Не плачь. Я сейчас уйду.

И ушел. Резко развернулся на каблуках, быстро, не позволяя себе оглянуться, вышел из комнаты.

А потом гнал по трассе из Затоки в Одессу, не обращая внимания на разбитое покрытие. Машину трясло и подбрасывало, а он лишь мрачно усмехался и заставлял ее мчаться еще быстрее, выжимая из двигателя полную мощность.

«Я тебе не верю», - говорила в его голове Таня. И как с ней такой было спорить? И как ему быть, если он точно знает, помнит миг, когда влюбился в нее? В тот дождливый день, когда он приехал отвезти тещу домой, и в его руке оказалась ладошка Тани Зориной. Словно всю себя вручила.

А теперь отняла. Потому что перестала верить. В одно мгновение, если бы и не было между ними ничего.

Она ведь знала – знала! – что он ушел от Милы. Несмотря на скандалы, которые та закатывала. Несмотря на угрозы тестя, что не даст ему спокойно ни работать, ни жить.

Дмитрий понимал, чем удобен ему брак с дочкой Горового. Карьера, легкое и удачное будущее. Собственно, и с Милой ему было неплохо, она не особенно ему не мешала. До тех пор, пока он не встретил Таню и не сказал жене о разводе.

Дима был уверен, что все пройдет мирно и гладко. Всего-то и надо было сходить в ЗАГС. Детей нет, делить нечего. Но Мила, оказывается, смотрела на это по-другому. Отпускать его она не собиралась. Ее не остановило то, что он ушел жить к приятелю. Она продолжала звонить и шляться к нему. Умоляла вернуться, легко отмахиваясь от того факта, что он спит с другой женщиной, тянула время. Которое сработало против Мирошниченко. Таня устала. Устала ждать и устала верить.

А ему как быть?

Уже в Одессе, по пути домой заскочил в универсам. Несколько бутылок водки стали единственным решением, которое смог сгенерировать его усталый мозг.

Он заперся в своей комнате и методично закидывался алкоголем. Чем больше пил, тем активнее все тот же мозг подбрасывал ему новые идеи.

Одно Дима знал точно: он хочет быть с Таней. А для этого ему нужен развод. Обязательно нужен развод. И он зависит от Милы. А значит, ему придется ехать к ней и добиваться своего! И он добьется, давно должен был. Но нет, пытался мирно все решить, идиот! Зачем только? Для чего, если сейчас он терял самое ценное, что у него было? Так мало времени было, а теперь ускользало навсегда. А этого допустить Дима не мог.

В весенних сумерках он ловил попутку, проваливался в дремотное забытье, пока ехал в дом, который больше не считал своим, и вдавливал кнопку звонка, пошатываясь у калитки.

Ему открыла Мила, кутаясь в тонкое темное пальто, цвета которого Мирошниченко и разобрать не мог в сгустившемся до черноты вечере. Фонарь выхватывал только ее сухой испуганный взгляд. Такой же затравленный, как несколькими часами ранее у Тани Зориной. Только у той он был пустым и несчастным. А у этой – полным страха и мольбы. Так собаки смотрят на тех, кто их бьет сапогами.

А еще собаки иногда звереют и бросаются на мучителей. Это вспомнилось не к месту и не ко времени и вызвало злой смех, заворочавшийся в груди и не сорвавшийся с губ. Но, наверное, отразившийся на лице.

- Димка, - прошептала Мила, взглянув на него.

- Я поговорить пришел.

Жена сглотнула и отступила в сторону, тихонько прошелестев:

- Да, конечно, но если ты опять… то…

- Опять! – он прошел мимо нее во двор. – Опять. И не уйду, пока ты не согласишься.

- Хочешь ссориться – иди в дом. Соседям это слышать не обязательно, – попросила Мила, закрыла калитку и обернулась к мужу.

- Да пожалуйста! – он нетвердой походкой дошел до входа и поднялся на крыльцо. Она взлетела на ступеньки вслед за ним. Открыла перед ним дверь и пропустила внутрь. И только когда они оказались вдвоем, заперты от всего мира, она позволила себе при свете вздернуть подбородок и выпалить:

- Что бы ты сейчас ни сказал, я остаюсь при своем. Ты перебесишься и сам мне потом спасибо скажешь, потому что с папой шутки плохи.

- При чем здесь твой папа? Я не хочу жить с тобой. Чего ты вцепилась в меня?

- «Вцепилась в тебя» – кто-то другой. Другая. А ты мой муж. Ты от нее сейчас пришел? Что эта сука тебе наплела?

- Не смей так про нее говорить! – рявкнул Дима. – Для того и существуют разводы, чтобы люди переставали быть мужем и женой. Мне нужен развод!

- Господи, да ты пьян!

- Пьян!

Она ошеломленно моргала, не отрывая взгляда от мужа. За всю их недолгую, но все-таки совместную жизнь Мила ни разу не видела его в таком состоянии. Да что там! Он ведь и правда пил редко и мало.

- Что случилось? У тебя же что-то случилось? – спросила она, приблизившись к нему.

- Если тебя это действительно волнует, - он вперил в нее тяжелый и мутный взгляд, - то дай мне развод. Отпусти меня!

- Меня волнует, Димочка, - теперь Мила стояла совсем близко от него. – Меня волнует, что тебя окрутила какая-то девчонка без роду и племени. Которой от тебя только деньги твои нужны. И которая никогда не сможет тебя понять. А я могу, Дим. Мы с тобой одинаковые, а эта селючка – другая.

- Ты себя слышишь? – дыхнул он ей в лицо запахом дешевого алкоголя, крепко схватил за плечи и начал трясти, как куклу. – Ты бредишь! Ты думаешь, знаешь, чего я хочу? Знаешь, что мне надо?

Она вздрагивала под его руками, но не вырывалась, позволяя ему встряхивать себя. Смотрела прямо в глаза и боялась разорвать контакт, отвечая точно таким же вздрагивающим голосом, переходящим в визг:

- Чего ты хочешь? Чего? Что она тебе дала, чего не могу я дать? Если дело в постели, то я на все согласна, только скажи. Скажи мне – я все сделаю! Как ты захочешь – так и буду!

- Дура! – выкрикнул он ей в лицо и с той же силой, с которой только что тряс, оттолкнул в сторону.

Остатками сознания понимал, что теряет себя, сходит с ума, как и Мила. И бросился в кабинет, где, он точно помнил, в баре стоит бутылка элитного виски, подаренного Горовым на Новый год – приобщал зятя к хорошим напиткам.

А Дима в тот праздник только и думал, что ничего этого не хочет – ни дорогого тестя, ни их чертовых совместных наработок, ни обещанных золотых вершин, ни целоваться с женой под куранты, а хочет сбежать к Тане Зориной в общагу. Или, еще лучше, забрать ее к отцу, в Измаил, и провести эти дни вместе. Они ведь меньше месяца были знакомы тогда, а он уже пропал.

Метался Дима недолго, к Рождеству уже всерьез готовил покаянные речи для Милы и собирался просить развода. И все же рубить надо было сразу. Сразу, как почувствовал – а он ведь почувствовал: его женщина. Только его.

Чтобы сейчас не сидеть в кабинете, в котором когда-то провел не худшие часы своей жизни, и не заливать алкоголем ее руины.

Черт его знает, сколько он тогда выпил. Давно уже была глухая ночь, когда дверь тихонько скрипнула. И, колыхнув воздух, на тускло освещенный настольной лампой пол легла женская тень.

- Это все Таня, да? – донеслось до него в тишине. – Это все из-за Тани?

- Зачем тебе? – невнятно спросил он. – Зачем я тебе, если ты знаешь, что я тебя не люблю?

- Я люблю! – воскликнула она и оказалась рядом, подлетев к креслу. Села в его ногах, обхватила колени, прижалась щекой к бедру и заговорила: - Она бросила тебя, да? Не дождалась и бросила?

Он ничего не ответил, да и вряд ли понимал, что она говорит. Чувствовал апатию и равнодушие. Опустошенность. Так какая разница, что несет эта женщина? Что вообще может иметь значение здесь и сейчас?

А она шептала и шептала, обнимая его, притискиваясь все крепче, поднимаясь руками к его шее, к его лицу, настойчиво гладила – и не умолкала. Совсем не умолкала, ни на минуту:

- Дима… Димочка… ну ушла и ушла. Ну что ты, хороший мой, ну зачем ты так? Я тебя люблю. Я всегда буду тебя любить. Любого, даже чужого. Только не бросай меня сейчас. Ты мне нужен, правда нужен. Ей не нужен – а мне нужен. Останься со мной, хоть сейчас, хоть немножко. Останься, тебе нельзя никуда в таком состоянии. Не уходи, Димочка.

И губы ее, произносившие эти слова, молящие, околдовывающие нежностью, оказывались возле его губ.

Он проснулся от дикой боли, разламывающей голову. А раскрыв глаза, понял, что это лишь малое наказание за содеянное. Их спальня, их кровать и Мила, привычно устроившаяся рядом.

Она еще спала. И все это напоминало обычное утро, когда они жили вместе.

Дима, не раздумывая и борясь с накатывающей тошнотой, быстро покинул сначала супружеское ложе, а потом и дом. Через неделю он подал иск, и Мила приложила все усилия, чтобы его рассмотрение затягивалось неделя за неделей. С тем, чтобы через месяц сообщить ему о том, что в самом ближайшем будущем они станут родителями.

И выслушав лекцию от отца, что детей не бросают, Дима вернулся к Миле на долгие двадцать лет. Впрочем, сын и стал той отдушиной, которая позволяла ему мириться с действительностью. Сын и работа. Все остальное не имело больше никакого значения.

Теперь Ванька вырос и был бы рад забыть о его существовании, потому что ему тоже приходилось мириться с собственной действительностью. И винить в том остается только себя самого.

Странно, но даже страха одиночества Мирошниченко уже не испытывал.

И сжимая в руках телефонную трубку после разговора с единственным близким человеком на свете, которому он не нужен, Дмитрий Иванович так и застыл перед зеркалом в абсолютном знании: бояться нечего – все случилось.

Именно потому, что страха больше не было, он, погодив всего несколько минут, набрал Танин номер. Все эти годы не звонил, как обещал – и ей, и сыну. Много раз хотелось, но сдерживался. Ради Тани, ради Ивана. Ради Полины. За дочкой следил отстраненно, так же, как и за Ванькой. Читал новости, смотрел видео, бывал на ее концертах, покупал диски и даже стал владельцем ее автографа на одном из них – отправив подстерегать пианистку Полину Штофель у выхода филармонии своего водителя с огромным букетом.

- Здравствуй, Таня! – сказал Дмитрий Иванович в трубку, едва она ответила.

- Здравствуй, Таня! – сказал Дмитрий Иванович в трубку, едва она ответила.

- Я сейчас, - услышал он приглушенный до шепота знакомый всю жизнь звонкий голос-колокольчик, почти не изменившийся – ни за двадцать лет, ни за пять. Потом был негромкий треск, и ему казалось, что в нем самом отдается звук ее шагов, как если бы она шагала где-то рядом. Стук двери и снова Танин голос, теперь очевидно взволнованный: - Что-то случилось?

- Как посмотреть, - с улыбкой проговорил Дмитрий Иванович. – Я прошу тебя о встрече.

- Это еще зачем? – в секунду стала она на дыбы.

- Ничего страшного, поверь. Мне надо обсудить с тобой один важный вопрос, но не по телефону.

- Дим…

- Пожалуйста.

- Ты всегда умел огорошить, - категоричность рассеялась, и на краткое мгновение ему показалось, что Таня улыбается. Он почти видел, как она, восемнадцатилетняя, улыбается. Удивленно, растерянно, чуточку по-детски.

- Я приеду, куда скажешь.

- Хорошо… послушай… у меня будет совсем немного времени. Поля здесь, и у внука день рождения. Тебе очень срочно?

В трубке повисло молчание. Как же ему сейчас хотелось быть там, рядом с ними, а приходится довольствоваться согласием Татьяны на встречу.

- Срочно, - со вздохом сказал он.

Зорина тоже перевела дыхание. Слова о Лёне сорвались против ее воли. И значение Диминой паузы на другом конце она почему-то поняла очень быстро и очень точно. Будто бы он сам ей о нем поведал. И приняла безоговорочно – как его откровение.

Но дальше говорила уже с оглядкой на то, что, возможно, ему хотелось бы слышать.

- Мы... Понимаешь, я сейчас в клинике, именинника как раз выписывают. Ничего серьезного, просто отравление. Если бы где-то по пути. Я могу сказать, что заеду в… в «Шоколадницу», например. Ему конфеты нельзя, но мне-то можно, - Татьяна Витальевна негромко хихикнула. – Давай там, в кофейне. Тебе подойдет?

- Подойдет. Тань, сфотографируй их, пожалуйста.

- Прямо в больнице?

- Ну вы же из нее выйдете, - рассмеялся Мирошниченко.

- Хорошо, хорошо. Будут тебе фото. Неужели нет до сих пор?

- Таких – нет.

Она судорожно прижала ладонь к горлу и, вглядываясь в окно на другом конце больничного коридора, за которым все еще светило солнце, хотя время шло к вечеру, отсчитала несколько ударов своего сердца.

- Я сфотографирую. И где-то через час приеду, договорились?

- Я буду ждать, - сказал на прощание Дмитрий Иванович.

Таня кивнула куда-то в собственное безвоздушное пространство. И отняла телефон от уха. Мирошниченко уже сбросил. Ей оставалось только пялиться на экран и пытаться унять дрожь в руках. Одному богу известно, как она выдержала этот разговор.

Пять лет молчания – и вот оно снова. Никуда не делось. Если не делось за двадцать, то на что можно рассчитывать теперь? Медленно, как сомнамбула, она двинулась по больничному коридору в VIP-палату, где лежал Лёнечка и где сейчас его собирала Полина. Елену Петровну отпустили – нянек и без нее достаточно. Стас Штофель должен был ждать их у себя дома. А Зорина совсем забыла за эти пять минут, зачем и для чего. Димка всегда выбивал у нее почву из-под ног и заставлял испытывать сумасшедшее чувство волнения и тревоги. Раньше она считала это помешательством юности и первой любви. Сейчас – чем-то, с чем ей просто приходится существовать изо дня в день. Даже когда годами не вспоминает.

Но что могло заставить его нарушить молчание, она не знала. И боялась даже начинать гадать, потому что, давши слово их не трогать, он не трогал бы без серьезных причин.

И от этого ей снова стало страшно.

Татьяна Витальевна толкнула дверь в палату и улыбнулась дочери.

- Галка звонила, - сразу, с порога сообщила она. – Передает привет и поздравления.

- Как она? – дежурно спросила Полина, складывая в пакет машинки сына. Лёня, уже одетый, усиленно ей помогал.

- Как всегда. Жалуется на невестку, - задумчиво ответила мать, глядя на дочь. И на внука. Будто бы искала в них сейчас что-то, что могло заставить ее думать, что этот приезд что-то значит. И понимала – не значит. Когда от нее самой осталась половина сердца – она отдала все оставшееся Плюшке. Выросшая Плюшка – не сумела того же сделать для сына. Либо у нее не было теперь и половины.

- Вы готовы? – наконец, спросила она.

- Готовы, - сообщил мальчишка.

- Молодцы! – в тон ему обрадовалась бабушка. – А мама готова?

Полина бросила быстрый взгляд на мать и кивнула.

- Ну и замечательно, - продолжала забивать паузы своим щебетом Татьяна Витальевна. – Тогда идем.

Она легко подхватила сумку с вещами Лёни и, взглянув на светловолосого голубоглазого мальчугана (природа определенно отожгла), ухватившегося за По?лину руку так крепко, будто боялся ее отпустить, с трудом подавила тяжелый вздох. Сегодня у нее была другая задача. И она очень хорошо это понимала. Штофель не жаловал ее никогда, и сегодня пригласил на Лёнькин день рождения исключительно в качестве громоотвода. Кто-то в семье должен представлять собой классического ее члена. Родители Стаса, классические евреи, так и не принявшие Полину, на это звание вряд ли могли претендовать. К тому же, их и не было в стране, уехали в теплые края. А Плюшка… Плюшка – это Плюшка. У нее все через силу. И она даже не пыталась этого скрывать. Может быть, потому Лёнька так отчаянно вцепился сейчас в ее ладонь? Дети все чувствуют.

Выйдя на улицу, Татьяна Витальевна снова разулыбалась и проговорила:

- Солнце такое! Люблю, когда день начинает увеличиваться. Поль, давай я вас возле тех магнолий щелкну, а?

- Ну щелкни, - усмехнулась Полина и подошла к деревьям, про которые сказала мать. Рядом, не отставая, семенил Лёнька.

- На руки его возьмешь? Чтоб лица рядом.

Полина подхватила сына, и тот, обняв ее за шею, крепко прижался к ней, насколько хватало его силенок.

- Лёнь, скажи сы-ы-ыр!

Ребенок в точности повторил бабушкину мимику, с энтузиазмом при этом выводя букву «Р». Так Татьяна Витальевна и сделала несколько снимков на камеру телефона. На светлые По?лины волосы легко ложилось солнце, заставляя их посверкивать под лучами. Ветер разметал серебристые нити, а Зорина подумала, что никогда не видела ничего красивее. Лучше лебедей в Черноморске. Лучше всего на свете.

Ну почему же нет, как не было, чуточки счастья? Или проклятье матери легло и на дочь?

А ведь Татьяна Витальевна, несмотря ни на что, чувствовала себя счастливой, пусть и всего лишь в половину сердца, до По?линых двадцати лет, пока не появился Ваня. Она себя собрала по кускам, а дочь – нет. Даже выйдя замуж, даже вырвавшись на свободу. Даже добившись в карьере того, о чем и мечтать не могла. Музыка – спасение. Но не отдушина. Сын – неизбежная часть жизни, но не главная ее составляющая.

Магнолии красиво устроились на По?линых плечах, будто бы обнимая ее. И их розовый цвет делал светлый дочерин взгляд еще более голубым, холодным. Совсем как у Димы. И совсем как у Лёньки, похожего на нее как две капли воды. Штофелевская только ямка на подбородке.

- Все, - улыбнулась Зорина, убрала телефон и попросила: – Забросьте меня в «Шоколадницу»? Я недолго. Потом не знаю, когда выберусь. Оттуда сразу к вам. А, Поль?

- Конечно, мам, - отозвалась Полина. – Хочешь, попрошу Стаса, и мы приедем завтра к тебе?

- Шутишь? Конечно, хочу!

- Хорошо, - Полина дежурно поцеловала сына в щеку и поставила его на землю. – Поехали?

Они погрузились в дочкину машину и рванули с места. Стас по-прежнему жил за городом. И, кажется, уже не один. Куда он подевал свою новую пассию на время приезда бывшей, никто не интересовался. Но эти выходные они действительно могли провести как семья, без посторонних. Это одновременно и пугало, и радовало Татьяну Витальевну.

Радовало, потому что только при Полине она могла видеть внука. И это создавало видимость нормальности, которая напрочь исчезла из их дней.

Пугало, потому что любая видимость сквозила фальшью, которая мучила ее собственного ребенка. А видеть отчаянно жмущегося к ней, похожего замерзшего щенка, Лёньку было страшнее всего.

А еще она знала точно – пожелай того Плюшка, они и были бы семьей, как раньше. Стас принял ее пять лет назад после Ивана. Принял бы и после развода. Однако по-прежнему большой вопрос, было ли это «как раньше» для Полины так же значимо, как для Штофеля.

В этом месте мысли Татьяны Витальевны приобретали совсем печальный оборот, и она торопливо заталкивала их поглубже, чтоб не заставляли дергаться уголок губ, как всегда происходило, когда нервничала. Ей и без того нервов хватало.

- Остановишь на углу, я дальше сама, - попросила он, вынырнув из своего тревожного состояния.

- Может, тебя подождать? – спросила Полина, останавливаясь у обочины.

- Нет, я доберусь, не волнуйся. Возьму такси.

- Хорошо, - согласилась Полина и обернулась к Лёне. Тот, как воспитанный мальчик, махал «Пока!». Татьяна Витальевна ласково ему улыбнулась, подхватила свой клатч и выпорхнула из машины. Потом проводила ее взглядом – Полина сразу рванула дальше, лихачка.

А сама Зорина пыталась перевести дыхание, которое неожиданно стало перехватывать.

Оглянувшись по сторонам, она подумала, что даже эта улица, по которой ей нужно пройти на встречу с Димой, почему-то кажется ей незнакомой. Каждым камнем брусчатки и каждым кирпичиком домов известная ей дорога с любимым магазином – сейчас не знакома. Помнила ее глазами и разумом, но не сердцем.

Потому что здесь она бывала только одна. Потому что всю жизнь она только одна. Потому что не деленное на двоих – всё теряет свое значение, теряет важность, очертания, вкус. Потому что она никогда не делила воспоминаний на двоих. У них и свиданий-то не было. Сразу в омут.

Татьяна Витальевна двинулась прямо по Ришельевской, подходя к кофейне. Зажмурилась на мгновение. Позволила себе глубоко вдохнуть и, мимолетно поймав собственное отражение в витрине, вошла внутрь.

Мирошниченко оказался единственным посетителем небольшой кофейни – всего-то на четыре столика. Перед ним стояла чашка с почти не тронутым кофе. Бросив взгляд на дверь, когда та открылась, он тут же поднялся навстречу Татьяне.

- Спасибо, что пришла, - сказал он, помогая ей присесть.

- У меня не было шансов отказаться, - нервно улыбнулась Таня, рассматривая мужчину напротив. Он похудел и выглядел иначе, чем на портретах, которыми еще несколько лет назад был увешан город во время очередных выборов. О том, что потом Мирошниченко довольно быстро ушел из политики, Зорина знала и искренно считала, что он правильно поступил.

Забавно – исподволь следить за отцом собственной дочери. Но именно так она поступала всю жизнь, замирая каждый раз, когда видела упоминание его имени в любых газетах или документах, с которыми ей приходилось сталкиваться.

А когда Мирошниченко возглавил администрацию города, она радовалась за него – искренно и по-настоящему. Прекрасно ведь помнила времена, когда он ушел от жены к другу, потому что мотаться из Измаила в Одессу было слишком далеко. Во всяком случае, тогда он так говорил. И она ему верила, пока однажды на пороге ее комнаты в общежитии не появилась Мила.

- Все равно, спасибо. Я не задержу тебя долго. Что-то заказать?

- Не знаю… наверное, чаю. Что ты хотел?

Заказав официантке чай, Дмитрий Иванович взглянул на Татьяну и без долгих предисловий сказал:

- Я решил оформить на тебя дарственную некоторых активов из своего бизнеса. Это для Полины. Но я подумал, ведь лучше, если она получит это от тебя.

Татьяна медленно выровнялась на стуле, неотрывно глядя ему в лицо. На ее же – удивление читалось так легко, что не нужно было знать ее всю, досконально и полностью, чтобы видеть это. А он знал. Даже спустя четверть века после всего нескольких месяцев. Это тогда, по-горячему он мог пороть чушь, придумывая ей мифические обстоятельства, из-за которых она его бросила. Ему было больно. Он винил ее. Сейчас – никакие обстоятельства роли уже не играли, когда все сыграно.

- Ты с ума сошел? – без обиняков выпалила Таня. – Как ты себе это представляешь?

- Легко и просто, - улыбнулся Мирошниченко. – В сущности, от тебя потребуется только несколько подписей. Остальное сделают мои юристы.

- Нет, ты все-таки рехнулся на старости лет, - хохотнула Зорина. – Что я Полине скажу? Что у нас тетушка в Бразилии умерла?

- А зачем ей вообще что-то говорить? – продолжал гнуть свое Дмитрий Иванович. – Всему свое время.

- Глупость какая! – фыркнула ошеломленная Таня, продолжая его разглядывать, будто видела первый раз. И именно тогда ей показалось, что есть что-то еще, чего он не решается ей сказать, потому она спросила прямо: – Зачем тебе это нужно? У тебя есть сын, законный наследник престола. Не дай бог просочится в прессу. Это все… по крайней мере, необдуманный шаг.

- Законному наследнику останется достаточно, не переживай.

- Это что? Жажда вселенской справедливости? Так ее уже поздно устанавливать.

- Я не за справедливость ратую… За целую жизнь… Это единственное, что я могу сделать.

Татьяна Витальевна молчала. Опустила глаза на скатерть. Ей принесли чай, и теперь она могла делать вид, что всерьез занята – помешивая ложечкой сахар. А когда нашла в себе силы снова посмотреть на Мирошниченко, внутри нее сжалась в уголку скулящая девочка Таня, которой Мила в руки сунула конверт с деньгами.

- Видишь ли, Дим, - медленно проговорила она, избавляясь от этой картинки. – Если бы нам с Плюшкой было что-то нужно от тебя, я бы давно пришла. Собственно, я и пришла, когда понадобилось, хотя, возможно, ты иначе себе это представлял. Она взрослая. Она хорошо зарабатывает. В некотором смысле, она даже знаменитость. У нее все есть, и я не уверена, что ей нужно больше. Ты же в курсе того, с кем она развелась?

Конечно же, он знал, чьей женой она была. Он видел их однажды вдвоем. Сам Мирошниченко тогда только развелся, в то время как Полина лишь недавно вышла замуж. Они встретились на каком-то статусном мероприятии, которые давно слились для Дмитрия Ивановича в сплошной поток. И то затерялось бы в памяти, если бы не Полина, которую он видел в первый и единственный раз так близко, совсем рядом.

- В курсе, - медленно ответил он Татьяне, - но что это меняет? Впереди еще много всего.

Таня перевела взгляд на окно. Настойчиво зудящее в голове ощущение, что он чего-то недоговаривает, все усиливалось. Годами она видела этот взгляд у дочери – с тех пор, как исчез Ваня.

- Объясни мне, пожалуйста, к чему такая спешка? Что случилось?

- Ну какая спешка! – улыбнулся он. – Я собираюсь уехать, привожу в порядок дела.

Она снова напряглась. Это напряжение в ее глазах заблестело вспышками из-под нахмуренных бровей. Она все еще была красивой, его Таня. И он все еще узнал бы ее, даже если бы прошла сотня лет, хотя у него и не было больше этой сотни.

- Как уехать? – встрепенувшись, как птичка, подняла она голову. – Куда уехать? Надолго?

На курорт. Так как? С юристами встречу назначать?

Зорина мотнула головой и снова помешала уже начинавший остывать чай. В горло он не лез.

- Нет, Дим, не надо. Это ведь тоже… вмешательство. У нас все хорошо. Не в твоих масштабах, конечно, но мы обеспечены. Ты сделал свой выбор, а я – свой. Поздно уже менять.

- Ну, собственно, я так и думал, - рассмеялся он и подмигнул. – Фотографиями поделишься?

- Заняться тебе нечем, - с некоторым облегчением улыбнулась и Таня. – Поделюсь. Хочешь, всю папку сброшу? У меня много.

- Конечно, хочу!

- Вайбером пользуешься?

- Кто ж им нынче не пользуется.

- Тогда лови, - усмехнулась Таня и завозилась с телефоном.

Пальцы ее отчаянно дрожали, и она сама не знала, почему. Хотелось плакать. По себе и по Диме ей хотелось плакать, и Зорина не понимала, что с этим делать, нервно прикрепляя снимки к сообщениям и иногда не попадая по нужным. Или по два раза тыча в одно и то же. Что угодно лишь бы не смотреть на него сейчас, когда особенно хотелось. Он ведь и правда похудел, хотя всегда был крепким, без лишнего веса, но в целом довольно коренастым мужчиной. И тени под его глазами были ей не знакомы.

Фотографий вышло немало. С самого рождения Лёньки она в каждую встречу старалась хоть что-нибудь оставить себе. А теперь получалось, что оставляла и Диме. И ей было так бесконечно жаль всего случившегося, что хоть кричи, а она даже позволить себе и единственной слезинки не могла.

Он смотрел фотографии, одну за другой, и в то же время взглядывал на Татьяну. Видел ее состояние и не знал чем помочь. Да она и не позволит – это он тоже знал. И все же, не сдержавшись, накрыл ладонью ее дрожащие пальцы.

- Все хорошо? – спросил он, глядя ей в глаза.

- Ты простишь меня когда-нибудь за то, что я скрыла?.. - выпалила Таня, не сумев договорить. Потому что враз утонула в его глазах.

- Я понимаю, что ты хотела как лучше.

- Нет, это все гордость, Дим. Чертова гордость.

- Так сложилось.

- Я на нее смотрела, и будто ты был рядом. Вы похожи, ты замечал?

- Старался не замечать, - улыбнулся Мирошниченко и кивнул на новую фотографию, сегодняшнюю, у больницы. – Красивые они.

- Очень, - согласилась Татьяна Витальевна, и почему-то ей казалось, что вместе с теплом его руки, которая все еще лежала на ее ладони, прижимая ту к столу, ей передается частичка его силы и его души. Она мягко улыбнулась, пробуя успокоиться, и спросила: - Как Ванька?

- Нормально. Проект новый затеял. Говорит, что-то грандиозное. Занят постоянно.

- Он молодец.

- Молодец, - согласился Дмитрий Иванович. – Они оба молодцы.

Зорина кивнула и медленно отняла руку. Когда-то она научилась держать удар и держать лицо. Но сейчас, за этот короткий час спустя столько времени молчания, растеряла эти умения. Жаль. С каждой секундой, проведенной возле Димы Мирошниченко, она все сильнее жалела обо всех принятых решениях разом. Особенно теперь, когда он уезжает. А ведь мысль о том, что они живут в паре часов езды друг от друга, ее согревала, даже когда она не сознавала этого. Иллюзия расстояний.

- Мне пора, меня ждет Полина, - бесцветно проговорила она, как если бы только что плакала, хотя у нее и получилось сдержаться.

- Конечно, - он внимательно смотрел на нее, словно стараясь запомнить каждую черту лица и выражение глаз. – Прости, что выдернул.

От этого взгляда у нее запылала кожа, а в сердце что-то глухо, долго, мучительно ухнуло. И пришло окончательное понимание: это он прощается навсегда. В пересохшем горле запершило, и когда она встала со стула и забрала со стола клатч, ей показалось, что это уханье – вибрация последней рвущейся нити, натянутой до предела, как струна.

Таня быстро взяла свою чашку с чаем, сделала единственный глоток и, прочистив горло, сказала:

- Это ничего страшного. Если это важно, буду сбрасывать тебе фотоотчеты.

- Спасибо.

- До свидания, Дим.

- До свидания. Я очень рад был тебя видеть.

Таня кивнула и отвернулась. Отстучать каблуками несколько шагов к выходу из маленькой кофейни. Позабыть про чертов шоколад, ради которого сюда по официальной версии явилась. Чтобы уже на выходе обернуться к Диме Мирошниченко, следящему за ней глазами, полными абсолютного знания: ничего не страшно, все случилось.

Зорина судорожно выдохнула. Быстро вернулась к нему. Коснулась губами щеки, на которой начала пробиваться седоватая щетина, а потом без оглядки сбежала из «Шоколадницы», понимая, что уже больше никогда не сможет бывать в этом месте.

Глава 9

- Мама не приедет, давление подскочило, - сказала Полина, входя в детскую. Стас на полу собирал железную дорогу, которую она привезла в подарок сыну. Поля тоже присела рядом и принялась расставлять деревья и домики, придававшие игрушке реалистичность пейзажа. – Ты не будешь против, если я завтра на денек отвезу Лёню в Затоку?

- Годы идут, тебя туда все тянет, - хохотнул Штофель. – Вариант смотаться на выходные куда-нибудь… да хоть в Турцию, лишь бы не в эту дыру, мне нравится больше.

- Мама хочет побыть с внуком.

Штофель потянулся до хруста позвонков под темным пуловером. И посмотрел на сына, который замер и вытянулся в струну, едва вошла его мать.

- Ты к бабушке Тане хочешь?

Мальчик кивнул, поглядывая на обоих родителей. Потом гляделки завершились. Стас улыбнулся и резюмировал:

- Вопрос решен.

- Спасибо, - негромко сказала Полина.

- А вообще, это потрясающе. Больничная палата вместо грандиозного детского праздника с аниматорами, аттракционами и прочей лабудой, которую мы с Лёнькой любим, галетное печенье вместо торта и Затока – вместо поездки на приличный курорт. Днюха удалась, да Штофель-младший? – Стас подмигнул сыну.

Лёнька, медленно подбиравшийся к матери, по-прежнему поглядывая на два фланга, снова кивнул отцу, не говоря ни слова.

Полина повертела в руках пластиковую гору, которая должна была стать тоннелем, и спросила мальчика:

- Куда поставим?

- Туда, - ткнул Лёня пальцем рядом с ней и придвинулся совсем близко.

Полина сделала, как он велел, и обратилась к Стасу:

- Праздник можно устроить и без повода.

- Совсем без повода – тебя не будет. Кстати, я не успел поблагодарить. Спасибо, что все же приехала.

- Я… Все-таки день рождения, - Полина помолчала и продолжила: - Я в понедельник улетаю. Меня не будет какое-то время в стране. А ты давно просил…

- Гастроли?

- Проект, альбом записывать будем.

- Мама будет играть на пианино? – подал голос Лёня, но почему-то спрашивал у отца. Тот широко ему улыбнулся, потянулся, чтобы потрепать белокурую шевелюру, и задел протянутой рукой По?лино плечо.

- Да, Штофель, мама будет играть. У мамы такая работа. Кстати, в какой стране будет играть мама?

- В Германии, - Полина проводила взглядом руку Стаса, чувствуя себя чужеродным элементом в этой комнате между двух Штофелей. Дикость в том, что началось это задолго до развода. Дикость в том, что так было всегда.

- А мы летом в Штаты летим, - неловко, даже невпопад сказал Стас, убрав ладонь. – Я по работе, а Лёнька развлекаться. Если опять не сожрет чего.

- Надолго?

- Планирую месяц, не больше. Мои зудят, что ему рано. Самолет, климат, часовые пояса…

- Они стали интересоваться Лёней? – не сдержалась Полина и удивленно посмотрела на Штофеля.

- Внук же, - пожал плечами Стас. – Не волнуйся, я ограничиваю их общение, на тебя они все еще в обиде.

Полине не раз давали понять, что она нарушила все планы его семьи на него самого. Впрочем, их мнение ее никогда не волновало. Вину она чувствовала лишь перед Стасом и Лёнькой.

- Может, тебе и правда жениться? Они найдут тебе правильную жену.

- Может, - его губы тронула ленивая улыбка.

Развод был ужасен. Стас закатывал скандалы, пытался ее шантажировать, мстил, насколько хватало соображения, надеясь ее задеть. Даже сейчас иногда проскакивало. То кто-то передаст ей, что у Лёньки почти появилась мачеха, то донесут, где и с какой моделью его видели. Будто бы для Полины это должно было иметь какое-то особенное значение.

Но за эти два года Штофель во многом переменился, стал терпимее. И она не знала, что на него так повлияло. Единственное, чего не мог простить и напоминал – ее видимое равнодушие к сыну. И даже это сейчас держал в узде.

- Они и раньше пытались, когда ты на гастроли уматывала, - совсем развеселившись, сообщил вдруг он и кивнул на Лёньку, не отходившего от материных коленей, но тянувшегося за мелкими фигурками железнодорожников, чтобы расставить их у шлагбаума: - Нужен он тебе – отсуди и найди нормальную. А мне была нужна ненормальная.

- Прости, пожалуйста… Я не должна была, - вздохнула Полина и легко коснулась головы ребенка.

- У меня все в порядке, - чуть резковато отрезал Стас, но не злился. Это была давно ей знакомая Штофелевская манера прекращать разговор, который заставлял его становиться открытым. Когда-то давно он был открыт полностью. Еще до Ваньки. А потом, после того проклятого ночного звонка, когда она начала все сначала, – всегда будто бы ждал подвоха. Держал лицо, выглядел так, словно победил в схватке с кем-то невидимым. А в действительности – она каждый день видела, как он исподтишка наблюдает за ней и ищет, постоянно ищет что-то в ее лице. Но сам – сам больше никогда не говорит ни о любви, ни о том, о чем мечтает. Ставит в известность о своих планах. И заставляет ее признавать его планы своими. Наверное, она заслужила – и прошлым, и будущим.

- Лёнь, праздничное пюре будешь? – хохотнул Стас. – На воде, без масла и без мяса?

- Не хочу, - отказался именинник.

- А что будешь?

- Тут буду.

- А есть?

- Потом.

- Я буду праздничное пюре, - сказала Полина и поднялась на ноги.

- И я буду! – проявил солидарность Стас. – А ты здесь оставайся.

- Я с вами, - подхватился и Лёнька, встревоженно, даже испуганно, - я тоже буду.

Штофель поднял сына на руки и легко понес его в столовую, где уже расстаралась Наталья, которая с незапамятных времен готовила у Стаса.

Праздничное пюре без капли масла и сладкий чай с галетным печеньем для родителей были чуточку приукрашены овощным салатом и стейком, которого Леньке нельзя. Но дабы не смущать отпрыска запахами, Стас сделал знак Наталье быстро убрать все лишнее. Единственное, без чего не обошлись в этот вечер – это без пары бокалов вина. За здоровье именинника все же полагалось пить. Для разнообразия бывший муж не ныл, не нудил, не обвинял и не устраивал аналитического разбора ее поведения.

Нет, он старался. Он очень старался сделать вечер приятным и для Полины, но при этом не быть навязчивым. Окончил какие-то «Курсы самых лучших бывших мужей»? На него это не было похоже, и, тем не менее, в кои-то веки она могла перевести дыхание – ее не делали ни в чем виноватой, что особенно ценно – при ребенке.

Потом они играли втроем в настолку, извлеченную Стасом откуда-то из недр его бесконечного кабинета. А когда Лёня зазевал, спросил:

- Хочешь его уложить?

После преподанного ей урока правильного поведения Полина просто не имела права отказаться. Понять кто кого ведет в детскую было сложно – она сына или он мать. В комнате мальчик деловито сам снял покрывало с кровати и самостоятельно переоделся в пижаму, при этом все время поглядывая на Полину, словно боялся, что она испарится, если он не будет следить. Когда ребенок, наконец, забрался под одеяло, мать присела рядом и спросила:

- Тебе почитать что-нибудь?

- А можно? – светлые по-прежнему против всех законов природы глазки вспыхнули радостью, будто бы мальчишка только сейчас сделал открытие, что его удивительная мама, которая фея из пианино, может запросто читать ему книжки.

- Можно. Что тебе почитать?

Лёня быстро выбрался из постели и метнулся по комнате к столу. А вернулся с «Волшебником страны Оз», сунув ей в руки книгу в яркой обложке с Дороти и Тото посреди дороги из желтого кирпича.

- Мы с Леной читаем, - сообщил ей мальчик. – Там ведьма вызвала летучих обезьян.

- Тебе нравится? – спросила Полина, раскрывая книгу в месте, где была оставлена закладка.

- Ага, - сладко зевнув, ответил он.

- Мне тоже нравилось, когда я была маленькая, - сказала Поля и начала читать. Когда ей показалось, что Лёня заснул, она закрыла книжку, поднялась и тихонько подошла к стене, чтобы выключить свет. И едва ее пальцы коснулись выключателя, в тишине раздался тоненький детский голос  – как у встрепенувшегося испуганного птенца:

- Ты куда?

- Тоже буду спать, - усмехнулась она. У Штофелей все и всегда должно быть под контролем. С самого детства.

- Это самый лучший день рождения, - заверил он ее вдруг.

Она снова подошла к сыну и быстро поцеловала в лоб.

- Еще будет завтра. А сейчас надо спать.

- Не хочу завтра, - пробормотал ее четырехлетний, но такой взрослый ребенок, уже почти совсем засыпая. – Хочу сегодня.

- Вот проснешься, и будет сегодня, - негромко сказала Полина, выключила свет, вышла, аккуратно закрыв за собой дверь. И в коридоре наткнулась на темный взгляд Стаса.

Он стоял у противоположной стены, опершись на нее спиной и скрестив на груди руки. Он был все еще хорош собой, войдя в самый расцвет собственной привлекательности, так и не отрастив брюшко и не обзаведшись плешинкой, которую бы прятал под оставшейся шевелюрой. Разве только немного раздался в плечах, которые и прежде были крепкими. И седины в голове стало больше, чем черных волос.

- Уснул? – спросил Штофель, чуть поведя подбородком в сторону Лёнькиной двери.

- Уснул.

- Хочешь нормально поесть?

- Хочу отдохнуть, - устало сказала Полина.

- Пойдем, я налью тебе еще бокал вина – и спать, - Стас протянул ей руку и обезоруживающе улыбнулся. Да, улыбка у него по-прежнему похожа на голливудскую. Красивая улыбка. Совсем не та улыбка – без зажмуренных глаз и разбегающихся во все стороны зеленых лучиков.

- Хорошо, - согласилась она. Потому что должна была согласиться согласно правилам этого дома. Стас взял ее ладонь и повел в гостиную. Его пальцы пыли сухими и теплыми. И теперь на безымянном не прощупывалось обручального кольца. Когда-то он не снимал его ни на минуту, и это тоже в копилке ее прегрешений.

Вино было испанское, сухое, чуть терпкое. Стас протянул ей бокал. Себе плеснул коньяка, но в кресло по обыкновению не сел. Остался стоять возле нее, с некоторым любопытством рассматривая прическу, лицо и одежду. И, кажется, остался удовлетворен увиденным, что бы это ни значило. А когда пригубил, обронил в тишину между ними:

- Ты хорошо выглядишь, но, кажется, моришь себя голодом.

- Тебе кажется, - сказала Полина и сделала глоток вина.

- Возможно. А еще, мне кажется, я никогда не говорил тебе спасибо за Лёньку. Наверное, сейчас самое время, - он приподнял бокал, давая понять, что пьет за нее, и опрокинул его содержимое в себя одним махом, сразу же наполнив его вновь.

- Ему повезло, что у него такой отец.

- А он почему-то все равно хочет рояль, а не блокирующий пакет акций в «Sh-Corp». Я пытаюсь сторговаться на лошадь. В его возрасте бредил верховой ездой.

- Мне рассказать ему, что рояль – это скучно? – усмехнулась Полина.

- Сделай милость, у тебя весь день завтра.

- Я постараюсь, - она сделала еще один глоток и отставила бокал. – Я все же пойду. Дорога, больница…

Он медленно кивнул и снова отпил из бокала. На этот раз немного. А потом, сунув руку в карман, проговорил, оглушая и ее, и себя:

- Если бы ты знала, как я тебя хочу сейчас.

- Стас…

- Я помню, госпожа Штофель, что не внушаю вам ответных чувств. Всегда помню. Но я бы сделал все точно так же, если бы пришлось повторить.

- Ты всегда знал, как правильно. Но на самом деле – все ошибаются.

- Я не хочу верить, что Лёнька – ошибка.

- Господи, Стас, я не об этом, - она шумно выдохнула и, схватив свой бокал, большими глотками допила вино, остававшееся в нем. Штофель жадно смотрел, как двигается ее горло, пока она пьет, и его взгляд разгорался от того все жарче. И стоило ей убрать в сторону пустой сосуд, как она почувствовала его большие руки, обхватывающие ее талию, и горячие, пахнущие коньяком губы на собственной шее. Быстро, слишком быстро, чтобы успеть отскочить в сторону раньше.

- Я так соскучился по тебе, - пробормотал Стас, теперь совершенно очевидно не трезвый. Пока она читала ребенку книжку, он догонялся.

- Стас, прекрати! – затрепыхалась Полина, пытаясь освободиться от его объятий. Но он только сжимал ее крепче, зашарив руками по спине, задирая блузку и пробираясь к голой коже.

- Ты соображаешь, что ты творишь! – продолжала она отталкивать его от себя.

- А ты? – он оторвался от ее шеи и заглянул в глаза, не отпуская и не давая отстраниться. Вжался пахом ей в живот и горячо зашептал: - Я не должен был тебя отпускать. Ни тогда в Затоке, ни потом, когда на развод подала. Знаешь, сколько у меня баб было? Я все сравнивал, искал, пытался понять, почему на тебе зациклился. Даже женился, после этого сопляка, чтобы просто разобраться, что в тебе такого. И знаешь, я понял. Мне Лёнька сказал как-то, и был прав. Наша мама лучше всех. Может быть, не лучше. Но к тебе ж никакая дрянь не липнет. Ни на кого не похожа.

Полина вдруг перестала вырываться, обмякла и всхлипнула, закрыв лицо ладонями. А Стас уткнулся ей в шею, но теперь не губами, а всем лицом, наклонившись так, что наверняка ему самому неудобно было стоять. А он все стоял. Больше уже по спине не шарил. Руки стали отчаянно горячими и влажными. Точно так же повлажнела ее кожа. Пах все еще вжимался в ее живот в безрассудной попытке заставить чувствовать, насколько он нуждается в ней. От него пахло Элисон Ольдоини, как и раньше. И в одежде он по-прежнему предпочитал итальянские бренды. Это все тот же Стас, замужем за которым она была три долгих года, и с которым никак не могла согреться, несмотря на огромный камин в его доме.

- Я, может быть, и правда скоро женюсь, - подняв на нее больной черный взгляд, просипел Штофель.

- Я не вернусь к тебе, - проговорила Полина. – Никогда не вернусь.

- Я знаю. Дважды в реку войти еще можно. Третий раз точно утонешь.

- Отпусти меня, пожалуйста.

Его руки послушно разомкнули объятие, и он отступил на шаг от нее.

- Если захочешь брать Лёню… когда угодно… я запрещать не стану, - хрипло сказал Стас. – Это больше не значит комплект со мной. Не бойся.

- Я не боюсь, - Полина смотрела на него с болью во взгляде. Жалела его, себя, Лёньку. Всё отравила, к чему прикоснулась. – И… вряд ли это будет часто, не переживай.

- Не бросай его, ладно?

- Не брошу, - пробормотала она. – Ему правда очень повезло, что у него есть ты.

Стас пожал плечами и отвернулся. На столике все еще стоял коньяк, который он торопливо плеснул в свой бокал, кажется, планируя продолжить надираться. Поймав на себе печаль в По?линых глазах, Штофель неловко улыбнулся, совсем не так, как улыбался еще полчаса назад:

- Завтра все будет хорошо, я тебе обещаю. А сейчас иди спать, вам с утра в дорогу. И тебе еще домой. Может быть, зря ты на машине. Вымотаешься, а потом столько часов до Киева.

- Так удобнее… Спокойной ночи.

- Спокойной ночи.

Глава 10

В машине было тихо. Полина не включала радио, избегая любой возможности услышать Ванькин голос. После ночи, проведенной в тяжелом и коротком сне, и мирного тихого завтрака, она боялась собственного срыва. Ей только и не доставало, что испугать ребенка.

Лёнька на заднем сиденье в своем почти царском троне периодически нарушал тишину, о чем-то спрашивая или рассказывая. Привыкая к ней и чувствуя себя все свободнее. Утром он влетел в комнату, где она провела ночь, и с разбегу запрыгнув на кровать, уткнулся в нее носом. И, вероятно, так бы и провел весь день, если бы она не встала сама, и они, дружно приведя себя в порядок, не вышли к завтраку.

С самым деловым видом Лёня собрал себе в дорогу рюкзак игрушек, который категорически отказался вручить в руки Полине, когда они добрались до Затоки, заявив в хорошо различимой манере Штофеля-старшего:

- Девочки не должны носить тяжелое.

Полина согласно кивнула и распахнула перед ним калитку дома, ставшего ей однажды неродным. Она больше не чувствовала себя здесь уютно, вынужденная врать и притворяться. И тем легче вернулась обратно в Одессу, запоздало благодарная Аристарху, показавшему ей возможность жить дальше. Пусть и с половиной сердца.

Встречал их вечный, как домовой, Генка. Он раскрывал ворота, настаивая на том, что надо загнать ее трактор во двор, потому что «соседу вчера гвоздик в шину вогнали». Весело бегал вокруг, бдя, чтобы Лёнька не угодил в гущу событий, а потом подбрасывал заливисто смеющегося мальчишку в воздух, как если бы тот был его собственным внуком. Иногда Полине казалось, что ее матери сойтись бы уже с этим балбесом Генкой, разведшимся еще несколько лет назад с женой, едва сыновья свалили из отчего дома. Ясно же, что полжизни по ней вздыхает.

Галка, собиравшаяся приехать не раньше начала мая, потому что после своей мочекаменной первый раз за двадцать лет запросилась в отпуск и теперь на законных правах отдыхала, сейчас примчалась тоже. Куда же, как же без нее, если Полька дома? И теперь она воодушевленно хлопотала на кухне и радостно запихивала свежеиспеченное печенье во всех проходящих мимо нее членов их странной затокской семьи.

Кроме Лёньки. Лёньке – галетное. Но он не особенно унывал по этому поводу.

И только мать при всей внешней видимости удовлетворения и радости, то и дело тревожно поглядывала на дочь, и грусть в ее глазах неизвестного происхождения, казалось, готова была выплеснуться слезами, хотя она и скрывала это как могла.

А потом Лёнька нашел в По?линой комнате пианино. И его глухие, престарелые и вместе с тем звонкие звуки беспорядочно полились по дому.

- О! Еще один! – деланно раздраженно заявила Галка и рассмеялась, разливая по чашкам чай.

Полина зашла в комнату и подошла к сыну.

- Инструмент не любит, когда его обижают.

- Но я же не обижаю! – звонко ответил мальчик, на всякий случай подозрительно покосившись на клавиши.

- Я знаю, - она присела рядом и взяла несколько аккордов, - но лучше, чтобы пианино звучало музыкой.

Лёня широко раскрытыми глазами завороженно смотрел на ее пальцы. И даже рот был чуть приоткрыт, вытянувшись буквой О. Маленькая шутка природы. Каждым ноготком – ее. И при этом Штофель до мозга костей.

- А можно еще? – попросил он, прикоснувшись к ее ладони и тут же убрав руку.

Она сыграла несколько пьес из Детского альбома и спросила:

- Нравится?

- Ага!

- Хорошо, - Полина закрыла инструмент, поднялась и протянула руку Лёне. – Пошли бабушке помогать.

Его пальцы вцепились в ее, а обожающий взгляд застыл на лице в ожидании чистого детского счастья.

- А на море пойдем? – осторожно спросил сын, старательно выводя букву «р», которую ему поставил логопед совсем недавно – Стас хвастался.

- Ну идем на море, - согласилась Полина.

Уже очень скоро они оказались на пляже и медленно шли вдоль кромки воды, пока не очутились у лодки. Она все еще была здесь и, казалось, никуда не исчезнет. Ничего не останется, а она все еще будет. Старая, брошенная, забытая и никому не нужная.

Полина привычно оперлась на нее спиной. Лёня пристроился рядом, отказываясь от любого предложения – поискать ракушки или посмотреть чаек. Но море всегда сильнее человека. Спустя некоторое время мальчишка все же почувствовал вкус свободы, и Поля следила глазами за носившимся по берегу ребенком. Равнодушно и отстраненно, как все эти четыре года его жизни. Скорее уговаривая себя, что это ее плоть и кровь, чем осознавая.

Она не хотела его с самого первого дня как поняла, что беременна. Убеждала Стаса, доходя до самых невероятных аргументов вплоть до нелюбви его родителей к ней, а значит, и ее ребенку. Впрочем, здесь она не слишком ошиблась, как оказалось впоследствии.

Вполне ожидаемо Стас не принял ее точку зрения. Неплохо зная ее упрямство, он контролировал каждый шаг, принеся в жертву даже любимую работу. Штофель увез жену на курорт на несколько недель, что было беспрецедентно за все годы его карьеры.

Полька истерила, Штофель, в заботе о будущем наследнике, вынужден был многому потакать, только чтобы она успокаивалась, а Лёнька, в первые же мгновения своей жизни проявив характер, появился на свет в положенный ему срок, легко и быстро. И вопреки всем законам природы пошел в Полину. Стас лишь однажды высказал надежду, что цвет волос может измениться со временем. И она бы не удивилась, если бы причиной таких мыслей стала его мать – та могла наговорить на неугодную невестку любых гадостей.

Полина не лукавила, когда утверждала, что Лёне повезло с отцом. Штофель обожал мальчишку за них двоих. Единственный наследник, первенец от любимой женщины, появившийся в его жизни сознательно и ко времени, – Стас в нем действительно души не чаял. В то время как Полина не испытывала к собственному сыну никаких чувств. Все сводилось лишь к пониманию, что за маленьким человеком, который теперь тоже живет в их доме, надо ухаживать, его нужно одевать и кормить. Впрочем, с последним оказались проблемы. Молоко у Полины так и не появилось. Но, наверное, и это можно было преодолеть, если бы каждый раз, как Поля брала малыша на руки, в голове ее не вибрировала мысль о том, кто отец этого ребенка, и чьего ребенка у нее никогда не будет.

А сейчас, глядя на маленькую мальчиковую фигуру в темных джинсах с модными заплатками и ярко-зеленой ветровке, она почему-то никак не могла понять, чего не хватает этой картине. Может быть, собаки? Чушь.

Лёнька подхватил камешек, швырнул его далеко в море, а потом повернулся к ней и, что было силы, помчался к лодке с радостным криком:

- Мама! Мама, ты видела, как полете…

И сам полетел. Лицом в песок. А радостный голос, оглашавший пустынный пляж, сменился испуганным вскриком.

Следом Полина дернулась к нему. Помогла подняться и стала рассматривать детские ладошки, которые он ссадил, когда падал. На правой оказались два заметных пореза, наверное, от ракушек.

- Испугался? Больно? – спрашивала она, доставая из сумки платок и воду.

- Не больно, – вскрикивал он, когда она прикасалась к нему, но глядел на нее испуганными глазами, в которых стояли слезы. – Не больно, плавда, честно! Я не уда?лился.

От волнения Лёня снова потерял свою красивую долгую букву «Р» и стал прятать от матери руки.

- Подожди, - она устроилась прямо на песке и усадила мальчишку себе на колени, уговаривая и его, и себя: – Надо помыть и обработать.

Смыла песчинки, выудила из сумки духи, смочив им платок, легонько прижала к порезам.

Он дернулся только раз и едва слышно захныкал. А потом вдруг прижался головой к ее плечу и затих, продолжая терпеть жжение. А ведь ему было и больно, и страшно.

Полина отняла платок и подула.

- Сейчас пройдет, - приговаривала она.

- Я не плакал, - шмыгая носом, в ответ твердил Лёнька. – Я не плакал. Ты же приедешь еще?

- Ты молодец, - подтвердила Полина и погладила его по голове. Ей вспоминались странные картинки о брошенном мальчике. С ним что-то произошло, а она никак не могла понять – видела она это на самом деле или ей все приснилось. – Ты молодец.

- Ты приедешь еще? – взволнованно, немного сбивчиво, но упрямо продолжал гнуть свое маленький Штофель. – Я хочу с тобой. Я не буду падать.

- Все иногда падают, - она все так же медленно гладила его по голове. – От этого бывает больно, потом проходит, - «Но иногда остаются шрамы», - промелькнуло в голове. – Болеть перестанет, и ты забудешь. Потом поедешь с папой. Тебе будет интересно.

- Я хочу с тобой.

- Я приеду к тебе еще.

- Обещаешь?

- Да, - выдохнула Полина, глядя в море.

- Ур-р-ра! – вытягивая свою «р», прокричал Лёнька, обхватив ее за шею и позабыв про ссадины на ручках. – Завтла?

- Завтла, - повторила за ним Поля, - я тебе позвоню. И мы будем разговаривать.

- Долго? – нахмурился он.

- Долго!

- Ур-р-ра-а-а! – снова понеслось к морю, на другой берег, под небо, к линии горизонта, распугивая чаек, которые привыкли хозяйничать здесь в эту пору года. Но что ребенку до птиц? Он сполз с ее коленей и вновь защебетал, будто бы и не падал, и не плакал, и не вымогал: – А ты видела, как далеко камень летел? Как я его кидал? Да?

Они гуляли еще некоторое время. Ленька снова весело носился, пока вдруг не затих у самого берега, а когда Полина подошла к нему, протянул ей небольшую рапану. Она взяла ее и приложила к его уху. Лёнькины глаза расширились, и Полина улыбнулась:

- Это море шумит.

Потом они забрали ракушку с собой, и он показывал свое море всем обитателям дома Татьяны Витальевны, принуждая слушать сначала шум в раковине, а потом историю о том, как упал. И предъявлял в доказательство ладонь, благоухающую Шанелью. Полина, в третий раз слушая этот рассказ, который Лёня теперь живописал Генке, отчаянно напрягала память, уверенная, что нужно вспомнить что-то важное, а она даже не понимает что.

Поля словно со стороны наблюдала радостную вакханалию, которая творилась вокруг Лёни, пока мальчишка купался в лучах собственной славы. Она его и сморила по дороге в Одессу, где Стас забрал его спящего из По?линой машины.

Но чем дальше она отъезжала от Одессы, тем легче ей становилась дышать. Словно скидывала с себя тяжелые одежды, в которых пришлось ходить эти два дня. И чем ближе подъезжала к Киеву, тем отчетливее понимала, чувствовала, что едет не просто домой. Она едет к Ивану. Даже если для него это не имеет никакого значения. Для нее – это важно, важнее всего остального. И у нее есть еще несколько недель и один концерт. Несколько недель и один концерт, когда она сможет быть рядом.

Ей снилось что-то про ракушки, в которых шумело море, а двое мальчишек гоняли собаку вдоль кромки воды. Ей снилась поднятая вверх ладонь, рассекающая закатное небо. Заливистый детский смех вперемешку с криками чаек. Те долетали до всех берегов земли, но ее берег был самым главным.

Полина проснулась поздно, с тяжелой головой и буквально заставляла себя собирать чемодан. До ее самолета оставалось несколько часов, все остальные улетели утренним рейсом и в это же самое время могли бродить по берлинским улицам.

Туда же стремилась и она. Оставался еще один долг, который Поля вернула уже будучи в аэропорту, когда прошла таможню и паспортный контроль. Она обещала позвонить Лёне и обещала долго с ним разговаривать. И они разговаривали, вернее, она слушала обо всем, что он ей рассказывал – как провел день, что ел, что видел, во всех подробностях. А сама стояла в очереди на посадку, поднималась по трапу, занимала свое место в середине салона.

И только когда отключила телефон, и шасси оторвались от земли, почувствовала полное облегчение – даже от пустоты в собственной голове. Смотрела в иллюминатор, где сначала блестели от солнца купола лавры, а вскоре облака скрыли землю, и забывалась в полудреме, сокращая время до посадки.

Ее разбудила стюардесса, попросив пристегнуть ремни. Полина глянула за стекло – они скоро приземлятся. Еще немного, и она снова увидит Ивана. Знать бы зачем. Что будет на этот раз? Накричит? Не заметит? Придумает невыполнимую задачу?

Она все еще перебирала варианты, когда, получив наконец багаж, стояла у входа в терминал и разглядывала указатели, пытаясь разобраться, где находится стоянка такси.

И именно тогда, в ту минуту, среди гомона голосов и рева машин вокруг аэропорта Шенефельд, ее пограничное состояние в одну секунду расколол голос, от которого по пояснице забегали ледяные иголочки.

- Привет! Я на машине.

В тот день он сделал удивительное открытие, неожиданное в своей простоте и очевидности, но, тем не менее, скрывавшееся за очередным виражом до тех пор, пока Иван не преодолел его.

Это хорошо, что есть вещи, которые нельзя забыть. Это хорошо, когда память позволяет сохранять некоторые воспоминания столько, сколько дышишь. Технически человек – просто сосуд с костьми, мясом, сухожилиями и кровью. Даже мозг – всего-то скопление нервных клеток. А его жизнь – это то, что он помнит. И значит – хорошо, что он может помнить.

Вопреки всем приложенным усилиям, когда он разнес самого себя по кирпичику, до основания, увлекшись саморазрушением настолько, что перешел к самоуничтожению, чтобы попробовать на пустыре строить новое, что-то главное в этом процессе Мирош упустил. Нет, иногда ему казалось, что все удалось. Перед самим собой он разыгрывал роль человека, если не излечившегося, то, по крайней мере, дееспособного. Делал вид, что забыл – и не вспоминал неделями, не преминув даже хвалить себя за то, что прожил еще один день без воспоминаний. Последние два года так оно и было, если не считать песен, которые создавались из образов, подбрасываемых его сознанием, и куда уж отрицать – памятью.

Так длилось долго. Очень долго.

Пока однажды его не тряхнуло как следует. Спустя время и спустя миллионы полностью обновившихся в организме клеток. Роскошь невероятная – помнить. Что останется, если забыть? Что будет в сухом остатке – потом, в самом конце? Что останется от него?

Тезис, придуманный пять лет назад в зале Литературного музея, оказался пророческим. Кто они? Отражение друг друга или части целого?

Тогда Мирош еще не знал ответа на этот вопрос, но сегодня, вспоминая, невольно усмехался себе под нос. Они не были частями. Они были – целым. Они, в сущности, один и тот же сосуд. У нее своя пара рук, а у него своя. Но в руках этих, в этой коже, в этих пальцах, в этих венах – единый генетический материал.

Сейчас этот генетический материал держал стаканчики кофе у выхода из аэропорта, поеживался от внезапно подвалившего холода – и видел картинки собственного прошлого. Не думая о том, что делает здесь. Не думая, зачем приехал. Не представляя, что скажет.

Рисунки, стилизованные под Гапчинскую, из «Базилика» на одесском вокзале. Толкотня народа в тамбуре. Его бешеный пробег через вагоны. И белокурая головка у грязного окна. Хмурая. Она тогда часто хмурилась, если он оказывался рядом. А потом научилась смеяться. Единственное, чего он не знал, – умела ли сейчас. И бесконечно, больше, чем жаждал чего бы то ни было за все двадцать шесть лет собственного не всегда успешного шествия по планете Земля, хотел это узнать.

О том, что ее рейс приземлился, сообщило табло. Это тогда он рванул к кофейне здесь же, неподалеку, взял кофе и вырвался на улицу. Ждать. Замерев на месте, затаив дыхание. И лишь иногда чуть крепче сжимая пальцы со стаканчиками.

А когда она вышла, в очередной раз будто получив удар под дых от осознания, что Поля рядом и никуда не денется, Иван сделал шаг к ней.

- Привет! Я на машине.

Если бы не чемодан, она, наверное, подпрыгнула бы. Но вместо этого подняла голову и проговорила:

- Вероятно, надо сказать спасибо. Но меня интересует – зачем?

Мирош стоял напротив нее в кроссовках, джинсах и рубашке с длинным рукавом, но все же совсем не по погоде одетый. Днем было жарко, почти как летом. К вечеру пришлось вспомнить, что апрель даже в миг своего исхода – не июль.

- Было бы лучше, если бы ты, не зная толком дороги, добиралась одна? – пожал он плечами. – А у меня есть тачка, отнюдь не шапочное знакомство с Берлином и кофе.

- Всегда и везде существует служба такси, а ты мог бы найти себе занятие поинтереснее.

- Если я тебе скажу, что меня Марина попросила, тебе легче станет?

- Подрабатываешь водителем?

- Кручусь как могу, - улыбнулся Иван и подошел совсем близко, протягивая ей стаканчик со все еще горячим напитком. – Давай меняться. Ты мне чемодан, а я тебе трубку мира. В смысле… чашку.

- Я не хочу кофе, тем более, вечером, - отказалась она. – Еще меньше я хочу ехать с тобой. Но ты же не отвяжешься! И подумай еще раз, прежде чем ответишь: тебя действительно послала Марина?

Улыбка с его губ стерлась. Он глянул по сторонам и, увидев в паре шагов от них урну, выбросил туда оба стакана. Потом снова вернулся взглядом к Полине и абсолютно спокойно сказал:

- Нет, не Марина. Но у меня есть машина, а у тебя особо ценные пальцы. Поскольку работать мы начинаем прямо завтра с утра, мне хотелось убедиться, что ты доедешь в целости и сохранности и нормально отоспишься.

- Зачем врать? – Полина пожала плечами и протянула ему ручку чемодана. Иван перехватил, не коснувшись ее ладони, и ответил:

- Ну я же врун. Не могу не врать.

- Гостиница далеко? – глухо спросила она.

- В центре. Придется покататься. Устала?

Полина кивнула.

- Пойдем, - мягко проговорил он. И показал в сторону стоянки. Если бы мог, на руках ее отнес бы в машину. Потому что она устала, потому что от него. – Холодно, еще замерзнешь. В графике грипп не предусмотрен.

- Кто бы говорил! – хмыкнула Полина и пошла за ним следом, прогоняя дикое желание схватиться сейчас за его ладонь, как совсем недавно за ее хватался Лёнька.

- Я бросил нырять в октябре.

Она сбилась с шага и пропустила вдох, замерев на мгновение. А придя в себя, спрятала руки глубоко в карманы куртки и спокойно сказала:

- Зря! Ловкий маневр, безотказно работает.

Он обернулся через плечо. И то, что отразилось на его лице, имени не носило. Было нечитаемо. Да он и не позволил бы ей прочитать. Дрессировка. Сам себя выдрессировал.

- Голос, Штофель, - отчеканил Иван. – Мне его в Торонто два года ставили.

- Рада за тебя, - она сделала вид, что разглядывает окрестности. – Правда, рада.

- Вообще-то, я за тебя тоже, - пробурчал Мирош и, подойдя к одной из машин, пиликнул ключом. Погрузил чемодан в багажник и открыл дверцу переднего сидения перед ней. – Карета подана, ваше величество.

- Тебе недолго осталось терпеть, - отрезала Полина, по-прежнему не глядя на него, и села в машину.

Он устроился рядом. Взялся за руль, повернул ключ. И улыбнулся, произнеся неожиданно легко, поскольку едва ли это тоже было враньем, частью его грандиозного плана непробиваемого игнора госпожи Штофель:

- А я не терплю, - у меня мозг пылает, я не помню, когда нормально спал, каждую секунду я боюсь напороться на твой взгляд и боюсь на него не напороться, ловя мгновения рядом, - я просто работаю.

Полина повернулась к нему и почувствовала электрический разряд – в голове, там, где отчаянно бились странные воспоминания и ощущения. Прямо перед собой она ясно увидела чуть сильнее заметный под не успевшей погаснуть лампочкой в салоне неровный и бледный шрам. «Допрыгался!» – смеялся тогда Ванька, рассказывая ей о его происхождении.

И детские ладошки, с порезами от ракушек.

Полина сглотнула и отвернулась.

- Хорошо, - глухо сказала она. – Хорошо, если так.

- Ты была с семьей? – невпопад поинтересовался он. Они вырулили с парковки и теперь ехали по хорошо освещенной трассе к городу.

- У сына день рождения. Я должна была съездить.

«У племянника», - прострелило в нем, и он вернулся к дороге. Пальцы на руле сжались чуть крепче. Почему-то мысль о том, что ее сын – это его племянник, пришла к нему только сейчас. Никогда не думал. Никогда, даже тогда, когда…

- Сколько ему? – спросил Иван, хотя провел арифметический подсчет и знал наперед.

- Четыре.

Четыре. Плюс девять месяцев на беременность. Очень скоро. Слишком скоро после него. И тогда, когда впервые увидел ту статью про семейство Штофелей, боль была нестерпимая, и сейчас. Разве только теперь он имел и другое знание. После всего – она снова пришла к нему.

И не понимал, истина – его скупой подсчет или их «Второе Рождество» на пятничной репетиции. Это душило.

- Он не с тобой живет? – Иван тормознул на светофоре и будто от нечего делать глянул в зеркало заднего вида. А потом добавил: – Прости, я читал твою анкету.

- Наверное, для того и анкеты, чтобы их читали, - вздохнула Полина. – Лёня живет с отцом, в Одессе.

Леонид Штофель. Звучало красиво. И выглядело тоже – на страницах для глянца.

- Ты очень много успела. Далеко ушла, - сказал он.

- Ты ушел дальше, - Полина откинула голову на спинку кресла и совсем отвернулась к окну.

Усталость накатывала огромными волнами, она почти тонула в ней. И Ванькин голос не спасал, как раньше, а удерживал в этой усталости, не давая ей выбраться и сделать хотя бы один-единственный вздох.

- Это иллюзия. Стою там же, только понтов больше.

- Ты ушел дальше, - упрямо повторила она.

Мирош резко повернул голову к ней. В темноте она не видела, к своему счастью, того, что отразилось в его глазах. Сейчас они казались черными, густая зелень скрадывалась мраком. Так же, как из ее – исчезли и лед, и свет. Вечерний час – и друг, и враг. Впрочем, наблюдал он сейчас только ее светлые волосы и затылок. Она не поворачивалась. И не пыталась поймать его взгляда.

Если бы он хоть перед собой мог притвориться, что не понимает, о чем она! Но он понимал. Арифметика – фуфло.

- Поэтому ты решила догнать меня в этом альбоме, - дрогнувшим голосом произнес Иван и снова посмотрел прямо перед собой туда, где длинными белыми полосами разметки убегало вперед отведенное им время.

Полина выпрямилась и выпалила:

- Если сейчас ты назовешь мне хоть одну причину, почему я должна была отказаться от предложения, которого не искала, я обещаю, что подумаю над тем, как избавить тебя от моей царственной персоны.

- Не назову. Не потому что ее нет, а потому что таких, как ты, профи… еще поискать. Могли и без прослушивания обойтись, но это мое частное мнение, Маринке не говори, - хохотнул он.

- Не скажу, - бесцветно проговорила она и снова откинулась в кресле. Эта вспышка отняла у нее последние силы, и Поля не могла больше думать ни о чем, кроме душа и кровати. Да и не хотела. Любые мысли – как блуждания в темноте. И ее светлая сторона давно стала темной. Тускло маячила лишь работа, заставившая все же поинтересоваться: – Завтра во сколько и где?

- Гостиница буквально в двух шагах от студии. Рыба-молот предусмотрела. Завтрак в семь в ресторане, потом дружно, выстроившись, как в школе, по двое, переходим через дорогу. Можно гуськом, но так дольше будет. Ну и, соответственно, впахиваем. Ты по графику завтра до часу дня работаешь, потом будем другие инструменты писать, а ты отдохнешь…  Чтобы не терять времени, после четырех – у нас встреча со сценаристом и режиссером. Обещают выдать мегасценарий. Еще планируем фотосессию для альбома, только я понятия не имею, когда это будет. Но по ночам спать дадут точно.

- Сон – это прекрасно, - кивнула Полина и усмехнулась: – Завтрак – тоже.

- Добро пожаловать в мой мир! – рассмеялся Иван. – К концу этого марафона только два желания останется – спать и жрать.

- Скажи, что ты шутишь.

- Ну, еще послать все к черту и устроиться куда-нибудь банальным слесарем.

- А как же Торонто? Настолько хуже слесарного дела?

Перед его глазами мелькнула скрючившаяся на стуле возле больничной кровати фигура отца. Нет, там за стенкой размещалась даже отдельная комната с удобным раскладным диваном. Жизнь бы почти ничем не отличалась от обычной. Если бы не ломка. Его уже в самолете ломать начало.

А помнился отец на стуле.

- Вероятно, оно видится мне в радужном свете, потому что я ему не учился, - должно было прозвучать дурашливо, а вышло глухо. – Осенью, наверное, вернусь туда на несколько месяцев. Еще не знаю.

- Не представляю тебя в консерватории, - задумчиво сказала Полина.

- Я тоже не представлял. Но там это иначе все организовано. Есть даже курсы для великовозрастных лбов без понимания, для чего нужны ноты, вроде меня. Я выбрал вокал, сольфеджио и ходил к преподавателю фортепиано. Ну и сопутствующие дисциплины тоже. Все боялся на приват-монстра, вроде твоего Аристарха, напороться, но обошлось.

- Аристарх неповторим, - улыбнулась она. – Второго такого нет нигде.

- Он тебя потом… - Иван запнулся, - потом и дальше муштровал?

- Да, - коротко бросила она.

Спросить, пускал ли впоследствии Фастовский ее на рождественские концерты, Мирош не решился. Довольно прозвучавшего короткого ответа, от которого разболелось у обоих. Ладно он. Ей – за что? За то, что ее оставили за несколько дней до похода в ЗАГС, выбросили из жизни, как ненужную вещь?

Горло перехватило спазмом. Он сильно переоценил свои возможности, когда ехал сюда встречать. Не надо было. Таранич собиралась отправить Вайсруба на такси, чтобы не заблудился.

«Ну, я-то не заблужусь!» - совершенно искренно заверил ее Ванька.

В прокат они взяли автобус – для нужд группы. Машину арендовал персонально только Мирош. Может быть, ради одного этого мгновения – ждать Полину на выходе из аэропорта.

Хотя решилось все в одно мгновение. Вот Сашка у стойки администратора набирает службу такси. Вот Мирош прыгает в авто, чтобы ехать.

- Зато ты там, где ты есть. А он… на пенсии? – вытолкнул из себя Иван.

- Пока еще не позволил себя туда выгнать.

Оп-па…

- Общаетесь? После всего?

- После чего? – искренне удивилась Поля.

- Ну, он к тебе… ладно, неважно… - проезжающая на встречной полосе машина на мгновение озарила салон, выхватив светом фар его окаменевшее лицо и крепко сжатые челюсти. Они двигались по Мерингдамму, пробираясь к Ландверу. В этой части Берлина Мирошу всегда казалось, что он не выезжал за пределы собственной страны. Город напоминал о себе вывесками, поведением автомобилистов на дорогах и большим количеством велосипедистов, которых даже сейчас, в почти ночное время, было немало.

Глава 11

- Еще минут пять, и мы на месте, - проинформировал он Полину, потому что молчать было невыносимо. Слушать больно – но не слышать… невозможно. Сейчас, когда в салоне даже воздух наэлектризован.

- Ну сообщи мне еще Берлинское время и температуру забортной воды, - улыбнулась Полина и повернулась к нему. Вцепившись в ручку дверцы, в мелькающем свете она откровенно и внимательно разглядывала его лицо, но старательно избегала шрама на виске.

- Берлинское время – 22:42, - рыкнул он, глянув на часы. – Температура воды – интересует в каналах или в Шпрее?

- Не сердись, пожалуйста, - попросила Поля и коснулась пальцами его плеча. – Я еще не отошла от самолета.

Мирош вздрогнул от прикосновения, и мышцы под ее ладонью напряглись.

- Я не сержусь, - медленно, глухо, считая удары сердца, чтобы не шарахнуться в сторону. – Я серьезно. В каналах или в реке?

- Неважно, забудь, - сказала она, почувствовав его напряженность, и убрала руку.

«Забудь» – немного не то слово, но комментировать он не стал. Равно как и не позволил себе облегчения, чтобы ни единая мышца не дернулась на его лице. Довольно того, что она и так заметила.

Больше всего он боялся ее вопросов. Боялся, что она начнет спрашивать. Что пять лет – не срок давности для его преступления. И что однажды она озвучит все, что сейчас камнем лежало между ними. Потому что не знал, как отвечать.

Просить прощения – он не имел права. Прощение – это разговор. Это попытка выгородить себя. Это возможная вспышка надежды, а никаких надежд ей давать было нельзя. Объяснять – это тоже путь к пониманию. И лучше всего было бы и дальше молчать, как-нибудь продержаться эти недели, отбыть концерт и потом попытаться заново собрать самого себя.

Но, Господи, если только она начнет задавать вопросы!

Нет, он придумал стройную версию о том, что одним из негласных условий лэйбла, с которым они заключали тогда, в самом начале, договор, был его холостой статус. А озвучить это ей лично он так и не сумел. И что не справился с ответственностью и обязательствами. Ему было двадцать лет, и он слишком спешил жить. Может быть, так это хоть немного примирило бы ее с его побегом, но едва ли добавило ему очков – он все равно оставался бы трусом и предателем. Мудаком, который ее бросил.

Вместе с тем, Мирош не представлял, как сказать все это вслух так, чтобы она поверила. Но, справедливости ради, он и не представлял себе никогда, что однажды они будут вместе ехать по Халлешес Уфер, чтобы вместе заселиться в отель на Габриэле-Тергид-Променад, а уже на следующий день вместе записываться в Ханса Тонстудио – часами в одном помещении. Каждое из этих «вместе» откалывало по куску от его окаменевшей скорлупы. И, выбираясь наружу, он не знал, как поступать, действуя спонтанно, как в этот вечер.

Как прямо сейчас, когда они сворачивали на нужную улицу и оставалось всего несколько мгновений до того, чтобы из-за поворота показалось здание гостиницы.

Иван снова обернулся к ней и резковато спросил:

- У тебя есть любимая песня в нашем альбоме?

- Это просто работа, - проговорила Поля, не оставляя места для маневра на эти оставшиеся мгновения. Всё заканчивается. Дорога, разговоры, отношения.

- А у меня есть, - выпалил он. – «Линда». Она для меня – почти все. Я потому так бесился в пятницу. Но ты прости – это же и правда работа.

- Я понимаю…

- Ну и хорошо, - губы его чуть искривились – не иначе оттого, что вот сейчас ни черта она не понимала. И он подрулил к парковке отеля. – Приехали! Жить будешь?

- У меня нет вариантов, Иван, - отозвалась Полина.

- А их ни у кого нет. И не было никогда. Ладно, пошли, нас ждут, - с этими словами Мирош отстегнул ремень безопасности и вылетел из машины. Чемодан из багажника – колесами на асфальт. Поежился от ледяного ночного ветра. Обернулся к выбравшейся со своей стороны госпоже Штофель и почти задохнулся от того, как ветер подхватил ее светлые волосы – ярко освещенная иллюминацией улица, бледное лицо без капли косметики, худенькие плечи. Ей будто опять двадцать и несравнимо больше одновременно. И ему казалось, что он почти слышит так и не заданный ею вопрос: за что?

Сбросив с себя наваждение, он ломанулся ко входу, прямиком к администратору. Его знаний немецкого вполне хватало, чтобы объясниться с ним на пальцах. Когда подоспела и Полина, он, оглянувшись к ней через плечо, буркнул:

- Паспорт давай. Наши номера под крышей.

- Все под крышей? – спросила она, протягивая документ.

- Мы порядочные карлсоны. По коридору с десяток номеров, я не считал. Твой – девятьсот двадцать четвертый. Ресторан – справа от стойки, вон там, - Мирош махнул рукой в нужном направлении. – Сейчас все наши там пиво пить должны. Присоединишься?

- Нет, - она протянула руку за ключом. – Я правда очень устала.

Ключ приземлился ей на ладошку. Паспорт вернулся в сумку.

- Пошли, я тебя заброшу, - буркнул Иван и направился к лифту вместе с ее чемоданом.

- Я сама могу! – она попыталась взять у него свои вещи. – А тебя наверняка ждут.

Ванька зло рассмеялся и сдвинул в сторону ручку, не давая ей дотянуться и старательно избегая касания. Потом нажал кнопку вызова и проскрипел:

- Господи, Штофель, ну не тринадцать же лет тебе, а! В номер докантую и спущусь.

- Не тринадцать, – буркнула она. – У меня есть к тебе просьба. Если тебя не затруднит, вспомни, пожалуйста, что у меня есть имя.

Он застыл, глядя прямо перед собой.

Зорина. Все на свете его зори. Зоринамоемпотолке.

Текст сглотнулся.

Дверь лифта раскрылась. И навстречу им выскочила Славка Таранич, клипая водянистыми глазами в белесых ресницах.

- Мирош! – взвизгнула она, явно обрадовавшись. – Ну наконец-то!

- Что наконец-то?  Мелким спать давно пора, - потусторонним голосом отшутился Иван. – А не пиво хлебать с матерыми рокерами.

- Мне уже было восемнадцать!

- Твои восемнадцать – заноза в заднице твоей матери.

Но барышня почти с него ростом все равно широко улыбнулась, продолжая взирать на своего кумира влюбленными глазами.

- Это Полина, наша солистка, это Ярослава – дочь Марины, - посчитал Иван нужным прервать паузу. И вкатился в лифт вместе с чемоданом.

- Здрасьте! – брякнула Славка Полине и снова вцепилась клешнями в Мироша: - Но ты же в баре будешь, да?

- Лифт не S-банн[1], и моим пальцам больше ничего не грозит, - негромко сказала Поля. – Иди!

- Зор… Полина, поехали.

Она нажала на кнопку и тяжело оперлась на зеркальную стенку кабины. Двери, наконец, закрылись, и табло с яркими желтыми цифрами стало отсчитывать этажи. Теперь они молчали. Обессилевшие, измученные, не способные поднять друг на друга глаза. Даже вздрагивать от сменяющих одно другое чисел – их собственного обратного отсчета – они не могли. Аромат ее духов, сейчас вдруг сгустившийся в замкнутом пространстве, проникал ему под кожу, заставляя сунуть свободную руку в карман с тем, чтобы сжать в кулак. Лишь бы она не видела.

А единственное, что видел он, вперив взгляд в пол, – ее туфли без каблуков и на шнуровке. Удобные дорожные туфли. Практичные, но изящные. И тонкие щиколотки, выступающие из них узкой полоской голой кожи, почти сразу исчезающей под джинсами.

Больше он ничего не различал. И сознавал, что ничего эротичнее этой тонкой полоски кожи и аккуратной округлой косточки в своей жизни не знал.

Лифт дзенькнул и остановился. Двери раскрылись, Иван выдохнул:

- Направо, предпоследняя комната.

Послушно повернув в указанном направлении, Полина шла по гостиничному коридору с приглушенным матовым освещением. Рассматривая каждую дверь, которую они проходили, глупо пыталась угадать, за которой из них может быть временное пристанище Ивана. Как будто это могло что-то изменить.

Он брел следом, на мягкой поверхности пола его шагов было и не слышно. Когда они оказались у 924-го номера, он замер, пока она возилась с ключом.

Отворив, Полина протянула руку к чемодану.

- Спасибо, что встретил, - проговорила она. – Спокойной ночи.

Он неловко кивнул, пробормотал ответное «Спокойной ночи» и развернулся на каблуках, чтобы уже через минуту скрыться в собственной комнате – через дверь от ее. По той же стороне.

По?линых сил хватило лишь на то, чтобы раздеться, включить будильник и упасть в кровать. Понимая, что они сейчас с Иваном странным образом очень близко, но так бесконечно далеки. Укутавшись в одеяло, как в кокон, она замерла в нем до самого утра. Только слезы медленно текли по щекам и впитывались в подушку, пахнувшую лавандой.

[1] S-Bahn (нем. S-Bahn от нем. Stadtbahn, нем. Stadtschnellbahn или нем. Schnellbahn), железная дорога городской метрополии (в отличие от U-Bahn, подземной железной дороги) — используемый как городской, пригородный и ближний междугородный транспорт, один из видов рельсовых систем в Германии, Австрии и Швейцарии, имеющий аналоги в других странах под названиями городская железная дорога (cityrail), городская электричка (использующая как электропоезда, так и рельсовые автобусы), «Лондонская надземка» и т. д.

Глава 12

* * *

Уж лучше бы пахло зеленым чаем с бергамотом! Можно бы было воскресить в памяти гостиницу у Каботажной гавани, где он себя хоронил. Эта была другой. Эта вся пропахла Полиной, ее духами, ее кожей, ее присутствием под одной крышей – пусть и через несколько стен. Два карлсона. Два, мать его, про?клятых карлсона.

Привалившись к двери со своей стороны, Иван долго смотрел в одну точку, упершись взглядом в окно, но едва ли различая, что за ним. Он не видел и того, что оно открыто. Не слышал галдящих за ним Гансов, Петеров и Урсул. Пройдет еще совсем немного времени, и они расползутся по домам из маленьких и больших бирхаусов, чтобы утром дружной и организованной толпой (немцы же!) топать на работу.

Среди всего этого – он сам где? Застыл навечно. Мухой в янтаре. И в совсем другом мгновении, чем то, о котором когда-то мечталось. Подстава. Его предали и обманули. Не было очага за камышами у моря, не было влажной лодки, холодившей спину. Пледа, расстеленного на мокром песке, не было. Чая в термосе. Лорки, носившегося у кромки воды. Ни-чер-та не было.

А самое главное – она. Переломанная, разбитая, измученная им – была. Через две стенки.

Мирош расстегнул пуговицы рубашки. Устало стащил, бросил на стул и поплелся в душ. Попытаться смыть с себя этот день. Снотворное в рюкзаке. Все-таки не выдержал. Обзавелся. Уже месяц не спал нормально, а завтра ответственный день.

Не доверяя себе, он боялся заиграться снова, как уже однажды заигрался. Допинг, анестетик. Теперь вот средство для сна, купленное в обычной аптеке.

Ни хрена не бывает бывших наркоманов. Если бы его сейчас всерьез спросили, считает ли он себя бывшим, он бы совершенно точно ответил, что он зависимый человек, не употребляющий препараты уже два года.

Два чертовых года.

Он еще помнил себя тем, угарным, под кайфом, не выбирающимся из оргий, исключительно и не иначе чудом сохранившим внешние признаки нормальности. По-другому нельзя – он торговал собственной мордой.

Вернее, Рыба-молот ею торговала. А когда Иван впервые забыл текст песни прямо на сцене и грохнулся с нее в каком-то очередном кульбите, она сообразила, что предаваться этому счастью осталось недолго.

Она заперла его в своем доме, предварительно сбагрив дочку в языковой лагерь, отняла телефон, лишила ноутбука, отрезала связь с внешним миром и получила возможность воочию наблюдать его ломки. Это она подсовывала ему алкоголь вместо очередной дозы. И снотворное, чтобы он спал во время болей, усугубляя его агонию. Никуда его не выпускала, максимально избегая огласки. Все что угодно, лишь бы никто никогда не пронюхал, что солист группы «Мета» – наркоман. Потому что это означало крест на его карьере. А значит, и на Маринкиной карьере тоже – она слишком сильно вложилась, вросла в свои «карандаши».

Он потерял счет дням, мучаясь болями, разве что о стены головой не бился, доходя до состояния, в котором мало напоминал человека. Требовал дозу. Сходил с ума. Врывался в кабинет Марины и угрожал. Но Рыба-молот ни черта не боялась. Она пыталась помочь так, как умела. С наименьшими потерями. Все и всегда хотели от него наименьших потерь, чтобы он просто не приносил никому проблем, но забивали на то, что он сам всегда, всю жизнь, был бродячей, никому не нужной проблемой, единственное достоинство которой – какой-никакой талант.

Три года Иван провел под кайфом, превратив спиды – не в баловство, а в необходимость собственного организма. Он психовал, орал, заливался спиртным в огромных количествах. Дней десять, не меньше, пока не начало отпускать.

Тогда это и случилось. В Маринкином доме.

Он сидел в ее кабинете и слушал очередные нотации, периодически огрызаясь. Их ссоры в ту пору не прекращались. Впрочем, к тому времени и в «Мете» Иван пересрался со всеми, только Фурса все еще пытался хоть что-нибудь сделать, Санчо Панса придурочный.

Марина нависала над ним всем своим пышным телом и бубнила что-то про ответственность, про вложенные в них средства, про то, что еще одна выходка – и он может катиться. Мирош знал, что не покатится. И она тоже знала. По-своему она его даже любила, но всерьез начинала искать альтернативы «Мете» для укрепления собственного положения.

Иван сидел на ее замечательном мягком кожаном диване и болтал своей замечательной ногой в ботинке. А рядом стоял замечательный стеклянный столик, который ему ужасно хотелось разбить о Маринкину голову, лишь бы только она заткнулась. Он был пьян. И не мог быть уверенным в том, что дальнейшее ему не пригрезилось.

Если бы это происходило во время прихода, то скорее посчитал бы, что случившееся – всего лишь глюки. Но до состояния белой горячки Мирош тогда еще не упился.

На замечательном стеклянном столике лежал замечательный журнал в глянцевой обложке. И прямо с этой обложки на него смотрела Зорина. Тоже замечательная. Только подписано почему-то было иначе.

«Пять секретов счастья от Полины Штофель».

Пять секретов он перечитал пять раз.

Незамысловатые, в духе женских журналов. Незнакомые, будто их не могла озвучить девушка, которую он любил.

Первый – мудрый мужчина рядом. Свадебное фото из семейного архива. Реплика журналиста. Цитата интервью. Бизнесмен и пианистка.

Второй – любимое дело, от которого нельзя отвлекаться всерьез и надолго. Брак музыке не помеха. Украинская Кейко Мацуи. Перечисление конкурсов. Регалий. Новый проект.

Третий – вдохновение, которое берется из реальной жизни. Что ее вдохновляет? Музыка и, конечно, сын. Портрет с младенцем. Тоже из семейного архива. Сикстинская Мадонна.

Четвертый – надежное место, куда можно сбежать, когда хочется ото всех скрыться. Несколько снимков из фотосессии в загородном доме в Одесской области. Поместье с лошадьми. Белое платье и белый пляж. Улыбающийся бизнесмен Станислав Штофель, обнимающий ее. Пестрит. Пестрит. Пестрит.

Пятый – новое и интересное. Все новое. Новые задачи, новые люди, новые впечатления. Сейчас у нее проект с актером театра «Супрематическая композиция» - «Improvisation». Он читает – она аккомпанирует. Голливудская улыбка – и его, и ее. Импровизация.

Мирош тогда тоже сымпровизировал.

Взял журнал и уперся в свою комнату. Чтобы перечитать в шестой, седьмой и восьмой разы. А может, и больше. Это потом, уже в Канаде, после пережитого ада, он понимал, что статья была заказной, и основной целью ее наверняка выступала необходимость протолкнуть «украинскую Кейко Мацуи» поближе к вершине Олимпа. Про них тоже вначале чего только ни писали.

Но ни тогда, сразу, ни потом, в Торонто, это не отменяло главного.

Она – Штофель. Ее жизнь – вдали от него – полна мармелада.

Она. Их. Предала.

Так же, как он предавал сотни раз в своей про?клятой кем-то там сверху жизни.

А на следующий день Иван сбежал. От Маринки сбежал. Спер ключ – и дал деру.

У себя в квартире, чтобы не терять времени, добрался до телефона, разыскал чертова Гапона, который тогда перебрался в Киев, и уехал к нему.

Он не хотел умирать. Просто, почти очистившись от дури, не рассчитал очередную в те несколько дней дозу, когда они слонялись с Олегом, живым трупом, по киевским притонам, когда Маринка из трусости не объявляла его в розыск, и когда все знакомые и друзья сбивались с ног, чтобы выяснить его местоположение.

Он не хотел умирать. Но почувствовал эйфорию, осознав, что умирает.

Иван тогда приполз к себе домой и упал посреди подъезда, не дойдя нескольких ступенек. Скатился по лестнице, задыхаясь, захлебываясь рвотой, не чувствуя боли в сломанном тогда бедре. И впал в спасительное забытье, перестав быть.

У него потом тоже появился секрет счастья. Но только один. Первый и он же последний.

Никогда не принимать ничего сильнее цитрамона и аскорбиновой кислоты.

Выбравшись из ванной, вытершись казенным белым полотенцем, натянув домашние спортивки и проигнорировав наличие снотворного в рюкзаке, Мирош – здесь и сейчас, в своей новой реальности – дополз до кровати и уронил в нее собственное тело. Завтрак в семь. Он поднимется около пяти. У него пробежка. Потом снова душ. Потом больше не его, больше не персональная, больше не Зорина. И все-таки – та же или не та?

Провалиться в сон у него не получалось. Вполне ожидаемо и очень привычно. Запах лаванды пробирался в его голову и не давал покоя. У Полины постель пахнет тем же? Полина уже заснула? Полина может спать? Там, через две стены, Полина чувствует его так же, как он чувствует ее?

В конце концов, около четырех часов утра выбравшись из-под простыни, он добрался до рюкзака, но вовсе не ради снотворного. За блокнотом и ручкой. Еще через час откладывал его в сторону, чтобы переодеться и выйти из номера. Он так и остался валяться на столе открытой страницей кверху. Читать некому.

И только в голове, при каждом шаге во время пробежки вокруг парка Тиллы Дюрье, слово за словом, строчка за строчкой, в самых висках продолжает пульсировать, ни на мгновение не умолкая и постепенно ложась на мелодию, которой, кроме него, пока еще никто не знает:

В самых лучших городах пахнет морем,

В его шорохе – безбрежная свежесть.

Ты моё окаменевшее горе,

Ты моя осоловевшая нежность.

В этом доме среди звёзд нет забвенья.

В его воздухе застыли закаты,

Ты моё на зеркалах отраженье.

Ты моя за все поступки расплата.

Зачерпнуть тебя, как воду, ладонью.

И умыться бы тобою, как богом.

Ты моя непережи?тая доля.

Ты нехо?женная мною дорога.

Ты моё непобеждённое море.

Ты моё – пусть только шрамом ожога.

* * *

Оказалось, что она забыла задернуть шторы. Солнце металось по стенам, играя с гладкими поверхностями мебели. Солнце било по векам.

«Любое утро – удивительно, и нельзя пропускать ни одно из них», - твердило солнце, не позволяя Полине продолжать спать.

Она резко села в кровати и сердито потерла лоб, понимая, что не выспалась и ничуть не отдохнула. А впереди день, насыщенный работой и солнцеликим. Вероятно, он и послал к ней яркие лучи, чтобы не проспала и явилась пред его зеленые очи в назначенный срок.

Выбравшись из-под одеяла, Полька протопала к окну с намерением все же уменьшить количество света. Хватит ей и другого солнца на весь день! Но бросив взгляд на улицу, заметила, как это самое другое солнце бежит вдоль парка, который, к ее удивлению, оказался по соседству с отелем.

Решимость отгородиться от всего мира в то же мгновение испарилась. Полька как зачарованная следила за Иваном, приближающимся к гостинице, и досадовала, что ее чертов номер расположен под самой крышей и она не имеет возможности его разглядеть получше.

Только когда Мирош скрылся под навесом у входа, Полина отошла от окна, наконец, задернув гардины, и снова сунулась под одеяло – как в убежище.

В нору. Кто не мечтает о своей норе? Она свою так и не нашла. Когда-то думала, что у нее есть – собственная, в которой потом так естественно поселился Ванька. И всё было по-настоящему. Их общий дом, на двоих, куда можно сбежать, когда хочется ото всех скрыться.

Разве чувствовала она хоть что-то подобное в большом, современном, но так и не ставшим ей родным загородном доме Стаса? Разве он ее вдохновлял?

Мудрость Штофеля дала сбой, когда он заказывал эту статью, навязчиво думала Полина, читая о себе в интернет-версии Cosmopolitan.

А ведь могла и не узнать, если бы не Павлинова. Та поспевала везде. Тягать Клавку по всевозможным школам развития, работать в нескольких местах, читать глянец и периодически лечить Полине мозг. Чаще всего эти «процедуры» сводились к тому, что такими мужиками, как Штофель, не разбрасываются, и торчать неделями в Киеве – наиглупейшая глупость. Очевидно, намекала, что свято место пусто не бывает.

Но именно это место и решила освободить Полина после «пяти секретов», ставших последней точкой в ее браке. Тогда она до конца поняла, что все это ненастоящее и чужое, от чего обязательно надо избавиться, чтобы попытаться дышать хоть чуточку свободнее.

Ей отчаянно хотелось вымыть руки. Вымыться самой. Плеснуть воды в лицо и, открыв форточку в своей комнате, чувствовать, как прохладный воздух касается мокрой кожи, которую она не стала бы вытирать. Но было некогда. Впереди вечерний концерт – один из последних, которые она должна отыграть в этом сезоне в Одессе. Ей нужно идти. И на несколько часов забыть о той глянцевой жизни, про которую она прочитала в статье.

И все же, едва вернувшись, в ту же ночь она собрала самое необходимое, уехала в Киев и подала на развод, затянувшийся на многие месяцы, – Стас прикладывал к тому все свои усилия, возможности и связи.

Глава 13

* * *

Мартин Геллер, саунд-продюсер, работавший с ними в Ханса Тонстудио, старался переходить на английский всякий раз, когда запись прерывалась. Насупленный и довольно хмурый на первый взгляд, он, делавший альбомы с мировыми звездами, в реальной жизни оказался довольно простецким мужиком под полтос, тем не менее, знающим свое ремесло.

Этот опыт был интересен вдвойне тем, что для него проект с «Метой» тоже оказался в своем роде – первым. Раньше ему не приходилось совмещать рок с симфоническими аранжировками, и он выглядел всерьез увлеченным на протяжении всех этих двух недель, что гонял их в студии. Впрочем, они и сами загонялись. Каким-то немыслимым образом коллектив вышел довольно сплоченным. Чьей это было заслугой – Маринки, Мироша, всей «Меты», Мартина или каждого участника этого безобразия под названием «Berlin. Re-entry» – черт его разберет. Но сидящий в отдельной комнате Геллер в окружении Боднара и Вайсруба выглядел работой довольным.

Впрочем, с продюсерами в данном случае повезло. Совершенно разные, включая абсолютно зеленого Сашу Вайсруба, они одинаково болели тем делом, которое делали.

Зал, где записывали оркестр, был довольно просторным. Иногда они ютились в гораздо меньших, если речь шла об одном инструменте. Но здесь – прекрасно разместились все. А та часть песни, над которой они колдовали, «симфоническая», с первого раза не получилась. Убивались второй час.

- Я думала, хоть сегодня погулять вырвусь, пока вас снимать будут, - в перерыве буркнула Рита Полине, которую почему-то чуть ли не с первого дня посчитала своей «подружкой». Не иначе вторая скрипка дома и первая здесь попросту решила, что работа в Национальной филармонии – решающий фактор в вопросе приятельства.

- Не переживай, до съемки все закончится – и погуляешь, - отозвалась Полина, в не менее расстроенном состоянии и понимающая, что чем дольше они пробудут здесь, тем меньше времени у нее останется для того, чтобы привести себя в порядок, прежде чем водитель отвезет ее в павильон, где сегодня снимали клип. Пока они находились в студии, она со странным, детским ожиданием чуда, следила за стрелками часов, которые приближали ее к Ивану. Полина знала, что он уже там, и чувствовала давно забытое волнение от того, что и сама скоро окажется рядом.

- А я бы снялась, - вдруг хохотнула скрипка. Негромко, пока Геллер обсуждал что-то с Жорой. – Надо было хоть массовкой попроситься. Вы сегодня вдвоем?

- Если не считать всю остальную съемочную группу.

- Все равно… У него и с экрана магнетизм бешеный, а если еще и рядом…

- Ты второй месяц… рядом. Притянуло? – с самым серьезным видом поинтересовалась Поля.

- Шутишь! – Рита поджала аккуратные губки. – Я не в его вкусе!

- А поподробнее?

- Толку от моего «притянуло», если он внимания не обращает?

- Так а что там со вкусами? – несло Польку.

- А ты не замечала? – Риткина темная бровь изогнулась. – Помнишь, песня была – «Девушка с жемчужными волосами»[1]?

- В смысле?

- В смысле – у тебя шансов определенно больше, - Рита медленно наклонилась к ней, чтобы никто не слышал, и сокрушенно призналась: - Я в его Инстаграм как-то влезла. Пухлых шатенок, вроде меня, как-то не наблюдается. Его тип – нордический.

- А-а-а, - протянула Полина и усмехнулась: – Тогда ему здесь раздолье.

- Чего далеко ходить? Одна Слава Таранич чего стоит, - почти зло хрюкнула Рита.

- А мне Славка нравится, - улыбнулась Полька. – Забавная девчонка… Живая.

- В рот ему смотрит, бегает на задних лапках. «Ваня, твой кофе», «Ваня, с чем сосиски?», «Ваня, сю-сю-сю». Хоть бы в зеркало глянула, альбиноска, - Рита вздохнула и посмотрела на Полину: - К тебе не относится, ты яркая. И на тебя он как раз поглядывает.

- С лица воды не пить…

- И только я невезучая.

- Нашла, в чем невезение видеть, - негромко рассмеялась Полина. – А если наоборот, это и есть удача?

- Поль… А правда у тебя муж – олигарх?

- А что? – хитро спросила Полька.

- Лиза Розанцева говорила просто… В общем, если правда, то представь себе, что тебя не то что олигарх или там… Мирош… вообще никто не любит.

- Иногда мы просто не замечаем. Потому что мечтаем о несбыточном, - задумчиво проговорила Полина. – А с олигархом мы расстались, если тебя это утешит.

- Значит, правда, - Риткин голос прозвучал уныло, она хотела еще что-то сказать, но была прервана настойчивыми хлопками.

Голос Вайсруба донес до них недовольство происходящим:

- Наговорились, девочки? Кому-то сегодня на съемку. Давайте уже добьем, а?

И они добили – запись и в чем-то себя самих. Полина, едва ли не впервые оценив преимущество близкого расположения студии от гостиницы, сдерживая волнение, собиралась, словно на первое свидание.

Словно она тысячу лет не видела Ваньку. Словно он ее там ждет.

Они и правда сейчас виделись редко – так были составлены их графики. Случайно или намеренно, она не знала. И склонялась к той или иной версии в зависимости от настроения и усталости.

Даже на съемках первого клипа у них не было ни одного общего дня. Мегасценарий, предложенный мегазнаменитым режиссером, не предполагал их существования в одной съемочной реальности.

И все, что ей оставалось – наблюдать его пробежки в раннюю рань вокруг парка, завтракать почти вместе, если можно так сказать о нахождении одновременно в одном большом зале отельного ресторана порой в разных его углах, и далеко не каждый день пересекаться в студии.

Она измучилась – от Ивана и от себя. Не жалела ни минуты, что пошла на прослушивание, подписала контракт, приехала в Берлин. Но однажды осознала, что сама не знает, чего ждет. И хочет ли… Бабочка, запутавшаяся в паутине. И по странному стечению обстоятельств, Полина сама была тем пауком, в чью паутину угодила.

Несмотря на нервозность, с которой провела весь сегодняшний день, в павильон она входила удивительно спокойной. Естественный макияж, распущенные по плечам волосы, тонкое темно-синее платье с небольшим декольте, струящееся по фигуре, и туфли на высоком каблуке и с ремешком вокруг тонких щиколоток.

На площадке был перерыв. Режиссер топтался по кругу, бубня что-то в трубку. Оператор сосредоточенно пялился в монитор. Стилист с гримером колдовали над Иваном. А между всеми ними вилась Славка с неизменным кофе.

Мирош, словно бы почувствовав ее присутствие в павильоне, поймал ее взглядом еще на входе. Секунда – и кисточкой прошлись по его лицу, сейчас выбритому. Секунда – и зелень его глаз сосредоточилась на ее фигуре. Маленькой, тонкой, хрупкой. Почти фарфоровой. Белый фарфор с голубоватыми прожилками ве?нок и узором глаз.

От макушки до каблуков – еще несколько секунд.

А потом на него напала пиранья:

- Я кофе принесла! – какой, блин, сюрприз!

- Да, спасибо.

- Сахару добавить?

- Я несладкий, Слав.

- А сегодня остальные будут?

- Нет.

Его одиночные сцены уже отсняли с утра.

Первый клип сделали вообще за один день. Прогулки по городу не требовали большого количества усилий. Второй был сюжетный, сложный. И здесь им с Полиной предстояло сниматься вместе. Лирическая, мать ее, героиня. В общем-то, лиричнее некуда.

В конце концов, в альбоме каждая песня о ней. Справедливо, она пришла за своим.

Только вот что со всем этим дерьмом делать ему?

Почти две недели Мирошу удавалось держать дистанцию. После того, как он забрал ее из аэропорта, это было лучшим решением. Им удалось достигнуть видимого перемирия, хотя, впрочем, все, что было до того, и войной-то не назовешь.

После его выходки на последней репетиции в Киеве, их графики действительно максимально разгрузили от пересечений друг с другом. Маринке, разумеется, донесли. Это играло Ивану на руку. Потому, к счастью, записываясь в Ханса Тонстудио с кем-то из ребят, он выдыхал – и мог думать о том, что они играют в тех же стенах, где писали свои нетленки Игги Поп и Дэвид Боуи. И не думать о По?линых бесконечно длинных ногах. И запястьях. И пальцах, господи!

Как вот прямо сейчас, когда она приближается.

- То есть будут снимать только вас? – не отставала Славка. И Мирош не выдержал. Приветственно махнул рукой Полине.

Она поздоровалась в ответ, когда подошла к ним.

- Кажется, я опять опоздала.

- Саша предупредил, что у вас запись затянулась, - улыбнулся Ваня. – Не жалеете вы спонсорского бабла.

- Мы?

- Я с первого раза записываю. Со съемкой хуже. Кучу дублей запорол.

- Сегодня?

- По жизни. Но сегодня иду на рекорд. Кофе хочешь? Или чаю?

- Я мигом! – обозначила свое присутствие белобрысая пиранья.

- Нет, не сейчас, - отказалась Полина, останавливая Славу, пристроилась на одном из раскладных стульев и осмотрелась. – На сколько мы здесь по плану?

- Часа четыре, - он оглянулся и крикнул: - Юль! Штофель!

Гримерша, наводившая красоту Польке в прошлый раз, сейчас обсуждала что-то с Мариной, которая электровеником носилась по площадке. Теперь, увидев ее, она быстро отбрехалась от их директора и примчалась к Полине.

- Ну, дорогуша, можешь просто порелаксировать, - прощебетала она. – Будем делать из тебя красотку!

Уголок Ванькиного рта забавно дернулся, темная бровь изогнулась, и он весело потребовал:

- Я тебя умоляю, только не переборщи!

- Когда это я перебарщивала! – возмутилась гримерша.

- Вишневая помада – это самый перебор, детка.

Полина тоже так считала, но переубедить гримершу, стилиста и режиссера, дружно доказывавших ее неправоту, ей не удалось. Пришлось смириться. А сейчас она смотрела прямо перед собой, пока Юля рисовала ей новое лицо для нового клипа, и думала о том, что Ванька знает про помаду и, выходит, смотрел то, что было отснято. Может быть, даже черновой вариант клипа. Это его группа, его альбом, его проект, его жизнь – приходится за всем следить. Он так живет. Вместе с Рыбой-молотом. В зеркале мелькнула мелкая Таранич. Долговязая моль.

- Мама… в смысле, Марина Анатольевна сказала, что там платье привезли.

- Еще пару минут, - пробубнила Юлька, продолжая орудовать на По?лином лице с видом малолетки, отдирающей лапки у кузнечика.

- Заканчивай, время! – прогромыхала Рыба-молот, оказавшись рядом. Окинула взглядом Полину и хмыкнула: - Прямо «Весна» Боттичелли.

- До мирового шедевра мне далеко, - улыбнулась Полина и глянула на Славку. – Платье где?

- Алена в кабинку занесла.

- Справа от входа, - пояснил Мирош. Сегодня, видимо, был образ «да я вообще мировой парень». – Если мои вещи помешают, сдвинь.

Что Полина и сделала, получив разрешение солнцеликого, чтобы не рассматривать, не вспоминать, как в точно таком же беспорядке, как сейчас в раздевалке, его вещи валялись в ее квартире. В их квартире. Брошенные, едва он исчез навсегда. Брошенные так же, как и она сама…

Не велика потеря, не велика ценность.

[1] Gyongyhaju lany (с венг.?—?«Девушка с жемчужными волосами») — песня венгерского коллектива Omega, записанная в 1969 году и выпущенная в альбоме «10 000 lepes». Песня была очень популярна в некоторых странах Восточного блока, таких как Польша, Чехословакия и Болгария. На песню «Gyongyhaju lany» были сделаны многочисленные кавер-версии, преимущественно в Польше (польск. «Dziewczyna o perlowych wlosach») и Чехии (чеш. «Divka s perlami ve vlasech»). Также кавер-версия была записана Франком Шобелем (нем. «Schreib es mir in den Sand»), а рок-группа Scorpions использовала музыку из «Gyongyhaju lany» в своей «White Dove».

Переодевшись, Поля взглянула на себя в зеркало, не сдержав улыбки. На этот раз, в отличие от макияжа, ей подсунули броское платье из шелковой нежно-зеленой ткани, по которой были разбросаны яркие разноцветные маки, с широкой юбкой и широкими рукавами, скользящими по рукам от малейшего движения.

Ее отражение в зеркале нравилось даже ей самой. Что уж говорить об окружающих. Стоило выйти на площадку, как режиссер – именитый киевский клипмейкер, операторы – главный и на бэкстейдже, несколько помощников из числа мужиков посворачивали шеи.

И никогда еще Мирош не был так близок к убийству, как в ту минуту. Убийству всех этих уродов, пускающих на нее слюни. Убийству массовому и жестокому. Ему казалось, что у него не одна голова, а три, как у того дракона. Первая – сейчас произносит какой-то текст, пытаясь не сбиться с разговора с Таранич. Вторая – прижата к земле вместе со всем телом, пружинисто готовящемся к прыжку на любого, кто заговорит с Полиной. Третья – та, в которой сохранены крупицы разума, пытающаяся помнить, почему ему даже на шаг нельзя к ней приблизиться.

Но все это ровно до того момента, пока Мирош не оборачивается и не позволяет себе разглядеть. Что-то перемыкается в нем. И из всех чувств остается только одно. То, которое он испытывал, когда увидел ее впервые на перроне киевского вокзала. Абсолютный, совершенный, почти детский восторг. И желание коснуться ее волос на зимнем ветру.

В павильоне ветра не было, только искусственно созданный вентилятором, который сейчас не включали.

Его снова обдало Шанелью, едва Полина приблизилась, и он, лихорадочно соображая, что будет выглядеть естественным, а что нет, все же позволил себе произнести:

- Круто…

- А до этого было не круто?

- До этого было менее… киногенично.

- Спасибо, - усмехнулась Полина. – Теперь я знаю твои предпочтения. Лёлька так всегда и говорила.

- Ну да, Павлинова – эксперт, - легко пожал он плечами. И не знал, слышала ли она, поскольку одновременно с ним режиссер скомандовал возвращаться на площадку.

Сегодня планировали закончить. Два дня понадобилось, чтобы отснять максимально полно, насколько это возможно, винтажную часть клипа в выбранных локациях и в западном, и в восточном Берлине. Вчера только отправили домой актеров, исполнявших главные роли в «исторических» эпизодах. Что-то вроде истории любви времен установления Берлинской стены. Раскадровка была банальной до зубовного скрежета, вызывала исключительное желание расцарапать морду той сволочи, которая задумала концепцию сюжета, состоящего из двух сюжетных линий. То, что было шестьдесят лет назад – со своей лавстори. И, вроде как, современность.

Соответствия песне и не требовалось, Марина настояла. И сейчас они изображали на камеру сцену в ночном кабаре – странно, почему не в пивнушке – в которой Мирош посредством глотки и микрофона «рассказывал» историю несчастных влюбленных в том же самом зале в середине двадцатого века. Полина «отыгрывала» на рояле.

Иногда их усаживали вместе за столик и снимали за чашками чая. Заставляли «печально» и «с тоской» смотреть друг на друга и переснимали по десять раз их ладони на столешнице, замершие в миллиметре друг от друга.

Видимо, это все для усугубления эффекта безысходности. О безысходности Ванька к своим двадцати шести знал все на свете. И к тому же, ненавидел сниматься – принимал как необходимость, но не без жертв со своей стороны. А попросту заявленной артистичности по заказу, не на сцене, считал себя напрочь лишенным. Гриневич, режиссер, который день обзывал его лентяем.

Впрочем, сейчас все шло довольно гладко, жаловаться было не на что.

Стоило на площадке появиться Полине, как дело заспорилось и пошло гораздо быстрее. Уж ее-то камера любила, даже несмотря на отсутствие опыта, хоть немного равного его. И требование Гриневича «дать ему пронзительный» взгляд большого затруднения у нее не вызывало. Потом он становился чуть смущенным и улыбающимся, когда команду «тосковать» отставляли. То же самое начало происходить и с Мирошем.

Они увлеклись. Он увлекся. Она увлеклась.

Иван еще помнил то, что они гармонировали когда-то во всем. В музыке, в жизни, в постели. Они были созвучны, они принадлежали одной тональности, даже цвет их душ совпадал.

Сейчас гармония находилась вот в эти мгновения, когда можно хоть ненадолго забыть, кто он и кто она. И просто позволить себе снова работать вместе. Периодически задевая друг друга и чуточку дурачась – несмело, с робостью, которой в нем не было много лет.

Он слишком соскучился по ней за эти дни, когда их графики не совпадали. А увидел – и снова пропал.

Заглохли они в самом конце.

На строчках:

Это город чужих пристанищ,

Одиноких слепых скитальцев.

Я твои обожаю пальцы,

Что в ладони моей остались.

- Так! Ну чего непонятного? – пояснял Гриневич, снуя между ними и камерой. – Допел. Почувствовал руку на плече. Обернулся – она. Два крупных плана. Все понятно? Искрить должно.

- Так искрить или тоской веять? – рассмеялся Мирош, ловя себя на мысли, что подмигивает Польке.

- А ты попробуй совмести!

- Да мы уже третий раз пробуем.

- Искрить тоской или тоскливо искрить, - беззлобно проворчала Полька и спросила у Ивана: - Это мы опять тратим спонсорские капиталы, да?

- Я скоро почувствую себя неплатежеспособным, чтобы с ними со всеми рассчитаться за собственную бездарность, - улыбаясь так, что от глаз поползли тонкие лучи морщинок, развел он руками. За все эти недели впервые – как раньше. Жмурясь, будто улыбка идет из-под ресниц.

- Можешь выставить мне счет за мою долю, - рассмеялась она.

- Я подумаю. Но пока меня не оставили без трусов, можешь быть спокойна.

- Так! Ну чего за балаган? – ворвался в их кои-то веки идиллию Гриневич. – Пробуем еще раз. Штофель – подошла, ладонь на плечо положила. Страдай.

Она послушно вернулась на исходную позицию. Режиссер кивнул, лампочка загорелась, Полина подошла к Ивану, положила ему на плечо руку, и губы ее непроизвольно растянулись в улыбку – она поняла, что в этот самый момент, рядом с ним, среди всего этого настоящего балагана совершенно не может страдать. Слишком счастливой себя чувствовала, чтобы страдать.

- Простите, - выдохнула она сквозь нахлынувший на нее смех. – Я еще попробую…

И снова сделала несколько шагов назад, кусая губы, чтобы вернуть себе серьезное – тоскливое – выражение лица. Иван повернул к ней голову и, ловя смешинки в ее глазах, которые будто возвращали их обоих в то время, когда они были счастливыми, раскатистым голосом на мотив песни выдал:

Это город, в котором реки

Многих русел неисчислимых.

Каждой каплею – чье-то имя.

Ну а мы – два пингвина в ковчеге.

А потом прочистил горло и добавил:

- Что можно пробовать при таком тексте? Страдать по-пингвиньи?

- Упасть и ждать, когда к тебе придет персональный поднимальщик, – хохотнула Полька.

- В кадре будет смотреться очень эффектно. Но тогда нужен другой костюм. С клювом.

- А мне кажется, тут важнее фрак.

- Ты во фраке? М-м-м…

- Я в бабочке! – ляпнула Полька и показала ему язык.

- Сейчас ты в маках, - отрезала Марина, довольно поглядывавшая на своих подопечных. Что там за мысли сейчас вращались в ее черепушке – бог весть. Но явная радость, что Ванька с Полькой заняты друг другом и на ее дочь никто не посягает, читалась в глазах только так.

- Штофель! – Гриневич подскочил к ней и повел ее обратно к роялю. – Ну смотри, дорогуша. Думай о голодающих сомалийских детях, о курсе доллара, о бездомных кошках. Ну хоть о чем, что слезу вызывает. И вперед.

Она кивнула, усилием воли стерла с лица улыбку, и ей даже удалось напустить в глаза тоски. Сделала шаг, другой и, внезапно споткнувшись на совершенно ровном месте, налетела на микрофонную стойку, за которую и ухватилась, чтобы не грохнуться посреди подиума.

Иван автоматически подхватил ее под руки, и она оказалась в нежданном объятии. По шелку заскользили ладони с мозолистыми пальцами гитариста. Но он, помогая ей стать ровно, уже по-настоящему хохотал.

- Что ты там говорила про профессионального поднимальщика?

- Вообще-то пингвином должен был быть ты!

- Да? Я тяжелый, ты меня не удержишь!

- Ну ребя-я-ят! – протянул Гриневич, тоже давясь смехом. Даже оператор, который с самого первого дня работал с каменным выражением лица, уже похрюкивал. – Тут же дела на пять минут!

- Это у тебя, Алекс, дела на пять минут, - возразил Ванька. – А я для кинематографа человек пропащий. Вон, невезение мое и на Польку перекинулось!

- Невезение – фтопку, - деловито заявила она, поправила платье и снова оказалась у рояля.

В который раз загоревшаяся лампочка в это мгновение самым невероятным образом словно выключила всё остальное. Из студии исчезли люди, свет стал приглушенным, запахло ванилью.

И в центре этой новой, единственной для нее Вселенной – Иван.

Она придет к нему. Она уже идет к нему. Он – ее воздух, чтобы она могла дышать. Он – ее сердце, чтобы она могла жить.

Надо лишь коснуться ладонью его плеча, как клавиш, чтобы они снова звучали. Иначе что сейчас было между ними? Ведь было! Ей вовсе не кажется – еще один шаг, одно движение, и снова раздастся их мелодия, написанная давно-давно. У небольшого костра, разведенного под старой лодкой. Где плед, горячий чай и собака, гоняющая наглых птиц.

Этот город карминных улиц

С переливами солнца в пролетах.

В проводах птицы – будто ноты.

Мы от них навсегда ускользнули.

Он оборачивается. По сценарию или сам. И глаза в глаза – сталкиваются два осколка, что остались от них. Ее льдистый, нежный, в котором целая жизнь. Вся жизнь. Его – с переливами зелени всех оттенков в мире. Он накрывает ее пальцы своей ладонью, чувствуя тепло кожи. И это уже его – их! – общее движение, которое останется цифровым изображением навсегда, до тех пор, когда их уже и не будет. Ее тихий вдох и паутинка светлых волос, колыхнувшихся от движения. Как тогда, у моря. Его выдох. Наверное, сейчас она слышит, как сердце рухнуло куда-то к ногам.

И словно сквозь толщу бесконечной, безбрежной, неумолимой нежности к ним прорывается голос Рыбы-молота:

- Ну целуй ты ее уже наконец!

И словно сквозь толщу бесконечной, безбрежной, неумолимой нежности к ним прорывается голос Рыбы-молота:

- Ну целуй ты ее уже наконец!

Да разве надо просить? Он и так ее целовал бы. Всегда. Замерев на века в поцелуе.

Глаза закрываются, обрывая их связь. И теперь их связывают губы. Нашедшие друг друга. Соединившие воедино. Как все это время они могли друг без друга?

Она не могла. Ни года, ни дня, ни часа. И только в это мгновение ожила. Тело вздрогнуло, кровь вновь потекла по венам, и сердце забилось счастьем. Его пальцы зарылись в ее волосы, и он отчаянно ворвался в ее рот, ища и находя ответ в каждом движении навстречу друг другу. Единственное прикосновение – и снова целое. Края его ран совпали с ее. Они были зеркально отраженными, эти края. И когда оказались рядом – срослись в одно, будто бы так было всегда. Она различила негромкий всхлип, вырвавшийся из его груди, и то, как пылала его кожа, как билось, рвалось из-под его ребер что-то безымянное, непознанное. Может быть, то, что люди зовут душой?

Прижавшись к нему еще теснее, Полина чутко отвечала на каждый его порыв. Жадно впитывала его чувства, растапливая в них свои льдинки, растворяясь в нем теперь уже точно навсегда.

«Навсегда» разбилось о секунду. Он еще был в ней. А она в нем. У них и дыхание было одно на двоих. Общая система кровообращения. Сросшиеся тела. Единый генетический код.

Иван судорожно сжал пальцы. И оторвался от Полины, чувствуя, как его захлестывает паникой, словно волной, сбивающей с ног, заставляющей раздирать ладони в кровь, только бы ухватиться за какую-то корягу, которая даст удержаться. Была новая секунда – секунда, в которой он бешеным взглядом впился в ее глаза.

Они были удивленными, и все еще не веря, что все закончилось, Полина едва заметно двинулась в его сторону.

- Стоп! Валера, снято?

- Снято!

- Супер!

Ванькино лицо перекосилось. Он отпустил ее – резким, страшным рывком, почти отталкиванием. Будто бы вышвыривал назад, в ее жизнь. И отступил на шаг, пытаясь совладать с собой. На площадке зазвучали хлопки.

- Ну дали! – снова Грин. – Можете же, когда хотите.

- Импровизация, - не своим голосом просипел Иван, не в силах отвести глаз от Полины. Импровизация. Импровизация, мать ее перемать. Этого не было в сценарии – иначе он бы бросил все еще на этапе обсуждения. Это вышло случайно. Этого не должно было произойти никогда. И не Маринкин призыв – он сам это сделал. Чернота внутри него победила. И затапливала теперь все. Все, к чему Иван прикасался.

А Полина не смела произнести ни звука. Понимала, что все закончилось. Но чувствовать, как жизнь снова уходит из нее, как следом накатывает опустошенность, все еще не желала, удерживая в себе жар его поцелуя.

Иван, наконец, глянул на Грина и тут же перевел взгляд на Таранич. Если бы можно было им убить – уже убил бы.

- Довольны? Нравится? – спросил он.

- Шутишь! Тут не то что искрило – горело! Алекс, мы же оставим этот кадр?

- Однозначно.

- Значит, я могу быть свободен? – горело. Го-ре-ло. Ло. Пылало. В голове у него пылало. И он не знал, что будет делать, когда вырвется отсюда наружу. Как будет хватать ртом воздух и как драть волосы на собственной челке. Главное было – вырваться.

Марина озадаченно смотрела на него. Кажется, начало доходить. Гриневич же пока не понял. Потому почти по-деловому продолжил:

- Думаю, да. Этого хватит. Твои крупные планы отсняли. Еще парочку Штофель. И расходимся.

- Я расхожусь сейчас, - мрачно сообщил Мирош. И рванул к выходу. Не оглядываясь. Потому что знал – оглянется и пропадет. Там будут больные глаза Полины. И он сдохнет, если увидит эти глаза.

Она провожала его шальным взглядом, оцепенев посреди площадки. Думать могла одну-единственную мысль. Он бросил ее. Снова бросил. Если бы только можно было проснуться, вынырнуть из этого кошмара. Но она не спит, все происходящее – не сон, а самая настоящая реальность. Жестокая и равнодушная.

Хотела знать «как»? Теперь она знает. Легко, проще простого! На виду у всех, не заботясь о том, что они подумают и что она при этом чувствует.

Нет, Полина не умерла от горя в ту же минуту, когда он оттолкнул ее от себя, и лицо довольно быстро приняло привычное ей отчужденное выражение. Она даже смогла сделать все, о чем ее просили для чертовых крупных планов, и доработать этот проклятый день до конца. У «Меты» все должно быть идеально, они не размениваются по пустякам. А у нее контракт, и ей придется соответствовать.

Но если бы ее спросили, как она очутилась в углу небольшого ресторанчика с рюмкой местного шнапса перед собой – она бы не знала, что ответить. И судя по тяжести головы, это была далеко не первая рюмка. Иногда Полина принималась разглядывать небольшую компанию, сидевшую через стол от нее. Они определенно были здесь завсегдатаями. О чем-то весело перебрасывались с девочкой-барменшей, поспевавшей смеяться их шуткам, приносить им пиво и мясо и поглядывать на Полину, которая подзывала ее к себе и просила повторить. Та кивала в ответ, отчего дружно подпрыгивали штук десять сережек в ее ухе. А Полька бесцеремонно рассматривала ее руку, почти полностью забитую цветным китайским драконом.

Задавалась вопросом, какой рисунок прячется под длинными рукавами рубашек Мироша. И мрачно похохатывала, отправляя в себя еще один глоток алкоголя.

Результатом ее возлияний стала прогулка босиком по берлинским улицам и добытый за пять минут до закрытия супермаркета трофей – бутылка водки отечественного производства. С этим богатством она и переступила порог собственного номера с самым честным намерением лечь спать. Ну, только еще несколько глотков – на сон грядущий. Звонко щелкнула сорванная пробка. Стакан искать не стала, отпила прямо из горлышка, пошатнулась и ясно осознала явившуюся среди алкогольного тумана истину – совсем рядом от нее, всего через две не самых толстых стены в мире (поди, не Берлинская), находится тот, кто хранит ответы на все ее чертовы вопросы. А она собственным унижением заслужила знать правду! И либо он ей скажет чертову правду, либо она размозжит ему голову этой чертовой украинской водкой.

Впрочем, остатков разума хватило на то, чтобы оставить бутылку в номере, но решимости это отнюдь не убавило. Она выскочила за дверь, и в несколько на удивление ровных шагов оказалась перед его номером, в который и постучала – негромко и исключительно вежливо.

Прошло совсем немного времени, прежде чем ей отворили. Будто Сезам открылся. На пороге Сезама стоял Мирош, одновременно со скрипящими петлями произносивший:

- Was wollen Sie?[1] – и застывший в ту же секунду.

Бледный. Белый. В белой рубашке, расстегнутой до пояса и темных джинсах, в которых снимался днем – будто бы только недавно пришел. Лохматый, взъерошенный. И… пустой. Глаза пустые, взгляд пустой. Как тогда, когда она увидела его впервые после пяти лет разлуки. Прекращалась ли эта разлука?

Теперь он неподвижно стоял, держась за косяк. И тихо, едва слышно шепнул:

- Ты? – будто бы это вырвалось вместе с воздухом, когда выдыхал.

- Я, - с ухмылкой сказала Полина. – А кого надо?

[1] Что вы хотели?

Иван некоторое время молчал, пока до него доходило осознание, что это она перед ним. От сердца к голове. Отслаивал от себя секунда за секундой эмоции. А они, черти, не отслаивались. Они душили его так сильно, что он едва мог контролировать себя. И чтобы молчать, вцепился что было мочи в дерево под пальцами.

Он, как пес, забился в конуру, едва сбежал со съемочной площадки. Примчался в номер. Заперся, отключил телефон. Бросил в себя таблетку снотворного, чтоб отрубиться. И запил глотком коньяка из бара в номере. Никогда ничего не пил в номерных барах. А тут не выдержал. Сто лет ничего сильнее цитрамона – и вдруг бензодиазепин.

Но это дало эффект. Довольно скоро он провалился в изнурительный, болезненный сон, который казался скорее забытьем и из которого не хотелось выныривать. Но выныривал регулярно, открывая глаза и утыкаясь в светлый матовый и такой хрупкий для людской головы потолок. Иван точно помнил, что над потолком – крыша. А он – порядочный карлсон. И это девятый этаж. Вместо крыльев человечьих – пропеллер, который поднимает человеков в небо лишь в сказках.

Стук в дверь застал его в одно из этих выныриваний. И он ненавидел мир, в котором кто-то позволяет себе стучать в дверь.

Полину он ненавидеть не мог. Даже сейчас. Проще было со всем этим миром сжигать себя – как и пять лет назад в квартире Гапона. Наконец, все так же глядя на нее, он разлепил свой рот, про?клятый сегодняшним поцелуем, и ответил:

- Знаешь, конкретно сегодня я ни в ком не нуждался.

- А я вот нуждаюсь. Пустишь?

Еще некоторое время он изучал ее лицо. Недолго. Совсем мало. Целую вечность.

Потом отцепил пальцы от двери и заставил себя сдвинуться с порога.

- Да ладно! – удивленно проговорила она, проходя мимо. – А я думала, ломаться начнешь, намеревалась пригрозить скандалом на весь этаж.

Он закрыл комнату, а потом повел носом в ее сторону. И не знал, показалось ему или нет.

Потом привалившись к двери, заставил себя проследить за ее передвижениями.

- Поль… по поводу сегодняшнего… - медленно произнес он, пытаясь придать интонациям хотя бы немного уверенности, но голосом он сегодня не владел так же, как и телом. – Я хотел быстрее закончить, они хотели, чтобы искрило. Прости… как-то… глупо вышло.

Полина резко обернулась и полоснула по нему злым взглядом.

- Глупо? – уточнила она медленно. Как – глупо. Вопрос – ответ. – Что же ты в этом нашел глупого?

Мудак, который ее бросил. Мудак, который ее бросил. Мудак – это лучше, чем брат. Он так решил. Давно, жизнь назад. А может и две – с учетом его клиники.

- Я решил, что с бывших не убудет. Не самое умное решение в моей жизни.

- Не убудет, - проговорила Полина негромко, протянула руку и мимолетно коснулась кожи на его груди.

Иван вздрогнул и отстранился. Взгляд от ее лица метнулся к ладони, застывшей в воздухе. И только сейчас самым краем глаз он заметил. Увидел. Она босая. Стоит перед ним – босая. И тянет к нему руку.

- Что с тобой? – спросил он, вперившись в ее маленькие ступни с аккуратными пальцами. На щиколотке – он помнил – одна из восьми родинок по всему телу. Крошечное выпуклое пятнышко, от которого он дурел.

- Ничего, - улыбнулась она и сделала к Ваньке шаг, уменьшив расстояние между ними. – А с тобой что?

От этого ее шага он не знал куда деться. Отступать? Да она в угол его загнала. В тупик, из которого выхода нет.

- Поль, ты пила? – пробормотал Иван.

- Прикинь! – рассмеялась Полина. – Нашла здесь нашу водку. Купуй українське. Припереться в Берлин, чтобы пить нашу водку! Вот что глупо, - и резко переменила настроение. – Я – жаба?

- Чего?!

- А ты – сказочный принц, - продолжала она гнуть свое, - которого заставляют с этой гадкой жабой целоваться. Изверги! Сильно страдал?

- Штофель, что ты несешь? – охренел он окончательно. Она пьяная – что само по себе выглядит зверски. Особенно когда он знает… знал, что она никогда не пила в том их прошлом, которое все еще тлело. Так не пила. Но только сейчас начало доходить другое. Еще более чудовищное. То, как выглядела его выходка на съемочной площадке для нее. То, как она выглядела. Как он…

- Себя – тебе! Ну не убудет же, а! Мне скучно одной в номере, а тебе – нет? Или девок тягаешь? Так считай, сегодня сама пришла, - хохотнула Полина. – Не переживай, жениться заставлять не буду. Я там была, мне там не понравилось.

Она снова подняла руку, положила ему на плечо, как несколько часов назад на площадке, и потянулась к нему губами за поцелуем. Иван не выдержал. Отшатнулся. Взгляд дикий. Голодный. Страшный. Она предлагала ему себя. Спустя пять лет – босая и пьяная. И он не знал, что с этим делать.

- Тебе бы проспаться, а не… - попытался возразить Иван, потому что нужно же было что-то возразить.

Некоторое время она молча смотрела на него. Не отстранялась, но и не приближалась. Если в ее голове и бродили мысли, взгляд их не отражал. Но она выразила их словами, глухими и медленными.

А я заплачу, а! За услуги. Дам больше, чем ты тогда, мне не жалко…

Его глаза застыли так же, как и ее. Ничего не выражая и ничего не оставляя для надежды. Только непонимание в первую секунду, которое тут же исчезло, сменившись зияющей пустотой.

- Поль, перестань, - прошептал он, чуть ниже склонившись к ней и понимая, что играет с огнем. – Меня не возбуждают и никогда не возбуждали пьяные в хлам женщины.

- Просто интересно, ты сам цену придумал, или мама помогала? – не слушая его, продолжала Полина. – Вы по каким меркам определяли?

- Ты о чем, Господи?

И этот вопрос остался без внимания. Она тряхнула головой, отчаянно прижалась к нему, быстро, легко коснулась поцелуями его лица и шеи, и губы ее зашептали у самого его уха:

- Я скучаю, Вань…

Оторвать ее от себя сейчас, в эту минуту? Льнущую к нему, податливую, теплую, как раньше. Срывающую все краны, все стопы, всю его прежнюю жизнь в эти годы. Потому что он не просто скучал. Он не жил без нее. Он бродил от точки до точки, которыми определялось его существование, но не жил. Ее тело – его собственный оскверненный храм. И нигде, ни с кем, никогда он не чувствовал того трепета, той бескрайней нежности, той сдирающей крышу страсти, что были с ней. Экстаз сродни очищению.

- Не надо, Полин… - нашел он в себе силы попытаться остановить ее – зная, что слова не действуют. Но отстраниться не мог.

- Чего не надо? – шептала она. Ее руки снова оказались на его коже – под рубашкой. Кончиками пальцев, как по клавишам, она бегала по его позвонкам и обжигалась, сама горела, вздрагивала каждым вздохом. Отстранившись на короткое мгновение, показавшееся ей вечностью, она пробежалась пальцами по платью и нетерпеливо скинула его с себя. Снова прижалась к нему теперь уже обнаженной кожей и судорожно, мучительно выдохнула, глядя ему прямо в лицо: - Я люблю тебя.

Он негромко охнул. Если закрыть глаза. Если просто чувствовать. Как утром. Как раньше. Восемь родинок, вторая из сегодняшних – на груди, сейчас скрытой кружевом. И крошечное светлое пятно от ожога чуть ниже локтя. Оспочка – прививка. Все ее тело – заново. Слепой – только подушечки верхних фаланг зрячие, блуждающие по помнимому. Всегда помнимому. Есть ли там что-то новое, чего не было? Тело ведь меняется. И ее изменилось. Не могло остаться прежним.

Через что она прошла? Через две двери на пути к нему. Через собственную боль. Через гибель своих надежд. Через крах чаяний. Через разочарования. В ком? В нем? В себе? Есть ли место другим между ними?

Она та же. То, что в ней принадлежало ему, – то же. Хоть слепому, хоть зрячему. Они отравлены друг другом. Такое не проходит.

И губам – всего миллиметр до ее лица. Но этого Ваня не видит, потому что боится раскрыть глаза, растворяясь в ее «я люблю тебя». Как к источнику приникая к этим словам. Его никто не любил и никогда не полюбит так, как она. Никто. Никому не будет больно за него. Никто не будет шептать: «Не надо!», - останавливая его в мгновении от жестокости, на которую, видит бог, он способен.

- Зорина, - пробормотал Иван севшим голосом.

Она улыбнулась. Зорина… как раньше. Если и правда смежить веки, можно поверить, что нет ничего, что бы их разделяло. Закинув руки ему на шею, потерлась щекой о его, уже тронутую щетиной, и прикусила мочку уха. Забываясь, забывая… Обо всем на свете. Где они и кто они. Что с ними было. Неважно…

- Ванька, - зашептала она, - все неважно. Слышишь?

Он слышал. Звук ее голоса. Каждое слово. Ее трепетное «Ванька». Ее обещающее «все». Ее обрубающее эту ночь и тусклый свет бра «неважно». Обрубающее с плотью, с костьми, с нитями вен. Потому что важно. Потому что ничего не будет. Потому что нельзя.

Нельзя.

Ладони выброшены вперед. Отталкивающие. Отталкивающие с усилием. С силой. Так, чтобы подальше. Чтобы снова наполнить расстояние между ними воздухом.

Она отлетела на несколько шагов от него и пошатнулась, удерживая равновесие. Глаз от Ивана отвести не могла, и по мере того, как дыхание ее становилось ровным, как возвращалась реальность, приходило осознание, что не нужна ему.

Рывком подхватив платье, Полина вернулась туда, куда он ее отбросил от себя, и прикрылась тканью.

- Как ты так можешь? Как ты смог тогда? – спросила она дрожавшими губами, подняв к нему лицо.

- Что смог? – выкрикнул Мирош, плавясь под ее взглядом, превращаясь в ничто. – Уйти?! Это единственное правильное, что я сделал тогда, поняла?

- Ты мог сказать… - по ее щекам покатились слезы, она облизнула пересохшие губы. – Если бы ты сказал – я бы не ждала. А я ждала. Я все это время ждала, Вань… Я ничего не могу без тебя. Ни жить, ни чувствовать. Не люблю никого. Себя не люблю. Я даже ребенка своего не люблю. Потому что он не твой. Я смотрю на него, в нем от Стаса ничего нет. Но в нем твоего ничего нет! Я же знаю, что он не твой! Мама говорит, что я кошка, - она усмехнулась. Вышло горько, жалобно. Она стерла слезы и договорила: - А что мне делать, если заставить кого-то любить – невозможно?

Полина медленно, глубоко вздохнула и направилась к двери. Каждый ее шаг – созвучный ударам его сердца.

Заставить.

Любить.

Невозможно.

Так оно билось. Такими словами.

Оно вынудило его броситься за ней. Оно же вынудило его застыть в этом броске, в агонии раненого зверя, и смотреть, отсчитывая секунды, как, будто в замедленной съемке, закрывается за ней дверь.

Запирая. Оставляя его одного, отрезая от внешнего мира. Клетка под крышей, выше которой небо. Но ему не привыкать.

Он никогда не давал себе воли. Это не относилось ни к образу жизни, который он вел до Торонто, ни к творчеству, в котором выплескивал пережитое и непережито?е.

Он не давал себе воли, иначе сейчас ломанулся бы следом, остановил, прижал к себе, попытался объяснить. Разделить с ней ее слезы. Самое страшное разделить с ней.

Потому что одному-единственному, самому главному, отец его научил всей своей жизнью. Приняв решение, нужно следовать ему до конца, что бы ни случилось. Эту философию вдолбили в его нутро, когда он был еще ребенком. А еще в него вдолбили, что за собственные поступки надо платить. Ну ладно он – он заплатил. Дорого, непомерно дорого. И продолжаться это будет всегда, пока не сдохнет.

Ей за что?

Снова и снова этот чертов вопрос.

Ей за что?

Никто не говорил, что отвечать придется не только ему. И ее цена тоже – в пережитом и непережито?м. А сейчас, когда увидел это своими глазами, когда она сама ему сказала, до Мироша дошло осознание: он всегда понимал, у нее не пройдет. Эта боль у Полины не может пройти. Когда болит одному – болит и другому.

Но проще было убиваться в наркотическом дурмане, чем представлять себе ее муки.

Проще убеждать себя, что статья о ее семье – в каждом слове правда.

Проще верить, что она смогла изо дня в день жить без него.

Потому что иначе все, что бы он ни делал, не имело смысла, теряло свою значимость, превращалось в череду ошибок, совершив которые раз, исправить уже не сможешь.

Дверь в ее номер в коридоре хлопнула. И Иван протяжно, со стоном выдохнул, чувствуя, как слабеют ноги, руки, все мышцы – и вот он уже не в силах не двигаться. И членам передается импульс, идущий изнутри. Где-то в горле снова колотится и горит. Приливает к голове. Все тело сотрясает озноб. Если бы он сейчас глянул в зеркало – увидел бы там конченого наркомана с трясущимися руками и зубами, стучащими будто в припадке.

Эти самые руки потянулись к пуговицам расстегнутой рубашки, пытаясь их застегнуть. Без толку. Тремор. Бросил. Двинулся к окну, не раздумывая, зачем туда идет, а когда понял зачем, негромко рассмеялся. От того, чтобы влезть на подоконник, перекинуть массу тела через него и сорваться вниз с девятого этажа, потому что нихера он не карлсон, его отделяли минуты и злой, болезненный смех – еще и ее, любящую, сделать виноватой в своей смерти?

Мудак и есть мудак. Бросил. Бросил. Бросит.

Сорвется – и бросит.

То ли себя оземь, то ли ее – в этом холоде.

В комнату ворвался свежий ночной воздух. Ударил в лицо, остужая. А Ваня все смотрел вниз, где, маленькие, жуткие, горят огоньки фонарей, отрешенно уставившись в небо. И неведомо им, что один человек только что едва удержал себя на краю. В который уж раз.

Может быть, он и правда всего лишь трус.

Какая страшная ночь. Глухая, немая, дряхлая, скрюченная. Как его душа, если она еще есть.

Иван сполз с подоконника. Но, оставив окно открытым, медленно двинулся к постели. Та тоже была страшной. Она означала одиночество. Она означала горечь. Она означала последний рубеж, которого он сегодня достиг.

Он едва не трахнул сестру. Животное.

Кошка? Что она там несла про кошку? Бензодиазепин еще действует? Если добавить еще – есть шанс забыться? Когда-то он уже проходил через это желание забыться хоть ненадолго. Хватит. Помнить пора.

- Хватит, - вслед за собой, бьющимся внутри грудной клетки, произнес Иван, ломанулся к бару. Еще глоток коньяка прямо из горла. И ноги сами понесли его прочь из номера. Он не давал себе времени думать. Хочет правды? Будет правда.

Неслышные шаги по мягкому ворсу. В полумраке ночных тусклых ламп так же страшно, как под фонарями, хотя эти никуда и не устремляются. Мигают себе так давяще, навязчиво, болезненно, что кажется, словно это у него что-то со зрением. И головой.

Первая дверь. Первая стена от него. Здесь дрыхнет Жорик.

Вторая. По?лина. И дверь, и стена.

Не давая себе думать, не понимая, действительно ли правду пришел говорить, Иван занес кулак, чтобы постучать, будто бы его в спину толкали. Да так и застыл, глядя прямо перед собой – на белую деревянную поверхность с черной табличкой и золотистыми цифрами на ней. 924 номер.

Его остановил звук. Нет, не музыки. Не песни. Не клавиш. Ничего похожего на то, к чему привыкло ухо. Звук, равного которому по силе он никогда не слышал.

Рыдание. Чистое. Искреннее. Тяжелое. Надрывное. Оплакивающее. Будто бы по покойнику.

Там, в этой комнате плакала Поля. Громко и отчаянно. Он в жизни не знал, что можно вот так плакать.

Мать позволяла себе слезы, когда злилась или пыталась чего-то добиться, и эти слезы не трогали его уже много-много лет. Нервные всхлипы Татьяны Витальевны, свидетелем которых он стал однажды, были от страха и паники. Плач девок, которых он бросал, унимался за материальную компенсацию.

Здесь он слышал страдание. Едва ли соизмеримое хоть с чем-нибудь на земле. Может быть, гораздо сильнее его собственного. Сильнее испытанного им в тот жуткий день на Приморском бульваре. Сильнее того, что было в квартире отца, когда он давал слово молчать и требовал от них дать те же клятвы ему. Сильнее его ужаса, когда она вышла замуж.

Потому что у него всегда была причина – по-че-му. За что он платит.

Здесь, в этой комнате, из ее горла, из ее сердца, из ее естества вырывается с захлебывающимся плачем страдание абсолютное, ничем не замутненное и ничем не разбавленное, никак не зависящее от обстоятельств. Совершенное в своей красоте и в своем уродстве.

Поля плачет.

Его Поля плачет.

Та, которая не может любить сына, потому что любит Мироша.

Что-то надломилось в нем в эту минуту.

Надломилось уже навсегда. Оказывается, было чему надламываться.

Он медленно опустил свой кулак и без сил отвернулся от двери с тем, чтобы прислониться к ней же спиной и медленно сползти на пол.

Так и сидел, слушая ее, под тусклым, мигающим светом. Не зная ни который час, ни сколько до восхода солнца, ни закончится ли когда эта бесконечная, зверская муть.

Она плакала там, в этой комнате, а он ничем не мог ей помочь.

Ванька поджал колени, обхватил их руками. Уткнулся в них лбом и сцепил пальцы, пытаясь удержать что-то судорожное, что и из него сейчас рвалось наружу. Мышцы напряглись. Все тело напряглось, когда он пытался дышать – и не мог. Ни вдохнуть полной грудью, ни вытолкнуть из себя воздух. Ему не хватало. Он задыхался.

И при этом не умирал.

Сколько так просидел, Иван не знал. Рыдания постепенно стихали. И он почти что просил бога, в которого не верил, в которого даже после того, как его с того света вернули, не поверил, чтобы она просто заснула. Чтобы отключилась от всего случившегося хоть ненадолго. Чтобы утром ничего не помнила – пьяная же. Может же не помнить. Пусть не помнит.

Потому что ему не забыть.

Но это все его – не ее. Почему она должна?!

* * *

- Живо к себе!

- Влад!

- Мать увидит – обоих съест.

- Она не проснется и не увидит, выматывается. Можно к тебе?

- Не нагулялась?

- Влад!

- Чудо-юдо.

Шаги по мягкому ворсу не слышны. А голоса в наступившей тишине – вот они. Живут себе. Гундит – Фурса. Скрипит – Пиранья. Причмокивающий звук. Целуются. Справедливо – она за ним с детства бегала. За басистом, а не солистом.

Все это отстраненно и на задворках сознания. Голова все еще прижата к коленям. Глаза все еще закрыты. За дверью – ни звука. Времени – глушь.

- Влад, гля!

- Тихо!

- А что он?..

- Иди к себе!

- А… он?

- Иди. И спи.

«Спокойной ночи» - никто не произносит. Смысла в нем нет. Что там до нового дня?

Шаги теперь совсем близко.

- Мирош…

Мирош – это к нему. Это он – Мирош.

А раз так… поднять глаза – на Влада. Снизу-вверх. Подняться самому. Рывком. Пройти мимо, не оглядываясь. И затворить за собой дверь. От 924 до 920 всего несколько шагов.

Глава 14

* * *

Остаток ночи был ужасным, и спасало лишь то, что запись в этот день была назначена не с самого утра. Иногда Полина проваливалась в тяжелый сон, выныривая из него, когда ее бросало в жар и кожа покрывалась испариной. А потом начинался озноб, она тянула на себя второе одеяло, сворачиваясь под ним в клубок, чтобы сохранить тепло, выходящее из тела.

Проснулась с рассветом. Голова была как в тумане. Первым делом протопала в душ, тщательно избегая зеркала – смутно представляла себе свой внешний вид и пока видеть его не желала. Чем дольше стояла под струями теплой воды, тем быстрее уходила тревога, наполнившая ее за ночь, и приходило осознание того, что все кончено. Навсегда. Дурацкое слово. Безнадежное. Любое «навсегда» лишает всякой надежды. Вариативность не для тех, у кого «навсегда». Ей было знакомо это и раньше, но еще никогда она не относилась к этому так бесстрастно.

Теперь Полина смотрела на свою жизнь словно со стороны, дальнейшее ей представлялось ясным и определенным. Закончится запись альбома, они наконец смогут уехать домой. И на несколько месяцев к ней вернется ее прежняя жизнь. По контракту она должна принять участие еще в одном концерте, но об этом Полина решила подумать в Киеве. Посоветоваться с кем-то из юристов, есть ли у нее возможность отказаться.

Здесь и сейчас она твердо решила лишь одно – она должна поставить точку в том, что было – или не было? – между ней и Иваном, мальчиком из сплоченной дружной семьи Мирошниченко.

Все становится проще, когда решение принято. Любое действие диктуется уже им, а не желаниями.

Как ранней весной, когда она приняла решение идти на чертово прослушивание в новый проект «Меты».

Полина чувствовала себя абсолютно спокойной, пока приводила себя в порядок. Чуть ярче макияж, чтобы скрыть бледность и неожиданно обнаруженные несколько морщинок у глаз, волосы, собранные в хвост, джинсы и однотонная футболка, тонкий хлопковый шарф вокруг шеи. И браслет – из тонких золотистых кожаных ремешков, в плетении которых затерялись крошечные ракушки и кулон в виде крыльев с гравировкой «М.З.»

Но прежде чем выйти из номера, сделать последний шаг, Полина долго стояла у окна, впуская в легкие прохладный утренний воздух. Она слушала звуки города, раздающиеся вокруг нее, и думала о том, что обязательно сегодня вечером пойдет гулять, а не станет торчать в номере, воображая, чем в это же самое время может быть занят Мирош. Какая ей, в сущности, разница?

Никакой!

Досчитать до тридцати, сделать вдох и переступить порог. С тем чтобы через несколько минут оказаться с чашкой кофе на огромном мягком диване в холле у лифта, в ожидании солнцеликого рок-музыканта, который сегодня тоже должен работать в студии.

Сидеть ей пришлось на удивление долго. Он не вышел к завтраку, когда остальные своевременно потянулись в гостиничный ресторан в дружном порыве заправиться энергией для предстоящего дня. И сейчас можно было усомниться в том, что он был на пробежке в свою обычную раннюю рань – хотя не пропустил до этого ни одной. Потому что, когда дверь лифта в очередной раз раскрылась спустя минут сорок ее безучастного ожидания, он явно был готов к выходу на улицу – то есть в студию: трилби, надвинутая на самый лоб, сразу под ней – очки от солнца, скрывавшие глаза. Куртка в руках, на плечи не накинута. Обнаженные короткими рукавами футболки руки – любуйся теперь, наконец. Сложный полинезийский узор контрастными черными линиями набитый на кожу.

Сразу от лифта, не заметив ее, он направился к выходу из отеля.

- Иван! – окликнула его Полина.

И он остановился в то же мгновение, будто напоролся на невидимую преграду. Прошло несколько мгновений, прежде чем Мирош обернулся к дивану. Снял очки и направился к ней. А когда дошел – рядом не сел, всем видом давая понять, что торопится.

Она поднялась к нему сама.

- Знаешь, я подумала… тебе нужнее будет, - она достала из сумки конверт. – Пригодится заплатить кому-нибудь еще за услуги. Открытка, извини, другая. Но в следующий раз найди что-то винтажное. Ангелочки – это пошло.

Полина сунула конверт ему в руки. Он автоматически принял. Пальцы скользнули по глянцевой поверхности поздравительного картона свадебной тематики. Но он не видел картинки. Видел только ее белоснежное запястье, увитое узором голубых вен и окольцованное браслетом. Его браслетом. Она сохранила?

- Что это? – хрипло выдохнул он, вопреки собственным установкам сегодня не говорить ей ни слова.

- Деньги, - пожала она плечами и, развернувшись, выскочила из холла гостиницы на улицу, где свежий воздух больно ударил в лицо.

А потом так, будто за ней гонятся черти, понеслась по улице – через парк, через высокую лестницу с пандусом. Через прохожих мимо нее и через яркую зелень травы и листвы цветущего мая.

Минут через десять Полина была уже в студии. Кормилин ржал с Жорой, рядом с ними кружила Рита. Тарас, как всегда, заявится за пару минут до назначенного времени. Геллер негромко общался с Мариной. Творческая идиллия. Полина поздоровалась и прошла к роялю.

Заставляла думать себя о чем угодно, но не о встрече в холле. Она поставила точку. Свою.

И теперь что-то наигрывала, потерявшись во времени, слышала, как пришел Комогоров. Но очнулась, когда в студии стало шумно. Подняла глаза. У дверей стоял Иван, а перед ним пышущая возмущением Таранич.

Чему она возмущалась, было и не слышно. Но если взглянуть на часы, становилось ясно. Студия, оплачиваемая по часам, простаивала вне графика уже двадцать минут. Впервые за все то время, что они работали над альбомом, Мирош опоздал. И только сейчас, в ярком освещении этой комнаты с большими окнами, отделанной коричневым лакированным деревом, она позволила себе разглядеть его лицо, с которого были сдернуты очки.

Оно было серым и осунувшимся. Будто бы не спал целую вечность. И болезненные круги под его глазами только подтверждали эту догадку. Сжал зубы – она отчетливо это видела. Под кожей ходили желваки, и то и дело по горлу прокатывалась сглатываемая слюна. Вот только раздраженности или злости в нем, вопреки всему ею надуманному, она сейчас совсем не видела. Он покорно кивал Марине и молчал. Только один раз раскрыл рот. И не надо быть семи пядей во лбу и уметь читать по губам, чтобы различить в их движениях его сдержанное «Хо-ро-шо». Будто бы почти голос услышала.

Потом Мирош прошел в студию, помалкивая.

- Ну, раз мы, наконец, все здесь, - весело проговорил Геллер по-английски, с небольшим акцентом и явно намереваясь разрядить обстановку, - предлагаю для начала прогнать песню полностью, как она звучала бы на концерте. Живости добавим. Если не получится – будем записывать частями. Идет?

Народ согласно загудел. Мирош, будто прилипший к своему месту, просто надел наушники. Теперь он стоял впереди, спиной к Полине, и его лица она видеть не могла. Видела только напряженную спину.

Начинали с синтезатора с электрическим звуком, за которым орудовал сейчас Тарас. Потом подключалась ее фортепианная партия. Потом оркестр. Потом голос.

И этот голос запел, отрабатывая на чистой механике свой текст.

В старом доме

Среди лестниц

твой льдистый взгляд.

Потерялся навек и тут уж его не найти.

Незнакомец,

Предвестник чужих утрат

Напророчил в подъезде

Конец и начало пути.

Красный снег – он все валит

Среди черных плах и корон.

Воздух крошится пеплом

От холода наших тел.

Целый век – запах гари.

Горел – стало быть, крещён…

И, так и не допев до конца второго же куплета, голос сорвался и замолк. Впервые в жизни на глазах у Полины Иван дал петуха.

Она озадаченно посмотрела на его спину, мало что ей объяснявшую. Потом обвела взглядом ребят из «Меты». Инструменты замолчали. Фурсов зримо напрягся. Впрочем, Комогоров с Кормилиным застыли тоже. И что-то такое было в их лицах, что насторожило ее сразу. Будто все эти трое разом испугались чего-то неизвестного ей.

Мирош на секунду опустил голову, потом поднял ее снова и негромко сказал:

- Извините. Давайте сначала.

Геллер из своей комнаты кивнул и, махнув, подал знак.

Синтезатор. Фортепиано. Оркестр.

Его ладони, вцепившиеся в микрофон у основания.

И вместо того, чтобы начать сначала, как собирался, Ванька запел куплет из середины:

И рассвет

Изрежет ножом печаль.

И польется горячая

Алая горькая кровь.

Звезды встретят смерть,

С восторгом вглядевшись вдаль.

Там, где мы, новобрачные,

Земную отыщем юдоль.

Теперь он не сорвался. Теперь он просто замолчал. Замолчал, уткнувшись лбом в микрофон, и от стенок комнаты отразился глухой звук удара. Инструменты заткнулись быстрее, чем в прошлый раз. На несколько секунд все замерли.

А потом Мирош сдернул с себя наушники и, ни слова не произнося, помчался на выход. Полина так и не видела его лица. Видела только спину, за единственное мгновение скрывшуюся за дверью.

- Иван! – раздался вскрик Фурсы. И он, бросив гитару Комогорову, рванул за Ванькой, одновременно с этим, среди всеобщего гомона Полина различила жуткий, тяжелый голос Рыбы-молота:

- Если он опять под кайфом, я его грохну!

Полина вздрогнула, будто его уже убивали. Или ее саму. Она снова обвела ошалевшим взглядом всех присутствующих. Те выглядели едва ли менее огорошенными. Хуже всего – оставшиеся участники самой «Меты».

В этой давящей тишине поплыли минуты – долгие, мучительные, будто натягивавшие нервы вместо струн на гитарный гриф. До того момента, пока в студию не вернулся растерянный Фурсов.

- Я не догнал его, - едва ворочая губами, сообщил он. – Этот придурок сразу в машину сиганул и уехал.

- Позволять ему прокат было дерьмовой идеей, - пробурчала в ответ Таранич.

- Так а чего? Мы ждем или… - медленно протянул Жора.

- Мы?! Ждем? – выпалила Рыба-молот, метнув на него хищный акулий взгляд. – Да хрен ему. Давайте, значит, отрабатывать по частям. Мартин, - она перешла на английский, - записываем партии?

Геллер, застывший в замешательстве, медленно кивнул. И предложил начать пока с виолончели, отправляя остальных на перекур. Когда они выбирались из помещения, По?лин слух уловил злой Маринкин шепот, продолжающий вещать уже Владу, будто бы тот был виноват, недоглядел, не успел вмешаться: «Единственное оправдание, которое я приму, - это если его драгоценная мамаша все-таки сдохла. Остальные причины – нихера не уважительные».

Полина с ужасом понимала, что все ее намерения оставаться равнодушной превращаются в прах. Вместо такого желанного покоя она чувствовала, как к горлу подкатывают паника и боль. И абсолютная уверенность, что чувствует она сейчас не только за себя. Где-то по берлинским улицам несется Ванька, и в его горле так же бьются паника и боль.

- Ты слышала, что она сказала? – догнав ее, забормотала «вторая скрипка», сунувшись к ней своей любопытной мордочкой. – Неужели правда?

- Тебе-то какое дело! – сердито проговорила Полина.

- Альбом же… - растерялась Рита.

- Переживаешь за гонорар?

- Ну ты-то чего?

- Да ничего, - отмахнулась Поля. – Прости, голова болит… спала плохо.

- Кто-то вообще не спал! – рявкнул нарисовавшийся возле нее Фурса и ухватил за локоть, потащив от остальных музыкантов, объяснив всего двумя словами: - Разговор есть!

- Рехнулся? – дернула она руку. – По-человечески разучился?

Он ее не отпустил. Только остановился. И она получила возможность лицезреть его растерянную и злую физиономию во всей ее сомнительной красе. Но сейчас понимала, что прячется за растерянностью и злостью. Страх. Жуткий неконтролируемый страх. Фурсов только подтвердил ее догадку, процедив сквозь зубы:

- Если с ним что-то случится… Господи, ну какого ж черта ты приперлась на это прослушивание!

- Каждый живет свою собственную жизнь, - огрызнулась Полька и снова дернулась. – Отпусти меня!

На этот раз Влад послушался. Пальцы отцепил. Даже руки вверх поднял в извечном жесте капитуляции.

- Ты дашь мне полчаса?

- И ты, в конце концов, оставишь меня в покое и прекратишь обвинять во всех смертных грехах?

- Я буду очень стараться.

Полина согласно кивнула. Влад перевел дыхание.

- Пойдем, - позвал он. – Тут бирхаус рядом есть, мы с Ванькой заглядывали пару раз. Не хочу при посторонних, - и он кивнул на заметно притихшую и прислушивающуюся Риту чуть поодаль. Остальные явно были заняты чем-то своим, но вполне понятным. Выходка Мироша явно никого равнодушным не оставила – стоило вслушаться, и ясно было, что все разговоры о нем.

- Идем, - она тоже глянула на Риту. От нее избавиться хотелось определенно.

Пивнушка и правда находилась рядом. Совсем немного не доходя до Постдамер платц. И из ее окошка, под которым они устроились на ярко-красном диванчике за таким же ярко-красным столом, хорошо виднелись глянцевые высотки площади.

Сделав заказ, Фурсов сцепил руки и, с видимым усилием пытаясь выглядеть сдержанным, уставился на эти самые здания, чтобы видимое стало реальным. Но у него это явно не получалось. И когда он заговорил, то стал смотреть на Полину в упор. Хотя и без неприкрытой враждебности.

- Не объяснишь мне, что у вас вчера произошло?

Полина подавила возмущение, рвущееся наружу, от его бесцеремонности и проговорила спокойно, насколько могла:

- С какой стати я должна тебе что-то объяснять?

- С такой, что я просил тебя не соваться! Ведь просил же! Еще тогда, в марте, когда ты пришла на прослушивание, я знал, чем все закончится. И уговаривал тебя не лезть. Ты со мной не согласилась – и это твое право. А Ванька держался все это время. Черт! У него так хорошо все получалось! А сегодня ни с того ни с сего как с катушек слетел! Ровно через несколько часов после того, как я засек его под твоим номером! Реально, с какой стати я спрашиваю!

- Где ты его засек? – переспросила Полина.

- Под дверью у тебя, Штофель! В четыре утра! Нормально, вообще?

Полина вздрогнула и отвернулась. Сглотнула, вдруг ясно увидев перед глазами Ванину фигуру у ее номера. Но этого не должно было быть. Выгонять ее, чтобы торчать под дверью?

Бред!

- Я его туда не приглашала, - мрачно сказала она.

- Да я как-то догадался! – сердито выплюнул Фурса и замолчал, снова уставившись в окно.

Им принесли пиво. Поставили по бокалу перед каждым. Но кто там на то пиво смотрел? Владу отчаянно хотелось курить, и он шарил глазами по столу в поисках пепельницы. Но долбаные фрицы защищали своих сограждан от вреда сигаретного дыма. Во всяком случае, в стенах этого бирхауса.

Он снова с тоской глянул на Полину и заговорил:

- Я не знаю, что у вас случилось. Он никогда не рассказывал. Просто однажды у него будто предохранители сгорели. Если сейчас с ним будет то же самое, я тебя придушу, ясно? Я его уже однажды почти потерял, второй раз… не хочу.

- Знаешь что! – зашипела она, наклонившись к Владу через стол. – Я понятия не имею, от чего у него предохранители сгорели! Но не надо к этому приплетать меня! Это он загонял меня, как кролика на охоте. Это из-за него я рассталась с мужчиной, с которым встречалась год. Это он пришел в мой дом. Это он позвал меня замуж. И это он меня бросил за несколько дней до чертовой росписи, ничего не объяснив, и даже не счел нужным сказать мне об этом в глаза. Смелости сказать правду тебе, видимо, тоже не нашлось. Поэтому идите вы оба к черту!

- Чего?! – опешил Фурсов, буквально осев под ее взглядом.

- Ничего! – она откинулась обратно на спинку дивана. И разлепила губы, пытаясь говорить снова спокойно: - Влад, я не уйду из проекта, хотя бы потому, что вовсе не желаю подставлять ни его, ни всех вас.

- Да мне начхать на проект! – выпалил басист. – Я расскажу тебе одну вещь, ее никто не знает, даже пацаны. Только я, Таранич и его батя. Ты послушаешь?

- Скажи мне, кто твой друг… - хмыкнула Полина и сцепила на груди руки. – Пока своего не получите – не успокоитесь.

- Да, мы с ним зануды те еще, - Влад устало потер лицо ладонью. И все-таки потянулся к своему пиву, раздумывая, как начать и что он имеет право сказать, а что нет. Сдул пенку к краю, отхлебнул из бокала. Потом снова глянул на Полину: - Два года назад я нашел Ваньку в подъезде его дома на полу в собственной блевотине и без признаков жизни. Он не дышал, пульса не было, губы посинели. Хотя про губы – это я догадываюсь. Там всю морду кровью залило, он, наверное, когда с лестницы упал, хорошо носом приложился. В общем, я вызвал скорую, а сам… я пытался его откачать тогда сам. Как чувствовал, специально читал, наперед знал, что понадобится – с ним обязательно понадобится. Чтобы у тебя не было иллюзий – это был передоз в чистом виде. Ему потом вторую стадию наркозависимости поставили, когда лечить начали…

- Моих иллюзий давно не существует, не без его, кстати, помощи, - отозвалась Полина и упрямо выдохнула. – Все остальное – его проблемы.

- Хорошо. Я понимаю, - кивнул Влад. – В общем, он тогда… у него клиническая смерть была. Но он справился. Его вытащили. У нас горели контракты, гастроли, все дела… потом такие суммы неустоек платили. И кое-как вылезли. Ванька много беды наделал. Он три года играл с огнем, с тех пор, как вы расстались. Сейчас – это была его попытка как-то… не просто вернуться, а реабилитироваться, что ли. Он молчит, он с тех пор, как уехал в Торонто, в основном, молчит. А я знаю. У него чувство вины такое, что на всех хватит. Он ведь не учиться уезжал, все бросив, а в клинику. Его отец устроил, чтобы поменьше шума было, чтобы анонимно. Мы тогда через самое страшное прошли, я его похоронил почти, и Дмитрий Иванович тоже… Похрен на группу, Штофель. У меня лучший друг чуть не сдох от наркоты. Я ему искусственное дыхание делал, а сам хоронил уже. Раз за разом, при каждом вдохе – хоронил.

Она слушала его, опустив голову. Отказывалась верить, что Влад говорит об Иване. Тот Иван, которого она знала… он был другим. Он обещал ей. Впрочем, он обещал ей не только это.

А в висках продолжало долбить повторенное несколько раз: хоронил, хоронил, хоронил.

Ваньку? Ваньку?!

Полина медленно подняла глаза на Фурсова и проговорила:

- Чего ты хочешь?

- Я хочу, чтобы ты облегчила мне задачу – не создавать ему проблем. Сегодня… сегодня я не имею представления, где его искать. Черт подери, дежа вю какое-то. Он тогда тоже сбежал, Поль. Мы его сутками искали. И знаешь, что он попросил, когда только-только пришел в себя? В реанимации еще, под капельницей, едва с того света. Это только я знаю, я никому не говорил…

Она молчала, не отводя от него глаз.

- Он попросил тебе не рассказывать.

Переключатель в ней щелкнул.

- До конца записи я перееду в другую гостиницу, - негромко проговорила Полина, очень по-деловому, будто подводила черту. – В Киев вернусь другим самолетом. Что еще я могу сделать?

- Я не знаю, Штофель. Правда… Разве что, закрыть собой амбразуру, когда Рыба-молот начнет его расчленять… если он появится. Хотя эта амбразура пожизненно моя.

- Я поняла.

- Злишься?

- Ну что ты, я просто в эйфории от того, что, оказывается, это я виновата во всем, везде и перед всеми.

- Если это он тебя бросил, то ты не виновата. Он все – сам. Только я с Ванькой всю жизнь, я в это не верю, Штофель.

- У тебя всегда есть шанс спросить у него самого.

- Это если я найду его живым и по возможности здоровым.

- Так ищи! – вспылила Полина. – А ты воспитываешь меня!

- Черт, - Фурсов мрачно, но уже почти беззлобно, с долей обреченности усмехнулся. – Вот как он на тебя, такую язву, повелся, а?

- Вероятно, поэтому он от меня и свалил, - в тон ему пробормотала Поля.

Влад хохотнул. Допил пиво одним махом и сказал:

- Ладно. Я Маринку предупредил, что Ваньку ищу. А ты возвращайся. Тебе сегодня с Комогоровым лабать на пару.

Полина послушно поднялась и вышла из бирхауса.

А в студии, механически отрабатывая партии вместе с Тарасом, как ни пыталась, не могла не думать о том, что услышала от Фурсова. Растерянность охватила все ее мысли. В голове все еще не укладывалось. И с тем, что Иван ее бросил, совсем не сходилось. Она понятия не имела, что все это значит, и как ей быть дальше, и где сейчас может быть Иван. И возвращалась в исходную точку: что все это значит. Злилась, снова злилась, как пять лет назад, потому что он опять ее бросил. И сходила с ума в этом замкнутом круге. Она бродила в нем на поводке, который был в руках у Ваньки. Всегда, даже когда была ему не нужна.

Глава 15

* * *

Нужна была правда. Наверное, с самого начала нужна была правда. Ей и ему.

А он заврался. Врать, что не любишь, – дело неблагодарное. Особенно, когда ни разу так и не сказал этого вслух. Он ведь, и правда, так и не произнес своими губами такое необходимое ей, чтобы жить: «Полина, я тебя не люблю».

Он вообще не говорил. Отделался смс-кой.

Из него никудышный лгун, никудышный актер, никудышный мужик. Ни на что не способный и ни на что не пригодный. Поступки – половинчатые. Принятые решения – ломаются от ветра. Обещаниями подтереться можно. Ради чего?

Ради того, чтобы сейчас сидеть на скамье в Тиргартенском парке возле крошечного прудика и рассматривать таблички на деревьях с их номерами. Эта нумерация выглядела и смешно, и жутко. Людей считать запретили нашивками на пижамах, но понавешали табличек на стволы. Жуть.

Иван закрыл глаза, отвлекаясь от мельтешащих перед ними цифр и ветвей, ставших свидетелями вспышки безумия на его лице. Что угодно, лишь бы отвлечься. Что на свете угодно – лишь бы не думать.

Там, выше по Хофегераллее есть еще лужайка для нудистов. Тоже забавно. Обнаженная плоть среди стволов с табличками. Параллельная реальность.

А он что-то хотел. Вспомнить бы что. Пульсация в висках не утихала, мешая выдохнуть. В каждом ударе По?линым голосом: «Деньги. Деньги. Деньги. День-ги».

Какие нахрен деньги? Те, что у него в кармане лежат. Зачем ему ее деньги? Что она вообще хотела этим сказать? Ведь в студии показалось, что понял, почему же сейчас вернуть это понимание не может? Таблички чертовы сбили? Да нет, это сам табличками сбивал.

Поймал он себя шарящим в кармане куртки, чтобы достать гладкий белый картон, а вместо него наткнулся на телефон. А здорово было бы – как тогда, на одесском вокзале, зашвырнуть его в урну, да тут и урны нет. Лес есть, а урны нет. В пруд, что ли, выбросить с конвертом вместе?

Иван тупо уставился на черный экран. У телефонов, кстати, тоже есть серийные номера. И у домов. Не посчитаны только люди и, наверное, птицы, если не в красной книге. А такого дерьма, как он сам, вполне хватает. Еще и само размножается, сажать, выхаживать не надо. Любить не надо. Ни черта не надо. Хочешь жить – живи. Выживай как-нибудь.

А любить – не надо.

Даже ребенка своего любить не надо. Кто-то не любит. Поля не любит. Не только Поля не любит.

Он негромко рассмеялся и разблокировал экран. Дошло! Надо же мамочке позвонить. Давно не звонил. Обиделась.

Мать отозвалась довольно резво – быстро и весело.

- Ты все-таки обо мне вспомнил! – удивительно молодо прощебетала она.

- А тебя хрен забудешь, - ответил он, с удивлением обнаруживая, что у него-то язык заплетается. И голос звучит как будто сквозь эти пять лет. – Ты как? Как сердце? Ничего не жмет?

- По-разному бывает.

- А у меня жмет, мам. – Не Мила. Мама. Он так с детства ее не называл.

- Сердце? – с удивлением уточнила она, не обратив внимания. – Ну какое в твоем возрасте может быть сердце! Не выдумывай.

- Ма, а ты сколько Поле Зориной денег тогда дала?

Долгую минуту было тихо, как в склепе.

- Да я… я уж и не помню, - слегка заикаясь, проговорила Мила. – Давно…

- Да? Жалко. А то я не знаю, может, она мне с доплатой вернула. Мне бы точно знать… Не вспомнишь?

- Она вернула? И что сказала? Вот же дрянь! Вся в мать.

- Ничего не сказала, ма. Она ничего мне не сказала, слышишь? Успокойся. Она не говорила.

- А зачем она вообще к тебе приходила? – Мила сыпала вопросами. – Что она от тебя хочет? Ей муженька ее мало?

- А ты же знала про нее и про меня, да? – не слушая мать, Мирош снова вглядывался в табличку на дереве. Четырехзначное число. Только далеко, цифр не видно. – Тебе папа сказал. Иначе ты бы не пошла.

- Конечно, знала. И ты мне еще спасибо скажи, что я тебя от этой дряни избавила, - заговорила Мила в свойственной ей манере хозяйки жизни. – Она же за положением твоим охотилась, как ты не понимаешь! Обе они такие, эти Зорины. Только и знают, что язык денег.

- Из-ба-ви-ла… Ма, а я сам же избавился… Зачем было… зачем добивать?

- Что сам? Ну что ты сам? Сам! Так же, как и отец – сам… Таких не добьешь. Ей разве что-то сделалось? Деньги она вернула! – хмыкнула мать.

Ему почему-то казалось, что она, произнося свой текст – играет заученную роль. Ей плевать на его реплики. Они не взаимодействуют. Пять лет назад она стала По?линым палачом. Наряду с ним. Но была еще человеком. Теперь совсем ничего не осталось, только ничем не прикрытая пустота, на самом дне которой до сих пор черным морем плещется…:

- … ненависть, - да и та обмельчала.

- Что? – запнулась мать.

- Не-на-висть, - по слогам повторил сын. – За что ты так со мной? Ненавидишь же…

- Не говори глупостей, - деланно возмутилась она. – Ты просто не понимаешь. Вот будут у тебя свои дети…

- За что ты так меня не-на-ви-дишь, ма? – повторил он тверже.

- Хватит! Хочешь довести меня до приступа? Не знаешь, как избавиться? Недолго ждать осталось, не переживай.

- За что ты меня ненавидишь! – заорал в телефон Иван. – Ненавидишь же! За что?!

- Когда закончишь истерить – перезвони, - сказала Мила и отключилась.

Истерить… Кажется, это уже даже не истерика. Кажется, он окончательно потерял контроль над собой, потому что иначе как объяснить то, что так и сидит на этой чертовой лавке, не отнимая трубки от уха и повторяя раз за разом: «За что? За что? За что?»

Некому было ему сейчас сказать: «Не надо».

И это так страшно, когда некому сказать. И смешно. Почти как таблички на деревьях.

А ему хотелось рвать на себе волосы, лишь бы только все это закончилось. Что именно? Он и сам не знал. Но лишь бы прошло. Маленькому ребенку на ранку дуют, приговаривая: «Сейчас пройдет. Прошло? А если поцеловать? Прошло? Видишь, прошло же».

Но он не маленький ребенок. У него не ранка. У него в телефоне мать, которая совершила зло, растоптав Полину, потому что переступить через него оказалось легче легкого. У него в неведомых далях отец, который всегда, все его детство, всю его юность, всю его жизнь самоустранялся от решения проблем. У него в студии женщина, которую он смертельно обидел и которая никогда его не простит.

И снова детское желание. Нет, не чтобы подули на ранку, не прижаться лбом к маминому плечу, чтобы она гладила по волосам. Не пироги Веры Генриховны, не чертова собака, которую, кроме него, никто не хотел! Ничего такого. У него единственное желание – написать Поле еще одно смс. Последнее, наверное, смс, которое она от него получит: «Я не передавал тебе денег».

Только Мирош знал, что не сделает этого. Мудачьё не оправдывается. Мудачьё вообще не оглядывается назад. В этом твоя стратегическая ошибка, Иван Дмитриевич. К тому же, твоя персональная Зорина, подаренная на Рождество, тебе уже не поверит. Зачем тревожить?

Потому утопить телефон в пруду – порыв вполне оправданный. Бесполезный агрегат. Все беды от него. Если бы не он, Ванька сказал бы ей тогда все прямо в глаза. Она не ждала бы. Она любила бы своего сына. Она жила бы со своим мужем. Она не приехала бы сюда. Она не пришла бы прошлой ночью. Она не вернула бы ему эти проклятые деньги!

И он ничего бы не знал. Ни о чем. Никогда.

Нет, первые минуты Мирош, и правда, не понимал, что происходит. Как этот кусок картона оказался в его руках – обжигая сразу же, с первого касания. Только потом, заглянув внутрь и увидев там несколько крупных купюр, Ваня ужаснулся. И, увы, не сразу тому, чему следовало. Сначала он вспомнил, как она, пьяная, босая, с шальными глазами обещала ему заплатить. Заплатила, выходит. Выходит, случившееся ночью – помнит.

Уродливая, горькая, разъедающая кожу истина дошла до него уже в студии, когда началась запись. Она прилила к голове на строчках «Напророчил в подъезде конец и начало пути». И дошло. Ночью – это был конец. Но когда-то случилось еще и начало. И смысл обрели пьяные, путаные По?лины излияния. Такой смысл, что он задохнулся уже на следующем куплете.

И когда песня полилась сначала, а он осознал, что поет вовсе не то, что нужно, будто бы вырвал из розетки собственное сознание. Хватит. Она стоит за его спиной, играет, видит его и по-прежнему мучительно любит. Она даже эти деньги в конверте тогда пережила, продолжая его любить. И значит, ничто и никогда не заставит ее забыть о нем.

Только вот как ему пережить наличие конверта в собственном кармане? Ни у кого нет плана – как?

Впрочем, один, плохонький, наличествовал у самого Мироша. Давно. Очень давно.

Анестетиком в чай. Обезболивающим в вену. Допингом, чтобы хотя бы попытаться двигаться.

Мозг помнил. Мозг не забывал ни на минуту. Мозгу все еще требовалось. Заходя в интернет, он вспоминал, на каких сайтах можно было сделать заказ. Оказываясь в клубах, он с первого взгляда определял, у кого можно разжиться дозой. Бродя по улицам, он оценивал местность с точки зрения, где могла бы располагаться закладка.

Все.

Эти.

Два.

Года.

Два года, пока был чистым.

Он привык. Правда привык. Научился игнорировать. Научился держать на задворках сознания. Научился каждый день напоминать себе, для чего это делает. Его бесконечно выбешивали ролики и статьи о том, как наркоман вышел в ремиссию, войдя в церковь. И вместе с тем понимал: каждый держится за то, за что может. Все эти долгие месяцы чистоты он держался за понимание, что слишком многим и многое задолжал, чтобы уйти.

Марине – денег.

Матери – заботы.

Фурсе – жизни.

Полине – любви.

А долги нужно отдавать. И он ставил галки. Одну за другой, чтобы было для чего подзадержаться по эту сторону.

Он действительно старался. Только сейчас вмиг растерял все, ради чего… Или оно сделалось неважным? Этого Иван не знал.

Вот то, что не помнит, где бросил машину – знал. А ради чего – не знал.

Впрочем, плевать. Всего-то и надо – отшагать в обратном направлении, откуда пришел. Найти чертову машину. Доехать до Герлицер-парка. И спуститься там в метро. Вряд ли что-то поменялось за эти годы – в прошлом именно там он разживался спидами, когда они участвовали в GBOB. Схему тоже подсказывал мозг, оценивший возможность получения новой – первой за столько времени – дозы как высокую.

Дальнейшее и правда было на автомате или полуавтомате. Мирош встал со скамейки и медленно побрел по парку в обратном направлении, пока не дошел до Ландвера, где и нашелся автомобиль, арендованный, кстати, с его денег. С кровных. Знал бы, что можно будет расплатиться из неожиданно полученных от Полины – знатно сэкономил бы. Эта мысль показалась ему тоже бесконечно смешной. Как считать деревья, пока идешь.

Теперь его странным образом все веселило. Наверное, потому что истекали последние мгновения нормальной жизни, которая нихрена не нормальна. У наркомана ее просто не может быть. Да и длилось веселье лишь до тех пор, пока, оказавшись в салоне, он снова почувствовал, как уголок конверта в куртке уперся ему в бок. И, долбанув по рулю, рванул с места.

Двенадцать минут. Чтобы доехать до пункта назначения ему понадобилось двенадцать минут. Двенадцать минут паники и абсолютной боли от ощущения картона с деньгами под сердцем.

С тем же ощущением он спускался в Герлицер-Бангоф. При каждом шаге этот конверт терся о ткань. Он слышал. Ему было довольно, чтобы услышать среди голосов и шума прибывающих поездов. Всего лишь трение о куртку.

Взглядом выхватил несколько человек. Арабы. Здесь это почти всегда арабы или турки.

Еще группа людей – убитого вида, с пивом, прямо на ступеньках. Кто лежит, кто стоит. Сходку наркош он тоже определять умел. Но ему не к этим. Эти конченые, спят на ссаных матрасах и тащат все, что плохо лежит. Среди них кто подохнет – и заметят не сразу. Потому что похрен, кто там валяется. Это последний кордон. Там он уже побывал однажды.

Ванька не сразу сообразил, что к нему обращались. Он все глядел на сходку на лестнице.  А когда повернул лицо, то дошло. У него сейчас глаза – конченые. Того, кому надо, видно тоже сразу.

Его видно.

Скрипящим голосом Мирош медленно спросил. Ему быстро ответили – с сильным акцентом, так, что трудно понять, но тут хоть на пальцах – ясно.

Расплачивался он из денег в конверте. Так ведь тоже долги раздают. А здесь – надолго хватит. 0,5 грамма – 20 евро. Мать Полине вручила значительно больше. Полина ему, надо думать, отдала до копейки.

Теперь же пальцы жег фенамин в крошечном шарике, скатанном из целлофана. Еще несколько таких шариков лежали в кармане, вместе с деньгами. Впервые в своей жизни Мирош взял весом. Может быть, и правда, потому что хотел прекратить все разом.

И снова машина. Дорога. Бег от себя нынешнего – к себе прежнему.

Того человека, что для Полины колотил из досок елку и дарил браслет с ракушками, который она сохранила, больше не существует. Он подох на Приморском бульваре пять лет назад.

Пора и этому честь знать. Мудаку, который ее бросил.

Мудаку, который все еще ее любил...

… он очнулся на незнакомой улице несколько часов спустя, продолжая раскатывать в пальцах шарик. Солнце уже садилось, заливая алым светом улицы. Стелилось огнем по домам, отражаясь в окнах. И скользило кровавыми лучами по лобовому стеклу автомобиля. Это солнце было страшным, но совсем не смешным. А ему самому все еще не хватало чаек, которые, безумицы, носились над морем после дождя, пока они с Зориной сидели на пледе, брошенном на мокрый песок у перевернутой вверх дном лодки. Ему не хватало нежных пальцев, выводивших узоры по его коже и зарывавшихся в волосы. И тихого шепота: «… если ты такой же идиот…»

Ничего у них не будет.

Ничего у них не было.

Ничего у них не могло быть.

Обречены они были уже в тот вечер.

Но как же счастливы они были! И как легко срывались с губ обещания – возможно, вместе с поцелуями.

А потом солнце погасло. И в тот вечер. И в этой действительности. И лишь с его уходом он смог заставить себя сунуть шарик обратно в карман и снова потянуться за телефоном.

- Влад, - проскрипел он в трубку, понимая, что голос пропал. Сорвал все-таки, когда орал матери о ненависти? Вроде, не так уж сильно орал…

- Ты где? – судорожно, без приветствия заговорил Фурсов. – Ванька!

- А черт его знает, - негромко рассмеялся Иван. – Записались?

- Наверное, не знаю. Таранич тебя искать отправила. Ванька… ты… ты как?

- Херово. Что бы ты сделал со штукой евро… ну вернее, уже девятьюстами двадцатью… а?

- Что сделал ты? – глухо спросил Влад.

- Восемьдесят сейчас выброшу. Куда остальное девать?

- Черт… Я не понимаю.

- Неважно… Забудь. Я чистый, Фурсов. Как в десятом классе.

- Жаль, что мы давно не там, - буркнул басист. – Твою ж мать, возвращайся! Маринка тебя придушит.

- Как только отыщу дорогу… И избавлюсь от восьмидесяти евро. А каково это – терпеть наркомана в друзьях?

- Давай обойдемся без твоих опытов еще и в этом направлении. Я тебе жучок вживлю, обещаю, - зло хохотнул Влад. – Короче, вызывай демона по имени Окей Гугл и дуй в отель.

- Да, я скоро буду… Влад! – позвал снова Ванька.

- Что?

- Харе Славку динамить.

- Да иди ты!

- Иду, иду.

Мирош отключился.

Звонки. Бесконечные звонки, определяющие будущее, как краткосрочное, так и на перспективу.

От целлофановых шариков с фенамином он отделался, выбросив их в первую попавшуюся урну поблизости. Окей Гуглом воспользовался тоже. И не важно, что, как и днем, на автомате. Сегодня он выстоял. В который уж раз.

Важно другое. Важно, что, поднявшись на свой девятый этаж, он спокойно дотопал не до собственного номера, а немного дальше – до По?линого. И, прислонившись к нему горячим лбом, думал о том, что все же цитрамон и витамины ни черта не помогают. Придется сбить завтра с Таранич таблетку парацетамола. Да и горячий чай совсем не повредит.

Все это, несомненно, очень важно.

Но важнее всего то, что он не знал, что из 924-го номера госпожа Штофель съехала еще днем. И что в это самое мгновение он стоял, ткнувшись в дверь пустой комнаты.

Глава 16

* * *

- Устали? - Иван Мирош мягко улыбался, глядя в полный зал театра Соломеи Крушельницкой[1]. Задорно жмурился и периодически выдыхал в сторону. Виднеющаяся в расстегнутой наполовину рубашке грудь часто вздымалась. Еще бы – после выданных им кульбитов и не так задышишь. Никакого уважения к старинным стенам оперы.

- Ну, давайте выдыхать, - продолжил он и прошелся по сцене. Из того угла, в котором закончил предыдущую песню, до середины, к центру. – В общем, так. Из нового альбома… вы уж потерпи?те, пока не распробуете, да? Поте?рпите?

Зрители загудели. Мирош рассмеялся и обернулся за спину. К Жоре и Рите. Те наблюдали за происходящим с легкой долей ошалелости – два консерваторских воспитанника, игравших по филармониям страны. А здесь стены, вроде, привычные, но публика – не та. Иван подмигнул им и сделал руками знак отставить свои инструменты.

Потом снова оглянулся на зрительный зал. Когда он бывал в запале, как сейчас, выходило весело.

- Регулярно меня просят рассказать что-нибудь о том, почему мы выбираем для концертов те или иные песни, - снова заговорил Мирош. – Ну, хиты – понятно. А из новья – обычно подходим с опаской. Как воспримут, зайдет ли… Честно сказать, эту не собирались, но гулять – так гулять, да?

Зал отозвался разудалым «Да!».

- Отлично! Тогда я предлагаю двойной эксперимент. Играем то, чего не было в планах. Вернее, я играю. В записи эта песня звучит совсем иначе, - Мирош усмехнулся, отошел от микрофона, подхватил акустическую гитару, приготовленную для некоторых номеров. А оказавшись снова у стойки и присев на резво подставленный работниками сцены стул, опять обернулся за спину: - Фурса, не смотри на меня так! – дальше в очередной раз в зал: - Влад всегда нервничает, когда я берусь за гитару. Прямо не знаю, то ли настолько отвратительно справляюсь, то ли он боится, что я у него хлеб отберу.

- Он боится, что следующим ты отнимешь синтезатор у Тараса! – сообщил, наклонившись к своему микрофону, Влад. И Комогоров резко поднял взгляд от своих клавиш и покрутил головой по сторонам, будто только проснулся. Вышло потешно.

Мирош рассмеялся. Лучики из его глаз казались совсем весенними, хотя наконец-то воцарилось лето, позабытое в минувший холодный май.

- Вы с синтезатором можете спать спокойно! – и снова к зрителям: - В общем, из нового альбома. Без группы и оркестра – так, как сочинялось. Я.

Пальцы левой руки обхватили гриф. Правая – с нежностью опустилась на струны. Он взял первый аккорд. Сыграл вступление. И его голос полился по залу театра, отражаясь от стен и сходясь в единой точке у каждого – под солнечным сплетением, где зарождаются чувства.

В старом доме

Среди лестниц

твой льдистый взгляд.

Потерялся навек и тут уж его не найти.

Незнакомец,

Предвестник чужих утрат

Напророчил в подъезде

Конец и начало пути.

«Слушай, ты думаешь, на тебя управы нет? Найдется. Я тебе гарантирую, что найдется! Я Людмила Мирошниченко, и лучше бы ты сейчас заткнулся и делал, что говорят».

«Да хоть английская королева, у вас кредитная карта заблокирована, потому советую выметаться», - ответ звучит резко, но без агрессии. Всего лишь с обещанием вызвать охрану.

Столько времени прошло, а Мила никак не могла привыкнуть, что ее персона, в общем-то, всем давно уже по барабану. Мирошниченко – фамилия распространенная. Муж из политики ушел. И от нее ушел. Ото всех ушел.

И это то, чего она никогда ему не простит. Он ее бросил. Всю жизнь бросал, оставляя без своей любви, без своего тепла, без имени, без поддержки, без простого: «Все будет хорошо, Мил».

Только, лелея обиду и ненависть, она никогда не забывала, что сама все разрушила. Ни на минуту. Могла говорить что угодно, клясть за что угодно, умолять о чем угодно, но всегда знала – если бы она свои утраченные иллюзии засунула в собственную задницу и нашла хоть один сдерживающий фактор для собственной вышедшей из берегов боли, то, возможно, когда-нибудь Мирошниченко все-таки полюбил бы ее.

Стоило просто жить с имеющимся, а она не сумела.

Но что у нее имелось-то?

Сын – которого она не хотела и который тоже ее послал? Великое счастье! Ей будто бы жизнь подменили этим ребенком.

Даже сегодня.

Выбравшись из бара, Мила достала телефон и набрала его номер. Выслушав полагающееся количество звонков и сообразив, что он не думает брать трубку, всхлипнула и уставилась на экран. Значит, все. Здесь тоже стена.

Карта заблокирована. Анна Николаевна в качестве цербера – отозвана. Квартира оплачена еще на четыре месяца, после чего Мила, вероятно, вернется в Одессу. А возможно, и раньше. И будет там выть в своих четырех стенах.

Все, что у нее осталось – это присланный Иваном в конце мая конверт с одной тысячей евро. И она прекрасно понимала, что это за деньги, и знала, для чего он их ей вернул.

Можно было сунуться в обменник, перевести их в отечественную валюту, и тогда этих денег хватит, чтобы швырнуть в рожу наглому бармену. Даже нетрезвая, Мила знала, что на этом поставит свою собственную окончательную точку.

Впрочем, в столь позднее время обменники уже не работают. И окончательная точка – у нее в гостиной, на журнальном столике. Среди разложенных Диминых фотографий. Его и ее. Среди их несуществующей жизни.

Много лет и по сей день он – единственный, за кого она пьет и о ком она плачет.

Красный снег – он все валит

Среди черных плах и корон.

Воздух крошится пеплом

От холода наших тел.

Целый век – запах гари.

Горел – стало быть, крещён.

Ну а лед без света

Чернеет, где месяц бел.

- Галка, собери мои вещи! – задыхаясь, выкрикнула Татьяна Витальевна, едва влетела в дом и подхватила ноутбук. Прибалдевшая кухарка у работающего телевизора поморгала блеклыми ресницами и, глядя на мечущуюся хозяйку, осторожно спросила:

- Какие вещи? Ты куда собралась? Сезон!

Сезон в самом деле в разгаре, и они готовились к пику, но Татьяна Витальевна лишь мотнула головой. Какой, к черту, сезон?!

- В Киев, к Польке.

- Чего? Мать, ну ты рехнулась!

Рехнулась? Рехнулась?! Таня застыла посреди комнаты с ополоумевшим лицом и подумала, что и впрямь же рехнулась. Потому что не могло этого быть. Не могла она видеть свою дочь рядом с Ваней на билборде под Одессой. Ну никак не могла!

И тот мальчик не мог. Тот, который вынудил их с Димой дать клятву, что никогда не скажут ей правды, не стал бы сейчас… Это же Ванька! Так как же вышло, что Полина оказалась на этом баннере? Чья шутка? Как оно вылезло?

В телевизоре передача сменилась блоком рекламы. И почти сразу, сходу: «Фантастическое возвращение легендарной группы «Мета»! 24 августа! Большой концерт с симфоническим оркестром на НСК «Олимпийский» при участии одной из известнейших пианисток страны Полины Штофель».

Зорина едва слышно всхлипнула и снова опустила глаза к ноутбуку. Билет. Ей надо купить билет на завтра – на любой поезд до Киева, она хоть на крыше поедет, только бы уехать! И еще ей надо, в конце концов, дозвониться до дочери. Та не брала трубку. Игнорировать бы не стала, но, возможно, телефон на беззвучном режиме, а еще… может, позвонить Диме? Куда звонить? За границу? Что он мог оттуда сделать?

- Полька опять с рокером своим связалась, - скупо обронила Таня, смахивая слезы с глаз и кивнув на экран телевизора обомлевшей Галке.

- Как это так? – осела на ближайшее кресло кухарка. – Ей что? Мужиков мало?!

- Выходит, что мало! – вскрикнула Таня. И с каким-то злорадным остервенением стала лупить по клавиатуре, вбивая в поисковик сайт «Укрзалізниці».

Очередной блок рекламы сменился выпуском новостей. Пока диктор в телевизоре болтал свою абракадабру, Тане удалось отхватить билет, но только на послезавтра. И она всерьез думала, не рвануть ли на машине, хотя никогда не ездила за рулем на такие расстояния.

Однако лицо, мелькнувшее с экрана, вдруг остановив время, заставило ее в очередной раз замереть и прилипнуть глазами к телевизору.

«Как стало известно, сегодня 28 июня в медицинском центре имени Сураски в Тель-Авиве на пятьдесят третьем году жизни скончался известный бизнесмен и политик Дмитрий Иванович Мирошниченко. Сообщается, что последние месяцы он боролся с онкологическим заболеванием. В начале девяностых Мирошниченко основал строительную компанию в Одессе, а впоследствии занял пост главы городской администрации. Последние годы, уйдя из сферы политики, вел закрытый образ жизни, избегая публичности. Многочисленные благотворительные проекты семьи Мирошниченко широко известны…»

Глядя на мелькающие кадры, Таня медленно закрывала крышку ноутбука. В ушах свистело, и она уже совсем не слышала слов, произносимых ведущей. В ее голове Дима раз за разом повторял: «Впереди еще много всего».

Впереди – там, где его не будет.

Там, где Поля все же нашла Ивана.

И рассвет

Изрежет ножом печаль.

И польется горячая

Алая горькая кровь.

Звезды встретят смерть,

С восторгом вглядевшись вдаль

Там, где мы, новобрачные,

Земную отыщем юдоль.

Голос Мироша лился по залу театра Соломеи Крушельницкой, отражаясь от стен и сходясь в единой точке у каждого – под солнечным сплетением, заставлявшем чувствовать.

Единственным человеком, чувствовать не желающим, здесь, среди этих людей была Полина. Собачонка на коротком поводке, который надела на себя сама и который не имела надежды хоть когда-нибудь снять. Смирилась. Теперь уже смирилась, бесконечно устав бороться – и за, и против.

Потому разрешала себе просто смотреть. Из ложи второго яруса – на Ивана, высвеченного лучами софитов. И странным образом отмечать, что впервые видит зал со стороны зрителей. А ведь ей приходилось несколько раз играть на сцене и этого театра.

Сколько их было, тех театров, где самой себе она казалась более настоящей, чем в жизни.

Странно.

Контракт, который Полина Штофель заключила под проект с «Метой», не предусматривал тура в поддержку нового альбома – здесь с ее партиями справлялся один Комогоров, они возили с собой только недостающие инструменты с прилагающимися к ним музыкантами. За ней оставался лишь единственный заключительный концерт в столице в полном составе всей симфонической части. Наверное, так дешевле. А может быть, элемент интриги об их романе – специально для СМИ, заглатывающих любую наживку, даже тухлую. Их фотографий в сети было валом. Не только из промо-фотосессии, но и из студий. Со всех афиш на Полину глядело ее собственное лицо возле Ивана. И про себя она отстраненно отмечала, что они по-прежнему хорошо смотрятся рядом. Она выглядела иначе, чем со Штофелем. Может быть, потому что любила. Все еще.

Реклама шла полным ходом. Клипы, отснятые в Берлине, мелькали на музыкальных каналах в прайм-тайм с завидной регулярностью. Ванькин мир затянул, как в воронку, но у нее была своя дверца, в которую удалось выйти – контракт. Один, последний, концерт. Все. Ее цель дожить. И пережить. И жить дальше.

Замерев в ожидании, дни она проводила в собственной квартире, твердя, что сейчас – настоящий отпуск. Когда еще получится? У окна смотрела на Днепр и заставляла себя радоваться, что не трясется в вагоне в очередной поездке.

Но ей, выросшей у моря, река никогда не могла его заменить. Как ни убеждай, как ни заставляй.

Похожими здесь были только одинокие чайки, кричащие, разрывая душу. До тех пор, пока она не сорвалась во Львов на этот концерт, чтобы сидеть теперь в зале среди восторженной толпы, замирать от звуков гитары и голоса. И гнать от себя воспоминания о почти сорванной записи, воплях Марины, переезде в другую гостиницу. И болезненном ощущении разочарования, с которым она научилась справляться, пока оно не накатывало с новой силой.

Пусть так. Пусть музыка, идущая из-под его мозолистых пальцев, лечит хотя бы здесь. Хотя бы немного. Пусть остается живым только его окрепший голос. Такой, как она помнила, и несравнимо другой. Пусть он, глядя сейчас в зал и не видя ее лица, заставляет болезненно сжиматься то место под солнечным сплетением, откуда идут все чувства, просто произнося под акустическую гитару:

А небу дай повод –

Оно верит в знамя и в крест.

И кто впереди –

тому перед ним отвечать.

Твоя улыбка – резон, чтобы я воскрес.

Но чтобы воскреснуть, положено умирать.

[1] Львовский национальный академический театр оперы и балета имени Соломеи Крушельницкой – театр оперы и балета во Львове, расположенный в историческом центре города и названный в честь известной украинской оперной певицы.

Глава 17

* * *

- Еще по пиву – и по номерам, - пробурчал Фурсов, комната которого оказалась местом сходки после концерта. Они традиционно отмечали, правда, в последнее время алкоголя в этих пиршествах становилось все меньше, а отоспаться хотелось все больше. Но разойтись совсем сразу – тоже никому не улыбалось. В прежние времена они и до утра просиживали вместе, чаще в каком-нибудь баре. А сейчас – проект высосал все силы. Хватало только на то, чтобы выпить по бутылке пива и разбредаться к себе, в места уединения и тишины.

- Это Владушка в Скайп к Пиранье рвется, - рассмеялся Мирош, отсалютовав полупустой бутылкой остальным.

- Владушка сам разберется, куда он рвется, - огрызнулся Влад. – Что это за выходка была с гитарой? Распугал наших симфонических лепреконов. Они не привыкли.

- Экспромт, - улыбнулся Ванька.

«Экспромт», - отозвался он сам пять лет назад, глядя на полупрофиль собственной персональной Зориной на фоне замызганного окошка вагона в начале того неповторимого лета, когда они были почти что вместе. Теперь у него совсем другие экспромты. Легкость ушла, как если бы ее и не существовало. Он уже не помнил легкости. Да они и были тогда совсем другими людьми. И любили совсем иначе.

Ванька сделал глоток из бутылки. И мысленно пожалел о том, что здесь и не закурить – сработает чертова пожарная автоматика.

- Вообще, мне понравилось, - подал голос Тарас. – Вышло так… с душой. Можешь запомнить фишку на будущее, делать иногда. Ну, когда решишь, что дальше.

- Я бы вообще записал эту тему просто с гитарой, без инструментов, - согласился с ним ударник.

- Если бы еще горло не болело… - пожал Ванька плечами. Ангину, подхваченную в Берлине, он так и не долечил. Временами становилось лучше, а временами хуже. До гнойной дело не дошло пока, но и с этими приколами хорошего мало. Спасался спреями с лидокаином перед концертами. Собственно, и последнюю неделю записывался так же – сперва обезболивая и забивая на остальные симптомы.

Времени болеть у него не было. Вообще ни на что времени не было. Встанут с утра. И домой, в Киев. Там пресс-конференция. Потом Харьков-Мариуполь-Запорожье-Варшава-Рига-Кёльн-Киев.

Он дышать не успевал, но это к лучшему – можно сделать вид, что ничего не изменилось. И что он робот, которому и не нужен-то этот воздух. В него словно забили программу, по которой он перекачивал насосом кровь по венам, ел, иногда спал, и когда надо – говорил на камеры то, что велят. Просыпался настоящий Иван только на сцене. Лишь там он снова позволял себе жить. Другой жизнью, параллельной оставленной в Берлине. Но все же с оглядкой, непрерывной оглядкой – иметь возможность петь эти песни и не иметь больше ничего, кроме них, – уже много. Достаточно просто вспомнить, что едва ли когда он мог рассчитывать на нечто большее.

Но это большее он, не прося о том, получил у судьбы. Большее – в знании, что любим. И от этого ни черта не стало лучше. Хуже – пожалуй.

- Будешь забивать, совсем без голоса останешься, – проворчал Фурсов.

- Ну, не отменять же тур, - отмахнулся Иван. Он и так им однажды уже чуть будущее не отменил. Довольно. Вывезет, как сможет, потом уйдет в закат. Главное было расплатиться с долгами и позволить ребятам отправиться в свободное плавание. Свой уход он предчувствовал давно. Сейчас предчувствие обострилось.

Впрочем, несколько концертов тура отменить все же пришлось вопреки всему.

Мирош вошел в свой номер, когда не было еще и полуночи. Достал телефон. Включил его – всегда выключал в день концерта, начиная с генеральной репетиции и до конца дня. Но будильник-то поставить надо, чтобы не проспать.

Оставил трубу на тумбочке, направился в душ, но не успел и до порога дойти, как посыпались сообщения, а потом заиграла мелодия вызова, определяющая Таранич на максимальном расстоянии – через сотни километров. Она находилась в Киеве.

Ванька чертыхнулся и поплелся обратно, к кровати, желая раздолбать чудо-аппарат о стену. Но вместо этого принял звонок и буркнул в нее:

- Глаголь!

- Телефон давно выключен? – поинтересовалась Рыба-молот на удивление человеческим голосом.

- Что за контроль? – удивился Мирош. – А то ты не в курсе, что с обеда перед концертом до меня дозвониться нельзя?

- Не контроль… Твой отец умер, уже во всех новостях. Я тебе билет взяла из Львова. На мэйле… Сам справишься? – говорила, как всегда, по делу. Но было ясно, что переживает – сейчас именно за Ивана.

В больном горле пересохло моментально. Ванька так и застыл молча с телефоном, прижатым к уху. Но мозг пока отказывался воспринимать полученную информацию, а он изучал противоположную стену с так и приоткрытой дверью в ванную. Если бы не отреагировал на звонок, а ушел туда, мылся и до сих пор бы не ведал. О чем ведал, Господи?!

- Как умер? – выдавил он из себя.

- Он болел… Ты знал?

- Нет! Когда?

- Сегодня, Вань…

Сегодня. Когда у него из колонок грохотала музыка, а он сам скакал по сцене, как ополоумевший, поймав свой собственный драйв без чертова допинга.

Иван медленно опустился на кровать, продолжая молчать и пытаясь понять. И ничего не понимал.

- Ва-а-ань! – позвала Марина. – Ванька! Справишься сам? Может, приехать? Или Фурсу возьми… Ва-а-ань!

- Ты… ты знаешь, чем болел? – хрипло спросил Мирош.

- Говорят, онкология.

- Бл*ть… Он же в Израиль собирался… грыжу лечить… Это там, он?..

- Да. В клинике, в Тель-Авиве.

- Грыжу… - раздался всхлип, и Ванька вдруг понял, что этот всхлипывающий звук – его го?лоса творение. Он прижал ладонь к груди и медленно растер кожу, под которой начинало жечь. Прочистил горло. И снова заговорил: - На который час билет?

- В полшестого из Львова на Киев. К обеду будешь там, - Марина помолчала и спросила: - Точно сам?

- Да. Сам. Только ты пацанам сообщи, я сейчас… сейчас душ приму и в аэропорт… Лучше там, чем тут, да?

- Хорошо, - согласилась Таранич. – Но если вдруг… позвони. Обязательно!

- Я справлюсь, Мариш… спасибо. За билет и вообще.

- О концертах не думай, я все улажу, - тянула время Таранич, будто бы прощупывая его издалека, видеть же не могла – хоть голос. – И… ты там осторожно.

- Мариш, я буду себя контролировать. Я обещаю.

- Ну хорошо. Давай. Звони в любое время!

Иван кивнул куда-то в сторону все той же приоткрытой двери ванной и попрощался. Из бутылки минералки, оставленной здесь же, на тумбочке, на утро, плеснул себе воды в стакан. Жадно осушил его, не чувствуя горла, которое еще недавно болело. От ангины и после концерта. И сидел, продолжая глядеть прямо перед собой, медленно свыкаясь с мыслью, что это он сейчас за папой поедет. За тем самым папой, который так и не дождался его…

Рот наполнил привкус крови. Мирош медленно провел языком по зубам с внутренней стороны и с удивлением констатировал, что так сильно закусил кожу, что поранил ее. Разжал челюсть. И рванул в душ. Мыться. Быстро. До боли растирая тело мочалкой, чтобы быть чистым. Чтобы смыть с себя накатывающую панику, на которую он не имел права.

Свежая футболка на тело. Грязную в рюкзак. Брюки, кроссовки. Документы. Деньги. Загрузить посадочный билет в приложение телефона. Зарядное устройство, ноутбук в сумку. Гитара, которую приволок за собой в гостиницу, а не отправил с остальными инструментами домой. Чертова гитара.

Ее он оставил на ресепшене, когда сдавал номер, вместе с запиской для Влада.

Потом была дорога в такси до аэропорта «Львов» им. Данила Галицкого. Изучение новостной ленты – не потому что важно было самому прочитать о случившемся, а ради того, чтобы знать, куда переть дальше, из аэропорта. Больница «Ихилов». Поисковик. Крупнейший израильский медицинский центр.

Начав задыхаться, он сам завел разговор с таксистом, лишь бы не молчать доро?гой. Про футбол и про аномально сырое лето. И про то, что по радио слишком много рекламы, а музыка стала фуфловой.

Ванька со всем соглашался. На дискуссии его выдержки не хватило бы. Но ему казалось, что если рядом есть человек, который что-то говорит, то можно и не думать.

Не думать о том, что первым, что он почувствовал, когда пришел в себя после клинической смерти, была ладонь отца в его ладони. Ладонь никогда его не предававшая и никогда не оставлявшая его одного. Это он оставлял и предавал. Вот сейчас, когда пел чертовы песни в день его смерти.

- Куда улетаете? – спросил его водила, не скрывая любопытства.

- В Тель-Авив.

- Отдыхать? – обрадовался таксист.

- Хоронить. Отца хоронить.

И снова спазм внутри, который не позволял заметить ошарашенный взгляд шофера, мелькнувший слишком быстро в отсветах фар со встречной полосы.

- О как… Бывает, конечно, - голос рядом теперь звучал растерянно.

На это Иван ответить уже не смог. За его спиной смыкалась глухая ночь, но и впереди просвета не было. Только редкие огни замершего в тишине древнего города.

Как-то отстраненно подумалось, что надо сообщить Миле. Но почему-то он был уверен, что рядом с собой отец ее видеть не хотел бы даже сейчас. Не хотел и Иван. Может быть, она уже знает. Может быть, те пропущенные звонки на его номер – об этом. Но даже звука ее голоса Ванька уже не выносил, обрубая все остававшиеся до сих пор связи.

Он дважды уходил от отца.

В проклятую ночь к Гапону, когда узнал правду о себе и Полине. Потому что не мог смириться с этой правдой, и впервые измену отца матери посчитал предательством настоящим, а не следствием безысходности с ней.

И когда попросил его уехать из Торонто, едва позволили выйти из клиники. Их разговор тогда пришиб обоих. Иван лишь сказал без лишних прелюдий: «Можно дальше я сам?» А папа ответил в свойственной ему сдержанной манере: «Тебе виднее, сынок». Так ответил, что стало ясно: он все понимает и никогда не станет навязывать свое присутствие или предъявлять счета. А ведь мог. За все те месяцы, что проторчал с ним в ХэлсКеа, ни о чем его не прося, а просто помогая не сойти с ума.

Но как бы там ни было, а на следующий день отец уехал… навсегда. Не на долгие полтора года, что они не виделись. А навсегда. Сегодня это навсегда.

В аэропорту людей пока было совсем мало, и до рейса еще часы. Но здесь, среди живых душ, а не в сконцентрировавшемся до осязаемого состояния одиночестве Иван бродил всю ночь. Там выпил кофе. Там залип на том, как шумное семейство заматывает чемодан в пленку. Там мужик укрылся пледом и прикорнул прямо на стуле. Там зажглось табло о начале регистрации.

А вот здесь целая кондитерская – нарядная и веселая. С яркими десертами на витрине и забавной девчонкой на кассе.

«Вкусно?»

«Очень».

«Хочу такое, как у тебя».

Иван понял, что сидит в зале ожидания, опершись локтями о колени, низко-низко опустив голову и вцепившись в собственные волосы пальцами. Рюкзак валялся под ногами. Стаканчик с кофе – рядом, на полу. Надо хоть до урны донести. Но в этот самый момент он вдруг отчетливо осознал, что он едет за отцом, которого нет. Что туда он мчится к нему для того, чтобы навсегда оставить в прошлом. От этого осознания – эмоции шкалило. У него оставалось всего несколько часов на эти эмоции.

И еще на одну не вполне здравую мысль: он умирал один. Никого не подпустил. Никому не сказал. Ни с кем не попрощался.

Что это? Наказание им всем? Или уверенность, что никому не нужен?

Черт дери!

Ванька не знал! Ванька тогда просто не знал, что нужен!

Он и сейчас ничего не знал. Он просто тащил стаканчик кофе к урне, а потом волок собственную тушу к очереди на регистрацию. Барьер первый. Сесть в самолет. Барьер второй. Долететь до Борисполя и пересесть на борт до Тель-Авива. Барьер третий. Добраться до клиники.

Тогда Мирош и перешел в автоматический режим управления собственным телом и собственными мыслями. Впоследствии он не мог бы и вспомнить точный момент, когда это случилось. Должно быть в самолете. А может быть, когда спускался по трапу в израильском аэропорту.

Но уже в больнице он двигался как робот и был роботом по своей сути. Отвечал на вопросы. Брел в морг. Коснулся ледяной руки тела человека, совсем не похожего на того, кем был его отец. И где-то в подкорке отложилось: он всегда будет помнить холод этого касания вместо прежнего, живого, когда папа сжимал его плечо в самолете, летевшем через Атлантику, а он сам в начале той ломки просил запереть его и не пускать.

Тогда же Иван встретился с лицом, назвавшимся «в некотором смысле душеприказчиком усопшего». Странно было осознавать, что, когда никто ничего не знал еще, уже все было предусмотрено вплоть до перевозки урны с прахом – отец хотел, чтобы его кремировали. И не хотел на похоронах никакой Милы.

Последние дни, смерть и последующие мероприятия он спланировал до мелочей. И Ваньке оставалось только мириться с собственной бесполезностью сейчас, на этом клочке земли, где его давно перестали ждать – и были правы. Он опоздал.

- Я понимаю, что ваше естественное желание – это позволить матери проститься с отцом, - говорил ему в ту первую встречу господин Фридман – русский еврей, болтавший почти без акцента и почти без умолку. – Но Дмитрий Иванович был очень аккуратен в определениях, и указания его совершенно точны. Людмилы Андреевны на церемонии прощания быть не должно.

Они сидели в кафетерии при клинике и пили кофе с горьким привкусом конца. Солнце играло бликами на его поверхности, а Иван хотел выключить это солнце, оно теребило ненужными воспоминаниями, которые сейчас были не к месту. Это потом он разрешит себе вспоминать. Это потом он позволит совести овладеть собой. Это потом он даст себя раздавить.

Не сейчас.

- Хорошо, - просто ответил он Фридману, не находя нужным возражать. Без Милы – значит, без Милы.

- Мы обратились в агентство, которое возьмет на себя все хлопоты, - продолжал говорить тот. – Нерешенным остается только вопрос с собакой. Вернее, Дмитрий Иванович просил отдать ее вам, если вы согласитесь. В противном случае, Лорка будет передан в приют, где ему постараются в ближайшее время найти семью.

Иван встрепенулся и не веря всмотрелся в темные глаза под седоватыми бровями собеседника. Скулы свело от усилия удержать в себе горечь.

- Лорка… наш хаски? – спросил Мирош пылающими губами, облизнул их и потянулся к чашке.

- Да, совершенно верно. Если быть точным, Фриск Стил Фэнг от Марлеон Дусвик.

- Я не помню его имя по паспорту.

- Ваш хаски, Иван Дмитриевич. Так какие будут указания?

- А он где?

- Сейчас у меня, - усмехнулся господин Фридман. – Ваш отец привез его с собой, но в клинике собаку держать невозможно, и мне пришлось забрать его к себе. Однако мы каждый день выгуливали его в парке поблизости, пока ваш отец мог ходить. Позднее у него отняло ноги, и… Лорка остался на моем попечении.

Иван сглотнул. Отняло ноги. Как это – ноги отняло? У папы, который носился со зверем по яблоневому саду вокруг их старого дома – ноги отняло?

- Он тяжело умирал? – вырвалось, он не хотел знать, но вырвалось.

- Умирать, Иван Дмитриевич, вряд ли бывает просто, - мрачно ухмыльнулся Фридман. – Но здесь максимально облегчили его симптомы. Можно сказать, что до последних дней ваш отец вел полноценный образ жизни.

Самое главное спросить – не говорил ли о нем отец – Мирош никак не решался. Он лишь нервно помешивал ложкой жидкость в своей чашке. И пытался понять, как много времени придется пробыть здесь, в этой кофейне. И что делать дальше. И как вдруг так вышло, что он сам – сам! – убедил папу в том, что они чужие.

Но неожиданно Фридман, не дожидаясь дальнейших расспросов, заговорил:

- Дмитрий Иванович, кроме прочего, настоятельно просил не тревожить вас до самого конца и не отвлекать от работы. Это было одним из его желаний – дать вам возможность нормально работать в эти месяцы.

- Он это чем-то объяснил? – опешил Ванька.

- Мне – нет.

Вот так. Хоть бейся, хоть голос срывай – объяснения нет. Но он и сам давно перестал давать объяснения своим поступкам. Для того чтобы сейчас непонимающе смотреть на постороннего человека, которого отец зачем-то уполномочил говорить с ним вместо себя. Кто, черт подери, держал его за руку, когда он отходил? Как он мог отходить, не держась за чью-то руку?

- Так что будете делать с собакой? – поинтересовался Фридман после некоторого молчания.

Ваня оторвал глаза от окна, в которое смотрел до этого, и вернулся в действительность, где ему предстояло решить судьбу собаки – большего не оставили.

- Я заберу Лорку, - кивнул он. – Если можно – сегодня. И мне… мне надо знать, какие нужны документы, чтобы взять его на борт.

- Я все подготовлю, Иван Дмитриевич, не волнуйтесь, - не без облегчения согласился душеприказчик. – Остановиться вы можете у нас. Там вам будет удобнее, чем в гостинице.

И в этом тоже спорить смысла не было. Мирош слишком сильно устал для споров. Растер ладонью затекшие позвонки на шее, понимая, что еще немного – башка отвалится напрочь, и вдруг спросил:

- Вы были знакомы? Зачем вы все это взяли на себя? Вы же не посторонний, да?

- Помимо щедрого денежного вознаграждения сейчас, в прошлом Дмитрий Иванович очень выручил меня и мою семью.

- Могу я знать, каким образом?

- Вам не понравится.

- И все же.

Фридман хитровато улыбнулся из-под своих мохнатых бровей и подмигнул, что так нелепо смотрелось сейчас, в этих стенах и в этой ситуации:

- В девяносто пятом ваш отец помог нам драпануть из страны с некоторой частью общака развалившейся строительной компании, когда мне грозила расправа.

- Потрясающе, - нервно хохотнул Мирош, проникнувшись и трагизмом, и пафосом.

Лорка его, кажется, не узнал. Ну правильно, зачем узнавать предателей? Иван бросил его пять лет назад так же, как бросил всех. Для пса целая вечность. Он только ткнулся в руку Фридмана, когда они вошли в дом этого, как оказалось, чуть ли не друга молодости господина Мирошниченко. А потом ретировался в другую комнату, выглядя при этом так, будто бы сам в трауре. «Он с последней встречи с вашим отцом места себе не находит», - пояснил Семен Амосович. И невдомек ему было, что у Ивана этого времени с последней встречи – несравнимо больше. Ему себе где место теперь найти?

Впрочем, его и не спрашивали. Уложили на положенном – в комнате для гостей, попытавшись сперва накормить ужином, но совершенно безуспешно. Единственное, чего Мирош хотел сегодня и сейчас, – это спать. Хотя бы немного спать, потому что впереди очередной трудный день. Морг. Крематорий. Оформление документов для перелета.

А потом он будет дома. Потом будет море. Он обязательно увидит море, в котором вода такого же цвета, какой достался глазам двух самых дорогих в его жизни людей.

С тем и засыпал под мерное тиканье часов на полке. Кто, к черту, еще пользуется механическими часами с такими громкими стрелками? Каждый их шаг – будто бы отдирал мясо от кости в его висках. Кожу снимал с черепа. Ему и снилось, что он без кожи. Сплошная кровоточащая рана, касавшаяся ладони человека, который никак, никак, совсем никак не походил на его отца. Одна грудная клетка осталась – мощная, сильная, в которой самое теплое сердце на свете.

Под исход этой первой без отца ночи, когда Иван путал сны с воспоминаниями, блуждая в них пилигримом, в себя вернул его Лорка. Дверь скрипнула от того, что он вошел в комнату, но не это всполошило. А прогнувшаяся под массой собачьего тела кровать. И вот уже горячее и часто вздымающееся пушистое брюхо прижато к руке. Иван повернул к хаски голову в полумраке занимающегося дня и подумал, что все и всегда возвращается в исходную точку. Вот и Лорка к нему вернулся.

- Узнал все-таки? – прошептал он собаке. Но вместо ответа пес положил морду ему на плечо. Так они и лежали уже до утра, уткнувшись друг в друга.

А новый день навис над ними тяжелыми облаками над пальмами, глядящими в окна. Он обещал дождь, в этой жаре – наверное, благословенный. Когда Иван выполз из своей комнаты, Лорка отвел его на кухню – истинный пес-поводырь. В доме было светло и тихо. И только у плиты крутился парнишка старшего школьного возраста – лохматый и заспанный. Он походил скорее на внука Семена Амосовича, чем на сына. И глядел, несмотря на сон в глазах, с любопытством и, пожалуй, искренним интересом.

- Доброе утро! – поприветствовал его мальчик с чуть более сильным акцентом, чем у Фридмана-старшего. – Ты – Мирош! Я люблю твои песни!

Такой прием с утра пораньше в сложившихся обстоятельствах несколько обескураживал. Иван поздоровался в ответ, но малый, кажется, не особенно нуждался в приветствиях. Он занялся кормежкой – гостя, собаки, себя, без умолку треща, и, видимо, в этом заключались и его соболезнования, и сочувствие, и растерянность.

- У меня ваш первый альбом еще с детства. Можно сказать, вырос на нем. Каждый день в ушах. Другие тоже все есть, даже последний качнул, только еще ничего не выучил оттуда. Никогда не думал, что ты будешь у нас на кухне сидеть… это ж, блин… я даже не знаю…

- Хочешь автограф? – улыбнулся Иван, чувствуя себя древним, почти динозавром.

- А у меня есть, - смущенно ответил парень. – Я ездил на ваш концерт в Барселону три года назад с отцом. Вернее, мы там отдыхали, а на концерт попали, потому что вы приехали.

- Понравилось? – улыбка стерлась. Они с отцом ни на концерты, ни на футбол не ходили. Не пришлось, куда-то ушло все в песок на берегу Черного моря, как если бы и не было. Но ведь было же. Доверие, слепое обожание, щенячья преданность. И лет ему было столько, сколько этому мальчику. А ведь у каждого свой собственный груз недосказанного.

- Спрашиваешь! Круто! Даже папе понравилось!

Нравилась ли его музыка собственному папе, Ванька тоже так и не спросил у него. Жалко. Наверное, хотелось знать.

- Ну если не автограф – то чего тебе? Могу оригинальный диск прислать. Или билет на концерт, хочешь?

- Не! Я в августе еду в Киев. Подарок на совершеннолетие. И буду у тебя… Ты мне лучше привет передай.

- Ну, привет так привет. Как звать тебя?

- Ян. Но лучше скажи, что привет Тель-Авиву за вкусный кофе, - и перед Иваном на столе оказалась большая чашка с дымящимся ароматным напитком.

- Заметано, - кивнул Мирош.

Еда глоталась с трудом, а вот кофе пришелся неожиданно кстати. Выручил. Хоть как-то проснувшись, Иван позволил этому дню наступить. И, схватившись за телефон, занялся делами насущными. Пусть здесь все взял на себя господин Фридман, надо было подготовить остальное дома.

Звонок Игорю, начальнику отцовской охраны. Дмитрий Иванович вбил этот номер в его телефон в Торонто на всякий случай. Иван сохранил. Вот когда пригодилось. Но, как оказалось, дома тоже уже все были оповещены. Их должны встречать в одесском аэропорту, как только сообщат о рейсе прибытия. К похоронам шла подготовка. А Иван был лишним участником спектакля под названием «Уход Дмитрия Мирошниченко».

Не так много ему оставалось. Присутствовать на кремации.

И ничьей вины нет в том, что он сам так однажды захотел. В Торонто еще можно было все изменить, а сейчас и не деться никуда. Ни во что не вцепишься.

Потом явился Фридман, вручил ему сумку со словами: «Здесь личные вещи, можете их забрать». И Иван забрал, так и не рискнув влезть внутрь. Сил туда лезть у него не было. Видеть перед собой вещи, которых касалась рука, вот та, ледяная рука человека, которого он не узнал? Думать об этом он не мог.

Ближе к ночи, когда все было уже кончено, а билеты до Одессы забронированы, в очередной раз прорвался материн звонок. И если до этого он ее игнорировал, то сейчас предпочел принять вызов – еще не хватало, чтобы она явилась и устроила свой традиционный концерт, когда не следует.

- О-о-о-о, - протянула Мила в трубку, едва он ответил. – Ты сделал одолжение и решил со мной поговорить?

- Нет. Я хотел тебя попросить, - сухо сказал Иван.

- Попросить? – удивленно икнула мать.

- Да. По возможности не звони мне больше. Хотя бы ближайшие трое суток, пока не пройдут похороны.

- Что значит «пока не пройдут»?! Я потому и звоню! Я ничего не знаю… когда… где… как…

- Тебя там не будет, Мил. Он не хотел.

- К… как? – она поперхнулась собственным вопросом и громко всхлипнула: - Но я хочу попрощаться! Я больше не увижу его никогда. Ладно он – никогда меня не любил, не жалел. Всё делал мне назло. Но ты же должен понимать, каково мне. Ты же не такой, как он. Ты не можешь быть, как он!

Последнее она визгливо выкрикнула и разразилась рыданиями.

- Еще недавно ты утверждала, что я такой же, - медленно заговорил Иван, не слушая ее плача. Его собственный плач – где-то глубоко внутри – все еще не разразился, но ворочался неясной тяжестью. – Смотреть не на что, его кремировали.

В трубке повисла тишина, которую прервал потусторонний Милин голос:

- Ты не мог так поступить.

- Мог. Все будет так, как он просил. Это единственное, что я могу для него… - в горле запершило, Иван, беспомощно глядя на пса, протянул к нему руку и коснулся его головы. – Он никого не подпустил в конце, но сейчас я тебя не пущу.

- Я прошу тебя, пожалуйста. Ванечка! – заныла мать. – Я без него не смогу-у-у…

Мирош слушал ее стоны и с трудом сдерживался от того, чтобы бросить трубку. Видимо, то и держало – сейчас ее горе было настоящим. И жалость в нем оказалось сильнее того, что он считал правильным или неправильным. Ее горе было звонким, кричащим, чистым. Но и его… его горе, отцово горе… как так вышло, что он только сейчас вдруг понял?

- Что ты ему сделала? – медленно спросил Иван.

- Почему ты не спросишь, что сделал мне он?

- Он тебя не любил. Но был с тобой все эти годы, до тех пор, пока… - Иван замолчал. До него и правда начало доходить. Отец терпел все выходки жены до тех пор, пока не всплыла история с Полиной, а это значит… - Как ты его удержала? Правда мной, да? Все-таки мной? – вырвалось у него одновременно с принятием этой странной истины.

- Я люблю его. После всех его предательств – я его люблю. А он даже мертвый меня предал, - и Мила снова зарыдала в трубку, пока Иван привыкал к этой удивительной истине – он сам, всей своей жизнью всем им задолжал. Не будь его… просто не будь его… Полина росла бы с отцом, который ее любил. Наверное, любил. Дмитрий Мирошниченко на редкость умел любить. И прощать. Прощаться только у него не выходило ни черта. «Вернемся и встретимся» вместо «У меня хондросаркома».

А еще он не забывал повторять, что гордился сыном.

- Прости, я ничего не изменю. Будет так, как он хотел, - четко, почти по слогам произнес Иван, снова прерывая материны рыдания.

- Поступай, как знаешь! – она опять сорвалась на крик. Он был злым и гадким. – Оставайся сам. Ненавижу тебя. И тех двух дряней – ненавижу! Ни о чем не жалею, слышишь? Ни о чем!

После этого телефонный звонок отрубился. Вызов был завершен. Сама она сбросила, или на ее карте просто закончились деньги, Иван не стал задумываться. Он просто сделал сейчас еще одно открытие. Которое открытие за эти десять минут: ничего уже не больно. Предел прочности наступил. Наверное, он и не сможет больше чувствовать так, как чувствовал раньше.

Но когда спустя три дня после похорон, вернувшись в Киев и познакомив Лорку с Карамбой, в своей квартире Ваня все-таки раскрыл отданную ему Фридманом сумку с вещами отца, скрутило страшно. Там, в этой сумке, вместе с предметами одежды и гигиены, были диски его записей и записей Полины – все, кроме последнего, общего. Наверное, Мирошниченко-старший так и не узнал – и хорошо, что не узнал. На одном из По?линых даже имелся автограф. Нелепо, бессмысленно вот так по наследству автографы получать. И еще альбом с фотографиями, где их снимки были перемешаны. Его – знакомы. С самого детства и всю жизнь. По?лины – вырезки из журналов и то, что можно найти в сети, снятое для масс-медиа. Еще несколько – сделаны просто на улице, похоже на то, как фотографируют папарацци, видимо, по отцовскому заказу, с маленьким белокурым мальчиком, который, Иван знал это точно, отцу внуком считался. И лишь на последней странице – фото у дерева магнолии, которое походило на обычный снимок из семейного архива. Там Поля держала на руках своего сына, похожего на нее как две капли воды. Она права. От Штофеля ничего. И от него – ничего. Кроме общего на их семью генетического кода. А еще он тоже был мальчиком, которого не любила его мама.

Что ж, если чему Иван и научился за эти годы, так это знанию, что у каждого свой жертвенный алтарь.

Глава 18

Телефон заходился мелодией входящего звонка. Полина взглянула на экран – номер был незнакомый. После недолгих раздумий все же решила ответить – мало ли, и сместила зеленую кнопку пальцем.

- Полина Дмитриевна? – раздалось на другом конце. Ровно и по-деловому.

- Да, - в тон проговорила и Полька. – Слушаю вас.

- Вронский Артемий Викторович беспокоит, я адвокат Дмитрия Ивановича Мирошниченко и звоню вам по его поручению. Нам необходимо встретиться.

- Что, простите? – переспросила Полина, решив, что ослышалась.

Не ослышалась.

Через секунду этот… адвокат с фамилией из русской классики с легким нажимом в голосе повторил:

- У меня поручение. От Дмитрия Ивановича. К вам.

- Вы точно ничего не перепутали? Это несколько странно…

- Вам не знакомо это имя?

- Знакомо, если, конечно, мы говорим с вами об одном и том же человеке.

- Я думаю, об одном. И поверьте, в ваших интересах согласиться на встречу. Информация, которой я располагаю, очень важна для вас.

- Тогда это тем более странно, - усмехнулась Полина.

В трубке замялись. Видимо, обдумывали следующие слова, прозвучавшие уже не совсем по-деловому, но, скорее, по-дружески:

- От больших возможностей, госпожа Штофель, не отказываются.

В свою очередь Полина тоже помолчала, вспомнив визит Мирошниченко-мамы. Папа, видимо, решил действовать через адвоката. Статус. Интересно, тоже сына откупать? Бред!

Губы ее сами собой растянулись в улыбку.

- Вы хотите, чтобы я приехала в Одессу? – спросила она.

- Нет, нет, что вы! У меня в Киеве назначено несколько встреч, так что… если это возможно, и вы не на гастролях… простите, наслышан о вашем творчестве, да и Дмитрий Иванович когда-то говорил… если это возможно, то давайте встретимся сегодня? Вам будет удобно? Мне хотелось бы поскорее покончить с формальностями.

- Да, сегодня было бы удобно, - задумчиво сказала Полина, - если не прямо сейчас.

- Давайте вечером?

- Во сколько и где?

- Часов около шести в Фавор Парке. Знаете? Я здесь живу сейчас и оккупировал переговорную под свои встречи. Зал Антеро. Найдете?

- Постараюсь, - отозвалась Полина.

- Спросите на ресепшене, я предупрежу, чтобы вас проводили.

- Хорошо, благодарю.

- Если ваши планы каким-то образом изменятся, не сочтите за труд предупредить.

- Конечно, но я буду, - подтвердила Полина намерение встретиться.

- В таком случае, до вечера, Полина Дмитриевна.

Она попрощалась и отключилась, дав, наконец, полную волю своему удивлению. И некоторому чувству дежа вю. Всё уже когда-то было – сначала Ванька в ее жизни, а потом его родители.

Наверное, ей стоило бы отказаться, но любопытство взяло верх. В конце концов, человек приехал из Одессы, от имени и по поручению. А ей несложно. Встреча с Ванькой исключается, он мотается по стране. Она же с интересом послушает об очередных больших возможностях, которые ей снова грозят от этой семьи.

И все бы ничего. И даже боевой дух, как ни странно, почти в норме после той поездки во Львов на прошлой неделе – будто воздуха глотнула, и он хоть как-то оживил организм.

Вот только заявившаяся на порог буквально через день обожаемая маман не давала покоя, носясь по квартире электровеником.

И сейчас залетела – руки в муке, глаза блестят. Они у нее теперь почти все время блестят, как будто она то ли плакать собралась, то ли в истерике биться. А у Полины все чаще возникало ощущение, что ее окружают сумасшедшие. Собственно, ей и самой далеко до нормальности.

- Ты знаешь, кулинар из меня еще тот, - звонко рассмеялась Татьяна Витальевна. – Но кажется, это пицца меня одолела, а не я ее. Кто звонил?

- По работе, - традиционно соврала Полина. С тех самых пор, как любое упоминание о Ваньке и обо всем, что так или иначе могло его касаться, стало под запретом. – Мне надо будет вечером уйти.

- Далеко? Надолго? – всполошилась мать. Ровно так, как когда явилась на порог с вопросом: «Как ты попала в рекламу этой группы?!»

«По контракту», - ответила тогда Полина. Впрочем, ей пришлось ответить еще на целый ряд вопросов в лучших традициях лейтенанта Коломбо и вот уже неделю наблюдать, как мать следит за каждым ее словом и делом. Наверное, Полина даже могла бы посмеяться над этим, если бы ей самой не было слишком грустно.

- В пределах Киева, - улыбнулась дочь, - и ночевать обещаю дома.

- Ну знаешь! – Татьяна Витальевна шутя огрела ее полотенцем. – Я не спрашиваю, где ты ночуешь, лет с восемнадцати, так?

- Может, решила наверстать упущенное. Вот приехала в разгар сезона. Тоже нонсенс.

- Ну ты думаешь, у меня душа на месте, когда я увидела тебя с… этим?!

- У него имя есть, мам.

- Я даже помню какое, - Татьяна Витальевна вздохнула. – На самом деле, я ужасно рада, что ты не в этом туре и что я смогла вырваться. Хоть вдвоем побудем, как раньше.

- Я тоже рада, - Полька быстро обняла мать и спросила: - Что ты там говорила про пиццу?

- Ну так в сковороде печется… или жарится… я не понимаю, в общем, что она там делает. А у тебя и вечером по работе? Или свидание?

- По работе свидание, - Полина закатила глаза и рассмеялась. Любимое мамино: «Ты же еще молодая!» - так и сквозило в вопросах о досуге и рассказах о предприимчивых дочках подруг.

Впрочем, и свою молодость она вполне могла привести как пример. Правда, гордиться особо нечем было. Вся ее гордость – дочь. И пансионат, куда уж без него.

- Когда тебя уже кто-нибудь подберет?

- Так хочется избавиться?

- Какими интересными категориями ты меришь жизнь! – восхитилась мать. – Конечно, именно поэтому я примчалась, что хочу избавиться.

- Ага-а-а. Ускорить процесс.

- Прямо посреди сезона?

- Я помню, что у тебя душа не на месте, - Полька, сдаваясь, подняла вверх руки. – Но, на всякий случай, предупреждаю. В ближайшее время оказаться подобранной кем бы то ни было – не входит в мои планы.

Объяснять дочери, что иногда планы летят псу под хвост – бессмысленно. Татьяна Витальевна была в курсе, что ее ребенок имел об этом печальном явлении самое безрадостное представление. Но и скрывать своего облегчения от того, что с Ваней Мирошниченко Полину связывает только контракт, у нее не получалось. С того дня, как она примчалась в Киев, сжираемая изнутри, как ночными демонами, собственными страхами, и ни на минуту после Зорина старалась не выпускать Полину из поля зрения. И бдительности не теряла. Успокаивало одно: дочь уверена, что Иван на гастролях, в то время как сама Татьяна Витальевна прекрасно была осведомлена о том, что он занят похоронами и концерты тура частично перенесли и частично отменили.

А значит, они совершенно не общаются.

Думать еще и о том, что там похороны не гипотетического Д. И. Мирошниченко, а ее Димы, она уже не могла. На это ее не хватало. Скулить в отдельной комнате за закрытой дверью – хватало. Но днем – только болтать без умолку дочери на ухо.

- Ладно, - сдалась Зорина. – Пойдем, заваришь нам чаю, а я постараюсь отодрать от сковороды ту дрянь, что на ней сейчас, судя по запаху, горит. Нам еще поужинать. Потом гуляй.

Они поужинали – слегка подгоревшей пиццей. Татьяна Витальевна продолжала заменять отсутствующий в квартире телевизор, и укрыться от нее Полине удалось только в ванной, максимально растягивая удовольствие от тишины и стараясь ни о чем не думать. Впрочем, в последнее время это было удивительно перманентным ее состоянием. Она даже из квартиры выбиралась редко, если не считать поездки во Львов и приезда матери, которая ввела в ее распорядок ежедневную обязательную прогулку.

Сегодня прогулка волею Дмитрия Ивановича Мирошниченко стала для Полины самостоятельной. И чем ближе она подбиралась на своем Инфинити к Фавор Парку, тем сильнее ее одолевали некоторое беспокойство и воспоминания. Слишком четко она представляла Людмилу Андреевну с конвертом в руках, возможно, потому, что события словно закручивались по спирали, и круг сужался. Что бы Полина ни говорила тогда, в своем прошлом, разве могла она всерьез когда-нибудь подумать, что действительно вернет деньги Ваньке. Еще более ярким пятном в ней запечатлелась новая встреча с госпожой Мирошниченко, возможность которой ни одна из них, конечно же, и вообразить себе не могла.

Это был какой-то благотворительный вечер. Полина – со Стасом, Людмила Андреевна – одна. Уже тогда поговаривали об их разводе с мужем. Может быть, поэтому, а может быть, в порядке вещей, но госпожа Мирошниченко даже туда явилась уже не особенно трезвой и в течение всего вечера только добавляла, ныкаясь по углам с мартини и странным выражением глаз, которое Полина сочла бы затравленным, если бы не помнила слишком отчетливо ее рыжую дубленку и джип за спиной.

И спустя пять лет она не понимала, как могла так поступить, что подвигло, что толкало в спину, когда она, подняв подбородок, бросилась на абордаж подбитого судна по имени Мила. В то время обиды были еще слишком живы. Пальцы будто снова обожгло конвертом, сунутым ей в руки, как только она увидала Ванину мать. И Поля не нашла ничего лучшего, чем подойти к почти бывшей жене мэра и поздороваться:

«Добрый вечер, Людмила Андреевна!»

Та стояла у столика с закусками вполоборота от нее и, чтобы поприветствовать в ответ, ей нужно было повернуть голову. Как в замедленной съемке Полина наблюдала этот поворот гордого и все еще красивого профиля, в котором только-только начинало проскакивать что-то из совсем другого мира. Мира, где люди могут превращаться в ничтожество. Чуть припухшее лицо, чуть красноватые белки глаз, чуть смазанные движения. Грим и одежда последнего спрятать не могли.

И госпожа Мирошниченко, оказавшись напротив нее, стояла сейчас открывая и закрывая рот. Узнала. Исказившиеся в мгновение черты сомнений не оставляли. Узнала.

«Ты как сюда попала? – прошипела она. – Не знала, что у Вадика Соколова играют дилетанты».

«Вы промахнулись, Людмила Андреевна, - улыбнулась Полина Штофель. – Я здесь гость. Так же, как и вы».

Госпожа Мирошниченко смерила ее скептичным – насколько получилось – взглядом и потянулась за бокалом мартини.

«Не понимаю, что они в вас находят», - негромко пробормотала она, после чего опрокинула в себя всю порцию разом.

«Кто в ком?» – уточнила Поля.

Мирошниченко, не успев отнять от лица бокал, глянула на нее поверх стекла и ухмыльнулась. Потом отставила в сторону посуду и обвела всю По?лину фигуру витиеватым движением ладони в воздухе.

«Ну и с кем теперь спишь? Не просто же так тебя сюда приволокли?»

Полина тоже взяла бокал, отпила глоток и сказала:

«С мужем, если вам это действительно интересно».

«Ну на-а-адо же! А ты девка не промах! И кого поймала?»

Не успев ответить, новоиспеченная госпожа Штофель почувствовала на своей талии горячую крепкую руку, и ее обдало дорогим итальянским парфюмом супруга.

«Меня поймала, Людмила Андреевна! Представляете, какой счастливчик?» - и к ее щеке прижались его твердые губы. Идеальный во всем мужчина снова оказался рядом, как оказывался всегда. Даже когда она искала приключений там, где не надо.

Лицо госпожи Мирошниченко как-то неожиданно перекосило, и она не давала себе труда скрывать собственное удивление. И неприязнь – сейчас к ним обоим.

«Недолго плакала», - неожиданно просипела она, сбросив последнюю маску.

«Вообще не плакала, - пожала плечами Полина и повернулась к мужу: - Идем? Вадим где?»

Проблема была в том, что он тоже сбросил маску. И то, что Поля прочла в глазах такого знакомого с любой стороны Стаса, ее тогда испугало. Медленно, как хищник, он изучал потрепанную особу, стоявшую перед ним, и будто бы замер перед прыжком, прежде чем ее растерзать. А потом, медленно улыбнувшись, проговорил:

«Есть мужчины, с которыми женщины только смеются, Людмила Андреевна, - и, наслаждаясь эффектом, который произвели его слова на бывшую жену мэра, повернулся к Полине: - Соколов готовится пить штрафную, я за тобой пришел».

Стас – вечный рыцарь.

Полина вздохнула, вынырнув из событий пятилетней давности и озадачиваясь актуальным. Сегодня она пропустила несколько звонков от отца своего ребенка. И наверняка ее ожидал выговор по поводу того, что давно не общалась с Лёнькой. Штофель-старший и Штофель-младший уже третью неделю «работали» в Штатах и, как утверждал Стас, у сына получалось даже лучше, чем у него самого.

Она действительно не слышала, когда он звонил. Но кто ж в это поверит! Клятвенно пообещав себе, что завтра обязательно свяжется с ними, Полина припарковала машину на площадке у гостиницы, протопала вокруг высотки до главного входа с карусельной дверью и оказалась у стойки администратора – молоденькой барышни с фирменной зеленой косынкой на шее.

- Добрый вечер, чем могу помочь? – прощебетала девушка, улыбаясь тоже по форме.

- Добрый, - кивнула Полина, - мне нужен зал Антеро.

- У вас назначена встреча с господином Вронским? Полина Дмитриевна?

Полина кивнула.

- Он предупреждал. Идемте, я вас провожу.

Поля поблагодарила и вручила свою драгоценную тушку в руки администратора. Они поднялись на лифте на самый верхний этаж и прошли длинным коридором, пока не оказались перед широкими светлыми дверьми.

Вдох.

- Вам сюда, - улыбнулась девушка.

Выдох.

Поблагодарить. Распахнуть дверь. Переступить порог.

- Здравствуйте, - сказала она и в ту же минуту пожалела, что вообще согласилась на эту встречу.

Увиденное выбило почву у нее из-под ног. Заставило пропустить вдох. И она ощутила знакомое холодное покалывание в пояснице, пугающее и вызывающее единственное желание – сбежать. Чтобы всего этого не было.

Иван.

Иван и Мила.

По направлению к выходу, буквально в двух шагах от нее, стоят Иван и Мила.

Видеть их? Зачем ей видеть их? А тем более – встречаться у адвоката.

Эта мысль заставила ее стоять на месте. Она же всполошила в ее голове рой новых вопросов, главный из которых звучал громче всех: что здесь происходит?

Тот же вопрос застыл в исказившихся чертах Людмилы Андреевны, но от растерянности она потеряла дар речи, и глаза ее в безумной спешке забегали по По?линому лицу. Мирош же замер на месте, будто натолкнулся на стену. Между ними только это и осталось. Стена. И еще его грубоватый голос, когда он выпалил:

- Что ты здесь делаешь?!

- Я… - Поля не нашлась, что ответить, и, отступив к двери, перевела беспомощный взгляд на адвоката, словно она в чем-то виновата. Тогда и теперь.

Господин Вронский, высокий статный мужчина средних лет и внешности, соответствующей своей фамилии, стоявший лишь немного поодаль, сделал шаг вперед и, явно имея намерением прийти ей на выручку, проговорил:

- Полина Дмитриевна, я полагаю? Прошу прощения, я немного не рассчитал со временем, но мы с Иваном Дмитриевичем и Людмилой Андреевной уже прощались. Проходите, пожалуйста.

- Что здесь происходит? – снова спросил Мирош, резко развернувшись к адвокату. И если бы Полина могла сейчас видеть Ванино лицо, то бледность, обескровившая его, ее ужаснула бы. Но она не видела. – Что она здесь делает, я спрашиваю?

- Дмитрий Иванович оставил указания в отношении госпожи Штофель и просил передать ей письмо, - как ни в чем не бывало пояснил Артемий Викторович.

- Какое, нахрен, письмо? Он не мог оставить ей никакого письма!

- Иван Дмитриевич, - как можно спокойнее заговорил Вронский, - указания, данные мне, очень определенны. Полина Дмитриевна, проходите, пожалуйста.

Спокойствие адвоката необъяснимо передалось Полине. Она кивнула и направилась в его сторону – к одному из стульев у длинного стола. Туда и метнулся к ней Иван, схватив за руку и не давая ей сесть.

- Поль, уходи! – заговорил он, обжигая ядовитой зеленью глаз. Ловил ее взгляд и все крепче сжимал пальцы. – Пойдем отсюда. Тебе здесь делать нечего! Если захочешь, я сам объясню, но не так!

Она высвободила руку и, совершенно успокоившись, проговорила:

- Ты не в праве указывать, что мне делать.

- В праве, черт подери! Ты должна уйти!

- Я ничего тебе не должна.

- Ошибаешься!

- Иван Дмитриевич, - вмешался адвокат, подскочив ближе, - так хотел ваш отец, вы не можете вмешиваться или как-то влиять…

- Его отец, - вдруг хохотнула Мила, - эгоист и подонок. Даже когда подыхал, думал только о себе…

- Заткнись! – выкрикнул Иван и схватился за голову.

- А когда я сказала неправду? – госпожа Мирошниченко зло рассмеялась. Кажется, она овладела собой настолько, насколько в принципе способна была в своем состоянии. Только сейчас по ее пошатывающейся походке и чуть смазанным, неточным движениям стало ясно, что она на подпитии. – Это вы с ним лгали, Ваня. Ты и он. А мне правду сказать не в лом. Нам, бабам, она вообще легче дается, верно, Полина Дми-три-ев-на?

- Правду? – Полина посмотрела на нее озадаченно, а потом перевела взгляд на Ивана, в то время как до нее медленно доходило – Мирошниченко-старший умер и оставил ей – ей! – письмо. – Какую правду?

- Такую, - все приближаясь, заговорила Мила, и глаза у нее были сейчас такие же как у Ивана. Такие же самые и бесконечно другие – злые, дикие, посверкивающие, с усилием сдерживающие взрыв. Впрочем, тот не заставил себя долго ждать, Мила распалялась: - такую правду, Зорина, что от секса между кровными родственниками рождаются уроды. А ты же сюда за ним пришла? За сексом с кровным родственником. Ты же никак не отстанешь, ты никогда не уймешь…

Договорить она не успела. Ее лицо обжег удар, пришедшийся по щеке. Со всего маху, со всей дури, пытаясь заткнуть, чтобы не говорила, чтобы молчала. Потому что сам говорить Иван не мог. Он только смотрел на нее, страшно смотрел, оказавшись сейчас на краю, переставая контролировать и себя, и тех, кто его окружали.

Мила не упала. Лишь отлетела на несколько шагов и, держась за ушибленное место, рассмеялась, заставляя его двинуться к ней, чтобы на сей раз прервать и этот страшный, душераздирающий смех.

- Ванька! – вскрикнула Полина, не соображая, что происходит. Сказанное только что в этой комнате мозг принимать отказывался, тем более анализировать, и она лишь видела искаженное лицо Ивана. – Не надо!

Он застыл. От ее «не надо» он всегда останавливался. Даже когда остановиться представлялось невозможным, она выдергивала его в реальность, в которой он не переступит черты.

- Уходи! – прохрипел Мирош, и было непонятно, к кому обращается. К матери или к ней. И голос его сейчас казался сорванным. Несколько секунд они с Милой буравили друг друга, а та все посмеивалась. И выглядело это настолько жутко, что адвокат, стоявший возле Полины, потянулся к галстуку, расслабляя узел.

Потом госпожа Мирошниченко закинула ремешок сумки на плечо и пошла к двери, но на выходе обернулась за спину.

- Передавай привет маме, Зорина, - сказала Мила и снова не выдержала – рассмеялась. – Передавай привет и соболезнования. Я все-таки выиграла.

За ней громко хлопнула дверь. Полина устало опустилась на стул и с трудом заставила себя спросить:

- О чем она говорила?

- Ты еще не поняла? – не поднимая взгляда, загробным голосом спросил Иван. Плечи его были напряжены. Вся фигура, казалось, чуть подрагивала, как действительность подрагивает в раскаленном воздухе.

- Н… нет, - медленно проговорила Полина, скорее отказываясь понимать. Позволить себе еще несколько секунд неведения – роскошь, о которой не догадываешься, пока жизнь не загонит в свои жернова.

- Есть хотя бы небольшой шанс, что, выйдя отсюда, ты забудешь все, что здесь случилось?

- Как ты себе это представляешь?

- Он обещал, Поль, что ты ничего не узнаешь, - Иван посмотрел на нее. Лицо его ничего не выражало, но сделалось еще бледнее, чем десятью минутами ранее, когда он лихорадочно убеждал ее уйти. Может быть, и правда стоило уйти? Только бы не видеть этих поблекших родных глаз сейчас? Глаз человека, видевшего бездну. – Он мне клялся тогда, что не скажет никогда, и я не понимаю, почему…

- Иван Дмитриевич, - неуверенно подал голос адвокат, - мне выйти?

- Сделайте милость, - уголок Ваниного рта горько скривился. – Только письмо дайте. Что там у вас еще, кроме письма, было?

- Я должен провести консультацию на предмет вступления в права наследования, аналогичную вашей.

- Ну, это я и сам на пальцах… - сорвался он за край.

- Письмо в папке на столе, - Вронский кивнул. – Если что-нибудь будет нужно…

- Разумеется.

Артемий Викторович пошел к выходу. За ним тоже закрылась дверь – уже негромко. Осторожно. Деликатно.

Полина потерла лоб – тянула время. Догадка медленно проникала в ее сознание, но любая догадка ею и остается, пока не узнаешь точно. Она вздохнула и ринулась в свою собственную бездну:

- Чего я не должна была никогда узнать?

Иван молчал. Смотрел на нее и будто бы продлевал эту пытку. Сказать ей – убить. Молчать – пытать. Но как найти в себе мужество произнести вслух то, что и произнести-то нельзя. То, что въелось в него за столько лет как безумная, нелепая, разрушительная истина.

Его она едва не прикончила.

И все же ловя ее испуганный взгляд, в который впились острые льдинки, Иван прокатил по горлу и вниз подступивший уже знакомый ком тошноты. И выдавил из себя:

- У нас один и тот же отец. Мы родные.

Теперь молчала Полина. Так же бесконечно долго. Она сидела, низко склонив голову, пряча растерянные глаза. Она отказывалась верить услышанному. Это ерунда! Неправда!

- Так не бывает, - проговорила Поля совсем по-детски, будто ее убеждали в том, что чудес не существует.

Иван медленно приблизился. Опустился перед ней на корточки и, заглянув в лицо, прошептал:

- Я знаю.

- Знаешь, - повторила она следом и перевела на него взгляд. Неожиданно он стал сосредоточенным. Полина нахмурилась, отпрянула от Ивана и выпалила: - И как давно ты знаешь? Еще тогда, да? Потому и исчез?

- Помнишь… я уходил повидаться с отцом? Я с ним повидался. И с Татьяной Витальевной.

- Да мне все равно, с кем ты там повидался! – она вскочила со стула. И то ли от собственного крика, то ли потому, что резко поднялась, в голове у нее зазвенело, а перед глазами поплыли разноцветные круги.

Она и устремилась туда, к этим кругам, к этим ярким цветам, за которыми пульсировало и жило благословенное забвение. Среди солнечных бликов на берегу моря, где искрится вода, а глаза слепят лучи. Там и шумело так, как шумят волны в рапане, среди закрученных извилин раковины, а остальное все – показалось. Полина рванула на этот шум, как если бы у нее были крылья. Всем своим существом. И не понимала, что не взлетает, а падает.

Но лишь тогда, когда почти уже достигла желаемой цели – вечного беспамятства среди флуоресцентных вспышек, ощутила себя в кольце горячих рук. Всю. Целиком.

Мирош.

Мирош, подхвативший ее тело за миг до падения, прижавший к себе. Касающийся губами виска и шепчущий:

- Поль! Поля, воды? Поля?

Он возвращал ее назад, куда она не хотела никогда возвращаться. Разлепливать губы. Говорить. Вспоминать. Быть.

- Поль, я врача вызову.

Поль!

Поля!

Поленька!

Мотнула головой – и не знала, отказывается от воды или от звука его голоса.

- Поля, пожалуйста. Господи, Зорина… - продолжал говорить Ваня. И она чувствовала, как он несет ее куда-то. Как вместе они опускаются – на стул? На диван? Как тесно прижимает к себе и расстегивает пуговицы на ее рубашке, чтобы дать ей дышать тогда, когда она бы с радостью дышать перестала. И снова губы – теперь касающиеся лица. И она растворялась в этих поцелуях, навсегда застывших в ней вечность назад.

- Я люблю тебя, слышишь? Я тебя люблю. Я никогда не прекращал тебя любить. Я… если бы я мог, я бы никогда не обидел тебя, Поль… Я хотел тебя защитить, я не знал, как все будет. Я думал, пусть лучше ты меня возненавидишь, чем узнаешь… Слышишь? Я бы ни за что тебя не бросил, если бы не они… Поля… - и его лоб, уткнувшийся ей в висок, горячее дыхание, обдающее ухо. Они все дальше уводили ее от моря. Благословенного моря, в котором Иван не давал отыскать ей покой.

Она попыталась отстраниться от него, отталкивая ладонями.

- Ты не имел права молчать, - бормотала Полина. – Не имел права решать за меня. Почему вы все промолчали…

- Что решать? Что тут было решать? Я с этим живу, тут нечего решать. Я пять лет пытаюсь сохранить рассудок. Я не хотел тебе такого же.

- Лучше лишиться рассудка, чем притворяться и врать всем подряд. Если бы я знала… - ей казалось, что если бы она знала – все было бы по-другому. И в то же время упрямо не подпускала к себе мысли, что Иван – мужчина, которого она любит, с которым провела несколько самых лучших месяцев своей жизни – ее брат.

Родной брат. У них – один отец.

Чушь!

- Что было бы, если бы ты знала? – он поднял голову, оборвав их телесный контакт, как если бы Полина продолжала его отталкивать. Сполз с дивана на пол, оказавшись на коленях. Но вместо того, чтобы оставить совсем, стал искать ее взгляда, настойчиво, жарко, впиваясь своим в ее сердце, в то, что болит.

- Могу сказать, чего не было бы! – она подняла на него глаза, холодные и злые. – Я не бросила бы академию, не пряталась, чтобы звонить в больницы и морги, и уж точно не вышла бы замуж из-за твоих чертовых девок! Мне было бы плевать, с кем и как ты трахаешься!

- Господи, Поля… не плевать… - возразил он, коснувшись ладонью ее щеки, скользнув ею на затылок, обхватив сзади тонкую шею. – Не плевать, клянусь… я просто не знал этого тогда, а сейчас знаю. Я придумал себе, что предателя можно забыть, что его разлюбить проще – хотя бы от обиды. Пусть бы ты думала, что я обманул тебя. Мне казалось, что так тебе будет легче перешагнуть.

- Не трогай меня, - она дернулась от его руки и хмыкнула: - Перешагнуть… Это ты перешагнул! Через все, что у нас было. Ты себе облегчил жизнь.

- Это не так! Это не могло быть так. Просто подумай хоть немного – и ты поймешь.

- Я не хочу, - устало проговорила Полина, - не хочу ничего понимать.

Она медленно поднялась и подошла к кулеру. Жадно выпила воды, словно бежала многочасовой марафон. Собственно, наверное, и бежала. Целых пять лет. От себя, от Ивана, от того, что было ей неизвестно. С каждым глотком в ней словно все застывало – цементным раствором, бетонировалось. Ей теперь всегда жить с тем, что Ванька – брат. Не его вина. Его вина в том, что предал и заставил предать ее.

Когда она обернулась, он был на том же месте. На полу, у дивана. Сидел, согнувшись и обхватив голову руками. Смотрел вниз. И среди мертвой тишины медленно говорил:

- Я не мог без тебя жить, Поль. Не смог. Я пробовал. Я хотел тебя спасти, но сам – не смог.

- Мы всегда находим себе оправдания, - бесцветно отозвалась она. – Где письмо?

- Он сказал – в папке на столе, - Иван поднял глаза. – Но я не думаю, что там что-то иное, чем оправдания.

Полина опять задвигалась по залу. Подошла к столу, на котором действительно лежала папка. В ней оказался самый обычный конверт, без пошлых ангелочков. Полина криво усмехнулась и снова почувствовала слабость в ногах. Присела в кресло, не сводя взгляда с письма, но не решаясь взять его в руки, словно так можно было отрицать единственную теперь правду.

- Хочешь, я прочитаю тебе, - услышала она. – Мне уже не страшно. Хочешь?

- Нет, - резко отказалась Поля и взяла конверт. – Я сама. Потом. И… я пойду.

- Не садись за руль. Пожалуйста.

- Больше всего на свете я хотела бы никогда тебя не знать!

Это заставило его наконец поднять голову. Долго смотреть на нее прищуренными глазами. За длинными ресницами она почти не различала того, что внутри.

- Прости меня… за то, что я есть, - вытолкнул он из себя.

- Неважно, - Полина потерла глаза, из которых норовили хлынуть слезы. – Меня нет. Ты не оставил мне шансов…

Она пожала плечами, встала, обошла стол с другой стороны от Ивана и вышла из зала.

Дверь за ней, как и за адвокатом, закрылась без хлопка. Тихо. Но и этого хватило, чтобы он вздрогнул. И долбанулся затылком о ручку дивана. Как жаль, что этого слишком мало для того, чтобы вышибить мозг. Впрочем, в нем сейчас было пусто. Звеняще пусто, как будто бы все, ради чего он хотя бы пытался изображать жизнь, стало ненужным и исчезло в один миг. И единственное, что еще оставалось – это боль. Только он не знал, чья она. Его или По?лина. Хотя какая теперь разница?

Полина медленно двигалась по коридору, ничего не замечая, и отчаянно, до боли кусала губы. Только не плакать! Не здесь, не сейчас. Нельзя плакать, нельзя. Иначе сил не останется, а ей нужно уйти отсюда. Нужно быть подальше от Ваньки. Так далеко, чтобы не дойти, не добраться, не достучаться.

Господи, что она творила в Берлине! А он знал, знал и молчал, глядя на ее унижения. Разве так любят?

В горле поднялся ком, мешавший дышать, руку обжигал конверт, и Полина чувствовала непомерную усталость, средства борьбы с которой она не находила. Не помнила, как спустилась вниз, как оказалась в машине. В себя пришла от того, что дрожащими руками так и не смогла завести двигатель, хотя пробовала раз за разом.

Это заставило ее выдохнуть.

И счесть за лучшее вызвать такси. Если бы можно было стать снова маленькой, уткнуться маме в колени, чтобы все горести ушли от ее рук, которые погладят по голове. Мама всегда умела утешить, мама… Мама!

Мама всегда знала, кто ее отец. Мама пять лет знала, что Иван – ее брат.

Мама…

- Мама! – крикнула Полина из прихожей в глубину квартиры, скидывая босоножки.

- Свидание по работе не задалось? – донеслось до нее из комнаты. Раздались шаги, и мать показалась на пороге, удерживая на весу ноутбук и что-то задумчиво в нем изучая. – Чаю будешь?

- Чаю? – переспросила Поля. – Ну давай чаю. Чай будет кстати.

- Сей-час, - отозвалась Татьяна Витальевна, не поднимая головы, и пошла мимо нее в направлении кухни.

- Я тут подумала… - в спину ей обронила дочь, - мам, а почему ты приехала? Только честно.

- Соскучилась. Ну и эта твоя «Мета»… - Зорина обернулась. – Я волнуюсь.

- Что именно эта моя «Мета»? Что с ней не так?

Татьяна Витальевна замерла. Заметила? Может быть, заметила… Но виду старалась не подать. Только чуть медленнее, чем обычно, пожала плечами и проговорила:

- Ну, судя по афишам, там по-прежнему поет твой Мирош. А я еще помню, как ты по нему убивалась. Первая, чтоб ее, любовь. Но я рада, что все прошло, правда.

Полина внимательно смотрела на мать, не отводя сосредоточенного взгляда.

- А причину, по которой он… - она запнулась на мгновение, но продолжила: - по которой он исчез, ты тоже помнишь?

- Разумеется, - еще медленнее, чем двигалась, произнесла Зорина, точно так же глядя на дочь – внимательно и сосредоточенно. – Банально. Испугался брака. Струсил в последний момент. Или даже ничего не планировал с самого начала.

- Тебе самой не стыдно?

- Но это же не я тебя бросила! – ее брови взлетели вверх. Она сделала шаг к дочери и плавно осела на банкетку. Следующие ее слова прозвучали как шелест волн, едва слышно: - Он озвучил тебе новую версию?

- Мне озвучили настоящую версию, - проговорила Полина. – Только сделать это должна была ты. Еще тогда… А ты промолчала. Ты позволяла себе, тете Гале говорить про него всё, что… что в голову взбредало.

- Что он тебе сказал? – побелевшими губами прошептала мать. – Что этот мальчишка тебе сказал?!

- Перестань, пожалуйста, - Полина прошла к столу и присела на стул. Рядом с собой положила конверт. – Я встречалась с адвокатом Дмитрия Ивановича, он передал мне письмо.

- Поля! – вскрикнула Татьяна Витальевна и осеклась. Откинула голову назад, на стену и тихонько заскулила. Знала, что выкричать из себя отчаяние не сможет никогда. И смысла нет начинать, но этого тихого стона не удержала.

- Я никогда не спрашивала тебя об отце. Для меня это не имело значения. Ты была для меня всем, и мне было достаточно. Ты не могла предугадать, что так случится. Но когда узнала – почему не сказала правду?

- Боялась… боялась, ты станешь меня презирать за то, что я отняла у тебя человека, которого ты полюбила. Что из-за меня не сможешь быть с ним, - мать снова подняла голову. Бледность сменилась лихорадочным блеском глаз, а щеки пылали. – Он попросил ничего тебе не говорить, и я… обрадовалась, что он так решил. Я не хотела потерять тебя.

- А я теперь оказалась там же, где была пять лет назад, - выдержка изменила Полине, она всхлипнула и спрятала лицо в ладони, плечи ее затряслись от рыданий.

- Поля! – вскрикнула мать и рванула к дочери, уронив лэптоп на пол. Обхватила своего несчастного ребенка и отчаянно прижалась к ней головой – лбом к виску, точно так же, как всего часом ранее это делал Ванька. – Поленька… Я не знала… я не хотела. Иван просил, мы согласились с Мирошниченко, что так будет лучше всего. Если бы он не просил, я сказала бы в тот же день. Я клянусь тебе, что сказала бы!

- Чужим ребенком проще жертвовать, да? – Полина высвободилась из объятий матери и поднялась. – Я к себе.

- Ты меня не простишь?

- Я так устала, мам…

- Я… я понимаю… но я не знаю, как буду жить, если не простишь…

- Хорошо, - кивнула Полина и вышла из кухни.

Шаг за шагом – к своей комнате. Шаг за шагом – все дальше от матери, для которой и слово «хорошо» стало стеной. Через нее не переступить, ее не обойти. Она вросла в землю. Можно простить что угодно. Как снова начать доверять?

Но об этом Поля не думала. Это не имело никакого значения для нее сейчас.

Наверное, она вообще не думала в те секунды, пока шла. И когда за закрытой дверью, не раздеваясь, оказалась сидящей в постели – тоже не думала. Смотрела в темноту прямо перед собой. Должна была видеть очертания предметов на противоположной стене – подсвеченные светом из окна, они ярко выделялись на голубовато-лунном фоне. Но не видела.

Видела Ваньку.

Того, двадцатилетнего, каким он навсегда остался в ее голове. Тот Ванька сидел на краю рассохшейся лодки и глядел ей в лицо, такое же мокрое, как его. Капельки моря стекали по коже, оставляя невидимые дорожки соли. Они тогда дышали с ним в унисон. И бог его знает, кто кому давал силы на дыхание. Ветер еще был их другом. Он еще не разметал их по разным концам этой земли.

А Ванька протягивал руку, касаясь ее влажных волос, свисавших сосульками. Жмурился от солнца. И слушал звук ее голоса, спрашивавшего:

«Что ты любишь?»

«Тебя. О чем ты мечтаешь больше всего?»

«Доказать Фастовскому, что я не бестолочь, а что-то могу. Чего ты хочешь прямо сейчас?»

«Тёть Галиных оладий. И отыграть концерт на пароме в Таллинн».

«Эй! Не мухлюй! Один вопрос – один ответ!

«Тогда тёть Галиных оладий».

«Вот так искусство на еду!»

«Тёть Галины оладьи тоже искусство!»

«Дурак!»

«Дурак. Что ты любишь?»

«Тебя… дурака!»

Стоило видеть выражение его глаз тогда! Счастливых глаз, в которых она ловила собственное отражение. Сегодня в них отражалось совсем другое. И вспоминать его, сидящим на полу в переговорном зале гостиницы, она не хотела. Не могла.

Но эти посеревшие, заострившиеся, изможденные черты заменяли, подменяли те, что она помнила. Неумолимой разрушительной стихией, покуда у нее не осталось сил, и она не повалилась на застеленную постель, не раздеваясь и подтягивая колени к подбородку.

Больше не сдерживалась и негромко заплакала. Незачем теперь было себя держать. И все же в темноте раздавались редкие всхлипы лишь тогда, когда она совсем задыхалась.

Ее обманули. Он ее обманул. Так же, как мама. Так же, как все. Она мечтала об одной на двоих с ним жизни, а получила одного на двоих отца. Искала правды? Получай. Всю, до капельки. Вся твоя. Ты же этого хотела, да? Узнать ответ на вопрос как так? Вот так.

Он ее вычеркнул. Обманул и вычеркнул. Оставил в одиночестве справляться с тысячей вопросов, тогда как у него всегда был ответ.

Но что ей делать теперь с этой правдой? Куда бежать? Кого искать? Тогда она тайком от матери звонила в морги и больницы. Действительно звонила первые сутки. А сейчас уже даже в морг не позвонишь. Они живы, но их не стало. Ее не стало.

О ней помнят только крошечные ракушки на запястье. При ходьбе они тихо позвякивают: «Мирош-Зорин-Мирош-Зорин-Мирош-Зорин». И больше ничего. Потому что ничего больше и нет.

Глава 19

* * *

Проснувшись, она прислушалась к тишине. Та снова воцарилась в ее доме, и ей это нравилось. Странно осознавать, что после конца света что-то еще может не просто казаться сносным, но даже нравиться. Это как шагнуть в небытие и обнаружить, что и в нем тоже реально найти себе предпочтения. Просто теперь они совсем другие, чем раньше, эти ее предпочтения.

Впрочем, есть вещи, которые навсегда. Например, музыка. В этом Полина никогда не лукавила.

Мама уехала на следующее утро после их разговора, и с тех пор единственные звуки, которые раздавались в По?линой квартире на Оболони, рождались под ее пальцами. Она снова стала играть часами напролет, как если бы ничего не случилось, отключая себя от настоящего мира, ставшего в один миг черно-белым. Мир музыки все еще оставался цветным, в него она и ускользала. Но там тоже теперь жила только наполовину.

На подоконник с неба слетела чайка и поглядывала на нее одним глазом, бродя за стеклом, отчего Полине было слышно ее негромкое «топ-топ-топ» из приоткрытой на полупроветривание форточки. Улица в это время еще спала. Рано.

А Полина еще через мгновение вспомнила, почему у нее болит. Сглотнула уже привычно подступившую панику. И подумала, что надо померить температуру – ее последнее время лихорадило. Даже тогда, когда казалось, что она успокаивается. Проходило несколько минут, и тело снова бил легкий озноб. При ее работе – никуда не годится. А работа – это единственное настоящее. Музыка же не предает?

О причинах предательства она не думала. Их не было. И это единственное, что у нее еще хоть как-то получалось, чтобы не сойти с ума.

Поднявшись с постели, она добрела до кухни, сварила кофе, как каждое утро, и вздрогнула от непривычного звука – звонка в дверь.

- Никого нет дома, - пробормотала Полина и уселась на подоконнике – этот, кухонный, был свободен и от чаек, и от нахальных голубей.

Но пришедший не унимался. Позвонил снова. К тому же, в глубине квартиры стал надрываться телефон.

Она нехотя сползла с окна и пошла на поиски агрегата. Глянула на экран. Звонил Стас. В который уж раз за последние дни. Она потерла лоб и решительно приняла вызов.

- Голову пеплом я посыпать не буду, не надейся, - сказала Полина вместо приветствия.

- Так уж и быть, не посыпай, - прорычали на другом конце. – Но дверь ты открыть можешь? Ты дома?

- Чего?

Вместо ответа снова зазвучал звонок в дверь. Уверенный и четкий. Как Штофель.

Его она и увидела перед собой, когда открыла.

- Каким ветром? – поинтересовалась Полина с усмешкой. Стас умел появляться неожиданно – или присутствовать всегда. Он стоял перед ней без багажа, заметно небритый, но выглядел, как и обычно, – будто бы пришел из соседней квартиры, а не пересекал Атлантику, где должен был сейчас находиться вместе с Лёнькой. К слову, Лёньки при нем не наблюдалось.

- Возможно, я открою тебе страшную тайну, драгоценный мой министр, - заговорил он, - но самолеты работают на авиадвигателях, а не с помощью ветра.

Полина отошла в сторону, пропуская его в квартиру.

- И зачем тебя принес авиадвигатель?

- У меня не получалось тебя предупредить, потому что ты не отвечала на звонки. Прости, я пытался. Нам надо поговорить.

- С твоей точки зрения, нам все время надо разговаривать. Лёнька где?

- Остался в Нью-Йорке с няней.

Стас по-хозяйски прошел на кухню. Осмотрелся. Очевидным было то, что и другие комнаты он тоже с удовольствием бы посетил, но пока решил погодить. Сел за стол. Сложил домиком ладони.

- У тебя кофе пахнет. Можно? Я до черта спать хочу.

- Конечно, можно, - Полина принялась готовить, а после, поставив перед ним горячую, дымящуюся чашку – как он любил – присела перед ним за стол и спросила: - Что такого важного заставило тебя примчаться?

- У большинства моих самых идиотских поступков одна причина. Полька зовут. Ходячая проблема, которую я сдуру подобрал уж не помню где. Киев, кстати, увешен твоим кукольным личиком.

- Сам ты кукла! – буркнула она. – Еще и со склерозом.

Штофель усмехнулся. Отпил кофе, поморщился. Если присмотреться к нему сейчас, не в полумраке прихожей, а на ее освещенной солнцем кухне – он и впрямь казался уставшим. И даже, пожалуй, теперь уже тянул на свой возраст.

Не глядя на нее, Стас встал, сунул руки в карманы, оставив в покое свое кофепитие. И дошел до окна.

- Когда я покупал тебе эту квартиру, я не знал, что ты сюда от меня будешь сбегать, а не просто временами работать, - сказал он. – Но вид хороший. Мне еще тогда понравился.

- Мне тоже нравится, - согласилась Полина и спросила с нарастающим беспокойством: – Стас! Что случилось? Ведь что-то же случилось?

- Мы с Лёнькой периодически зависаем на Ю-тубе, - после недолгой паузы, заговорил Штофель. – Он смотрит видосы с мамой, а я рядом сижу, работаю. Позавчера клип смотрели. С твоим бывшим и тобой, - он порывисто обернулся к ней, но всего на мгновение, будто бы желая скрыть свою растерянность, после чего снова вернулся к изучению вида из окна. – Я пытался понять, что это значит, а ты трубку не брала.

Полина в ответ нервно рассмеялась, отхлебнула кофе и проговорила:

- Что ж вам всем так неймется! А с тобой мы вообще в разводе. И я могу сниматься в клипах, с кем захочу.

- Как он к тебе относится? – продолжал гнуть свое Штофель.

- Кто?!

- Иван Мирошниченко. Как он к тебе относится?

- Хорошо, - сказала Полина и посмотрела на Стаса с подозрением. – А что?

- Хорошо! – повторил он за ней. И снова вернулся к столу, притягивая к себе чашку. По всему видно было, что не решается произнести вслух что-то, что так и рвется из него. Потом шумно выдохнул, поднял глаза и спросил: - Тебе так ничего и не сказали?

- Не говори, пожалуйста, загадками.

- Ладно, - Штофель откинулся на спинку стула. Дал себе несколько секунд на передышку и занырнул: - Я не могу быть в этом уверен на сто процентов, потому что не проверял. Но у меня есть все основания полагать, что ты – дочь Дмитрия Ивановича Мирошниченко.

Сказал, и замер на месте, готовясь в любой момент подскочить к ней и внимательно наблюдая за ее реакцией.

Полина вздрогнула и, не моргая, уставилась на Штофеля. Привычный ей мир переворачивался в очередной раз – в который уж за короткое время. Был ли хоть кто-то рядом с ней, кто был бы не в курсе чудовищной правды так же, как и она сама?

- Это потрясающе! – судорожно выдохнула она. – Все всё знали, да? Все знали – и все молчали! Тайное общество молчунов! И какая причина была у тебя? Тоже обо мне заботился? Вечный рыцарь!

- То есть, сказали! – удовлетворенно констатировал Стас.

- Это всё, за чем приехал? Можешь уезжать обратно!

- Я приехал, как только узнал, чтобы ты не натворила глупостей!

- Да вся моя жизнь – одна большая глупость! – выкрикнула Полина. – С самого рождения, оказывается!

- Перестань! Это, во-первых, не было моей тайной. Во-вторых, я очень долгое время сам не был уверен. Согласись, абсурд – воображать, как моя любимая женщина спала с собственным братом. А в-третьих, у меня и сейчас нет доказательств. Поэтому, если ты меня выслушаешь, то поймешь.

- А я вот спала, представляешь! – зло огрызнулась она.

- Ты не знала. И, как я понимаю, он тоже не знал. Ничьей вины нет, кроме твоей, уж прости, маман, которая это проморгала!

- Куда нам до благородства твоего семейства!

Штофель негромко выругался, вскочил с кресла и подошел к кулеру. Набрал воды в стакан и подал Полине.

- Пей и считай до десяти. Потом я попытаюсь тебе объяснить.

- Объясняй! – она сделала глоток и подняла глаза.

- Хорошо, - он снова сел и хрустнул пальцами. – Пять лет назад я не был ни в чем уверен, кроме того, что у Мирошниченко и твоей матери случился роман. И по времени – как раз незадолго до твоего рождения. Вернее, тогда, сразу, я даже этого еще не подсчитал, сделал это позже. Мы уже расстались, я искал информацию об отце Ивана с… прямо скажем, с не самыми благородными целями. Когда выяснилось это дерьмо, мне пришлось отступить, хотя что-то заставило меня насторожиться. Видишь ли, даже в самом страшном сне я себе представить не мог, что сын Дмитрия Мирошниченко – твой брат. Но когда ваши отношения резко прекратились вскоре после того, как я объяснился с твоей матерью… Поля, я бы ни за что не поверил, что он ушел сам и просто так. Я ничего не знал о вас, но я видел его однажды в Затоке, когда прилетел из Штатов. Я думал, он меня грохнет, - Штофель открыто улыбнулся. Сейчас говорить было невероятно трудно. И он был бы счастлив, если бы ему вообще не пришлось никогда этого говорить. Но ждущий По?лин взгляд заставил продолжать: - А потом ты осталась одна. Почти сразу, понимаешь? Я не верю в такие совпадения.

- Не понимаю, - заговорила Полина медленно и очень тихо, голос ее дрожал от подступавших слез. – Не понимаю и не хочу понимать! Ничего не хочу! Вообще ничего! Не хочу!

- Тише, тише, - Стас встал и подошел к ней. – Давай еще воды, а? Или кофе? Я сварю.

- Да не хочу я ничего!

Он присел и взял ее ладонь. Крепко и надежно. Как всегда. Голос его тоже все еще оставался таким же. Несокрушимым. Необоримым.

- Я знаю, драгоценный мой министр культуры. Помнишь, ты мне тогда позвонила поздно ночью. Я, идиот, решил, что вот он, шанс, которого я дождался. А по факту – просто воспользовался ситуацией, когда ты была не в норме. Не очень честно, но правда. Мы никогда не заговаривали с тобой о твоем прошлом, но я достаточно был осведомлен. Мозаика постепенно складывалась. Дата твоего рождения и примерное время отношений твоих родителей. Поведение твоей матери в ту нашу встречу. Вы с Мирошниченко внешне похожи… Когда-нибудь присмотрись. Глаза – один в один. Так что, я не особенно мучился угрызениями совести, что дал совершить тебе глупость и выйти за меня замуж. Я хотел тебя защитить, мне казалось, что у меня получится. И только понять никак не мог, сказали тебе или нет. Если сказали, то как ты живешь?

- Я узнала совсем недавно, - вздохнула она.

- Ну, собственно, о твоем неведении мне стало известно на вечере у Соколова. Помнишь, как Людмила Мирошниченко на тебя напала? Она – точно знала. А ты – нет.

- Я сама нарвалась.

- Может быть… я не мог сказать тебе, Полин. Я боялся, что ты не переживешь, если узнаешь. За что я был благодарен Ивану, так за то, что он со мной оказался солидарен в этом вопросе. Что бы ты сейчас обо мне ни думала.

- Я ничего не думаю. Я не могу больше думать, - Полина тряхнула головой. – Не хочу!

- Тогда собирайся и поехали со мной в Штаты. Благо, виза еще живая.

На некоторое время Полина зависла, глядя не него. Слишком… слишком много всего. Горячего, бурного, бьющего наотмашь. В то время как она даже последние свои гавани потеряла.

Только и осталось, что этот чужой, в сущности, мужик, продолжающий испытывать чувство необъяснимой ответственности по отношению к ней. Когда он брал на себя обязательства, то выполнял их до самого конца. Вот и она теперь – обязательство.

Но ведь с чужими есть шанс забыться, верно?

- И что я там буду делать? – облизнув губы, медленно спросила Полина.

- Не думать. Там с этим попроще будет.

- Я – дура, да?

- Ты – мой любимый заблудившийся ребенок, Поля. Всегда им была.

- Но я не с тобой, - уточнила она.

Стас негромко рассмеялся и закатил глаза. Потом легко похлопал ее по ладони и мягко сообщил:

- Не такое уж ты сокровище. Я Лёньке обещал тебя привезти. С ним – согласна?

- Да какое я сокровище, - отмахнулась она и хохотнула: - Стекляшка… Я точно тебе не помешаю?

- Если ты не возьмешь с собой Павлинову, то не помешаешь.

- У Лёльки любовь. Ей не до меня.

- Тогда собирай вещи. Я беру тебе билет, и мы улетаем утром. Мне, правда, в Одессу придется возвращаться в июле, но квартира будет в твоем распоряжении, сколько захочешь.

- А у меня в августе концерт. Перед ним – репетиции...

- С Иваном?

Полина кивнула. Стас снова молчал. Ладони ее не выпускал. О чем думал, по лицу его видно не было. А потом поднял ее кисть и легко поцеловал пальцы.

- Позволь себе передышку, Поль. Просто один раз позволь себе передышку, а то снесет предохранители.

И она сделала так, как велел Стас.

Он всегда знал, как правильно.

Это и привлекало, и отталкивало одновременно. Но сейчас Полина и впрямь нуждалась в передышке и в том, чтобы за нее кто-то думал и решал. Не потому что боялась за свои предохранители, а потому что их уже не было в помине. Выбило. Нечего стало хранить. Даже воспоминания насквозь фальшивые.

Но об этом она не давала себе труда задумываться. О том, что ее предали, – помнила. Все остальное казалось ей глухим и мутным сном, после которого проснешься в поту и с облегчением выдохнешь: конечно, этого быть не может.

Уже через сутки не совсем трезвая Полина ехала в машине Штофеля на другом конце земли, поглядывая по сторонам. Узнавала и не узнавала город. Она не была здесь четыре года, за которые случилось так много, что и на целую жизнь бы хватило.

Но куда лучше отмечать ту или иную новую вывеску и копаться в воспоминаниях о прогулках по знакомому из прошлого месту, когда ей так хотелось кофе, а Стас запрещал. И она улыбалась собственным мыслям о том, что теперь обязательно будет пить кофе в каждой попавшейся на пути кондитерской, и есть сладкое, и вести самый бессмысленный образ жизни, едва ли понимая, что никакой жизни уже больше нет. Это она агонизирует.

«Когда не строишь иллюзий, с реальностью мириться проще», - выдал ей Стас витиеватую мантру в бизнес-классе самолета за очередной стопкой, коих опрокинуто было немерено, пока они летели. Полина вцепилась в эту мысль и думала ее, учась сознавать собственные ошибки.

Если бы сейчас Штофель попытался ее трахнуть, она бы, скорее всего, не сопротивлялась. Но он не попытался. По всему выходило, что он пошел дальше, а она застряла.

Потому лучше мечтать о кофе в кондитерских и шутливо сердиться на Штофелевское: «Все-таки ты ничего не ешь, дорогой мой министр. От тебя половина осталась», - угрожая себе и ему отожраться за океаном. Чтобы даже Ванька не узнал в августе.

А потом она вспоминала правду и тихо скулила Стасу в плечо, превратив его из мужика в гребаного психоаналитика. Дружить с ним было гораздо приятнее, чем спать.

Подъезжая к его обиталищу на Манхеттене, Полина уже протрезвела и справилась с собой настолько, что когда ее шею обхватили маленькие теплые ручки самого замечательного на свете мальчика, которого она никак не могла научиться любить, ее хватило даже на то, чтобы прижать сына к себе, вдохнуть запах сладкой выпечки и молока, от него исходивший, и выслушать удивительный рассказ про потрясающего добермана, подаренного отцом.

Это потом она закрылась в комнате с видом на вечерний город, переливающийся огнями, которую ей предоставил Стас, и вспоминала свой давний сон о двух мальчишках, гонявших пса у моря.  Жизнь циклична. Оба эти мальчишки были ее кровными. Роднее некуда. И значит, в Лёне он тоже повторился.

Последующие дни Полина и правда чувствовала себя заблудившимся ребенком, которому никогда не отыскать пути домой. Мириться с таким состоянием оказалось много труднее, чем пять лет назад. Но все-таки она продолжала тянуть эту лямку. Не из упрямства, а потому что объема и цвета набирало понимание, что все случившееся – никакой не сон.

Они говорили, что она сошла бы с ума. Чушь!

Сейчас ведь не сошла.

Сейчас ее вообще мало что трогало. После последней вспышки слёз в самолете она уже больше не плакала. Она даже ощущала себя странно. Ей казалось, что внутри ее черепа просто губка, которая способна только на впитывание мира извне. Создавать она отныне была не способна. Стас привез пианино. За неделю она села за него всего два раза – и то лишь потому, что Лёня очень просил.

А когда к исходу первой семидневки своего пребывания в Нью-Йорке она устроилась пятой точкой на собственном пиджаке посреди Грейт-Лоун в Центральном парке, куда они пришли с сыном ради того, чтобы посмотреть красную панду, и наблюдала, как мальчик шуршит в траве поблизости, удовлетворенный прогулкой, но совсем не стремящийся домой, что-то заставило ее негромко всхлипнуть, едва не согнувшись пополам в отчаянном желании прижать ладони к лицу.

И если бы Полина удивилась этому всхлипу, то дальнейшего, скорее всего, попросту не произошло бы. Нет. Она поддалась порыву. Уняла подступившую истерику и судорожно схватилась за сумку, краем глаз следя, чтобы сын не заметил – но он был слишком увлечен своим занятием.

Дрожащими руками вытаскивала конверт, а когда вскрывала его, пальцы слушались плохо.

Внутри, к ее удивлению, оказался рукописный текст на белом листе бумаги. Неровные буквы и сильный нажим. Чернила – черного цвета. Но в целом – вполне разборчиво.

«Здравствуй.

Здравствуй, Поля. Если честно, я не очень понимаю, как мне тебя называть. Я никогда не произносил этого имени вслух применительно к тебе. И никогда не обращался как к дочери. Наверное, даже сейчас – это не то, чего мне хотелось бы, потому что я никогда не получу ответа, но даже это – уже больше, чем я смел мечтать.

Иногда я представлял себе наш с тобой разговор, если бы ты узнала правду при моей жизни. Разговора случиться не могло, а сейчас я и слова вспомнить не получается из придуманных мной и повторяемых десятки раз. Но это я сам виноват, исключительно сам.

Я должен был бы сказать, что люблю тебя. Но я не знаю, люблю ли. Мы не знакомы. Твою мать – люблю. Ваньку люблю. Музыку, которую ты записывала, люблю. Вообще, это самое удивительное – твоя музыка. Мне хочется верить, что в ней ты открываешь кусочек души, и если это она – то она прекрасна. То, что я слышу, – я люблю, Полина.

Не думай, пожалуйста, что ты не желанный для меня ребенок. У Тани были свои причины, и я принимаю их. Но если бы я знал, что, уходя, она уносила от меня еще и тебя, все было бы по-другому. Я бы точно стал тебе отцом, независимо от отношений с твоей мамой.

Знаешь, у меня все вот так. Наверное, я не умею любить правильно.

Я любил Таню – и отпустил ее. Я любил своего сына – и дал ему возненавидеть себя. Я должен любить тебя – но не вошел в твою жизнь.

Даже этого письма могло не быть. Им я нарушаю слово и поступаю как законченный эгоист, рассчитывая, что мертвым списывают долги. Не то чтобы исходя из логики «меня не станет и разбирайтесь сами». Но я думаю, что мы все ошиблись тогда. Я, Иван, Татьяна. Ты имела право пережить это. Вы с Ваней пережили бы это вместе.

Но я, в очередной раз самоустранившись, наблюдал, как он разрушил свою жизнь. И видел, что ты не можешь построить свою.

Я очень много о тебе знаю. Не тебя, а о тебе. Я самый регулярный слушатель на твоих концертах. День, когда я видел тебя на приеме в мэрии вместе со Стасом, – 23 сентября. Я помню. У тебя красивый мальчик. Я долго смеялся – природа забавно шутит. В нем Север победил Юг. Твой прадед был из репрессированных русских немцев, его и мама моя не помнила, но, я думаю, наша порода оттуда пошла. И вот пожалуйста – Леонид Штофель. Правда, славный у тебя мальчуган.

Что-то еще я хотел рассказать тебе, но уже не помню. Через час мне выезжать в аэропорт, надо собираться в дорогу, из которой назад я уже не вернусь. Я и написать тебе решил в последний момент. Ты бы и так все узнала – там в завещании… Вронский бы с тобой связался в любом случае, это единственное мое твердое желание. Пожалуйста, возьми все, что я хочу дать. Это не только тебе. Это и внукам тоже. Не стой на гордости, гордость нас всех погубила.

Мое самое большое желание – обнять тебя и услышать, как ты пахнешь. Ванька в детстве пахнул ванильными бубликами. Страшно их любил. Я этот запах всю жизнь помню и увожу с собой. Если бы я так же мог увезти и что-то только твое…»

Глава 20

* * *

От него очень мало осталось.

Когда-то всерьез считал, что внутри человека – столько всего, что и жизни не хватит рассказать. И каждый день, боясь не успеть, слово по слову рассказывал, даже не подозревая, что в действительности это мало кому нужно. В общей массе болтунов он всего-то – чуть более смазлив, чуть более голосист. И музыки в его музыке лишь самую малость больше. А что там, под волнами нот, за хрипотцой в севшем на последнем концерте голосе, за каждой строчкой текстов – кому какое дело. В такие глуби?ны никто не ныряет.

В идеале, отдавая – получаешь взамен. А он пустел день за днем, касание за касанием, пока однажды не понял, что его душа – это обезлюдевший дом под снос. Почти призрак.

Это гадко признавать. Но однажды приходится.

Ему двадцать шесть, но, кажется, много больше.

Давно поистерлись грани конструкции, на которой стояла его вера в себя. Это их он выкрошил в труху вместо зубов во время прихода. Но его убеждали, что о том не стоит вспоминать. Перечеркнуто. Перелистнуто. Перешагнуто. В то же время каждый – помнит. И боится повторения. Ему одному не страшно.

То, чем должно полниться пространство внутри, – иссякло. Не в один миг, но даже море мелеет – куда уж ему, когда он не море.

Впрочем, и теми мелкими брызгами, что еще плескались внутри конструкции по имени Мирош, он по-прежнему любил шум прибоя. Брызги не могут забыть этого шума, он – дом. А Иван любил дом.

Солнечным летом, когда родной город превращается в несмолкающий праздник, идти по Дерибасовской – меняющейся из года в год и из года в год одинаковой, плавящейся под цветными лучами. И слушать жужжащий улей голосов. Ни о чем не думать, кроме того, что впереди бежит девочка с огромным красным воздушным шаром, стремящимся в небо, а за ней едва поспевает ее мать. И вокруг – толпы людей, лишенных крыльев человечьих. У того отвалились, у этого быть их не может. Этот не отрастил.

Рядом, но в стороне бухтит Фурса. У него крыльев нет. Он с Луны свалился. Не бывает таких землян, что, как столпы, держат на себе что-то главное, на что можно опереться. Самому себе Иван ничего уже не доверил бы. А Влад ему доверял.

Брусчатка улицы, почти до глянца натерта подошвами обуви топтавших ее. Воздух пахнет кондитеркой и июлем – как в то незабываемое лето. Все всегда возвращается в исходную точку, пусть и всего на пару дней между концертами.

И в Горсаду снова играет «Девочка…» - его «Девочка…»

Уличные музыканты на летней площадке посреди непрекращающегося веселья – гитара, ударные и, неожиданно, флейта. Флейта вместо голоса – трогательная и нежная. Оказывается, можно и так.

Ванька почему-то был уверен, что эти ребята – из академии, мать ее, Неждановой. И улыбался, слушая их и подбираясь все ближе, сквозь окружившую игравших толпу. «Куда несет?» - бурчал за спиной Влад, а Мироша и правда несло по-трезвому, пока он не оказался лицом к лицу с исполнителями. Так и думал. Флейта – девушка. Худая, рыжая, с расписанными хной кистями рук. Она играла, полностью уйдя в музыку, и была лучшей из троих.

Его сердце гулко стучало в груди, и на одно-единственное мгновение он снова попал на Потемкинскую лестницу – стоял на парапете, высматривая среди людей Зорину, сбежавшую со своей сумасшедшей розововолосой подругой. Тогда было холодно, а сейчас – жарко. Всей разницы.

Не выдержал, негромко рассмеялся июльскому небу, снял темные очки с лица и сунул их в руки все больше обалдевавшему Владу.

А потом оказался возле флейтистки, наслаждаясь неожиданно заполнившей воздух ошеломляющей тишиной, глазами людей вокруг, заметивших, узнавших его, глазами уличных музыкантов, пробующих что-то делать так, как он когда-то, на той же самой площадке. Иван подмигнул всем сразу, а вышло – девчонке-музыкантше. И… продолжил мелодию голосом. Текстом. Текстом, при каждом слове которого пять лет все сильнее давила изнутри тошнота, медленно его убивая. Пять лет вместо пяти дней до их свадьбы, когда Полина должна была ждать.

Ждала.

Пять лет ждала.

Девочка, твой Кай триста лет как труп.

А любовь все корчится в келье.

Ребята – молодцы. Сориентировались. Заиграли. Зазвучали вместе с ним, следом, наполняя «Девочку…» жизнью. В то время как его девочки – нет. Потому что он не оставил ей выбора. Только песня все еще была их частью. Его, от которого мало что осталось. И ее, которую они все прикончили. Двое мужчин и одна женщина в квартире отца. Гитарист, ударник и флейтистка.

А песня чертова – вот она. Переливается звуками и его голосом.

Потом им аплодировала толпа, а он говорил что-то музыкантам, кажется, приглашавшим его вместе отметить знакомство в баре. Он веселился, отшучивался, поглядывал на довольно ухмыляющегося Фурсова, которого никто не узнал из-за надвинутой на глаза бейсболки и очков – мало ли бородачей. И сам не понимал, дань это прошлому или настоящему. Плач по ней, брошенной в одиночестве с тысячей вопросов. Или плач по ней, узнавшей правду.

Он сжег ее сердце дважды. Кай сжег сердце Снежной королевы дважды. Наверное, потому что его собственное – в осколки.

- Ты в курсе, что ты псих? - вопрошал Влад, отдавая ему очки позже, когда они попросту сбежали с места преступления, как мальчишки, хохоча над его выходкой, достойной десятиклассника, осваивавшего гитару.

- Еще какой!

Лучше психом, больным на голову укурком, чем в ту квартиру, куда они ехали вместе сейчас. Потому что Фурса, балбес, вбил себе в голову, что будет рядом, что одного его не отпустит. Сам вбил – или Маринка помогла? Вопрос задачи, но Мирош не ставил задач и не решал их. Просто после концерта в Одессе, отыгранного согласно графику тура, у них было два дня передышки перед следующим забегом в Харьков. И их Иван решил провести дома. Дома – отрицая при этом факт его наличия. Дома-то и правда не было.

Разве только вот эта улица с глянцевой брусчаткой, Дюк Ришелье и виднеющийся с вершины Потемкинской лестницы Морвокзал. Еще «Квадрат» на Екатерининской. И маленькая комната, в которой, наверное, больше никто никогда не поставит самую дурацкую на свете елку из указателей. Может быть, этого уже много? У других людей, бескрылых, и такого ведь нет?

Он не захотел оставаться в гостинице, где каждый уголок заполнил запах зеленого чая с бергамотом. Зачем, если существует та квартира? Та, из которой он вышел другим человеком. В которой он почти перестал им быть. Гитарист гребаный. Ударник и флейтистка.

Тогда, в гостиничном переговорном зале, сразу после По?линого ухода, он некоторое время еще не мог осознать до конца произошедшего. А когда понял, когда дошло, рванул на Оболонь, чтобы решиться подняться на одиннадцатый этаж ее высотки и не решиться, наконец, войти в ее жизнь – хоть кем, лишь бы пустила. Потому что ей – там – больно. Потому что она – там – на той же черте, на которой он оказался много раньше ее. И привыкнуть к этому нельзя. Хоть час пройдет, хоть годы проскачут галопом.

Когда ты – всего-то часть целого, общего организма, ты знаешь, где и что болит.

Пять лет назад Мирош тешил себя иллюзией, что ее боль – будет слабее его, если она ничего не узнает. Обманывая и предавая, полагал жизнь – тысячей дорог, среди которых можно выбрать ту, по которой легче брести. И она должна была пойти по правильной – без него, как бы ни было ему страшно остаться на своей в одиночестве.

Иван ошибся. Нет такой дороги. Есть всего одна. У нее к нему, а у него к ней. Просто однажды их разметало по разным ее концам и понадобилось пять лет, чтобы сойтись снова в той точке, в которой нестерпимо болит.

Эта точка – под дверью ее квартиры в полуночной тишине. Судьба у него такая. Стоять перед ее дверью, не смея стучать. Но в наших подъездах, в отличие от коридоров берлинских отелей, хотя бы курить можно. И рано утром, когда он встретит на лестнице По?лину мать с дорожной сумкой, та, впитывая дыханием запах его сигарет, поймет все без слов. Как поймет и он.

Они сыграли тогда по-крупному. Они проиграли. Их не простят.

Ванька почему-то только сейчас подумал, что сам бы не простил такого предательства. Никому. Никому на свете, кроме, наверное, Поли, преданной им.

Мирош отвез свою несостоявшуюся тещу или несостоявшуюся мачеху – кто теперь разберет – на вокзал. Они почти не говорили в салоне его машины, не потому что не о чем было, а потому что слишком много всего – захлебнулись бы. Только напоследок, на перроне, она тихо всхлипнула, как годы назад, и сказала ему: «Прости, что мы не остановили тебя тогда. Мы должны были».

Но Иван всегда сам принимал решения. И сам за них отвечал.

На следующий день после этого объяснения группа «Мета» свалила в свой прерванный гастрольный тур, а когда вернулась из первой же поездки, Полины в Киеве не оказалось – ведомый бесконечной жаждой хоть издали ее увидать, он то и дело оказывался на Оболони. Машина стояла на своем законном месте, окна вечерами тускнели, как и уходящие дни, свет в них не вспыхивал. И Ваня отключился. В нем перегорели какие-то жизненно важные провода – он был обесточен. Нельзя до бесконечности искрить, расплавляя сердцевину. Когда-то все равно станешь горсткой пепла, а едва ли пепел способен чувствовать.

Потому опасения Фурсы и Марины казались ему смешными и совершенно напрасными. Только две вещи его хоть немного еще трогали: ночевка в отцовской квартире и то, что Поле где-то там больно. Но как он не захотел разделить эту боль на двоих, так и она не стала.

Они добрались до элитного дома, где жил Мирошниченко-старший, к вечеру. Но сперва слонялись по городу, как когда Мирош и Фурса еще учились в школе. Вернее, слонялся Иван. Не было у него цели куда-то сегодня прийти. Он охотно общался с людьми на улице, когда те их узнавали. И давал автографы, приглашая на большой концерт в Киев. У Дюка они кормили чаек. И все это было пустыми телодвижениями, делаемыми по инерции. Мирош точно знал, что тянет все только ради Влада и ребят – группу, тур, интервью. Даже этот променад сыграет на имидж, когда десятки фотографий, которые с ними сделали фанаты за день, запостят в Инсте. Сам он фотографировал на телефон море с парапета Потемкинской лестницы, наблюдая себя будто со стороны.

И на кухне отцовской квартиры, пекущий блины из купленных в ближайшем супермаркете продуктов, он тоже был наблюдателем, изображавшим веселье. Они тут сидели тогда. С Татьяной Витальевной они сидели тут. Сюда он прошел к ним из комнаты, в которой умер. Неудивительно, что их голоса из памяти вымылись. Если собрать все брызги, получится лишь пригоршня воды.

Дальше – Харьков. Вот о чем думать надо. И о Владе, не сводившем с него наблюдающего взгляда. Носится с ним, как с ребенком. А у самого Славка, которая сдала сессию и ждет в Киеве. Тоже – чем не ребенок?

Они ужинали под «Нирвану», как в старших классах, только вместо стряпни Веры Генриховны была Ванькина. Снаружи, затарабанив по стеклу, будто бы просясь в дом, пошел дождь. Резкий, порывистый, какими бывают ливни на юге, у моря, и каких не дождешься на севере, где текут реки. Там все чужое. Но что оставалось родным здесь?

И кто скажет, что он не живет? Вот, пожалуйста. Заваривает чай. Водка под блины не пошла. Не то настроение. А для чаю – в самый раз.

А потом они, разложив на полу ящики со всякой всячиной, собранной по дому, постепенно укомплектовывали коробки с тем, что сочли имеющим шансы пригодиться. И мешки с тем, что требовалось выбросить или отдать кому. Наверное, попроси Иван Милу – она бы с радостью согласилась. Но все в нем противилось тому, чтобы впускать ее в эти комнаты, где отец провел последние годы жизни, куда он ушел от нее.

Иван и сам ушел. Вычеркнул себя. Он о многом мог забыть, на многое – забить. На ее эгоизм, на ее нелюбовь, на ее злые слова, бросаемые ему в моменты, когда правда вырывалась из нее вспышками неуправляемой энергии. Но он не мог забыть того, что она сделала Полине. С тех пор, как узнал, – тему закрыл для себя навсегда.

Потому все просто. Одежду в этот мешок. Барахло – в тот. Книги… книги пусть стоят на полках.

- А это куда? – спросил Фурса, показавшись из кабинета с очередной кипой бумаг в очередном ящике, извлеченном из бюро. Вот бумаг они выбросили немерено.

- Бюрократ несчастный, - беззлобно усмехнулся Иван. – Ставь на пол, разбираться будем. И наверняка же ничего полезного…

За этим самым разбором бесполезного Влад и уснул в кресле, пока Мирош раскладывал документы по стопкам. Лист за листом.

То, что дела у отца были приведены в порядок, он понимал. Адвокат на той злополучной встрече оговаривал, что Мирошниченко-старший готовился к отходу от дел основательно, до последней мелочи. Потому в квартире едва ли могло сохраниться хоть что-то важное. И так оно и выходило.

Немыслимое старье – давно неактуальные документы совковой действительности, фотографии прабабок-прадедок, дипломы, награды, дурацкие грамоты – за учебу и за соревнования по гражданской обороне. И среди всего – собственное свидетельство о рождении. Свидетельство о рождении Ваньки. Дедова настольная медаль за третье место в таллиннской спартакиаде – он греблей баловался по молодости. Метрическая на прадеда, того, который якобы немец. Удивительная, еще дореволюционная купчая на землю на имя этого прадеда. Не отец – крот. Рыл, рыл, рыл – нарыл. Иван только усмехался себе под нос, под Фурсовский храп. Вот, чем бывший мэр, по всей видимости, стал увлекаться, когда ушел из политики. Полез корни искать. Когда побегов зелени не предвидится, начинаешь рыться в земле. Впрочем, у него-то с побегами нормально. Есть же мелкий Штофелёныш.

Свидетельство о браке с маман – 1989 года. Свидетельство о разводе – 2014-го. Исковое заявление о расторжении брака. Пакет документов в той же папке. Все вместе большой скрепкой подколото.

Несколько мгновений Иван внимательно рассматривал эту писульку, отпечатанную на тонкой пожелтевшей бумаге – явно печатной машинкой. И тщетно пытался въехать в то, что это значит. Древнее же совсем. Явно не в четырнадцатом подавалось.

А когда начало доходить, беспомощно опустил руки на колени.

Датировано мартом 1992-го.

И это значит, что предположение, брошенное им в запале и оставшееся безответным, соответствовало действительности. Действительности гадкой, грязной, испещренной уродливыми трещинами, не подлежащей реставрации.

Мила. Удержала. Отца.

Им.

Иваном.

Потому что это март 1992. Это год рождения Полины. И его год рождения. Только Ванька родился на два месяца раньше, в конце сентября. Поля – ноябрьская. Матери всего-то повезло быстрее забеременеть. Но отец действительно разводился с ней. Спал – и разводился с ней. Сделал ей ребенка, которого не хотел, – и разводился.

И как тогда объяснить, что ненавидела его она, а не он? Разве так бывает? Мать, а не отец обзывала его то ублюдком, то недоноском. Мать, а не отец не скрывала того, что он мешает. Мать, а не отец годами игнорировала его. Кроме первых нескольких лет, которых он почти уже не помнил, потому что человеческая память как сито. Чем больше сыпешь, тем больше высыпается. Пока однажды не прорвется и не вытрусит все.

Иван медленно протянул выдох, понимая, что тот вырывается с глухим стоном, и приказал себе прекратить думать.

Три-четыре.

В голове пустота.

Но разве заткнешь теперь эту проклятую голову?!

Он встал вместе с чертовым иском на ноги и, тихо ступая по полу, чтобы не разбудить Влада, прошел на кухню. Бросил документы на стол, подошел к крану и набрал из него холодной воды в стакан, чтобы осушить его в краткое мгновение – в горле совсем пересохло, как в Сахаре, сожранной козами. Потом изучал сложный геометрический узор на плитке. И, наконец, выругался, чтобы вернуться к столу.

Исковое заявление. Исковое заявление о разводе. Двадцатишестилетней давности. Полтора года не общался с отцом, а после его смерти – решил пообщаться весьма оригинальным образом. Влез в нутро.

«ИСКОВОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ

о расторжении брака

18 мая 1989 года я вступил в брак с ответчицей, Мирошниченко Людмилой Андреевной, и проживал с ней совместно до января 1992 года.

От данного брака детей не имеется.

Совместная жизнь с ответчицей не сложилась по причинам личного свойства.

Брачные отношения между нами прекращены с декабря 1991 года, общее хозяйство не ведется.

Дальнейшая семейная жизнь и сохранение семьи невозможны. Спора о разделе имущества, являющегося нашей совместной собственностью, нет.

В соответствии со статьями 39, 40 КоБС УССР и руководствуясь статьями 4, 5 ГПК УССР,

ПРОШУ

расторгнуть брак между мной и ответчицей, Мирошниченко Людмилой Андреевной, зарегистрированный 18 мая 1989 года в Центральном ЗАГСе, актовая запись №706.

Приложения:

1) Свидетельство о браке.

2) Квитанция об уплате госпошлины.

3) Копия искового заявления для ответчика».

… Вера Генриховна однажды, когда ему было совсем немного лет, сказала не слишком умную фразу – особенно неумную, если произнести в присутствии ребенка: в мае жениться – всю жизнь маяться. Глупость такая. Хотя и брякнула о собственных работодателях, чью жизнь наблюдала годами. Их пример, как ей казалось, доказывал действие закона.

Мирош ни о чем подобном не думал никогда. И, наверное, не запомнил бы, если бы в его классе не училась девочка по кличке Пчела Майя, которую все считали неудачницей. Сейчас по-дурацки вспомнилось.

Они ведь и правда оба промаялись друг с другом. И его умаяли.

Май, что ли, виноват?

Нет, виноват сам Ванька. Его вина. В том, что родился. Наверное, за то мать и ненавидела. Соблазнилась перспективой сыном удержать мужа в семье. И расплачивалась за свою слабость всю жизнь, заставляя платить и окружающих. Его и правда было за что ненавидеть. Никого счастливым не сделал. Несчастными – всех. Одним только фактом своего рождения. Глобальный сбой в замысле этой Вселенной. Действительность раздваивалась.

В первой – его не было, отец давно и счастливо женат на Татьяне Витальевне. И у них замечательная дочь-музыкантша, известная в мире. Это уравнение не исключало того, что и Мила отхватила бы свое со временем.

Во второй – он есть, отца – нет, Мила – бесприютна и одинока, а Полина – никогда не оправится от той боли, что он ей принес. И где-то на этой земле растет еще один ребенок, не любимый матерью. Такой же неприкаянный?

Мирош чертыхнулся и дернулся к непочатой бутылке водки. Наливая ее в стакан, из которого пил воду минутами ранее, пытался унять вспышки в своей измученной голове, кружившие отдельными фразами.

Они тревожили его, похожие эти мальчики – сын не того отца и сын отца, который отрицал его существование единственным иском.

Лицемерие – писать об отсутствии детей, когда жена уже несколько месяцев беременна. Как она его вынудила остаться? Куском мяса, ребенком не признаваемым?

Оставив горькую, Иван снова взялся за документы. Да, все правильно. Брачные отношения прекращены с декабря. Должно быть тогда уже трахал свою – собственную – Зорину. И мать тоже, потому что она забеременела не позднее января. В марте – и не знал? Как он, черт дери, мог не знать в марте, если женщина, желающая удержать, сказала бы, едва сама поняла?

Но это не помешало ему подать на развод.

Не помешало ему…

Мирош застыл на месте, уронив лицо в ладони, четко представляя себе Дмитрия Мирошниченко, такого, как он, двадцатишестилетнего, – по фотографиям и в жизни, когда он стал его папой. Любящим? Привязанным? Не оставившим? Никогда в действительности не оставлявшим?

И теперь уже уравнение не складывалось двумя неизвестными.

Брачные отношения прекращены с декабря.

Совместных детей нет.

Спать с обеими женщинами, желая развестись с одной и жениться на другой? Дмитрий Мирошниченко – которого он знал всю свою жизнь? Который вырастил его, такого, как есть, не желающего тратить себя на чужое, когда есть свое? Январь. Февраль. Март. Почти три месяца.

К черту, должен был знать! И не подавал бы иска с такой формулировкой в этом случае! Сейчас Иван был в этом уверен. Человек, который был с ним в Торонто, который вытаскивал его из того дерьма, куда он по своему скудоумию угодил, не подавал бы иска. Он мог любить другую женщину. Мог бы даже развестись со временем. Но этой фразы нигде не прозвучало бы никогда.

В виске неприятно запульсировало. Будто бы нерв задергался. Или это осознание в нем задергалось?

«Ублюдок», - не раз шипела мать ему в лицо с тех самых пор, как он стал показывать характер. Ему. Сыну любимого мужчины? Она ведь всю жизнь по мужу страдала, как полоумная. Голосила по-бабьи в телефон, когда отец окончательно ее бросил. Угрожала что-то сделать с собой, сводя с ума и Ваньку. И не лю-би-ла. Никого, кроме своей драгоценной персоны.

Иван выдыхал сигаретный дым, чувствуя, как от него дерет горло, – бог его знает, какая по счету уже сигарета, а водки так и стоит полный стакан. Вспоминал, что так и не выпил. А если б выпил – не думал бы. И тогда в его голове раздавался отчаянный По?лин голос, который снился ему так часто, что даже подумать страшно:

«Не люблю никого. Себя не люблю. Я даже ребенка своего не люблю. Потому что он не твой».

Потому что не твой. Сын не любимого мужчины.

Все это превращалось в какую-то бурлящую смесь, ворочающуюся в его кровеносной системе, от которой внутри горело. Если протянуть вперед руки, то под сложным, черным, тяжелым узором татуировок, кажется, и правда шнуры вен ходуном ходят. Вен, в которых содержится генетический материал, превративший его из юноши, способного мир перевернуть, в мужчину, который этот мир разрушил.

Декабрь-январь-февраль-март.

Месяцы, в которые что-то произошло такое, отчего он сегодня – тот, кто он есть.

Отец не знал.

Не знал.

Он совершенно точно не знал.

Не мог знать.

Но если допустить… на одно мгновение допустить, что он был не в курсе, то это выходит, что январская беременность матери к нему отношения… не имела?

Они трахались последний раз в декабре!

Мирош сглотнул и метнулся к окну, распахивая настежь створку, чтобы дождь, барабанивший по подоконнику, просившийся внутрь, внутрь и пролился – вместе с потоком мыслей, доводивших его до исступления. Смочил лоб, виски, ладони, протягивая их небу. И успокаивал себя. Усиленно, целенаправленно успокаивал себя тем, что, кроме ублюдка, был награжден еще и кличкой «недоносок».

Для того чтобы родиться в конце сентября недоноском, забеременеть можно было и потом, позже. Но чертов иск подан в марте! Может быть, после подачи иска? Как ушла Татьяна Витальевна? Когда? Почему Иван сам ни разу не спросил – и тогда не спросил? Почему вместо любви – он награжден словами о ненависти?

Отца она любила – а его нет. Разве можно не любить ребенка от любимого мужчины?

Иван устал думать. Устал. Устал. Но, вдыхая влажный и свежий воздух родного города, продолжал этот бесконечный путь внутри себя, искренне веря, что не может, не хочет, не сумеет перешагнуть еще и через это. Бред. Бред! Ничего у него нет. Матери и не было. Зорина его не простит. И даже отца – мертвого – у него забирал единственный иск.

Чтобы родить недоноска, – продолжало же настойчиво долбить в голове, – надо было переспать хоть раз. Один раз – в том же марте. А еще один раз в том же марте – давал возможность убедить мужика, что этот недоносок от него рожден. От него, а не от кого-то вроде Юрика. Бедный Юрик! Трах от безысхода!

Трах от безысхода.

Который сейчас выдуман его больным воображением, чтобы объяснить себе эти чертовы даты в иске и чертову причину его чертова существования в принципе!

Но, как бы там ни было, все эти мысли, скручивались в весьма прочное волокно, которое теперь связывало в единое целое прошлое и будущее. И он не мог не продолжать, как паук, прясть свою странную пряжу. Сейчас – это были не клубки слов, из которых состояли его песни, не клубки звуков, из которых он создавал музыку. Это была нить Ариадны, по которой Иван мало-помалу брел в своем аду – одновременно с этим сидя на подоконнике у распахнутого окна, подогнув ноги в коленях и озираясь на высокие каштаны и переливающиеся в свете фонарей серебристыми нитями потоки воды, низвергаемые небесами. И пепельница с горстью окурков в руке совсем ему не мешала.

Даже если это всего лишь его разбушевавшаяся фантазия, а не доводы разума. Даже если он только придумал себе это все – дикое и страшное. Даже если он просто оказался внутри своего детского кошмара: остаться без папы.

Как тогда, когда мать закрывала его в комнате, чтобы не бегал по всему дому, а он забирался на комод и спрыгивал с него на кровать, наслаждаясь вибрацией пружинистой сетки, пока не расшиб себе висок. Он не боялся крови. Он боялся, что отец разочаруется в нем, узнав, что он делал то, что делать ему запрещали.

Но что он мог сейчас?

Вот прямо сейчас – что он мог?

«Привет, Мил! Слушай, а я точно законнорожденный наследник нашего престола или тупо байстрюк?»

Смешно – обхохочешься. Поставить под сомнение весь уклад семьи, которой не было, и жизни – которой не стало? Родителей не выбирают. Но ведь детей не выбирают тоже. Что родилось – с тем и живи. С ублюдком – живи.

В конце концов, он выронил пепельницу из рук, и она звонко шлепнулась о подоконник, затарахтела, кружа на месте, и остановилась. Окурки, высыпавшись, перепачкали серым пеплом светлую поверхность и катились по полу. А Иван откинул голову на оконную раму, к которой прижимался спиной. И считал удары своего сердца, загадав, что на шестидесятом примет решение.

Прервал его Влад, вломившийся на кухню, со взъерошенными волосами, бородой и даже взглядом. Он осмотрелся и мрачно спросил:

- Куда несет?

Мирош поднял голову и глянул на Фурсу, чтобы негромко рассмеяться. Ну да. Ну да. Лучший друг, сидящий в оконном проеме, зрелище то еще. Особенно после лужи блевотины в подъезде.

- Поближе к природе, - сообщил он с самым независимым видом.

- Может, лучше поближе к подушке? – Влад сунулся к холодильнику. – Пожрать что-нибудь есть?

- Бутеры сообразишь?

Без лишних слов Фурсов повыуживал из холодильника подходящие продукты, включил чайник и принялся деловито сооружать бутерброды.

- Со сном совсем беда? – поинтересовался он, когда раскладывал аккуратно нарезанную колбасу на хлеб, так же аккуратно намазанный тонким слоем масла.

- Когда как… с тех пор еще… я ж снотворное не пью, - Иван спустил ноги на пол и слез с подоконника. Но окно закрывать не стал. Ночной влажный воздух влетал в кухню, принося с собой каплю свежести. Он неспешно смел пепел и окурки ладонью назад в пепельницу. Несколько поднял с пола. И вернулся к столу. Там все еще лежал пакет документов о разводе. Потер лицо и устало проговорил: - Что бы ты сказал о смене моего псевдонима?

- Эк тебя, - хмыкнул Влад. – И как именоваться собираешься?

- Понятия не имею, Фурсов, - это как угодить в черную дыру, где иначе идет время, и где расстояния воспринимаются совсем по-другому. Он уже не понимал, кто он. Он даже не был уверен в том, что его существование здесь, в этой кухне, – не глюк системы. Он только беспомощно смотрел на Влада и говорил: – Но мне надо узнать. До конца, понимаешь?

- Если честно, то не очень. Чего стряслось-то? – спросил Фурсов и для полноты картины водрузил посреди стола две огромных чашки с чаем. – Жрать давай, если не спится.

- Жри, жри… по пеплу можно ДНК восстановить, а?

- Чего? – Фурсов замер с недонесенным до рта бутером, ошалело воззрился на друга и спросил с явным подозрением: – С тобой точно все в порядке?

- Влад, со мной пять лет ни черта не в порядке, сечёшь? В данный момент я думаю об эксгумации батиного праха.

Тот в ответ глубокомысленно почесал бороду, видимо, пытаясь просечь. А вспоминался ему берлинский разговор с Полиной в пивнушке, и Влад понимал, что до озарения очень далеко. Поэтому за лучшее он счел продолжить трапезу, но не сдержался и уточнил:

- Нахрена?

- Потому что, если я не Мирош, это единственный шанс, что Зорина мне – не сестра, - Иван произнес эти слова и медленно сел обратно на стул, придвинув к себе иск и снова вперившись в печатный текст.

И тут Фурса окончательно уверился, что с едой определенно не сложится. Он отодвинул от себя тарелку с чашкой и откинулся на спинку стула, раскрывая рот, но не произнося ни звука. Как рыба. Мыслей у него, наверное, тоже было, как у рыбы – в смысле, вообще не было.

Иван поднял глаза и внимательно посмотрел на друга. Медленно разлепил губы, сообразив, как они пересохли. Потянулся к чаю. Сделал глоток – обжигающего, горячего, и пробормотал:

- Я не рехнулся, Влад. И не… не под кайфом, правда.

- Тогда, может, объяснишь? – подал голос Фурса.

И замолчал. Потому что потом раздавался в тишине, прерываемой лишь плачем дождя, голос Ивана.

Это была бесконечно долгая ночь. Ночь, когда слова лились из него сплошным потоком, и он даже не пытался их остановить. Все, что было с ним, с ними – с самого начала, с первого дня. С предновогоднего утра на Приморском бульваре, где он встретил отца и Татьяну Витальевну. И до этой минуты. То, чего не рассказывал ни одному психологу, из тех, что работали с ним в Торонто, потому что им – было нельзя. Они чужие ковыряющиеся в его мозгах люди. А Фурсе – только Фурсе – именно сейчас уже можно, потому что черта давно истерлась, край, на котором он стоял – обрушился. Прошлое и настоящее переплетались, превращаясь в чистую истину, ясную как никогда.

И пока он говорил, чувствовал, как наполняется заново. Страшной верой в то, что ошибся, сбежав и оставив все как есть, одновременно с надеждой, что да – ошибся! Все ошиблись! Все трое – гитарист, ударник и флейтистка ошиблись! Теряя в эти минуты отца, Иван обретал странный стержень внутри себя, который выравнивал его хребет, освобождая от горба, таскаемого за спиной все эти годы. И этот стержень уже хрен согнешь, хрен переломишь. У него ничего не было. Он утрачивал последнее. Но знал, что переживет это. Хотя бы ради правды, какой бы она ни была.

Он глушил которую чашку чаю, усердно подливаемого Владом, шуршал страницами документов, цепляясь за них, будто они могли дать ему ответы прямо сейчас. И выходил из состояния комы, в которой пребывал гораздо дольше, чем последние недели со дня отъезда Полины. Он оживал. Теряя все на свете – он становился собой. Он возвращался в себя, не понимая, как такое может быть.

Перетерпев самую сильную боль, больше уже ее не боялся. В эту ночь он уже ни черта не боялся.

- Я же не выдумал это? – спросил он, только когда закончил свой рассказ, и указал на иск. – Это же не похоже на бред, а? У тебя бы вопросы возникли от этих доков?

- Не знаю, - медленно протянул Влад. – Но дело ведь в тебе. И у тебя эти вопросы возникли. Значит, надо найти на них ответы, даже если это бред. Тогда ты хотя бы будешь точно знать.

- Даже если это ничего не изменит. Она ведь сама не скажет, да?

- Твоя мать?

- Ага, Мила.

- Вряд ли, - пожал плечами Фурсов. – Она ж у тебя…

- Чокнутая алкоголичка со стажем… Не страшно – договаривай. Надо найти способ без нее обойтись…

- Ну ты же не в ней сомневаешься, - ухмыльнулся Фурсов, не сдержавшись, - а в отце. Зачем она тебе? Наука поможет.

- Дело за малым, - Иван ладонью потер затекшую шею и в который раз встал из-за стола и подошел к окну. – Материал найти. С этим все хуже.

- У-у-у… - протянул Влад. – Ты чего? Ты сейчас где? В его квартире. Тут все в его материале.

Ванька обернулся. В глазах заплясал азарт – которого тоже не было столько лет. Исключение составляла лишь сцена, где он давно уже лицедействовал, прячась ото всех. У каждого своя раковина.

- Ну значит, сейчас пойдем мешки разбирать обратно, - заговорщицким тоном проговорил он и зловеще хохотнул. – Искать волос покойника.

- Придурок! – буркнул Влад и потер лоб. Нещадно хотелось спать, а не разбирать то, что собрал несколько часов назад.

- Я не заставлял тебя просыпаться и выслушивать это все.

- А нехрен было шуметь! Слушай… тут такое дело, - Фурсов вздохнул. – В общем, Полина знает про твое Торонто.

Иван замер. Ненадолго. А потом, едва слышно хрюкнув от вырвавшегося смешка, поинтересовался:

- Я надеюсь, ты сейчас о мисс Кларк?

- Нет, не об этом.

- Трепался?

- Ну-у-у… да. Когда ты сорвал запись в Берлине. Не сдержался. Промыл ей мозг… Я же не знал!

Иван поморщился. И теперь потер переносицу. Ночь навалилась всей своей тяжестью. Ему давно уже было плевать, что думают о нем окружающие. Чувство вины перед ребятами за свои поступки мучило, чувство стыда – нет. Но Полина его, должно быть, давно уже умалишенным считала. При ней он лица сохранить не мог.

- И про подъезд рассказывал? – хрипловато спросил Ванька.

- Да, - хмуро ответил Влад и снова вскинулся. – Я просил ее, чтобы не лезла! И тебя потом видел. И… Ай! – он махнул рукой и зацепил чашку с недопитым чаем, расплескав его по столу. – Черт!

- Балбес, - Мирош крутанулся вокруг своей оси и поставил перед Фурсой салфетки. – Обжегся?

- Да ничего мне не будет.

- Ничего не будет, - повторил за ним Ванька. Выдохнул. Снова потянулся за почти пустой пачкой сигарет. И, уже закуривая, проговорил: - А знаешь, Влад, и неважно… сказал и сказал. Все равно ничего не будет, даже если… даже если отец – нихера не отец. Она не простит. Я ей жизнь поломал.

- Ну а что можно было тогда сделать?

- Не молчать, Влад. Не молчать. Если подумать, я бы тоже… предпочел знать правду.

- Ну вот теперь узнаешь – и скажешь.

- Вряд ли это поможет мне реабилитироваться, - рассмеялся Иван. – Так. Хочешь спать – иди на диван. В кресле – потом поясницу ломить будет. А я в шмотье пошуршу. Завтра еще лабораторию искать… Индийское, блин, кино!

- Бабы любят прощать, - буркнул Фурсов и поднялся. Потянулся, потопал в комнату, но обернулся с порога. – Веди себя хорошо.

- Я постараюсь, ма!

- Чур меня! – хохотнул Влад и свалил из кухни.

Следом свалил и Мирош. Мешки перетряхивать не понадобилось. Все вышло проще.

В ванной – в стаканчике у зеркала – простой гребень черного цвета. Еще с тех пор, как Ванька был мелким, он помнил, что в стакане над раковиной всегда лежит отцовская расческа. Всегда. Она и сейчас здесь была. И, глядя на нее, Иван мягко улыбался, не сдерживая этой улыбки. Ему почему-то казалось, что это и правда папа сюда его привел. Чем бы ни закончилась вся эта авантюра по установлению маловероятной правды.

Среди зубцов запутались несколько волосков – и седых, и светло-русых. Недлинных, нежестких, чуть завивающихся. Вот и весь сказ. Мешки остались неприкосновенны. Волоски отправились в свернутый из салфетки пакет.

Остаток ночи Иван проторчал на лоджии, в отцовском кресле, наплевав на собственное предостережение для Фурсова – там ему сейчас легче дышалось, когда нутро распирало от десятков переживаемых в эти часы вопросов. Здесь он даже засыпал пару раз, когда глаза смыкались. Ему снилось, как в старом яблоневом саду, среди деревьев, на солнце мелькает серебристая шерсть Лорки. Должно быть, пес искал хозяина, которого потерял. Иногда Иван возвращался в реальность, на лоджию – и видел напротив себя полку с книгами на стене, с неожиданным благоговением узнавая, как Дмитрий Иванович проводил здесь часы своего одиночества, изгнанный из жизней тех, кого любил, и тех, кто любили его.

А потом Ванька проваливался снова. Туда, где бегал Лорка. А ему самому было двадцать, и в его собственные дни и ночи только-только самым краешком, а не центром Солнечной системы вошла Поля, учащаяся академии имени Неждановой и чужая невеста.

Он проснулся от того, что похолодало. Утро оказалось куда более свежим, чем дождливая ночь. И в приоткрытое окно прошмыгивал ветер. День обещал быть пасмурным. Впрочем, любой абориген приморского города в курсе, как быстро здесь меняется погода.

Приступ бурной деятельности, как оказалось, не окончился, несмотря на ноющую шею и ломившую поясницу – потому что правда, ну нехрен же в кресле дрыхнуть! Завтрак по расписанию. А после они с Фурсовым ломанулись в ближайшую лабораторию. Фурса – в качестве группы поддержки, пожалуй. Кажется, до него только к утру и дошел вчерашний Ванькин рассказ, и он теперь и сам выглядел непривычно оживленным и одновременно напряженным.

Оплатив срочный анализ и сдав материал, который, к тому же со стороны отца оказался нестандартным, он выслушал речь о том, что из образцов подойдет всего парочка волосков.

Через пять дней результаты должны были сбросить ему на почту.

Пять дней – его очередь ждать пять дней. Не до свадьбы, как тогда, а до правды.

Впереди Харьков, куда двигать надо уже вечером. И утихомиривать собственное колотящееся и надеждой, и страхом сердце – тяжелым небом и снова разыгрывающимся ливнем.

- Сейчас бы поплавать, в дождь вода самая теплая, - зачем-то сказал он на пороге лаборатории, где его ожидал Влад.

- Ну пошли поплаваем, - согласился Фурсов. – Я, кажется, тысячу лет не плавал.

«И вынырнуть из воды через пять дней», - загадал Ванька про себя. Вслух такого не скажешь, хотя сейчас, он был уверен, друг его понял бы.

Они уехали на Аркадию, где на стыке моря и неба разыгралась гроза, подползавшая все ближе к пляжу. И народ сидел на песке – то ли самый упорный, то ли самый упоротый, и тот кутался в полотенца и спортивные кофты. «Стороной пройдет», - авторитетно бухтел какой-то дед совсем рядом и продолжал независимо разгадывать свой кроссворд под порывами ветра, шелестевшего страницами журнала. И когда сквозь рваные тучи проглядывало солнце, оно образовывало удивительное золотистое свечение над поверхностью воды и яркие искры на ней.

Иван смотрел на море недолго. Но завороженно, как если бы ничего красивее в жизни не видел. И о чем думал, по выражению его лица Влад разгадать не мог. Да он и не пытался.

А потом Ванька негромко выдал:

- Знаешь, друг мой Фурса, еще ни одна гроза стороной меня не обошла.

- Потому что ты сам в них прешься, - пожал тот плечами, - напролом.

- Ну, значит, и эту выдюжу, - усмехнулся Иван. И, скинув джинсы и футболку, с разбега ломанулся прямо в поднимающиеся волны – действительно теплые и почему-то мягкие, как талое масло, ударяющиеся о волнорезы, разлетающиеся брызгами пены и восхитительно переливающиеся всеми цветами от лазури до черноты.

Он рванул вперед, рассекая их руками. И там, где вода окутывала тело, ему было так хорошо, как если бы он вернулся в свой дом. А там, где мокрые плечи, руки и шея выступали на поверхность и соприкасались со злым ветром, становилось холодно, словно сам воздух мелкими иголками колол кожу.

На горизонте блеснула молния, когда он первый раз нырнул под волны. И в ее толще, делал гребки, устремляясь все дальше и дальше и чувствуя умиротворенность моря. На поверхности – этого нет. А здесь – безмолвие и безмятежность. Обманчивые и манящие.

Потом воздух закончился, и Ванька вынырнул только затем, чтобы заглотить еще перед новым погружением. В лицо ему ударила пена. Больно и с такой силой, что отбросило назад. Но он оставался на поверхности – и теперь уже вода с неба лила. Она была повсюду, частой рябью лупя по воде, по лицу, по плечам. Он опять вдохнул. И опять нырнул. Он не творил такого в грозу со школы, когда они с пацанами на спор, на смелость устроили соревнования в бурлящей в шторм воде. Чудом никто не погиб. Ванька выиграл. Продержался дольше всех, хотя ему было до жути страшно. Но, победив один раз стихию, чувствуешь подчас жгучее желание побеждать ее снова.

Вот оно, это «снова», и наступило. Даже если в ушах шумит, а дыхания не хватает. Пофиг, бывало и хуже. Слушать тишину под толщей бушующего моря – вот кайф. Пусть и соревноваться-то теперь не с кем. Влад никогда не станет соревноваться. Он и заходить далеко не стал бы.

Когда волны в очередной раз вытолкнули из себя, Ивана подхватило и понесло, словно он был щепкой, которую разве что не швыряло из стороны в сторону. И когда обернулся, оказалось, что берег уже черт знает где, а он сам – заплыл далеко, гораздо дальше волнорезов и буйков.

От этого открытия громко рассмеялся, наглотавшись соленой воды. И, развернувшись, погреб обратно, к пляжу, где «мамочка» наверняка его уже потеряла. Теперь течение подталкивало в спину и, конечно, сносило куда-то вбок. Попробуй найди еще, где вещи бросил. Но он позволял себе в обратном пути подчиняться этому течению.

А когда вышел все же на берег и бежал по пляжу, который накрыло дождем, выглядывая Влада с одеждой, чувствовал себя неожиданно очистившимся от скверны, что наполняла его душу и не давала жить в мире с собой. Таким, каким был осенью благословенного года, когда в +15 полез в воду в Затоке, у старой лодки, и слушал потом Полькино ворчание, оказавшееся лучше любой музыки. Потом она отпаривала его в ванне, и ему это нравилось. И целоваться с ней нравилось. Черт подери, как ему нравилось с ней целоваться!

- Дубарь, блин! – сообщил он, покрытый гусиной кожей, оказавшись перед Фурсой, спрятавшимся под навесом и хмуро наблюдавшим его пробежку по окончательно опустевшему пляжу.

- А ты натуральный придурок, - хмыкнул Влад.

- Зря не пошел. Водичка – супер!

- Это ты у нас дельфин-шизофреник, а я еще пожить хочу.

- Не, как дельфин орать я пока не могу, Владушка, - рассмеялся Иван и стал отряхивать с себя воду почти по-собачьи. Потом забрал у Фурсова футболку и натянул на мокрое тело, отчего по светло-серой ткани пошли темные влажные пятна. – Я в детстве мечтал, что если заплыву далеко, то увижу другой берег.

- Тебе б пока на этом результаты анализов увидеть, - не унимался Фурсов.

- А знаешь, наверное, это и будет мой другой берег. Terra incognita.

- Угу… Топиться-то зачем?

- Живой же.

Он и чувствовал себя живым. Мало-помалу просыпался. Снова было лето, раскаленное и дождливое. И когда несколькими часами позднее они с Владом ехали в поезде в Харьков и пили свой кофе в дороге, он дышал свободно и ровно, не понимая, как жил все это время и как, оказывается, можно жить – просто наслаждаясь мерным покачиванием вагона по рельсам. С отступившим прочь напряжением, с исчезнувшей необходимостью контролировать каждую эмоцию на лице, каждое слово и каждый шаг.

Чем бы это все ни закончилось, в тот день он был уверен в одном – ничего не изменится. Но хотя бы правдой он закроет свой счет перед Полей. То, что должен был сделать пять лет назад. Но он смертельно устал раскаиваться в собственных ошибках. Сейчас он хотел просто дышать небом и видеть хоть иногда море.

И черт его знает, что он увидел спустя пять дней, отыграв концерт в Харькове, вернувшись в Киев, забрав из гостишки для домашних животных двух одомашненных троглодитов – Лорку и Карамбу, когда в почтовый ящик ему упало письмо из лаборатории с результатами теста.

Оно застало его дома, когда он собирался выходить на прогулку с псом. И прежде чем прочитать его, Ваня выкурил две сигареты, поджигая их раз за разом дрожащими пальцами и не понимая, какого хрена те дрожат – он ведь спокоен, как удав.

А потом долго смотрел на расползшуюся во весь экран таблицу с показателями, значения которых он ни черта не представлял. И в самом низу – «Вероятность отцовства: 0%».

И вдох. И выдох. И скулящий в коридоре квартиры Лорка. И пульс в висках. Все это было где-то в другом месте и в другое время. А сам Иван сосредоточенно читал написанное с нового абзаца:

«Предполагаемый отец исключается как биологический отец тестируемого ребенка. Это заключение основано на несовпадении аллелей, наблюдаемых в перечисленных локусах, индекс отцовства равен 0. У предполагаемого отца нет генетических маркеров, которые должны быть переданы ребенку биологическим отцом. Вероятность отцовства равна 0%».

Последние символы текста слизал сигаретный дым, выпущенный им вместе с судорожным выдохом.

Глава 21

Большой бокал отражал от своих толстых граней рассеянный свет, лившийся из-под абажура торшера. Эти же грани причудливо преломляли жидкость янтарного цвета внутри бокала. А Мила, не донеся этот самый бокал до рта, гипнотизировала телевизор, в котором сейчас мелькали кадры с ее собственным сыном и той Зориной, которой все же удалось ее обскакать.

Пустота в голове.

Пустота во взгляде.

Пустота на душе.

Только в сердце все еще ворочающаяся ненависть. Слабо, отблеском – вместо пламени, шелестом – вместо рева.

Очнувшись от собственного транса, Мила зло выплеснула остатки виски в экран, выругалась и отправилась на поиски телефона. С тех пор, как Иван отпустил надзирательницу, порядка в квартире было немного, но по мере того, как приближался день отъезда, его становилось и того меньше.

Мила намотала несколько кругов по квартире, пока наконец не обнаружила трубку под подушкой в спальне. Издав глухой звук, знаменовавший победу, она шустро откопала среди контактов телефон сына и прислушалась к гудкам.

- Да, - брякнул ее «мобильный» отпрыск спустя несколько мгновений тягостного ожидания.

- Сыночек мой, голосистый, - деланно проворковала Мила. – А я вот с просьбой. Уж прости, что отвлекаю от важных дел.

- Не отвлекаешь, - его голос в ответ звучал ровно. – Что у тебя?

- Да вот… в телевизоре тут тебя увидела…

- Первый раз, что ли?

- Не в первый, но тут у тебя… партнерша… Это что же – воссоединение семьи?

- Творческой, Мил, творческой. Другие вопросы есть?

- Хоть и вырос, а ума не набрался, - проворчала она, хлебнула из стакана и выдала: - Просьба есть. Домой хочу, загостилась.

- Ок. Билет взяла?

Мила ненадолго замерла.

Не настаивал. Не уговаривал. Не просил.

Банально – «ок».

Впрочем, не он ли отозвал цербера? Не он ли перестал оплачивать ее счета? Не он ли перестал интересоваться ее обследованием?

Мила медленно облизнула губы, которые все еще грели капельки вискаря.

- Нет. Только не говори, что тебе сложно.

- Мне не сложно. Тебе поскорее?

- Да. Ты хоть и не веришь, а я тебе жизнь усложнять не хочу.

- Ну почему не верю? Верю. Себе тоже. Пожалуйста, не забудь то, что говорил Вронский по поводу завещания отца, - текст Иван произносил как заученный. Монотонно и бесстрастно. Мила не могла знать, что он действительно включил в себе автопилот и в это самое время сидит перед монитором ноутбука и внимательно вглядывается в десятки слов в окне сообщения собственной почты. Адресат: p.shtofel@gmail.com.

- Ну вы молодцы. Избавились от меня оба.

- Может быть, ты от нас?

- Ох, только не начинай! – отозвалась Мила. – Я всю жизнь была у тебя исчадием ада, в отличие от отца. И никто – никто! – не думал, каково мне.

- Хорошо. Пусть так. Я перезвоню, ок?

- Угу, - буркнула мать и отключилась.

Иван отложил в сторону трубку, с удивлением констатировав про себя, что его мало трогает материна обида. Еще недавно он бы пытался ее дразнить, чтобы чувствовать, что ей не все равно. Либо злился бы, что в действительности ей плевать. Либо бросался по первому зову выполнять любые требования, считая ее просто несчастным человеком, который оступился, но которого ему никто не заменит. Мать нельзя заменить.

Как так вышло, что теперь – не трогает? Однажды Иван пытался ампутировать Зорину, на чье имя сейчас смотрел, мучая глаза ярким светом с экрана монитора. Не вышло. Потому что она его любила и была его частью. Она никогда его не предавала и была бы с ним всегда, всю жизнь, если бы им не подрубили крылья собственные родители. А Милу – вот теперь, спустя десятки набитых шишек, и вовсе к этому не стремясь – отнял от собственных сухожилий и костей, оставив невразумительную культю. Женщину, чьей частью был сам, – выйдя из ее чрева.

Равнодушно отложив в сторону трубку, он переключил вкладку в браузере и зашел на сайт «Укрзалізниці», чтобы выбрать ближайший билет до Одессы. Ему повезло. Рейс нихера не рождественский и вряд ли с Клубом продрогших сердец посреди июля. Но, собственно, тот же и, по счастью, сегодня. Пусть так, чего тянуть кота за хвост, если его купировали?

Перезвонить Миле. Послушать гудки. Услышать голос.

- Сегодня в 16:30. Первым классом Интерсити. Поедешь?

- А на вокзал отвезешь? – спросила она вместо ответа.

- Отвезу.

- Ну вот и вези!

- Вещи собрала?

- Собрала, собрала…

- Через час буду.

- Мне б в дорогу чего… - неожиданно проговорила Мила.

- Не волнуйся, я привезу, - согласился Иван и снова отключился.

Еще один рывок. И все. Хотя бы это закончится.

Прошло два дня.

С той минуты, как он узнал правду, прошло два дня.

Иван никому не говорил, не представляя, как и кому говорить, но Влад и сам догадался. На последней репетиции подошел, похлопал по плечу и внушительно, увесисто, как его ладонь, произнес: «Свяжись с ней».

Связаться не сложно. Сложно представить себе, какими словами объяснять.

Объясняться же с Милой Иван не хотел. Смерть отца преподала ему урок: нельзя вычеркивать людей. Жизнь Милы доказывала другое: люди могут вычеркнуться сами. Все, что его привязывало в этот день к матери, – это необъяснимое чувство долга, которое все еще было сильнее его.

Он ничего не хотел знать и ничего не хотел выслушивать. Слишком много всего накопилось.

Собственное происхождение он мог ей простить – не его это дело. Ложь, которой удержала отца, – он мог понять. Даже всученные Полине деньги и ненависть к «тем двум дряням» - мог себе объяснить. Но последнее, что разрубило всякую связь – то, что она все эти годы зна-ла. Знала, что он мог быть с Полей. Знала, что он не может без нее. Знала – и молчала, бросив его в жернова.

Ненависть к ребенку от нелюбимого мужчины?

Разве у людей так бывает?

Разве люди на это могут быть способны?

Кошки, вон, и те чужих выкармливают.

Видеть чужое страдание больно. Видеть страдание близкого, родного человека – больно несоизмеримо сильнее.

Может быть, в том-то и штука, что они чужие?

Чу-жи-е.

Два дня наводить порядок в своей голове. Два дня – чтобы одной вещи на выход, а второй – удар под дых.

Письмо Полине так и не было дописано. Он все смотрел и смотрел в монитор, на белый фон окна сообщения. И не представлял, что может ей сказать. Легко надеяться, что счет можно закрыть, погасив долги. Что может погасить его долг и долг его семьи? Он – Милино отродье. Он точно так же любя – причинял боль.

Файлы документов из лаборатории Иван прикрепил к мэйлу. И в который раз вчитывался в первые строчки, пытаясь представить себе, как она станет их читать. Если станет.

«… постарайся, пожалуйста, меня понять. Хотя бы просто понять, потому что я и сам знаю, что простить моего поступка нельзя…»

Простить нельзя. То, до чего дошло у них в Берлине по его вине, простить нельзя. Если бы она знала, ничего не случилось бы. И еще, если бы она знала, то обязательно любила бы своего сына.

Иван вздрогнул и захлопнул крышку ноутбука. Он больше не был Мирошем, и он не ведал, кем он был.

По дороге в Соломенский район заехал в супермаркет и набрал там каких-то фруктов – типа полезно, и булок – типа сытно. Купил минералки и йогурт. С этим пакетом добрался до матери и, поднявшись на ее этаж, позвонил в дверь квартиры, которую когда-то выбирал для нее со всей придирчивостью и воодушевлением – здесь будет жить мама.

Та открыла довольно быстро и в довольно приличном состоянии. А в коридоре даже наблюдался чемодан. Мила действительно его собрала, правда, впопыхах и не особенно тщательно, но результативно.

- Не опоздаем? – спросила она. – Ты позже, чем говорил.

- Прости, так вышло, но мы успеем, - ответил Ванька. Забрал вещи и направился к лифту. Сделал вызов. И проговорил в тишине подъезда: - Завтра я бы не смог. У нас последний концерт тура – в Будапеште. А потом будем готовиться к киевскому.

- Нам обоим повезло, - хохотнула Мила.

- Тебе ведь это совсем не интересно?

- То, что ты предпочел быть скоморохом?

- Да, мой выбор.

- А мог бы послушать отца, получить профессию. Быть как все нормальные люди.

- Наверное, - пожал Иван плечами. На этот жест характерным звуком отозвался лифт, раскрывшись перед тем, что осталось от его семьи. И спускаясь вниз, Ваня отстраненно думал, что и правда – будто с чужим человеком едет. Будто чужого человека провожает. Только еле слышным жжением отзывается в нем робкая жалость. Но было это жалостью к матери или к тому человеку, которого он всю свою жизнь считал отцом, он не знал.

Помнилось утро, когда привез ее сюда – непонятно зачем, будто бы не знал всего про нее наперед. Она ведь даже обследование проходила из-под палки и исключительно усилиями Анны Николаевны.  И, насколько Иван был осведомлен, ничего такого, что грозило бы жизни, у нее не нашли. Все прочее – лишь следствие ее злоупотреблений, но вполне поправимо. Удивительная штука – так состариться душой и разумом, превратиться в капризную и вредную тетку с запросами не по статусу. Но по-прежнему хорошо сохраниться физически. Он обещал ей Конча-Заспу. Потом стало не до того.

Зато вот сейчас вспомнилось.

Дорогой включил радио, чтобы снова наткнуться на звук рояля – это была «Линда». То самое место, из-за которого они когда-то так увлеченно ругались с Полькой в студии. И его губы медленно растянулись в улыбку. Он сделал звук громче.

Мила некоторое время молча слушала песню, наполнившую салон машины, а потом вдруг спросила:

- Ты написал?

Он утвердительно кивнул. Потом нашел взглядом глаза матери и, будто отважившись на последний рывок в надежде, которой уже не осталось, сказал:

- Это о Полине.

- Тебе Полин по жизни мало? – материн голос прозвучал заметно устало.

- Да в общем-то… - Ванька снова улыбнулся – и снова музыке, а не сказанному, - в общем-то, всегда была только она, ма.

- И где она сейчас?

- Я не знаю. Уехала.

- Ну хоть на это ее куриных мозгов хватило, - ухмыльнулась Мила.

Иван поежился и выключил музыку. Больше не говорил ни слова до самого вокзала.

Они не опоздали, вопреки Милиным опасениям. Успели даже заранее. Волоча по перрону ее чемодан, он уже прокручивал в голове фразы для неоконченного письма. Да по сути-то, даже еще и не начатого. Только колесики бились о стыки плиток, покрывавших дорогу. Это неимоверно раздражало, отвлекая от мыслей и возвращая в реальность, в которой у него ничего не осталось, даже имени.

Оказавшись у вагона, он снова молчал, разглядывая мать. Надо было прощаться, но слов не находилось и здесь. Не для чего было прощаться. Но все же бросил ей дежурное:

- Береги себя, Мил.

- Спасибо за заботу, - не осталась она в долгу.

И глядя в ее когда-то красивое, постаревшее, обесцвеченное лицо, в глаза, такие похожие на его собственные, Иван вопреки собственным решениям проговорил:

- А знаешь, я все-таки твой сын – яблоко от яблони... и все такое… Мы знали правду и молчали. Как это мучило… тех, кто от нее зависит, понимали. Только правда у нас с тобой разная… да и мотивы тоже.

Мила нахмурилась, пытаясь осознать суть им сказанного, но ничего не получилось, и она осторожно спросила:

- Ты о чем?

- Я о… - начал Иван, да осекся. Непроизносимо. Он потер переносицу и, будто оттягивая время, спросил: - Ты действительно ни о чем не жалеешь? Ты тогда сказала… ну, по телефону.

- Не жалею, - с вызовом бросила Мила. – Я лишь защищалась.

- А я защищал. Я люблю ее, Мил.

- А я любила твоего отца!

Иван долго молчал. На перроне они теперь одни стояли. Основная толпа уже исчезла в поезде. Лишь пробегающие мимо редкие пассажиры торопились найти свои вагоны. А они все глядели друг на друга, и Ивану казалось, что, пожалуй, в последний раз. Что можно сказать чужому человеку, которого даже обвинять уже не имеет смысла?

Тогда, в первые часы, когда узнал, думал, рванет сейчас к ней да придушит. Она ведь уже неживая, ненастоящая, не она. Не человек, а химера. Так какая разница, если ее не будет?

Он хотел видеть ее выпученные от боли и нехватки воздуха глаза! Хотел чувствовать, как не выдерживает, рвется под его пальцами плоть, как хрустят кости! И думал, что, может быть, так ему самому станет капельку легче дышать, и ненависть, клокочущая в нем, из кипящей сделается ледяной. Лед ему привычнее пламени.

Удержался.

Удержало. На месте удержало понимание, что ничего это все уже не изменит.

Он надрался до невменяемого состояния, впервые за долгие годы быстро пьянея, запивая алкоголем снотворное, а когда проснулся, чувствовал себя так, будто внутри выжженная пустыня, в которой все имевшее ценность клубками перекати-поля суховей несет по песку.

И что уж теперь-то? Брось семя в иссушенную почву – ничего не взрастет. Такой была его любовь к Миле, она не взросла.

Но он все еще защищал, и раз тогда не сумел – сейчас обязан был. Польку. Он защищал Польку.

- У меня к тебе просьба, - облизнув губы, проговорил Иван.

- Какая? – с некоторым любопытством взглянула на него мать.

- Не лезь больше к ней. Не смей приближаться, что бы ни было. Иначе я обнародую результаты теста на отцовство.

Мила икнула и хапанула воздух, глаза ее округлились от удивления, почти как в его фантазиях о трагическом удушении, но она все же нашла в себе силы тихо выдохнуть:

- Какой еще тест?

- Генетический. Мой и Мирошниченко Дэ. Я уже два дня все знаю, Мил. И я не буду спрашивать тебя, почему ты молчала, когда я подыхал. Я прошу – больше ее не трогай. Никогда.

- Все вы чокнутые!

- Ты меня услышала?

- Что захочу, то и буду делать, - заявила она и рванула на себя ручку чемодана.

- Тогда останешься совсем одна. А я уничтожу даже твое имя.

- Я всю жизнь одна, привыкла.

- Я тоже один. И мне тоже нечего терять. Можем помериться силами, конечно. Но я же твой сын. Твой. И времени со здоровьем у меня несравнимо больше. Сейчас ведь уже ничего не страшно, да?

- Как же ты достал меня! – сорвалась, наконец, Мила. – Всю жизнь мне испоганил, никак не уймешься. Делай, что хочешь! Хоть с курицей своей живи, хоть скоморохом скачи!

- Ну вот и договорились. Если что-то надо – звони.

- Как скажешь, сынок, - вместо прощания фыркнула Мила и не по годам резво влетела в вагон, втащив за собой чемодан.

Она не оглядывалась больше. Она шла по проходу между сидений, разыскивая свое. Движения, отточенные до автоматизма, сейчас были не более резкими, чем обычно, хотя внутри нее клокотало так и не выплеснувшееся отчаяние. Она подавляла его усилием, которое давалось ей непросто – отвыкла. Истерики для Милы Мирошниченко – дело обычное. Самообладание – не самая сильная ее черта. Но сейчас дойти до нужного кресла, упасть в него и хоть ненадолго отрешиться от действительности сделалось необходимым жизненно. У нее впереди целых два с лишним часа, чтобы упиваться горечью и разочарованием. И то, и другое давно – вечные ее спутники. Что бы она ни сделала, куда бы она ни отправилась, они следовали за ней след в след, иногда настигая и затапливая ядом все ее существо.

Но Мила давно не опасалась никакого яда. Она все потеряла и ничего не боялась. И в мыслях ее настойчиво раз за разом раздавался Ванькин голос: «Сейчас ведь уже ничего не страшно, да?»

В самом деле, когда все уже случилось, страх стирается из клеток, составляющих человеческий разум, все еще бьющийся под черепной коробкой и не желающий угасать. Случившееся устанавливает собственные правила в том, что зовется жизнью. И, втягивая поглубже воздух – не от волнения, а для следующего шага, наравне с кислородом в легкие пускаешь в себя понимание: миг благословенного одиночества, который ждет в самом конце пути – вот он. Уже наступил.

На ее лице воцаряется спокойная улыбка, не касающаяся глаз. Свет солнца в окнах вагона выхватывает ее стройную фигуру – не тронутую временем. Сердце не спеша толкает кровь по сосудам. Так же неспешна поступь – это единственно верный путь, выбранный среди всех перейденных черт.

Страха нет. Все уже случилось. Чего бояться?

- Я боюсь, слышишь?! – рыдала она в телефонную трубку, двадцатипятилетняя и глупая, накануне Рождества в пустом доме. – Мама, я боюсь, что он просто не придет. Он же через силу приходит по вечерам, ему же это надоест, в конце концов.

- О разводе говорил? – деловито поинтересовалась Горовая.

- Нет. Он вообще себя как обычно ведет почти… только уже несколько недель меня пальцем не тронул. Мы с ним последний раз еще бог знает когда!..

- А ты маленькая, что ли! Ну прояви смекалку.

- Да я уже проявляла, - заплакала Мила в трубку пуще прежнего. – Говорит, устал на своей проклятой стройке! Три недели уже как устал!

Лидия Петровна некоторое время помолчала.

- Но и развода ведь не просит, - снова заговорила она. – Перебесится. А ты, может, хотя бы сейчас меня услышишь. Я сколько раз тебе говорила – рожать надо! А лучше б парочку. И куда б он делся.

- Ну, куда мне рожать, мам! Я только отучилась, работаю всего два года, мы еще жить не начали! Я же не знала, что он вот так! Откуда она только взялась!

- А надо было знать, - поучительно сказала Лидия Петровна. – Ты точно не придумываешь, Мил? Нафантазировала себе…

- Да я же вижу! – взорвалась Людмила почти со всей злостью, на какую была способна. – Я же не слепая! Он дома разве что ночует, вчера думал, что я спать легла, а сам звонит куда-то, и голос такой… я еще на Новый год догадалась, он и тогда бегал звонить, пока мы все с вами на кухне были. А я зашла, и услышала… Ее Таня зовут, мам. Он ей обещал, что это последний новый год порознь! Ты представляешь? Последний!

- Таня? – переспросила мать. – Таня, говоришь… И давно он?

- Ну откуда же я знаю! В декабре уже точно была! Может, и раньше.

- Черт, - вырвалось у Горовой, - неужели Зорина… Вот же ж дрянь!

Несколько мгновений Мила молчала, переваривая информацию. Но, кажется, процесс переваривания не задался. В голове все еще стоял туман. Завтра – праздник. Димы нет дома. Она в одиночестве глушит вино и рыдает. Маме – кому же ей еще рыдать теперь?

- Это кто-то из университета? – настороженно спросила она. – С кафедры?

- Соплячка деревенская, - возмущенно сказала Лидия Петровна. – Второкурсница. А такой мышью прикидывается!

- Второкурсница? – опешила Мила, осев вместе с телефонным аппаратом, который держала в руках, в кресло – слабость во всем теле резко сконцентрировалась только в ногах и почти подкосила ее. – Это ж сколько ей лет? Восемнадцать? Девятнадцать? Красивая?

- Ай! Ничего особенного. Узнаю, что точно она, – вылетит со свистом!

- Да какая разница, вылетит или нет, если он к ней уйдет, мама?!

- А ты сделай так, чтобы не ушел!

- Как?! – выкрикнула Мила и зашлась плачем. Глаза опять наполнились слезами, и она не могла их удерживать. Она вообще не могла себя держать. Ей хотелось собственной головой все зеркала в доме перебить. Ничего не оставить. Потому что не нужен был ей этот проклятый дом без Димы.

- Ну твой же мужик, Мила! – вздохнула мать. – Накорми, напои, спать уложи… Не знаю, с работы его встреть, в ресторан сходите. А мужикам много не надо. Вся их любовь в одном месте.

- Это место сейчас мне недоступно! Господи, мам… может, пусть папа с ним поговорит? Или даже Димкин отец, а?

- И папа поговорит! Он ему веселую перспективу обрисует. Но наступать надо по всем фронтам, понимаешь?

- Ты мне эту Зорину покажешь?

- Зачем, Господи?

- Понять хочу, на что он повелся.

- Не поймешь, - авторитетно заявила Лидия Петровна, - но если сильно хочешь – покажу.

- Спасибо, - всхлипнула дочка. И зло, горько добавила: - С Рождеством… наступающим!

- И не реви! Нужен мужик – борись. На войне все средства хороши.

Мужик – был нужен.

Больше всего на земле был нужен этот мужик.

Она могла все забыть, все простить, жить дальше – если бы только он не бродил тенью по дому и не выдыхал с облегчением, переступая его порог.

Они познакомились года три назад – он, молодой специалист почти без опыта работы после архитектурного института, пришел в отцовский жилищно-строительный кооператив рядовым инженером, хотя и толковым. А женившись на Миле – совсем в скором времени после знакомства – получил должность повыше и благоволение Андрея Николаевича Горового, что в их городе в те времена значило немало.

Мила отдавала себе отчет в том, что Дима не от большой любви оказался с ней в ЗАГСе, а по вполне меркантильным соображениям. Дурой она никогда не была. И головой – все понимала. Но, как кошка, льнула к нему, только радуясь даже самой мимолетной его улыбке, обращенной к ней.

У нее такие варианты были – среди однокурсников, сотрудников, друзей отца! Она все перебирала. Пока не втрескалась по уши.

И черт его знает, как сложилось бы, если б в самом начале именно она не проявила инициативу.

Это случилось в конце сентября.

Она взяла отцовскую «волгу», отправила шофера курить бамбук. Подкатила к той стройке, где у Мирошниченко смена заканчивалась. И предложила его подбросить до общежития, в котором он жил в те времена.

Сразить должна была сразу и наповал. Нарядом, прической, макияжем. Раскованностью, чувством юмора, разудалым характером, которым так восхищался отец, считая, что в ней есть стержень.

Раскованность. Трижды ха.

До общежития доехали не сразу. Прямо там, в той «волге», несколькими часами позднее, после ужина с шампанским и прогулки на берегу моря они и стали любовниками. Это она его соблазнила, когда они оба были уже слегка на подпитии, перебравшись из своего кресла у руля в его, штурманское, и устроившись у него на коленях, широко раздвинув колени. Чувствуя его напряжение, судорожные движения бедер и руки, гуляющие по ее телу все увереннее. И торжествуя: она не ошиблась! Она ему нравится! Он тоже хочет!

Уже тогда Мила понимала – хороши действительно все средства. И никогда не боялась остаться непонятой или осуждаемой.

В общем-то, ей было плевать, лишь бы получить желаемое.

И тогда, и сейчас – она хотела его. А ни мать, ни отец ни в чем ей с рождения не отказывали.

Так как же вышло, что теперь ей отказывает собственный муж, который должен с рук у нее есть и благодарить за все, чего достиг в своем возрасте, тогда как другие в это время с хлеба на воду перебиваются?!

Мила несколько недель уже чувствовала: что-то происходит. Что – не знала, пока в новогоднюю ночь не услышала Димин шепот в коридоре, где стоял телефон:

«Тань, я еле пробился к тебе. Тань, с Новым годом, хороший мой… Слышишь? Не реви! Ну не реви, я тебя люблю, Тань. Я тебе обещаю… ну как что обещаю? Мы следующий год вместе встречать будем. Я не понимал просто, я сейчас понял – чужое тут все. А ты – родная… Я завтра приеду. Прямо утром приеду…»

Она не дослушала. Держась за стену, уползла в ванную, где, промакивая влажным холодным полотенцем собственные пылающие виски, пыталась унять бешеный порыв орать и крошить все, что попадется под руку.

А когда справилась с собой, вышла к ужину, как ни в чем не бывало, танцевала с Димкой, пила вино, пела с отцом – Андрей Николаевич певун тот еще был. И дочку свою всегда припахивал вместе с ним горланить. Она и горланила, уже почти упившись. А сама едва держалась, чтобы не взорваться слезами. Ночью к Димке ластилась, почти забывая о том, что подслушала в коридоре, а он ее, как ребенка, в одеяло увернул и в лоб поцеловал, отделавшись ласковым: «Спи, тебе завтра плохо будет».

Она вцепилась зубами в подушку, чтобы не разрыдаться, и тихо радовалась, что ему в темноте этого не видно. Так и тянулось неделю. Ничем не отличаясь от предыдущих, когда она уже начинала понимать, что происходит нечто странное, с единственной разницей в том, что теперь она – знала.

Мила в очередной раз всхлипнула, поставила телефон на его место на тумбочке и взглянула на часы. Шестое января. Время близится к десяти вечера. И уже все равно, поймет ли Дима правду по ее лицу. Бокал за бокалом она глушила вино весь день с той минуты, как он вышел из дому якобы на работу – в вечерние сумерки – и унес за собой всю ее жизнь. Покой, любовь, надежду. Все. Потому что ушел к другой женщине. И сейчас, по мере того, как часовая стрелка ползла по циферблату вверх, она накачивалась все сильнее, наплевав, чем это закончится.

А к черту закончится!

Он празднует?

Ну вот она тоже отпразднует! Так отпразднует, что мало не покажется.

Мила, сделав еще один глоток из бокала, зло хохотнула, утерла слезы и вскочила с кресла. Ноги теперь слабыми не казались. Она чувствовала в них невероятную легкость, но слабыми – они не были. Танцевать им хотелось. И ей, пожалуй, тоже. Но разве будешь плясать одна?

Подумав всего мгновение и не давая себе думать еще, чтобы ненароком не испугаться, она снова схватилась за телефонную трубку, параллельно листая лежавший рядом блокнот. Не могла она этот номер потерять. Не потеряла бы. Он сам ей его на записке написал, она выбросить хотела, да передумала. Мало ли, кто из подружек замуж пойдет – будет музыкант на свадьбу.

Они и познакомились на подружкиной свадьбе. Он пел в ДК, подрабатывал в ресторане. Иногда – проводил мероприятия и как музыкант, и как ведущий. И еще он был симпатичным и веселым. Димка ее к нему на той гулянке шутливо приревновал. И ей это так сильно понравилось, что номер она не выбросила.

- Исько-о-ов, - протянула Мила в трубку, едва абонент принял звонок. Имени его она не помнила уже. – Ну, привет, дорогуша.

- Привет! – жизнерадостно ответили на другом конце провода. – И кому это я богатством стал?

- А говорил, всю жизнь меня помнить будешь! – деланно возмутилась Мила и снова потянулась за своим уже почти пустым бокалом. Нахмурилась и выдохнула: - И уже забыл! Так скоро…

- Милочка! – узнал тот. – Ну что ты. Всю жизнь помнить буду!

- Потрясающе! Дорогуша и Милочка! Я не поздно звоню? Ты не в люльке?

- Ты – никогда не поздно!

- Да? – она пригубила вино. Оно привычным ласкающим движением прокатилось по горлу. И от этого стало еще легче: - Слушай, Иськов! Что бы ты сказал о том, что слегка замужняя женщина, не лишенная некоторой привлекательности, совсем заскучала и хочет тупо потанцевать, а?

- Я бы поинтересовался, что об этом думает муж привлекательной женщины, - захохотал Иськов. – Как заядлый пацифист я питаю глубокое отвращение к мордобою.

- А-а-а… - Мила прижала бокал ко лбу. Но он был теплым – нагрелся от ее рук и ни черта не остужал, а в жар бросало. – Ты тоже скучный, да?

- Ладно, ладно… Сдаюсь. Готов к танцам.

- Ура! Я тебя за это даже поцелую, Иськов. Заедешь за мной? Я сейчас за руль не могу-у.

- Говори адрес, и я примчусь.

Мила сомневалась всего мгновение. Знала, что потом пути назад не будет. Но сидеть ночь в этом проклятом доме и ждать, когда, во сколько придет Дима, как от него будет пахнуть и чем он отговорится на этот раз, если захочет отговариваться, она не могла. Ей было слишком больно. Дыра в грудной клетке. Зияющая дыра, края которой еще дымятся.

Потом она назвала адрес. Повесила трубку. Допила свое вино и поплелась в ванную – перья чистить. Она не могла позволить себе опуститься до того состояния, в котором такое ничтожество, как Иськов, станет ее жалеть. Скоморох несчастный.

К одиннадцати часам она сидела в кресле возле тумбочки в холле и смотрела на входную дверь. Ждала звонка. Оделась вызывающе, как шлюха – намеренно. Короткое красное платье с глубоким декольте облепливало ее свежее после душа тело, как вторая кожа. Высокие черные сапожки на высоких каблуках. Она и трезвая-то в них передвигалась с трудом, только до машины и от машины – до своей конторы. Но сюда, к этому платью, было особенно хорошо. Густые каштановые волосы, чуть завивающиеся от природы, оставила распущенными, лишь зачесав на одну сторону. Завершали образ ярко накрашенные глаза и алая помада – в тон платью.

Когда вожделенный звонок, наконец, раздался, она схватилась за свою сумку, накинула на плечи шубку и, заперев дом, выпорхнула на улицу, за калитку, оказавшись носом к носу с Иськовым, чьего имени она не помнила.

- Тебя прямо сейчас целовать? – хрипловато спросила Мила. Холодный ветер, бивший в лицо среди ночи, разметывал в воздухе мириады льдинок, светящихся сейчас в свете фонаря у их ворот. А глаза молодого мужчины, ожидавшего ее, прожигали насквозь. У него была обаятельная улыбка. Это она запомнила. Улыбалось будто бы все лицо разом, а не только губы. И это ей в нем понравилось еще в первую встречу. Он и сейчас сиял, будто бы излучая тепло. Рядом со своим спокойным, уравновешенным и одновременно обдающим льдом мужем Мила никогда не могла согреться. Может быть, здесь шанс? Хоть на мгновение?

- Ну давай прямо сейчас, - согласился Иськов и сам сунулся к ней с поцелуем. Он был быстрым, но странно крепким. Неожиданно для нее и в то же время вполне ожидаемо. Наверняка ее «скоморох» почувствовал на губах привкус вина, хотя она и вычистила зубы со всей тщательностью. Ей казалось, что это не очень хорошо. А с другой стороны, не плевать ли, если они вряд ли когда встретятся снова?

Мила выгнулась дугой от его прикосновения и, немного опомнившись, отстранилась.

- Холодно, - прошептала она. – Куда поедем?

- Ты же хотела танцевать, - уточнил он. – Или планы переменились?

- Нет, Иськов. Я надела самое бл*дское платье, какое у меня есть, не для того, чтобы его никто не увидел.

- Тогда садись, - сказал он, распахивая перед ней заднюю дверцу, - поедем показывать твое платье.

Сам он устроился рядом с таксистом и негромко сказал ему, куда ехать. Мила всю дорогу смотрела не на его затылок, а в окно, чувствуя, что начинает трезветь. И это состояние ей совсем не нравилось. Легкость еще никуда не ушла, нет. Но фонари вдоль трассы, один за другим желтым светом озаряющие ее лицо, наводили тоску. Она пряталась в коконе от этой тоски, но удавалось это плохо. Ей хотелось, чтобы ночь запомнилась весельем до упаду – вопреки тому, что рушится мир. А вместо этого – запомнится дорогой с вереницей тускло-желтых фонарей, под которыми мелькают мириады льдинок. Их звон друг о друга звучал у нее в ушах, перебивая звук ревущего двигателя автомобиля. И она не знала, чем его заглушить, пока у нее не вырвалось обиженное:

- Иськов, а ты мне споешь, а?

- Всенепременно! – радостно заверил он ее.

- А прям щас – слабо?

- Не слабо, Милочка, но придется потерпеть.

- Бу на тебя, Иськов. Долго терпеть?

- Да приехали уже, - хохотнул он. Машина действительно остановилась, и Иськов, расплатившись с водилой, выскочил из нее и снова распахнул перед Милой дверцу, теперь протягивая ей руку.

Мила вышла, с трудом удержав равновесие в своем состоянии и на своих нечеловеческих каблуках – только благодаря тому, что скоморох крепко ее держал. Осмотрелась. Это был обычный для города двор-колодец, лишь немного притрушенный снегом и увитый повсюду голым виноградом, с самодельными пристройками, балконами и сарайчиками. В окнах-глазах – местами горел свет, неравномерно, вразброс.

Мила поежилась и хрипло спросила:

- Это здесь вечеринка? Или как понимать?

- Вечеринка, - подтвердил Иськов. – Уникальная в некотором роде.

- Главное, чтобы не как при сухом законе.

- За это не переживай, - рассмеялся он. – Идем?

- Веди, - прозвучало в тон.

И скоморох повел: через старые деревянные двери подъезда по лестнице на третий этаж в свою квартиру – берлогу юного музыкального гения, где очень скоро они сидели на мягкой тахте под рассеянным светом бра. На журнальном столике оказалась коробка конфет, нарезанный кружочками апельсин и два бокала, в которые Иськов разливал шампанское.

- За встречу, - сказал он, протягивая один бокал Миле.

- Инициированную пьяной дурой, - хмыкнула она, принимая его. Сделала глоток. Второй. В надежде, что беззаботность вернется, но та уже была отравлена. – Тебя как зовут-то, Иськов?

- Папа Игорем окрестил, - со смешком ответил он и отставил свой бокал. И в следующее мгновение впечатывал поцелуй в Милины губы, притягивая ее к себе за талию. Она негромко взвизгнула и уперлась ладонями ему в плечи, отворачивая голову.

- Вообще-то мы о танцах договаривались! – шепот ее звучал бы очень возмущенно, если бы не туманящиеся от шампанского глаза.

- А мы и потанцуем, - проговорил он, скользя рукой по капрону под платьем, после чего заскользил губами по шее.

- На твоих тридцати квадратных метрах?

- Нам и трех хватит, - и доказывая собственные слова, в следующее мгновение Игорь опрокидывал ее на спину на меховое покрывало кровати, а сам навис над ней с самыми недвусмысленными намерениями.

- Я все еще замужем, а ты все еще пацифист, - шутливо возмутилась Мила, неожиданно засмотревшись на ямку на его вытянутом подбородке и чувственные губы. Сто лет никого не целовала, кроме Димы. Все прочие мужчины остались в прошлой жизни, а в действительности всегда был один только Мирошниченко, с которым она забыла себя. Только вот сейчас ей отчаянно хотелось забыть еще и его. Затем и приехала сюда в этом бл*дском платье.

- Ни то, ни другое не изменится, отвечаю, - с улыбкой отозвался Иськов, сбивая ее мысли, пальцы его нашли, наконец, застежку платья, и теперь он покрывал поцелуями ее плечи и грудь. Она снова выгнулась, как под валящим снегом у дома. Но только теперь от того, что его прикосновения пробудили в ней банальное первобытное желание – получить разрядку. Настоящую. Сильную. Какой у нее уже давно не было, с тех пор, как…

Мила громко застонала и зарылась пальцами в его волосы, слегка дернув их. И в этом странном, кружащемся мире обнаруживала, что больше себя не держит. И никогда не будет держать. Если ей хочется орать – она будет орать. А если ей надо трахаться с первым встречным – она будет трахаться с первым встречным. Потому что никому нет никакого дела до того, что у нее на душе. Потому что единственный, кого она любит, эту ночь проводит между ног другой бабы.

И, представив себе Димку, ее Димку, на малолетке, она впилась ноготками в плечи Иськова и прижалась бедрами к его паху, чуть качнувшись навстречу.

- Белый танец, - грудным голосом произнесла она.

- Любишь доминировать?

- Какая тебе разница?

- Никакой.

- Тогда поцелуй меня.

- Сразу бы так, - усмехнулся Иськов и захватил ее губы в плен своего поцелуя. Она снова вскрикнула, но теперь уже обхватила его руками и ногами, едва ли не впервые в жизни полностью подчиняясь мужчине. Доминант из нее был в ту ночь ни к черту. Он просто перестала себя контролировать. И ей это нравилось. Стирать о щетину губы. Ощущать пальцами перекатывающиеся под его кожей мышцы. Исходить стонами от того, как он прикусывает ее соски. И толкаться-толкаться-толкаться навстречу его движениям.

Время, прекратившее существовать в этот проклятый Сочельник, затягивало ее в воронку, в которой само исчезало, чтобы она тоже прекратила существовать. Она и этому подчинялась. Она или не она? А может, это ее тень, забытая на земле, наслаждением не может унять бесконечную жажду? Ей подошел бы любой мужчина. Но пришедшийся – больше прочих, потому что в нем силы и выносливости под стать ее ненасытности в эту ночь.

Они не могли угомониться почти до самого света. Иногда уходили что-нибудь пожевать. И пили уже не шампанское, а дешевый коньяк. А потом продолжали. И Мила лишь радовалась тому, что так и не запомнила его имени. Иськов – и Иськов. Он моложе ее на четыре года, и у него потрясающая улыбка. Хватит.

Всего на одну ночь – и того довольно.

Только выбираясь наутро из его квартиры и скрываясь в вызванном такси, увлекающем ее в пустой дом, где Дима за эти часы так и не появился, она еще не знала, что единственной ночью это все не ограничится. Точно такую же улыбку ей суждено наблюдать всю свою жизнь на лице сына, рожденного спустя девять месяцев, в самом конце сентября первого года наступившего для нее ада – наверное, там, в воронке куда ускользнуло время, именно пе?кло ее и поджидало. Она ничего не сохранила, но сгорела сама.

В то рождественское утро Мила думала, что вырвалась на свободу, хотя бы ненадолго залатав свою рану. И не ведала, что угодила в ловушку еще более страшную, чем любовь к мужчине, который любит другую.

Она ехала в такси и смотрела в зеркальце пудреницы, вяло размышляя, как загримировать царапинки вокруг губ. И не представляла себе, что этот грим ее муж не оценит. Он приедет лишь к вечеру, чтобы собрать свои вещи, попросить прощения и развода. И оставить ее одну.

О беременности она узнала спустя почти два месяца слез, истерик, упрямого нежелания мириться с неизбежностью и валяния у Димы в ногах. После этого все ее действия из спонтанных вновь стали продуманными, как тогда, когда она решила, что выйдет за него замуж, зная наперед, что теперь будет сложнее. Она поставила все, что имела, на единственный шанс выиграть, когда де-факто уже проиграла.

Вручить деньги Тане Зориной и сопроводить это признанием в своей беременности – все равно как подставить голову под лезвие гильотины. Но это она тоже сделала.

Если бы только Зорина сказала хоть слово об этом Диме – игра была бы окончена без шансов переиграть. Если бы Дима не приехал к ней в тот вечер, когда Таня его выгнала, она не сумела бы его убедить в том, что он отец. Если бы в больнице, где принимали роды, ее врач отказался от денег, чтобы выставить Ваньку семимесячным, и тогда бы у нее ничего не получилось.

Но Зорина сбежала в свою Затоку лечить гордость. Дима пришел к жене. Врач взял деньги.

Мила сумела.

Ей просто повезло, так сложились обстоятельства, единственный ее шаг привел к желаемому результату. Зорина и Мирошниченко сделали все сами.

А Мила всего лишь успешно сыграла ва-банк.

У нее не вышло только одного – родить мужу его собственного ребенка, как наущала мать: «а лучше двоих».

Наверное, когда хочешь чего-то больше всего на свете, именно этого никогда и не получишь. Она хотела сына от Димы. Или дочь от Димы. Чтобы ей было кого любить. Чтобы кто-то любил ее. А у нее только Иван, имени отца которого она так и не запомнила. Насмешка? Насмешка. И именно этого мальчика обожал ее муж, забирая любовь у нее.

Если бы можно было переиграть жизнь, она все отдала бы только за то, чтобы вымарать из нее ночь с безымянным музыкантом. Но в сложившейся реальности позволяла себе лишь настаивать, что ни о чем не жалеет.

И бояться тоже больше нечего.

Ведь в то мгновение, когда она ехала домой рождественским утром 1992 года, все уже случилось. Будущее было предопределено, потому что невозможно сойти с пути, который начат.

И взгляд ее застывал на собственном отражении в зеркале пудреницы в абсолютном знании: все уже случилось.

Глава 22

* * *

«Наверное, правильнее всего было бы просто отправить тебе эти документы, не разбавляя их пояснительной запиской. Ты бы обязательно разобралась. Но, мне кажется, после всего, это будет нечестно. Я ведь имею право сказать, точно так же как ты имеешь право услышать. Всегда имела, хотя я и не понимал этого. В конце концов, если не захочешь, просто не станешь читать.

Знаешь, сначала я думал написать тебе с электронного адреса «Меты». Уловка, как раньше, когда отбивал тебя у твоего Штофеля. Но эту выходку ты оценила бы вряд ли.

Полин, постарайся, пожалуйста, меня понять. Хотя бы просто понять, потому что я и сам знаю, что простить моего поступка нельзя.

Здесь в прикрепленных файлах – результаты анализов моего ДНК-теста с Дмитрием Мирошниченко. Тебе понравится. Будем упиваться случившимся вместе. Хотя нет… сейчас, наверное, по отдельности. Я достаточно наказан, поверь. Куда сильнее, чем если бы и дальше продолжал считать твоего отца – своим.

Не думай, что я внезапно прозрел. Всего лишь, разбирая его документы, нашел иск о разводе от марта 1992 года. Заметил нестыковку в некоторых формулировках и датах, потому… Словом, он бы женился на твоей матери, если бы не я, ублюдок =)

За что прошу великодушно простить – без шуток.

Эта моя вина – и перед Татьяной Витальевной тоже. Но я не могу закрыть собой все дыры. Поверь, я уже пытался. Меня хватило только на то, чтобы сделать несчастной тебя и оттолкнуть отца. Даже Фурса мне уже не доверяет. Кстати, прости еще и за него. Он хотел как лучше, но ни черта про нас не знал.

Наверное, в это сложно теперь поверить, но я правда тебя любил, когда сбегал тогда. Я ни о ком не думал, кроме тебя, но сказать тебе в лицо, что ты мне не нужна, найти какие-то еще слова, чтобы это было убедительнее текстового сообщения – сил не хватило. Может быть, моей любви было недостаточно. Я убедил себя, что поступаю правильно, а решений своих не меняю.

Но ты имела право знать.

А я имел право не молчать.

Наверное, любви и правда было недостаточно. Я недооценивал тебя. Я думал, что так – пережить тебе будет проще. Я предположил, что твоя любовь самую малость меньше моей. И я ошибся.

Я жил в заблуждении все эти годы, ведя борьбу не с миром за тебя. А с собой – против тебя.

Я пытался тебя разлюбить. Заливал тебя алкоголем. Глушил препаратами. Перекрикивал тебя на концертах – благо глотка позволяет. И изливал в чужие тела, которые превращались в сознании в наборы рук, ног и задниц. Ни одного из этих тел я потом не узнал бы. Ни родинок, ни впадинок, ни шрамов. Твои знал и осязал каждую минуту. И любил сильнее.

Я пытался тебя забыть. Год за годом – запрещал себе вспоминать. Раз за разом повторял, что ты – прошлое, а прошлое не стоит всей этой боли. Вытравливал из памяти – как ты улыбалась, из души – как ты звучала, из крови, перегоняющей по венам чертов генетический материал, – как ты жила. Изгонял тебя из себя, как изгоняют бесов. Лечился, как лечатся от зависимости. Но чувствовал внутри более явственно, чем биение собственного сердца. И любил сильнее.

Я пытался тебя ненавидеть. Ревность переплавлял в ярость. Ярость – в отвращение. Взращивал на благодатной ниве – ты была не одна. И загибался от этой дикой мысли: ты не одна! Тогда как я не разлюбил, не забыл, не возненавидел. Только любил сильнее. Тебя, которая никогда не сбудется и никогда уже не случится. С каждым днем любил тебя, Зорина, все сильнее.

Потрясающий итог жизни, не находишь? Впрочем, мне и винить-то некого. Это действительно было мое решение. И именно я вынудил родителей молчать. Считай, что воспользовался их растерянностью. Иначе ты бы давно уже все знала. И, может быть, был бы шанс хоть в чем-нибудь разобраться! Но разве априори станешь хоть в чем-то подозревать собственную мать?..»

Сейчас его лицо освещал только свет монитора ноутбука.

Было тихо и темно. Ночь.

Пальцы касались клавиатуры, набирая текст, и слова лились из него сплошным потоком, как на исповеди. И вместе с тем, он и сам видел: глупо, глупо, глупо! Что ни скажи. Объяснить – как? Оправдаться – чем? Убедить – в чем?

Строчка за строчкой – выворачивая наизнанку собственное нутро, с единственным вопросом: сможешь ли ты простить?

А он сам? Сам смог бы простить? Ведь ей опять будет больно. Он опять лишает ее выбора, заставляя переживать это вновь.

Полночное тыгыдык от Карамбы закончилось еще час назад. Он сопел себе в кресле и изредка издавал забавные звуки – охота снится. А Ванька уронил голову в ладони и устало выдыхал. Буквы кончились. Тексты – тоже. Убедительности – не прибавилось.

Иван понятия не имел, где она, и даже не пытался это выяснить. Зачем? Знал только, что до августовского концерта три недели. Репетиции начнутся за одну до часа Х. И тогда она должна будет приехать – обязана по контракту, а свои обязательства Полина Штофель выполняла. Но, Господи, какой она приедет? Если такой же разбитой, как уходила тогда от адвоката, то ему впору и правда дать шторму себя доконать. Но это никого никогда не сделает счастливее. Слишком для счастья поздно.

В конце концов, на часах и то уже почти три.

Пусть она это переживет! Пожалуйста, пусть переживет! Пусть у нее найдутся силы снова начать улыбаться и хоть как-нибудь, хоть на что-нибудь надеяться!

За спиной раздались шаги. Ванька не оборачивался. Знал, что это Лорка бродит, больше некому. Частое собачье дыхание заполнило тишину, а большая пёсья голова устроилась у него на коленях. Вот я, люби меня. Глаза его были умилительно грустными, будто это не он только вечером носился как угорелый в парке за чьей-то мелкой белоснежной сучкой померанского шпица.

- Че? Опять? – тихо спросил Иван.

Пес поморгал.

Ну да, самое время порядочному пацану отлить.

Ванька кивнул собакену.

Снова посмотрел на монитор. И, быстро выделив весь текст, стер его полностью – единственной кнопкой Backspace.

«Прости меня» - должно быть, в четвертом часу звучало бы почти криком, если бы было произнесено. Но Ивану не привыкать бодрствовать ночами.

Отправить сообщение – не думая и не давая себе очередной форы до следующей попытки, которая ничем вразумительным все равно не закончится. И отправиться за поводком. Хоть жара, хоть дождь, хоть рассвет еще не думал заниматься. Выходить день за днем из дома и куда-то идти. В его случае – уже все равно куда.

* * *

И все равно как – день за днем, все дни она проживала будто это один тянется. Долгий, удивительно размеренный, каких у нее давно не случалось – с того самого вечера, когда она получила приглашение на прослушивание во FREEDOM Event Hall

Она была машиной по превращению жизненной энергии в музыку. Тупо конвейером. Не больше, но, к счастью, и никак не меньше. В конце концов, музыка – это очень много. Не только для нее. Музыка – это, что оставалось с ней долгие годы, когда она не позволяла себе оставить ничего другого.

Сейчас, со стороны, в большой квартире на Манхеттене, Полина вполне походила на счастливую женщину: хороший аппетит, крепкий сон, прогулки с сыном. И бессчетные часы, проведенные за фортепиано, в которые она позволяла себе передышку от навязчивых размышлений, надоедливо преследующих ее днем и ночью.

У нее было не так много дел, но она превратила их в целую тысячу, разучивая программу для нового сезона. Не успеет вернуться в Киев – а ее уже будут ждать не только концерт с «Метой», но и репетиции в филармонии. И от этого Полина отказаться никак не могла. Не хотела. Не могла и не хотела. Спустя все эти годы и весь пройденный путь, странным казалось то, что однажды она чуть не бросила консерваторию. Как только в голову пришло? Все есть яд, все есть лекарство. Музыка напоминала и убивала. Музыка хранила память и помогала выжить. Разница лишь в том, что Полина больше не брала ее себе, но отдавала себя ей.

Такими стали ее будни. Бродить по мелководью, а погружаться только в работу.

Порой ей казалось, что ничто не сравнится с «загонами» главного дирижера, которого не интересовало во Вселенной ничего, кроме безупречного исполнения новых программ. Рядом с ним любой участник оркестра всегда чувствовал себя желторотым первокурсником, когда он начинал всех гонять вдоль и поперек репертуара. Полька боялась его репетиций, и бесилась, и стремилась доказать, что может быть лучшей. Вечный экзамен. Перед собой, коллегами, Аристархом, Стасом, Лёнькой. Теперь еще и перед Иваном.

Когда чертовы мысли добирались до Мироша, она выпадала из реальности. И сама не знала, во что верит и чего хочет.

Он – брат?

Брат.

Разве так бывает?!

Эта мысль, едва ли не первая из тех, что посетили ее, когда она узнала правду, чаще всего поглощала до такой степени, что, обнаруживая себя в детской или в соседнем сквере, Полина долго не понимала, как здесь оказалась. Она словно увязала. В черном и грязном. Страшном, далеком от светлой стороны и от того берега, на котором она ощущала и себя светлой и чистой.

Как можно сохранить рассудок, осознав эту мысль? Как можно не погибнуть? Наверное, как-то можно. Иначе и она бы не балансировала сейчас на тонком парапете, а и правда – летела бы в пропасть. В сущности, жизнь – это и есть балансирование на грани. Каждый шаг, каждый вздох, каждый взмах ресниц – риск, что баланс нарушится.

Страшно. Правда ведь – страшно. Сидеть в сквере, не зная, как пришла сюда – страшно.

В эти минуты рождалось отчаянное желание позвонить Таранич и сказать, что отказывается от финального концерта.

Это решение захватывало до такой степени, что Полина совершенно серьезно начинала изучать собственный контракт на вопрос выплат неустойки. Однажды в каком-то немыслимом порыве она влетела в кабинет Стаса с твердым намерением попросить у него помощи: разобраться в документах и, при крайней надобности, даже финансовой. Закончиться могло чем угодно, если бы у Штофеля не была назначена на этот день важная встреча.

Дырка во времени, в которую Поля угодила против воли, заставила ее еще раз подумать, взвесить все аргументы и отказаться от почти принятого решения. Пара репетиций, концерт – и вычеркнуть навсегда. Забыть, будто и не было.

Это он прятался пять лет – она не станет. Это он сбегал, а она придет играть на его чертовом концерте. Потому что, не сказав ей правды, он ошибался. Ошибался! И доказать ему свою правду сегодня, спустя столько лет, было важно.

В конце концов, Иван сам выбрал такой путь. Он исчез из ее жизни. Но она сможет жить так, словно прошлое ничего для нее не значит.

Отыграв на «Олимпийском», она поставит окончательную точку в том, чем были их отношения для нее.

И в то же время именно сейчас она не могла поставить точку даже в собственных мыслях, загоняя себя в угол обиды. Да, его молчание обижало ее сильнее прочего. Он знал, давно знал, всё знал – и молчал. Молчал пять лет назад. Молчал теперь, когда она отчаянно искала ответы. Молчал даже в Берлине, когда она пустила под откос себя и собственную гордость. И плевать ей на его ночные бдения под ее дверью. Всё пустое! Всё лишь бы оправдаться.

И среди всех своих раздумий, так или иначе возвращавших ее к глупой, гадкой, издевательской нелепости, враз лишившей настоящего и будущего, и в народе именуемой «инцестом», незаметно для себя Полина все чаще стала проводить свободное время, которое находилось в ее бесконечных репетициях, с сыном, открывая покой, которого давно искала, и просто слушая его неиссякающие рассказы и идеи, до бесконечности вспыхивающие в светлой голове.

Постепенно уходило ощущение, что она неродная в мужском мире Штофолей. От того ли, что здесь, в чужой стране, чужом городе, чужой квартире весь ее мир заключался в музыке и сыне, или же от того, что Лёнька ходил за ней хвостиком, отпуская ее на свободу лишь ночью, тогда как она теперь мучительно не хотела ни ночей, ни свободы. Потому что они возвращали ей ее страхи и мысли. А сын – он как щит. Пока рядом, кошмары не заберут ее себе.

Вечерами Лёня уговаривал мать смотреть с ним мультфильмы, под которые выпадал из реальности, примостив голову у нее на коленях. Но едва она пыталась отнести его в кровать, как он тут же раскрывал совершенно сонные глаза и так же сонно бубнил: «Я не сплю!».

Полина привыкала к таким вечерам, из ее обычной жизни остались лишь редкие звонки маме, и порой она спрашивала себя: может быть, вот эта параллельная реальность – это и есть настоящее. Ее собственное, персональное настоящее. И она зря стремилась к несбыточному. Не только потому, что Иван – брат, а потому что он действительно «ошибся». И она ошиблась. И все это время ошибалась.

Лёнька что-то буркнул во сне, как обычно видя уже далеко не первый сон в ее теплом объятии. Она убавила громкость телевизора, когда к этим разрозненным звукам добавилось оповещение о новом письме в электронном ящике.

Полина вздрогнула от неожиданности и потянулась за телефоном, так и замерев взглядом на адресате. Выключала экран и снова касалась его пальцами, чтобы увидеть письмо от Ивана.

i.mirosh@gmail.com

Невозможно.

К черту.

Показалось. Надо «развидеть».

Но письмо никуда не исчезало, продолжая маячить уведомлением. И постепенно приходило осознание: совпадения быть не может. Этот – такой один.

Полина снова дернулась. Просто нервный спазм, который сдержать она не смогла, даже несмотря на спящего на ее коленях ребенка. Если бы она могла отпустить сейчас Лёньку, то обхватила бы себя руками, сотрясаясь в крупной дрожи. Но вместо этого хватала ртом воздух, как рыба, и понимала, что не готова и не понимает.

Зачем? Зачем, для чего? Что он может ей писать? Что еще он может сказать? И хочет ли она это слышать… Видеть. Его видеть.

А ведь видела. Прямо сейчас – перед глазами. Жуткой вспышкой среди черноты, затопившей комнату, в которой она сейчас сидела. Будто прожектором выхватило скрючившуюся фигуру.

Понурившиеся плечи. Поникшую голову.

Мужчину, сидящего на полу у дивана в переговорном зале гостиницы, названия которой Полина уже не помнит. Таким она запечатлела в себе Ивана последний раз. Таким сохранила его память. Раздавленным, сломленным. И это был не тот, кого она любила.

Тень. Боль. Морок.

Сморгнула.

Ее пальцы медленно перебирали светлые волосы спящего сына. Мягкие и шелковистые, какие бывают только у детей. Сейчас она точно знала, как пахнет Лёнька.

Поля негромко всхлипнула одновременно с пришедшим к ней принятием истины этих минут: как бы ни сопротивлялась – не выдержит. Ей надо знать, что там.

Гладкий экран. Запуск приложения почты.

Два слова и прикрепленный файл.

«Прости меня».

Это что? Контрольный в голову? Или мальчик Ваня продолжает в своей заботе о ней топтать ее чувства?

Полина хмуро смотрела на равнодушные буквы, чувствуя, как внутри снова закипает обида и жалость к себе.

Все что он может – просить прощения. За что на этот раз? Почему не оставит в покое? Теребит, не давая забыть.

Закусив губы, сдерживая подступающий к горлу ком, она раскрыла файл и задохнулась. Текст плыл перед глазами, и теперь уже она не понимала, что перед ней. Не понимала и не принимала, только мозг отпечатывал единственную строчку, которая, по всей видимости, была приведена в документе в качестве насмешки. Над ней.

«Вероятность отцовства: 0%».

Полина отшвырнула от себя телефон, будто это была мерзкая склизкая тварь, которую она случайно взяла в руки. И задохнулась от резкой боли, от которой темнело в глазах. Внутри нее, прямо по центру, где таится средоточие жизни, отчаянно жгло – сердце? Говорят, если горит в груди – это точно сердце. А у нее на коленях спит ребенок. Еще не хватало напугать.

Лёньку нельзя пугать.

Он спит. А она – не спит. У нее безумие подступило к вискам. И чтобы не сойти с ума, Полина искала за что зацепиться на этом свете. Что-то реальное. Настоящее. Что-то, в чем будет и правда, и логика обычного нормального человека.

Прямо сейчас, пока еще мелькают обрывки мыслей. О чем там?

Второе Рождество на берегу незамерзающего… он позволил замерзнуть… Он позволил…

Полина встрепенулась. Чуть крепче стиснула пальцы, чтобы не закричать и вытянула голову над затягивающей трясиной, чтобы глотнуть воздуха.

Логический ряд выстроен. Прокрутить его в мыслях и остаться в этой комнате с сыном.

Она проклинала недалеких менеджеров, выславших ей приглашение в проект «Меты». Она ненавидела Таранич за то, что та позволила ей пройти отбор. Она ругала себя на чем свет стоит за то, что сунулась в это заведомо тухлое мероприятие. Всего-то и надо было – «проморозиться». Жить как живется, играть в филармонии, найти любовника. Не знать, ничего не знать ни об Иване, ни о его жизни. Не позволять себе заходить на его территорию. Не позволять себе снова впустить его в себя.

Зачем? Зачем ей еще и это? Брат… Не брат… Какая теперь разница? Какое ей теперь дело? Сколько можно? Словно играет с ней в «верю – не верю».

А она не верит. Больше ни слову не верит, но верит поступкам.

Его матери все и всегда было известно. Удивительное семейство, увязшее в секретах! Полина ясно вспомнила день, когда Людмила Андреевна появилась на ее пороге. Можно ли принять за истину то, что Иван не знал? Как им вообще всем можно доверять? Мила молчала о настоящем отце своего ребенка, Иван молчал о том, что сама Полина – дочь Мирошниченко-старшего.

Молчал даже в Берлине! Смотрел – и молчал. Даже уличных дворняг жалеют, а ее пинали и продолжают пинать каждый по очереди. Чем она заслужила?

Слезы все же покатились по щекам. Ей было бесконечно жаль себя, она жалела о впустую потраченном времени и о том, что совершенно не знает, как ей быть дальше. Чем жить и о чем мечтать.

Ничем не жить. Ни о чем не мечтать.

На мгновение она увидела себя со стороны – в зеркале. Когда умывалась в ванной собственной комнаты. Ледяные струи должны были остудить. Сгладить. Но взгляд лихорадочно пылал. Щеки – покрылись алыми пятнами.

«Сигнальная красная лампочка: не трогайте меня, сейчас взорвусь».

Надо же – осталось. До самых тонких интонаций – осталось в ней. Никуда не делось. И как вырвать из себя – неизвестно.

Она не помнит, как несла сына в его комнату и раздевала ко сну. А ту поездку в электричке… каждую поездку в электричке…

Закрыть кран. Промокнуть лицо полотенцем. И, уткнувшись в него, подавить горестный стон. Не по нему. По себе, той, какой она тогда была. Себя ведь она так и не оплакала – он виноват. Ванька виноват.

Ванька – уже тогда, в той электричке, возложивший на нее будущее, с которым она не знала, как справиться.

Ванька – запустивший щупальца ей в душу, когда перебирал ее мокрые волосы у старой лодки.

Ванька – так глупо, так по-бестолковому влезший в ее сердце, сосуды, клетки организма. Влезший и ошибившийся. Топтавший ее. Каждым своим шагом – топтавший ее.

«Прости меня».

Простить? Можно простить сломанную жизнь?! У них не будет, не может быть другой попытки!

Полина зло хохотнула и вышла из ванной. Постель. Шелковистая простынь. Влажное тело. Жар. Тремор. Потолок. А на потолке – будто проекция ее памяти.

Он сидел с ней плечом к плечу на диване, уткнувшись в свой ноутбук, в их маленькой квартирке в Одессе пять лет назад. И она – точно так же, за ноутбуком. Их руки могли бы соприкасаться, если бы не были заняты. Их глаза могли бы видеть друг друга, если бы не были сосредоточены на экранах.

«Зорина, не высовывайся», - бормотал он, чуть пихнув локтем ее плечо.

«Да не видят меня! – бурчала она в ответ. – У меня ж лампочка[1]!»

«Это не повод на рожон лезть. На кемпера[2] напорешься – будешь знать».

«Ой-ой! А ты мне зачем?»

Ванька повернул к ней голову, и в глазах его, сейчас немного ошарашенных, вспыхнули золотые смешинки, которые всегда, с первого дня заставляли ее ненадолго задерживать дыхание.

«Сначала тебя от мужиков пасешь, потом от счастливых обладателей Ёлки[3]?» - изогнув бровь, поинтересовался он.

Полька повторила его жест и фыркнула:

«И только попробуй сказать, что у тебя есть варианты!»

«Даже пытаться не буду. Не отвлекайся. Башню видишь?»

«Неа, где?»

«Не там смотришь. Левее. Давай туда? В замес не лезь, ок?»

«Обещаю вести себя хорошо», - усмехнулась Полька, устраиваясь в подходящих кустах «левее», как Ванька велел, и сводясь на замеченный трассер вероятной арты, в то время как его Т-55А рванул в сторону, где шло бодрое танковое рубилово. Мирош не мог не петушиться. Его всегда тянуло потанковать, собрать наградки, прокачаться. Вроде, и не школота, а вел себя иногда еще хуже со своим бешеным азартом. Но он был лакером[4]. Очевидным лакером, во всяком случае, в игре. Вот и сейчас, только пока доехал до эпицентра, этот нагибатор-гиперстатист[5] напилил себе горстку французиков.

Полька же рассматривала это безобразие, слабо дамажа[6] высвеченных противников, а больше разглядывала карту, не особенно удобную для арты – злобный рандом подсунул им Южный берег.

«И вот кто бы рассуждал о замесах, - среди замечаний о схожести пейзажа с реальностью, пробормотала она. – Новой отметки на ствол не хватает?»

«Крайне! – не отвлекаясь, ответил Ванька, долбанув ваншотом[7] по вафле[8]. Хохотнул и рявкнул: - Видала?»

Но в эту самую минуту Полина увидала совершенно другое: летящего на нее крэзанутого светляка[9]. Тот отчаянно расстреливал в нее свой барабан, умудрившись в итоге разбить собственную консерву о догоравшую тушку Полькиной Пантеры.

«Ну класс!» - ошарашено выдохнула она.

«А? – отозвался Ванька, быстро глянув на ее экран. Потом поднял глаза на Зорину и присвистнул. – Блин… Ну прости, Польк!»

«Эх ты! – рассмеялась она. – Пастух!»

И вслед ее словам на Ванькину голову обрушилась подушка, безусловно контузившая командира их незадачливого взвода.

Свою же голову она в эту ночь, пять лет спустя, где-то на краю света прятала совсем в другую подушку, пытаясь заснуть ради нескольких часов безмятежного покоя, которого она была лишена, пока бодрствовала.

Но, как ни странно, утром проснулась отдохнувшей и… спокойной.

То, ночное, кошмарное, морочное, осталось во тьме пробежавших мимо нее часов. Она захлопнула его, будто не было. И изо всех сил вцепилась в солнечное утро и игру бликов на окне за ролетами. Как тогда, когда жевала имбирь и восхищалась золотым светом пришедшей весны и свободы. Сейчас была середина лета. А она – так и не освободилась от поводка. Но какая в сущности разница, когда вся жизнь построена на лжи – своей и близких людей.

Сознавая это, она не позволяла себе задумываться ни на минуту, с еще бо?льшим остервенением взявшись за планирование досуга наступившего дня, которого и без того было немного. Она и так вывернула себя наизнанку – куда дальше-то? И вот такой, мясом наружу, сидела за завтраком рядом с сыном и отчаянно искала новое занятие, которое не даст ей вернуться к себе вчерашней. К себе – ночной. К себе – тоскующей по Ивану.

Решение пришло одновременно с Лёнькиной изумленной репликой: «Диснейленд не в Америке, что ли? А как же аттракционы?!»

Выглядел мальчишка потрясенным, будто бы сделал самое разочаровывающее открытие в своей жизни.

«На Кони-Айленде аттракционы», - мимолетно вспомнилось ей. Но стоило произнести вслух, и она, почти как накануне, захватила ртом побольше воздуха и… велела Лёньке собираться.

Словно в новом витке спирали время помчалось быстрее, отмеряя часы до возвращения в Киев.

Напустив на себя деловитый вид, Полина провозгласила это время «Периодом путешествий» и теперь каждый день ехала в новом направлении в неизменной Лёнькиной компании. Провожая их по утрам, Стас беззлобно бухтел что-то о предательстве со стороны сына, но, кажется, в их странном сообществе это мало кого волновало.

А когда неминуемо наступил час отлета, Полина испытывала странное чувство неприкаянности и бездомности. К Киеву пока не привыкла, как бы сильно он ей ни нравился, Одесса наполнена горечью, чужая страна в понятие «дом» не укладывалась. Ленька отчаянно путался под ногами, фланируя из комнаты в комнату под видом оказания помощи.

У нее получилось отсрочить агонию на несколько суток. Но что делать дальше, когда вернется в свой персональный ад, Полина не представляла. Она словно бы раздвоилась. Одну часть себя, обнаженную, бьющуюся в истерике, испуганную и несчастную, запихнула в самый дальний шкаф, куда-то в угол на верхней полке – и заперла там на ключ. Она скреблась, просилась наружу, срывала голос, исходя криками о помощи. Вторая – все контролировала. Тело, мысли, события. Она улыбалась и делала вид, что все хорошо.

[1] Лампочка/Лампа – термин в онлайн-игре World of Tanks, означает перк (дополнительную специальность экипажа) «Шестое чувство» за символ лампочка. Появление (зажигание) «Лампочки» означает обнаружение танка врагом.

[2] Кемпер - игрок, который постоянно отсиживается в засаде и стреляет лишь тогда, когда вражеский игрок, ничего не подозревая, проезжает мимо, либо оказывается в прицеле дальнобойного орудия.

[3] Ёлки - французские легкие танки AMX ELC bis ELC EVEN 90. (Прозвище происходит от слова ELC в названия танка).

[4] Лакер — (от англ. «luck», — удача, везение) везунчик, удачливый.

[5] Нагибатор — прозвище игрока, имеющего хорошие результаты за бой или же в целом по игре. Статист — игрок с хорошей статистикой боёв. Также игрок, для которого улучшение игровой статистики является основной целью в игре.

[6] Дамажить — (от англ. «damage», — ущерб) наносить урон/повреждения выстрелом или тараном.

[7] Ваншот — (от англ. «One shot», — один выстрел) убийство с одного выстрела танка со 100% прочности.

[8] Вафля — немецкая ПТ-САУ 10 уровня.

[9] Светляк — игрок на быстром танке, разведчик. Обычно это лёгкие или средние танки с высокой скоростью и хорошим обзором.

Обратный полет не без помощи мелкого оказался значительно веселее, чем когда Полина летела со Стасом в Нью-Йорк. Чрезмерно возбужденный Лёнька развлекал не только их, но и сидящих поблизости пассажиров, к счастью, крайне благожелательно смотревших на его бесплатное представление. И только когда у мальчишки, наконец, закончился заряд энергии, и он улегся на перезагрузку, Полина снова оказалась в вакууме реальности, которая уже наступала. Ту, из шкафа, выпускать нельзя никак. Но как не позволить сдохнуть этой, которая дает ей держаться? И все больше склонялась к тактике игнорирования – не Мирош ли гуру игнора? С него и возьмет пример.

Если только сумеет.

Из аэропорта Стас не спешил отправляться сразу в Одессу. Предложил подвезти. Проснувшийся Лёнька прыгал вокруг них, но в какой-то момент вцепился в ее ладонь. И когда шофер устраивал в отцовском автомобиле По?лин чемодан, как-то очень неожиданно и настороженно спросил:

- А мы домой едем? Да?

- Домой, - отстраненно отозвалась она.

- Маму отвезем, - подмигнул сыну Стас и открыл дверцу, - а ну живо по местам!

Устроив сына в детском кресле, Полина села рядом.

- Не хочешь завести бизнес где-то поближе? – ворчливо посетовала она Штофелю, откидывая голову и прикрывая глаза.

- Через год я войду в пятерку богатейших людей страны. Не учи большого дядю делать деньги, - расхохотался он. – Устала?

- Перелеты в твои Штаты – издевательство над организмом!

- Это с непривычки, - Стас изучавший до этого часто меняющийся вид за окном, повернул к ней лицо. Несмотря на короткую вспышку веселья, оно сейчас было не менее настороженным, чем у Лёни. – Ты уже решила, как будешь дальше?

- Как-то буду… Но концерт отыграть надо. Бросить сейчас… - она помолчала и нервно хохотнула: - Пора улучшать карму.

- Что? Сильно загажена?

- Тебе ли не знать!

- Перестань. Все честно. Могу я что-нибудь еще для тебя сделать? Не знаю… что угодно… У меня ведь тоже долги.

- Нет, Стас, спасибо, - вздохнула она. – И за то, что вытащил из Киева, – тоже спасибо, правда.

- В любом случае, звони. Если что, отправлю за тобой вертолет и увезу… не знаю… куда ты хотела бы попасть?

- Понятия не имею… Но я подумаю, если что…

- Подумай, - Стас медленно кивнул. А потом, словно поколебавшись, продолжил – неуверенно и совсем непохоже на себя: - У тебя просто есть друг теперь, хорошо? Какая уже разница, с чего начиналось? Я помогу тебе. Ради тебя и ради него, - он кивнул на притихшего мальчугана, который хмурился все сильнее. Кажется, у обоих мужчин Штофелей сейчас шел усиленный мыслительный процесс.

- Хо-ро-шо, – она тоже взглянула на сына и, переведя взгляд на Стаса, буркнула: - И не смотри на меня так!

- Я тебе говорил, что женюсь скоро? Расслабься. В октябре.

- Давно пора.

- Для бывшей – ты крайне великодушна.

Полина совершенно отчетливо понимала, что скажи она только слово, сделай одно-единственное движение ему навстречу, и не будет ни свадьбы в октябре, ни других женщин в его жизни. Но сознавала она и другое – если возвращаться к Стасу, то всерьез и навсегда. Больше она не имела права играть его чувствами, прячась за ними от настоящего. Но если она когда-нибудь и вытравит из себя болезнь, которой отравлены ее мысли и сердце, то заставлять Штофеля ждать ей не позволит совесть.

- Кажется, я никогда от тебя не скрывала, что буду только рада, - улыбнулась Поля.

- Не скрывала, - легко согласился он, пожав плечами. После чего поморщился и стал разминать шею. – Обещаю прислать приглашение на свадьбу… золотую.

Полина в ответ вяло кивнула.

К Оболонской набережной они подъезжали, перебрасываясь короткими репликами, – все устали. Лёнька же, приникнув к окну, непривычно для всех помалкивал. И лишь оказавшись во дворе высотки, где жила Полина, ошарашенно взглянул на родителей. Молчал он ровно до тех пор, пока они выбирались из машины. Шофер направился к багажнику, а Лёнька обеспокоенно озирался у отца на руках, пока не выдал матери вердикт обвиняющим тоном:

- Это не дом!

- Это мой дом, - улыбнулась она, потрепала его по голове и, потянувшись к его мордашке, ласково поцеловала в щеку.

- И мы будем жить здесь? – спросил он, резко отстранившись и цепко впившись в ее глаза. Сейчас его лицо было даже чуть выше ее. Непривычно. И близко.

Полина обернулась к Стасу с явной просьбой во взгляде. Тот выдохнул. Подбросил Лёньку в воздух и с улыбкой заговорил:

- Нет, Штофель. Просто мама – девочка. Девочкам надо помогать. Как бы она чемодан сюда везла сама, а? Сейчас она пойдет домой, а мы к себе поедем? Ты же скучал по дому?

- Не очень, вообще-то, - буркнул Лёнька.

- А что делать? – пожал плечами Стас. – Саш, чемодан достал?

Саша засуетился, подкатывая к ним багаж, пока Поля делала удивительное открытие, в очередной раз переворачивающее весь ее и без того хрупкий, истончившийся мир: она тоже не особенно скучала по дому, пока рядом все время крутился сын. И оказаться в пустоте квартире без такого уже привычного щебета ей совсем не хочется. Но решительно тряхнув головой, прогоняя эти странные и несвоевременные мысли, которые обязательно воскресит в себе, когда останется одна, она посмотрела на мальчика.

- Ты, когда приедешь, позвонишь мне и все расскажешь.

- Почему ты не можешь поехать с нами?

- Лёня, я же объяснял, - вклинился Стас, пытаясь сохранить в голосе легкость, но Полина видела, что та дается ему непросто. – Мама здесь работает. Феей из пианино. Она не может все бросить и отправиться с нами. Феи… они… - подбирая слова, он посмотрел на бывшую жену, нахмурился всего на одно мгновение и продолжил: - они же не выбирают, кем им быть, они сразу такие.

Лёнькина нижняя губа неожиданно задрожала. Как тогда, на пляже в Затоке, когда он кричал, что ему не больно и что он не нарочно упал – лишь бы не разочаровать ее. Лишь бы она не прервала прогулку, сократив хоть немного время пребывания вместе. Такой маленький, а уже просчитывал наперед.

Полина растерянно смотрела на сына, не зная, как поступить. Но разве могло быть иначе, когда ее стало так много в жизни Лёньки? И Стас настаивал. Кому от этого теперь лучше?

- Мне нужно идти, - быстро проговорила она и порывисто отступила на шаг.

- Мама! – выкрикнул мальчик, всем телом рванувшись за ней. Только Стас его удержал.

- Сейчас ты поцелуешь ее на прощание, а потом поговорите в скайпе, - нарочито спокойным голосом заговорил он, а сам в это время буравил Полину тяжелым больным взглядом.

Полина ответила ему не менее хмурым выражением лица, быстро поцеловала сына и потянулась за чемоданом.

- Я буду ждать, - подхватывая спокойный тон Стаса, сказала она.

- Мам! – снова выкрикнул Лёнька, но Штофель слегка встряхнул его.

- Мама обязательно приедет к тебе в гости, - безапелляционным тоном сообщил сыну он.

Полина дернулась. В гости…к собственному ребенку… Дикость!

Не может быть, чтобы он это сказал. Но что еще он мог сказать, Господи?

А что ей сказать? Подтверждать?

- Обязательно приеду. Постараюсь очень скоро! – вмиг пересохшими губами произнесла Поля. И теперь зазвенел уже ее голос.

- Так, все, расходимся, - проскрежетал Стас, отчаянно сжимая тельце мальчика в руках. – Маме пора, нам далеко ехать. Пошли.

Он рванул к машине, и за его суетой и порывистыми движениями Полина рассмотрела растерянность, которую он никогда не демонстрировал ей с тех пор, как она сообщила ему о разводе. Тогда это длилось лишь мгновение. Потом, придя в себя, он действовал напористо, объявляя свои условия, капля за каплей уничтожавшие ее надежды расстаться по-хорошему. Он не отдаст ей Лёню. Он не станет отпускать его к ней в гости. Он не позволит им видеться. Ни раз в неделю, ни раз в месяц, ни раз в год. Даже под его контролем. Никогда.

Получи: машину, квартиру, деньги на карточный счет. Получи что угодно. Сына – нет.

Он не ожидал, что она так сможет, а она смогла.

И отрезала от себя окончательно то, что не успело врасти. Не ее вина, что потом он изменил решение, когда Лёнька начал спрашивать. Но ее вина – что она с ними со всеми это сделала.

Стас был отходчив. Остыл. Лёнькино благополучие для него важнее собственных обид. И, как оказалось, По?лино тоже.

Штофель поставил ребенка на землю, открыл дверцу машины и обронил:

- Садись, поехали.

Лёнька только взвыл еще громче.

Стас затравленно глянул на Полю:

- Иди уже!

Она кивнула и медленно пошла к подъезду, оглядываясь на каждом шагу. Лёнькин крик отдавался в голове, и ей самой хотелось кричать, он она лишь сильнее закусывала губы.

А то, что случилось потом, Поля и сама не успела осознать. Только одновременно со Стасовым криком: «Лёня!», - ей в ноги толкнулся разгоряченный комок, означавший целую жизнь, – всем своим небольшим весом. Маленькие руки обхватили колени, вцепились накрепко, а зареванное личико было поднято вверх.

- Я хочу с тобой! – захлебывался плачем Лёнька. – Мама! Я хочу с тобой!

Ноги у нее подкосились, и она опустилась рядом с ним, прижимая к себе худенькое тельце. Чувствовала слезы, катившиеся по щекам, и ком, не дающий вздохнуть. Из последних сил она подняла голову, сжимая Леньку еще крепче, и посмотрела на Стаса.

А он не мог оторвать от них глаз. Черных, испуганных. Видит бог, он все на свете отдал бы, чтобы было иначе. Видит бог, он хотел сейчас обнимать одновременно и эту женщину, и этого ребенка. Видит бог, у него достало бы сил сделать их счастливыми.

Но все, что у него было – право выбирать.

Или – или.

Он сглотнул, утопая в прозрачно-льдистом взгляде Полины, и понимал, что его решение уже принято. Задолго от этого дня. Если можно любить сильнее – он будет любить сильнее. Ради Лёньки. Она видела, как Стас медленно растянул на губах улыбку по своему лицу, облачаясь в доспехи. Потом зашагал к ним, присел на корточки и потрепал детскую голову, зарываясь пальцами в светлые волосы.

- Ну и что за концерт вы тут устроили? – со смешком поинтересовался он. – Хочешь пожить с мамой?

- Да! – выдохнул между всхлипов Лёнька и отчаянно закивал.

- Так бы и сказал по-человечески, а то нюни распустил. Полин, ты как?

- Не шуми, - проговорила она. – Если ты не против… Недолго, на сколько отпустишь.

- Все зависит исключительно от твоего расписания, драгоценный мой министр культуры, либо я пришлю к вам Лену, - мягко ответил он, а потом вытолкнул из себя: - Только обещай мне звонить почаще. И когда он соскучится – привези обратно. Или я сам примчусь.

- Да, конечно, - быстро закивала Полина. – Но Лену, наверное, попроси приехать.

- Не вопрос. Лёньк, - Стас повернул голову к сыну, уткнувшемуся мордашкой Полине в шею. – Дружище, бросай хлюпать носом. Давай, ты за главного. Веди себя хорошо, маму не обижай. Она девочка и фея. Их вообще нельзя обижать.

- Я взрослый! – пробухтел маленький Штофель, не отрываясь от матери.

- Я в курсе, - Стас снова сглотнул, не без труда. И глянул на прибалдевшего водилу: - Саша, Лёнькин чемодан тоже доставай. Поль, я вас в квартиру-то хоть подниму, да?

Она снова закивала, опасаясь, что, если заговорит, разревется пуще прежнего, как и Ленька.

Он и правда поднялся с ними на лифте. Занес в квартиру вещи. Поцеловал на прощанье сына. Полину тоже обнял. Спокойно и уверенно. Когда он принимал решения, его движения становились размеренными и четкими. Он будто бы задавал своему телу и своим мыслям алгоритм действий. И всего лишь следовал ему. Но это не значило, что чувства не прорывались. Как на пороге, когда уже выходил. Он обернулся, с неприкрытой нежностью взглянул на нее и коротко сказал:

- Не сходите с ума, ладно?

- Мы постараемся, - виновато улыбнулась Полина. – Ты не беспокойся, все будет хорошо.

- У тебя вариантов нет, - хмыкнул Стас. И ушел с глаз, навсегда оставшись в жизни. Другом.

А в это самое время по ее квартире бродил маленький мальчик, присматриваясь, оглядываясь, вступая в свои права – куда только слезы делись. И теперь уже она ходила за ним хвостиком, наблюдая, до тех пор, пока, остановившись посреди кухни, он не спросил звонким и удовлетворенным голосом:

- А что на ужин?

- А что ты хочешь? – чуть помешкав, спросила Полина, понимая, что ужинать им нечем. И затаила дыхание, с восторгом ожидая его ответа.

- Молоко и печенье! – постановил ребенок.

- Тогда – в магазин!

Глава 23

* * *

Билборд, возвышающийся над проспектом и, соответственно, над их головами, перечеркивал действительность яркими алыми буквами: День независимости. НСК «Олимпийский». «Мета» с симфоническим оркестром и Полина Штофель. «Berlin. Re-entry».

Требование разместить на афишах и ее имя принадлежало ему, оно всплыло в последний момент, когда их уже практически отдавали в печать. Недостаточно только образа на обложках и фото. У нее есть имя. И, как все прекрасно понимали, далеко не последнее в мире музыки. Таранич, неожиданно покладистая, идею подхватила. В ее не самой дурной голове зародились новые мысли – взяться за Штофель и таки сделать из нее украинскую Кейко Мацуи. В конце концов, законы шоу-бизнеса требовали новых имен. А у Полины уже были свои диски и растиражированное не без помощи «Меты» в широкие массы лицо. Узнаваемое.

Здесь, на этом фото, которое растянули по билборду, они стояли рядом с Иваном, держась за руки, на пароме под одним из мостов Шпрее. Фото было из их последней фотосессии в Берлине. После… после всего. На следующий день после того, как она съехала в другую гостиницу. Два робота, отыгрывающих на камеры то, что сдохло и отдавало душком.

Иван негромко хмыкнул, вынул из кармана телефон и щелкнул кадр. Пусть будет.

- Эти фотки на вашем сайте болтаются уже месяц, взять и скачать совсем не судьба? – хмыкнула Славка за его спиной.

- Пираньям слова не давали, - отозвался Иван, повернувшись к мелкой Таранич. Та в ответ на его слова широко улыбнулась, обнажив хищные зубки.

- А вообще вы хорошо вместе смотритесь, - как ни в чем не бывало, заметила она.

- Это я знаю. Ладно, поехали! Опаздываем.

Без лишних слов Слава забралась в его машину, он сел следом. Как так вышло, что теперь она моталась с ним, он и сам толком не понимал, но, когда его посещала очередная гениальная идея, начинало нести. Последняя была слишком важна, чтобы рассказывать о ней Марине – очередного коммерческого проекта за столь короткий срок он не потянет, да и с обязательствами по взаимному согласию практически покончено, немного уже осталось.

А это, свежее, новое – сделано должно быть ровно так, как он и задумывал. Потому и вспомнил о Славке. Сейчас их в команде трое было. Она, Фурсов – куда без него и сам Иван.

Еще студия звукозаписи черт знает где за городом. Маленькая, домашняя, очень уютная. И не видавшая таких денег, какие Ванька готов был платить.

Они разрывались. Потому что пока еще не поставила точки в своем существовании «Мета», просто давно уже все пошли дальше, дальше прошлого и дальше одной группы. И они были почти счастливы, творя и вытворяя сейчас втроем, почти не надеясь на положительный результат и даже не представляя, что выйдет из их авантюры.

Добравшись до «SmileStudio», где записывались черновики к берлинскому альбому и где с незапамятных времен проводились их репетиции, Ванька выдохнул и взглянул на часы. Почти одиннадцать. Без трех минут. Возможно, Полина уже внутри. Возможно, она уже все решила. Что решила?

Тот факт, что на финише она не ушла с дистанции, обнадеживал. И он же пугал. Стальные нервы? Или теперь уже и правда стало все равно?

Но за эти недели она так и не связалась с Таранич на предмет расторжения договора, чего Иван, положа руку на сердце, побаивался. Зато регулярно выходила в скайп, обсуждая детали концерта. Начиная с оргвопросов, заканчивая платьем и прической. Как будто бы это имело значение! Но он бы и этого не знал, если бы не докладывала Славка. От пираньи толк определенно присутствовал.

На парковке По?линого Инфинити не наблюдалось. Несколько мгновений он оглядывался вокруг себя. Потом рассердился. Потом порывисто захлопнул свою машину.

- Вообще-то, она тоже может опаздывать или приехать на такси, - брякнула Славка. Вся история в деталях была ей не известна. Фурса только однажды просветил ее на тему того, что пять лет назад Полина и Ванька расстались из-за недоразумения и до сих пор его не разрешили. Это объяснение ее устроило. Его хватало для того, чтобы уяснить, зачем Мирош затеял авантюру, в которую они влезли сейчас втроем втайне от матери. Конечно, в шоу-бизнесе Рыба-молот была мастодонтом. Но и Слава впитывала в себя все, как губка. Глупость несусветная, но за успехом именно сейчас они и не собирались гнаться. Все дышало, как влажный воздух дождливого августа, до обеда раскаленного солнцем, наэлектризованного тысячей эмоций, что они проживали, а после полудня – врывающегося грозой в их мир.

Иван ничего ей не ответил. В напряжении, овладевшем им, он и сам наэлектризовался до предела. Они вошли в репетиционный зал, когда все уже собрались. Все, кроме Поли. Он сжал челюсти и двинулся к микрофону, здороваясь по пути со всеми присутствующими. Виделись все недавно. Только на прошлой неделе вернулись из тура по городам и весям не только родины, но и зарубежья. Испанские веси, к примеру, были восхитительны, хотя жизнь в самолетах порядком уже утомила.

- Ну что? Времени терять не будем? – совершив круг почета, состоящего из приветов и рукопожатий, поинтересовался Иван. – Работаем?

- Снежной королевы еще нет, - не без насмешки отзвучала в качественной акустике зала Рита-скрипачка. Это прозвище прилепилось к Полине и здесь – с его, Мирошевой, подачи. Однажды при ком-то так назвал – и понеслось. – Опять Комогоров будет на все руки мастер?

- Мои руки оставь мне, - проворчал Тарас.

- Стану первой скрипкой, тоже опаздывать начну, - не удержалась от нового подкола Рита, но развивать мысль, к счастью не стала – Ванькин взгляд заставил ее язык моментально присохнуть к нёбу. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Она видела билборды. И По?лино имя на афише отдельной строкой ей покоя не давало. Возможно, сегодня это будет тема номер один в их курятнике.

- Станешь первой – и поговорим, - с хищной тигриной улыбкой подмигнул Рите Иван и нагло уселся за ее рояль. Пальцы его быстро пробежались по клавишам, нащупывая нужный ритм. И, вновь окинув взглядом присутствующих, он запел, чтобы заполнить собственным голосом их перешептывания, мучительный отзвук ожидания и колотящееся в груди сердце.

Он увидит ее.

Сегодня он ее наконец-то увидит после стольких недель одиночества.

После стольких недель отчаянной, холодной тишины, которую он переплавлял в новую музыку. Хрустальную, ледяную музыку.

Брожу пилигримом в кедах,

Что помнят и пыль Берлина,

Подъемные краны улиц,

Как башни, взмывавших в небо.

Я пел им свои ригведы.

Я в них целовал Полину.

Они из огня вернулись,

О них моя быль и небыль.

Шаги по весенним шпалам,

Жара у рыбачьей лодки,

В ладонях – и мир, и космос.

А в пальцах – все звуки света.

Мне сколько ни дай – все мало,

Вся память – как из осколков.

Есть только рояль да голос.

И жизнь в пилигримьих кедах.

- Доброе утро, - раздался спокойный голос, едва Иван замолчал. Полина без суеты шла по проходу к роялю, ни на чем не останавливая взгляда. Такого же спокойного, как и тон, и выражение лица, и походка – ничто не отражало промчавшегося в ней урагана всего лишь от нескольких строк, услышанных ею на пороге студии. – Прошу прощения за опоздание.

Он резко вскинулся, задрал голову и уставился на нее. Дыхание сбилось – не от того, что пел. От этого у него не бывало больших сбоев. От того, как садануло под ребрами.

- Привет, - медленно произнес Ванька, даже не потрудившись прочистить горло, сейчас захрипевшее.

- Здравствуй, - отозвалась она и отвернулась, в поисках, куда пристроить сумку. Не видела его взгляда – жадного и горячего, ощупывавшего ее всю, тонкий стан, светлые волосы, узкие щиколотки, легкую по погоде одежду. Он так и замер за ее роялем не в силах сдвинуться. И всматривался в нее, не замечая воцарившегося молчания, ничего на свете не замечая, кроме По?линых движений по залу. Что она чувствовала? Что-то же она чувствовала?

- Опоздала, - выдавил Иван из себя, чтобы только снова вызвать звучание ее голоса.

- Да, - согласилась она, - так получилось. Но не хотелось бы и дальше терять время. Да?

- Да, - как завороженный, повторил он.

- Тогда, может быть, ты позволишь?.. – кивнула она на место за роялем.

Иван вздрогнул, глянул на клавиши и нервно рассмеялся. Вскочил, демонстративно поклонился, обеими руками указывая ей на банкетку, и проговорил:

- Пожалуйте!

- Благодарю! – в тон ему быстро ответила Полина.

Она привычно расположилась за инструментом и подняла голову, наблюдая за Иваном.

- Детский сад, штаны на лямках! – громогласно провозгласила Марина, заставив вздрогнуть не только их, но и всех, кто следили за происходящим с некоторым любопытством. Об их романе не трепался только ленивый с того далекого, никем не забытого поцелуя на съемочной площадке. Сейчас виновники торжества не целовались, но напряжение достигало максимума. Всю эту фантасмагорию Таранич наблюдала с порога, не давая о себе знать. В руках ее был здоровенный пакет с выпечкой. Следом плелся Боднар со стаканами. Тревогу в ее глазах слизало, как не было, и она бодро продолжила: – Все в сборе? Слава яйцам! Вик, с тебя кофе на всех. Карандаши! Поздравляю, мы на финишной прямой. Еще рывок, и стадион наш. Билеты раскупаются, как никому и не снилось. По этому поводу я нажрусь, когда мы закончим. Мирош! Хватит сопли развозить. Арбайтен унд копайтен!

- Слушаюсь, моя белая госпожа, - расхохотался Иван. И двинулся к микрофону. От него искрило.

Глядя на его удаляющуюся спину, Полина незаметно выдохнула, но, собирая все свои силы, продолжала держать себя расслабленно и спокойно. Главное – отработать день. Минус один. Остальное – потом. И, не позволяя себе уточнять, что именно «остальное», она замерла в ожидании начала.

Ванька прошел к своему месту, обхватил ладонями стойку. Повернулся к остальным и проговорил:

- Ну, сначала начнем? С «Девочки…»? – эта песня всегда звучала для раскачки. Всю жизнь. С самых истоков. – Кормилин, вперед.

Ударник кивнул. Отсчитал барабанными палочками ритм и зашпарил по установке в расслабленном темпе. Следом вступил Фурсов. Иван приник губами к микрофону и запел, сначала негромко, но чем дальше, тем сильнее проникая каждой молекулой выпускаемого воздуха в идеальную акустику репетиционного зала, наполняя его собой и не оставляя места ничему другому.

Поля была за его спиной. Играла за его спиной. Песню о себе – за его спиной. И все, что ему было надо от этой жизни – это оглянуться и поймать ее взгляд. Чтобы, в конце концов, понять – что же там, за его спиной? Крылья человечьи? Или пропасть, из которой никогда уже не выкарабкаться?

Всей кожей он ощущал ее присутствие. И это было во стократ сильнее, чем когда они начинали в марте. Мощнее. Страшнее. Желаннее.

Она молчала. Все эти дни с его письма – молчала, заставляя его раз за разом представлять себе ее возможную реакцию. Мучила? Наказывала? Едва ли. Пыталась осознать случившееся разом? Возможно. Это с ним уже пять лет. Для нее срок слишком короткий. И все – в ее душу. И грязь, и свет. А ведь он хотел оградить ее. Всегда, с самого начала. Лишь бы только она осталась его – чистой, как снег, королевой. Девочкой со взглядом прошлой зимы.

Девочку с дыханьем январской луны

И не позабыть, и не спутать.

Девочка со взглядом прошлой зимы,

Мне б тебя рассветом уку...

Неожиданно даже для самого себя Иван замолчал, пока инструменты продолжали играть. Замолчал, не в силах не то что спеть – произнести – ни слова. И с изумление обнаружил, что пальцы, вцепившиеся в стойку, подрагивают. Наверное, точно так же подрагивал и голос – заметил ли кто, кроме него сейчас? Нельзя было не заметить. Полина – наверняка. Полина, которая за его спиной впервые за столько недель. И по-настоящему – за столько лет.

Можно.

Теперь все можно.

Иван повернулся к ней. Так, как она мечтала с первого дня, как пришла в проект. Чтобы скреститься взглядами.

- Поля… - позвал Мирош.

- Что-то сделать по-другому? – спросила она, подняв на него глаза, в которых не было ничего, кроме вопроса.

- Да.

И ему снесло крышу. Уже в следующее мгновение он оказался возле нее схватил за руку и, заставив подняться, поволок на выход, едва ли расслышав возмущенный возглас Маринки, возвещавший о неизбежной расправе над «гаденышем», и успокаивающий звук Фурсового голоса: «Оставь их в покое! Дай ему двадцать минут!»

Не расслышал, конечно. Только чувствовал По?лину руку в своей руке, выныривая из ставшего душным и тесным репетиционного зала.

- Отпусти меня, - возмущалась та и отчаянно дергала ладонь из его пальцев. – Ты свихнулся? Куда ты меня тащишь?

- Поговорить!

- Я не хочу с тобой разговаривать!

- Захочешь.

- Нет! – она снова дернулась.

Но тщетно – он уже впихнул ее в какое-то совсем крошечное темное помещение без окон, клацнул выключателем, освещая его в одно мгновение, и быстро прикрыл за собой дверь. Обернулся к ней. Его грудная клетка тяжело поднималась и опускалась, как если бы ему было трудно дышать. А зеленый взгляд, прикованный к ее лицу, странно застыл. Словно бы он удерживал себя от какого-то шага.

- Выпусти меня! – выпалила Полина. – Я закричу!

Сказать он уже ничего не мог. Только мотнул головой и шагнул к ней. В замкнутом пространстве и отступать было некуда. Воздуха не стало. Совсем. Только он. Только его продолжающая часто вздыматься грудь перед ее глазами. Бледность, разлившаяся по лицу. Лихорадочный блеск застывших глаз.

Ванькин рот едва заметно вздрогнул, будто бы он что-то произнес. Но не вырвалось при этом ни звука. Лишь долгий выдох, коснувшийся ее лица через бесконечные пять лет. А потом он наклонился и захватил в плен ее губы отчаянным поцелуем. А ее тело – пылающим объятием.

Его жар в одно мгновение заполнил все естество, и Поля приникла к нему в желании чувствовать каждой своей клеткой. Она дрожала, вся дрожала, отвечая на его поцелуй и испытывая болезненное опьянение, охватившее ее в одно краткое мгновение, до тех самых пор, пока в голове не застучала отчаянная мысль: она ему больше не верит… не хочет… Его не хочет… Она здесь не ради него, а чтобы покончить с этой дурацкой историей.

И с силой оттолкнув Ивана от себя, Полина зло проговорила:

- Не прикасайся ко мне! Никогда не прикасайся ко мне! – и подтвердила свои слова звонкой пощечиной.

Он лица не отвернул. Лишь немного. В момент удара. И теперь там, где полотно его кожи было белым, расцвело ярко-алое пятно. Ладонь потянулась к щеке, а взгляд продолжал прожигать ее насквозь. Ванька. Ее Ванька. И давно уже не ее. Как и она – только его, но теперь уже…

- Я тебя люблю, - медленно и отчетливо произнося каждый звук, выговорил Иван.

- Неважно!

- А что важно?

- С тобой это больше не связано.

Иван сжал зубы и снова шагнул к ней, нависая над ее лицом, злыми, растерянными глазами. И внутри него клокотали так и не высказанные слова, которые, сбивая друг друга, рвались наружу, не достигая своего берега. Кроме единственных, которые считал самыми важными, готовый повторять их столько, сколько это будет нужно.

- Я тебя люблю, - упрямо шепнул он, ожидая хоть какого-то отклика в ее чертах, которые знал целую жизнь и которые за прошедшие годы, кажется, стали другими. Чужими?

- Это твои проблемы, - медленно проговорила Полина, не отводя от него мрачного взгляда, - если, конечно, это правда. Ты столько раз выставлял меня дурой, что любой усомнится.

Иван закрыл глаза. Ненадолго. Меньше хода секундной стрелки на часах. Меньше на двоих разбившейся вечности. А когда распахнул их вновь, ей показалось, что там, внутри, что-то выгорело, обессилело.

- Имеешь право, - устало и отстраненно кивнул он.

- В отличие от тебя, - вытолкнула из себя Полька, чувствуя, как сбивается дыхание. Она впечатывала себя в стену, увеличивая расстояние между ними и не позволяя пробиться тоненькому голоску веры в то, что он говорит правду.

- И тем не менее, я все еще люблю тебя. А ты все еще не понимаешь по-простому, да? Объяснять долго и сложно?

- Это ты не понимаешь! Привык все за мой счет? Не выйдет! – ее лицо оказалось рядом с его, глаза в глаза. – Любишь меня? Прекрасно! Вот и оставь в покое!

Теперь он молчал. И бог его знает, сколько ходов сделала проклятая секундная стрелка. Но, едва поймав ее взгляд, Ваня не мог его отпустить. Просто смотрел и слушал ее гневное дыхание. А сам почти не дышал, ощущая лишь ухающее сердце, рвущееся из грудины к ней.

- Хорошо, - хрипло прошептал он, наконец, когда молчать дальше стало уже невозможно. – Хорошо, Поль… Можно я еще раз тебя обниму и… все?

- Ты совсем оборзел, Мирош? – захлебнулась возмущением она.

Его щека, та самая, с алым пятном, отчетливо дернулась. Нервно, болезненно. Будто бы Поля второй раз ударила его. А потом он отступил чуть в сторону, выпуская ее, и тихо проговорил:

- А я, Поль, не Мирош. Ни хрена от меня не осталось. Имя – и то не мое.

- У меня тоже – чужое, - проговорила она, проходя мимо.

- Потому что твое – я отнял, - прошептал он ей вслед – или самому себе, оставшемуся стоять на месте. Потому что это тоже его вина. Если бы только его не было…

Она лишь упрямо мотнула головой, уверенно шагая обратно к репетиционному залу, где все были заняты делом, не посмев разойтись. Проигнорировав несколько косых взглядов, брошенных на нее, Полина прошла на свое место.

Несколько дней – и всё навсегда закончится.

Нужно лишь продержаться. Несколько дней. И забыть. Забыть…

«Забыть!» - бормотала Полина, сжимая руки и не отрывая глаз от клавиш, сливавшихся в монохромное полотно. Жить, будто не было этих месяцев, будто она ничего не знала, будто не слышала этой последней Ванькиной реплики, неизвестно кому адресованной.

Но именно так жить и не получилось. Уже через две минуты она потерпела фиаско.

Ваня вернулся в зал. Выключенный. Словно это не он смотрел на нее пылающими глазами несколько мгновений назад. Так ярко пылающими, что ей казалось, в этих глазах – он весь, как на ладони, можно увидеть и понять что угодно, стоит только захотеть. А сейчас – выключился. Функции заработали исправно только тогда, когда начали играть. Музыка неизменно преображала его. И сейчас – делала похожим на живого человека. В конце рабочего дня Иван просто со всеми попрощался и вышел, не взглянув на Полину больше ни разу.

Последующие репетиции он вел себя ровно так же. И эта его отстраненность была куда более наглядна, чем когда они начинали записываться в марте. Если он хотел облегчить ей задачу жить в его присутствии – то, кажется, делал для этого все возможное.

24 августа они отыграли концерт на «Олимпийском».

Иван начал его своей фирменной пробежкой от одного конца сцены до другого. Открывали «Девочкой», как всегда. Где-то на середине подготовленной программы он передал привет Тель-Авиву за вкусный кофе. И в По?линых висках больно отстучало осознание, что его отец умер, кажется, в Тель-Авиве. Ее отец. Господи... ее.

Потом Иван, кажется, разгоряченный пойманным драйвом, как в тот день, когда переделал строчки из собственной песни, сложив из звуков ее фамилию, решился на экспромт – он заставил их всех заткнуться, взялся за акустическую гитару, которую не трогал бесконечно давно, и выдал то, что она слышала в репетиционном зале несколько дней назад, после долгой передышки. Я им распевал ригведы. Я в них целовал Полину.

Клоун. Признаться ей в любви перед сотней тысяч тогда, когда это больше уже неважно! Когда она решила, что неважно, и не отступала от своего решения! Он ведь тоже не отступал – пять лет.

Придурок. Ударенный на всю голову придурок, склонный к театральным эффектам.

Сто тысяч присутствующих на стадионе зажгли фонарики на своих мобильных, подняв руки и покачиваясь в такт простым аккордам. Никогда он не пел более вдохновенно. Никогда она не слышала ничего лучше. И надеялась никогда уже больше не слышать.

Это был вечер триумфа «Меты». Ваниного триумфа. Того, что, наверное, они могли бы разделить, если бы она позволила себе расслабиться и забыть все, что он с ней сделал. Но она не позволила. Он говорил, что от него ничего не осталось. От нее тоже – крайне мало. Но в ту ночь эти мелкие останки Полина оставляла себе.

* * *

Время. Как вода, просачивающееся сквозь пальцы, оно не было ни океаном, ни морем. Времени значительно меньше, чем капель. Но так бесконечно много, что и в нем утонуть легко – не умеющему плавать дна не достать.

Умел ли он плавать?

Хотел ли?

Ему только и оставалось, что пытаться не потеряться во времени.

Август.

Он курит у распахнутого окна замершей в тишине квартиры, оставленной враз всеми призраками. И смотрит в жаркую ночь, дышащую дымом его сигарет. Это по-прежнему «Собрание Блэк». Привычка. Одна из форм неволи. Той самой, которая якорем держала у берега.

О свободе, как и ее отсутствии, много можно думать и говорить.

Единственный непреложный факт в том, что он уже несколько часов полностью и безраздельно свободен. И пытается осознать свершившееся.

Свобода, дарованная одиночеством, самая полная. Свобода выполненных обязательств – самая яркая. Почти эйфория.

Свобода от Марины.

Свобода от «Меты».

Свобода от Фурсы.

Свобода от матери.

Свобода от отца.

Свобода от Зориной. Потому что Зориной больше нет. Убил ее. Он ее убил.

Он свободен даже шагнуть из этого окна, если ему так захочется.

И на протяжении нескольких секунд ему кажется, что именно этого он и жаждет. Не только он. Того требуют тысячи людей, освещавших его путь фонариками мобильных телефонов с трибун и фанзоны на «Олимпийском» в этот вечер.

Лучшего времени для выхода из игры не придумать.

Одно «но». Ему месяц до двадцати семи – в клуб не возьмут. Фанфар не будет.

Секунда обрывается звонком Влада, повторяющего предложение вместе нажраться, но Иван отклоняет его. Фурсу ждет Славка. Он здесь сам как-нибудь.

Свобода нажраться в одиночестве – тоже выход, если из окна никак.

Итог месяца: он жив. Довольно.

Сентябрь.

Он снимает наушники и констатирует: «Дерьмо. Сначала».

Фурсов недовольно морщится, но в очередной раз берется за гитару. Пара сессионных музыкантов только переглядываются. Чего он от них от всех хочет, и сам не знает. Им движет отчаянная жажда делать хоть что-нибудь. И это что-нибудь – с нуля. Дурацкое предприятие. Возможно, с истоков обреченное на провал, а может быть, самое лучшее, что он создавал когда бы то ни было.

Тогда, в конце лета, Иван двигался наобум, как слепой котенок. Материала не было. Ни черта не было. Лишь три мелодии, которые они кое-как записали вместе со Славкой. Это хорошо, что она ничего не умеет. Это здорово, что она ничего не знает. Он тоже уже ничего не хочет, кроме как обнулить и очиститься.

Сейчас они живут загородом, где пробуют писать, забаррикадировавшись от внешнего мира и оборудовав второй этаж под студию. Получается трудно. Пашут сутками. Славка – никудышная нянька, мотается на пары и втайне от матери пробует себя менеджером тухлой затеи, имя которой на белом картоне из набросанных маркером букв, сложенных в заковыристое «l'eternite[1]». Так Кай собирает слово «вечность» из осколков льда.

Свое псевдо-имя Иван стер. Для окружающих – он в Торонто.

Только в день своего рождения не выдерживает и мчится в такси на Оболонь – чтобы его номера не засекли не в меру пылкие знакомые.

Он празднует.

Это у него праздник такой. Бродить по набережной, глядя на высотки. Сжимать пальцами перила кованых ограждений. И ни о чем не думать. Ощущать блаженную пустоту в голове, где после долгого дня нет ни единого звука, кроме ее вскрика, определившего их будущее: «Никогда не прикасайся ко мне!»

Он и не касается. Как прикоснуться, когда Полины здесь вовсе и нет. Она уехала. У нее выступление в Тернополе. А он все еще следит за ее рабочим графиком. Но пусть даже так – свой праздник он, как и все другие, проводит с ней.

Итог месяца: четыре нифига не готовые мелодии и еще две в блокноте кучкой бессмысленных нот.

Октябрь.

В конце концов, он срывается. В самых лучших городах по-прежнему пахнет морем. И он не может так долго выносить его отсутствие. Как прожил столько лет без него, себя даже не спрашивает.

Просто однажды обнаруживает, что бродит у кромки воды в данной богом Затоке, босой и пьяный от воздуха, холодные волны лижут ступни, а впереди него мчится Лорка, разбрасывая вокруг хрустальные брызги. Чайки, проносящиеся низко над головой, дерзко выкрикивают свои птичьи слова ветру, а тот отвечает порывами откуда-то с другого берега. Его путь домой выходит слишком долгим. Его ноша – непосильно тяжелой. Его свобода – изнуряюще мучительной.

Но посреди осени он находит в глубине души малый отблеск надежды – море ведь неизменно. Моря у него никто не отберет, пусть даже это будет последним, что он сохранит. За возможность в любой момент запрыгнуть в поезд и примчаться к своему незамерзающему Понту в прежние времена он бы многое отдал. А сейчас и отдавать-то нечего.

Наверное, это и есть счастье.

Его счастья хватает на то, чтобы связаться с адвокатом и поручить ему выяснить, можно ли приобрести коттедж в пятидесяти метрах от пансионата Зориных. Тот все еще стоит на месте, Иван проверял. В его окнах занавески цвета солнца, а под небом ярко алеет крыша. Он точно такой, как помнится. Он ему нужен как можно скорее, чтобы было куда приходить, когда снова захочется взвыть.

Потом Иван забрасывает свою рапану к ее расколотым временем сестрам, пусть покоится с миром. И едет в город – по старинке, в полупустой электричке, в надвинутой на глаза шапке и очках с линзами без диоптрий. В конце концов, он все еще в Торонто. Еще не хватало, чтобы узнали.

Итог месяца: несколько дней простоя студии и набитое слово «l'eternite» волной под маяком на его ноге. Бесконечно красивое слово.

Ноябрь.

Они перетекают одна в другую. Из первой следует вторая, а из второй третья. До самой последней, которая вновь возвращает в начало. Как венок сонетов[2], но только в музыке. В Ваниной голове это похоже на плеск воды, на перезвон хрусталя, на чистое сияние синего льда. И немножечко на детский смех – летним воспоминанием, замершим в холодном воздухе приближающейся зимы.

Ему нравится, как это звучит, и хочется, чтобы звучало еще долго, пока не вывернет все его существо наизнанку.

Впрочем, он и без того вывернулся. Сидит и катает по столу пустой стакан, в котором еще минуту назад плескался крепкий коньяк.

Его действия хаотичны. Его желания неопределенны. Спроси его сейчас, зачем он это делает, не ответил бы. Просто то, что раздается внутри него, ищет выхода там, где выхода нет.

Он слушает получившийся в виде мелодий результат по пятому разу до тех пор, пока к нему не вламывается Влад и не отрубает музыку.

«Хватит, - рычит Фурсов, - хватит, а! Ну сколько можно?!»

Иван поднимает на него остекленевший взгляд и весело, гордо вопреки тому, о чем свидетельствует весь его вид, произносит:

«Я отправил».

Отправил? Вот и молодец! Не для того ли затеял…

Влад говорит это вслух, или Иван сам потом додумывает?

Впрочем, не плевать ли?

Поздравить Полину он не может. Обещал не прикасаться. Не теребить. И вот опять…

Крылья его носа широко раздуваются. Взгляд упирается в экран.

Он знает, что ближайшие дни десятки раз сойдет с ума, прежде чем станет легче. Они поменялись ролями. Теперь он будет ждать. Столько, сколько надо, даже когда сама надобность ставится под сомнение.

Итог месяца: юридические тонкости соблюдены. «Мета» распущена. Минус один. Тарас давно тусит у Вайсруба. Кормилин вложился в какую-то галерею. Возможно, они встретятся через пару лет и захотят что-то снова сделать вместе. Но уже на своих собственных условиях.

Декабрь.

Декабря нет.

Его не существует.

Ничего не существует, кроме бесконечного ожидания и падающего снега у ее дома.

[1] L'eternite – (фр.) вечность.

[2] Вено?к соне?тов — архитектоническая форма поэтического произведения, а также поэтическое произведение, написанное в этой форме. Венок сонетов состоит из 15 сонетов. Первая строка второго сонета совпадает с последней строкой первого сонета, первая строка третьего — с последней строкой второго и т. д. Четырнадцатый сонет завершается первой строкой первого сонета (как бы первый сонет начинается последней строкой четырнадцатого). Пятнадцатый сонет (магистральный сонет, магистрал, мадригал) состоит из первых строк, предшествующих 14 сонетов.

Глава 24

«Это всего лишь снег! Снег – это красиво!» - повторяла про себя Полька, переползая от одного светофора к другому и отчаянно сгоняя дворниками налипавшие снежинки с лобового стекла. За тем, как остервенело они работают, она наблюдала с почти злорадным удовлетворением, хотя спроси, чего хорошего, и не нашлась бы, что ответить.

Может быть, то, что назойливые попытки природы капельку улучшить ей настроение пока не увенчались успехом?

«Снег – это красиво!» - мысленно показала она небу кулак, но звучала реплика Клавкиным голосом. Это Павлинова-младшая не далее, чем полчаса назад, сидя в кафе, за витриной которой неожиданно разыгрался настоящий буран, жевала круассан со сгущенкой, запивая его большой чашкой какао с молоком, блаженно жмурилась и бормотала, что снег – это красиво.

- Вот когда мы выберемся в твое «красиво», тогда и поговорим, - со всей присущей ей вредностью прокомментировала Полька, но Клавдии было пофигу. Клавдия наслаждалась происходящим, как и положено порядочной второклашке.

Разумеется, это ведь не ей пришлось мчаться с репетиции в филармонии что есть духу в чертову студию танцев, чтобы забрать чужого ребенка из секции, в которую он ходит, пока его нерадивая мамаша в очередном порыве устроительства личной жизни загремела в больничку на сохранение, а так называемый возможный Клавкин отчим, к огромному Полькиному удивлению, не ушедший закат в связи со скорым прибавлением в своем свалившемся на голову семействе, впахивал на двух работах.

Еще полгода назад Полька ни за что не повелась бы на Лёлькины просьбы. Ни в жисть! Пусть вертелась бы как хотела! Но в какой-то момент Полину перемкнуло на том, что гораздо приятнее ненавидеть этот гребаный мир в компании хотя бы чужого ребенка, чем в одиночестве. Потому можно разок сгонять через полгорода почти на другой его конец, чтобы доставить не в меру активную, как и ее мамаша, девочку домой.  А по пути – завезти в кафе и накормить порядочным обедом. Черт его знает, что вечно взъерошенный сисадмин Валик (имя-то какое, хоспади!) в состоянии впихнуть в Клавку.

Но именно поэтому она неслась с работы так, будто за ней черти, отгоняя навязчиво лезущие в голову мысли, что при любых других обстоятельствах эта самая репетиция в Киеве сегодня была бы последней. Потому что после праздников она улетела бы в Гамбург по контракту с Эльбской филармонией. Согласилась бы обязательно! О чем тут вообще можно было думать? Ее обычная жизнь – покорять горы. Все остальное – лишь детали.

Но только теперь все изменилось. Лёнька все изменил. Жить с ним в разных городах еще терпимо, а вот в разных странах – ей представлялось огромной проблемой. Если Стас безропотно отпускал его к ней в Киев, то где гарантия, что разрешит брать с собой в Германию? Все же в чем-то главном они со Штофелем сходились – у ребенка должен соблюдаться хоть минимальный режим. Разболтается – добра не жди.

И она старалась. Черт подери, она ведь правда старалась стать лучше, чтобы сыну тоже было за что ее любить. Первый раз он не выдержал у нее и недели, когда запросился к отцу. Соскучился. Маленький. Папа привычнее и, наверное, сейчас роднее. Но потом Лёнька приехал в сентябре и прожил с ней почти два месяца. Полина смирилась с частыми визитами Стаса по этому поводу. Но они были единодушны во мнении, что пока отец занят свадьбой, Лёньке лучше и правда находиться у матери.

Так они и поселились все вместе. Поля, Лёня и Лена. Без нее Полина обходиться не смогла бы – работа сжирала почти все время. Завертелся очередной сезон в оркестре. Новый, но традиционный из года в год проект с Петькой Олешко, ведущим актером театра «Супрематическая композиция», затянул в свои жернова.

Петр пафосно обозвал его «Влюбленный атлант», вдохновенно импровизировал на сцене со стихами, текстами и формой подачи, а под конец сентября решил, что прошло достаточно времени с По?линого развода, чтобы попробовать ее трахнуть во время поездки в Тернополь, где они зависли в гостинице из-за плохой погоды.

Олешко был забавной особью мужского пола всего-то на четыре года старше нее, высокий, статный, с хорошо развитой мускулатурой, которой любил хвастануть, и длинными прядями чуть вьющихся солнечно-рыжих волос. У него были потрясающей красоты и выразительности ярко-голубые, под стать ее, глаза. И такие же выразительные руки, которые сам частенько называл рабочим инструментом. Пластичностью он обладал феноменальной. А еще у него была жена, с которой давно не жил, но так и не развелся. И две книги, победившие на «Коронации слова» в разные годы, – Олешко адаптировал свои пьесы в сборники рассказов. С ним определенно было о чем поговорить. Да и, чего греха таить, у него было на что посмотреть. В общем-то, они, ныкаясь по крошечным гримеркам разных залов, где приходилось выступать, за столько времени друг на друга насмотрелись. А своей симпатии Олешко не скрывал никогда.

- Поля, смотри, олени горят! – взвизгнула Клавка на заднем сидении, и Полина невольно дернулась в сторону, куда указывала Лёлькина дочь, мысленно послав приближающиеся праздники к черту. Действительно – эка невидаль! Украшенный город за неделю до Нового года!

Но подавив в себе раздражение, она спросила:

- Нравится?

- А-га!

Полина поморгала, глядя на девочку в зеркало заднего вида, и невольно хмыкнула, свернув к обочине. Заняла место для такси и проговорила:

- А ну, живо выходи, будем фоткаться и маме отправлять!

Клавка всплеснула руками и завозилась, соскальзывая с сидения.

Несколько минут. С десяток кадров на телефон в сумерках, среди продолжавшего сыпаться снега. Детская улыбка. Когда улыбались дети, ей почему-то становилось тепло. Гораздо теплее, чем было за многие годы. Она и забыла, что так бывает. Только детские улыбки ей теперь и остались, наверное. Свои перестали иметь значение.

Потом Полина переслала Лёльке фотографии в Вайбер, а та оживилась, явив ей кучу смайлов с поцелуйчиками и сердечками. Прежняя Полька лишь раздраженно повела бы плечами, будто бы сбрасывая с себя объятие. А эта – только цокнула языком. До «как ми-и-ило» она еще не дошла, конечно, но училась принимать людей с их недостатками, включая склонность к невербальному общению.

Пока они дурачились с Клавкой, лобовое стекло облепило снегом, причем весьма ощутимо. И следующие пять минут Полька орудовала то щеткой, то дворниками. А когда, наконец, добрались до Лёлькиного и Клавкиного дома, она чувствовала себя уже вконец разбитой. Валик, которого Полина видела второй раз в жизни, впустил их в квартиру и предложил чаю. Она отказалась, хотя, признаться, мечтала о чем-нибудь согревающем. Но только дома. И чтобы градус был повыше чайного.

Потому что тот градус, который царил на улице, сбивал с благих намерений мыслить рационально. Заметно похолодало. Будто это ни черта не Киев, где пожизненная новогодняя слякоть, а, по крайней мере, далекий и дикий север. Впрочем, Полине, выросшей на юге и чувствующей себя подчас тепличным растением, все, что ниже нуля, – холод.

- Снег – это красиво! – пробормотала она, глядя на уличный фонарь во дворе дома, и поплелась к машине. Усталость брала свое, да и не хватало только заболеть. Как тогда. В сентябре, когда Олешко вознамерился заняться с ней любовью.

Погода в Тернополе была ужасной. Лило как из ведра – и резко похолодало. Полька простудилась, видимо, еще в дороге. Болело горло, но обошлось без температуры. В планах на поездку значилась прогулка по городу после представления, но к тому не располагали ни атмосферные явления, ни физиологические бзики.

А может быть, это было единственно естественной реакцией организма на то, что как-то совершенно неожиданно подошло 29 сентября. Проклятое 29 сентября, воскресный день – день рождения Ивана. И с самого утра она била себя по чертовым пальцам, чтобы не вздумать написать ему на чертову почту чертовы поздравления, от одной мысли о которых к голове подкатывала чертова паника. Номера его у нее, к счастью, больше уже не было. Удалила. Сразу, в первый же час, истекающий после минувшего концерта на «Олимпийском». В ту ночь она напилась, и полученной от алкоголя смелости хватило для того, чтобы стереть контакт из памяти телефона. Ее вела в том порыве мнимая надежда на освобождение – от проекта, от контракта, от Мироша. Как она его ненавидела тогда! Знал бы о том хоть один человек на свете! Ненавидела почти так же сильно, как любила.

Но мимо даты 29 сентября на календаре пройти не смогла. Ни в прошлые годы, когда ей крышу рвало в этот день, и она сбегала ото всех в другие города и в другие страны. Ни в этот. Когда знала точно – протяни руку, и сбудется. Но зачем ей это сейчас, когда и без того гордость в ошметки? Зачем?!

Полину бросало то в жар, то в холод. И она не представляла себе, как отыграет на выступлении. Отыграла. Еще как отыграла. Провалилась в музыку и отыграла, чтобы потом начало потряхивать еще больше – выхлоп от пойманного вдохновения был мучительным.

«Ты температуру-то мерила?» - спросил Олешко по дороге в гостиницу.

«У меня нет температуры», - отозвалась Полина, уставившись в окошко автомобиля. Ливший дождь размывал картинку действительности, и она напоминала акварельный рисунок, в котором воды слишком много и краски потеряли свою насыщенность.

Завалившись в номер, она на всякий случай вырубила телефон, забралась в постель и честно собралась спать до скончания века. Но ее планы нарушил вежливый стук в дверь. Костеря на чем свет стоит визитера, кем бы он ни был, Полька, тем не менее, как-то разом поняла, что это Петр. Он стоял в коридоре, улыбался и держал поднос с горячим ужином и двумя чашками ароматного глинтвейна, распространявшего свой запах по всему коридору. Через мгновение этот запах заполнил и ее комнату, когда она впустила Олешко к себе.

«Для горла полезно, - как ни в чем не бывало сообщил он, разглядывая ее ноги, торчащие из шортов пижамы. – Да и чего самому сидеть?»

Чашкой глинтвейна не ограничилось. В постель с Петькой она ложилась осознанно и спокойно. Знала, что так и будет, еще когда шла открывать ему дверь. И хотела этого – назло Ивану и, наверное, назло той части себя, что все еще принадлежала ему.

У нее было не много мужчин. Полина никогда их не сравнивала. Ей даже в голову не приходило анализировать случавшиеся в ее жизни короткие связи. Еще замужем за Стасом она научилась получать разрядку во время секса без последующей мастурбации, потому давно убедилась: оргазм – это чистая физиология. Ничего волшебного с Иваном у нее не происходило.

Неизменным было только чувство разочарования и неудовлетворенности от объятий ненужных ей рук. Она не могла уткнуться в чужое плечо, как утыкалась в его. Она не могла позволить себе раствориться в них, как растворялась в нем.

Она ничего не могла, все сильнее загоняя себя в состояние беспомощности. И с Петькой, кажется, эта чаша переполнилась. Полилось через край. И остановить нельзя, и смотреть, как льется, страшно.

Одна. Полина хотела остаться одна. Не помнила, как отговаривалась от него, когда выставляла из номера. Сам – он задержался бы у нее до утра. Сам – он хотел большего, чем она могла ему дать. Они все и всегда хотели от нее большего, словно у нее на лбу написано, что она не бабочка-однодневка. Но по этим правилам Полина уже не играла.

Потом, после его ухода, просидев почти полтора часа в душе, среди ночи, она глядела, как убегает вода в чертов слив. И все ей казалось, что есть в этом что-то неправильное, что-то выпадающее из привычного уклада ее жизни. Много дней. Много месяцев. Лет. Или это она неправильная?

Но ведь правильно радоваться пушистому халату? Чистой постели? Виду на ночные огни из окна восьмого этажа ее номера?

Вместо всего этого Полина завернулась в белое полотенце, села в кресло, не осмелившись больше лечь в кровать. И просидела там до самого рассвета, чувствуя себя так, будто она предала. И никакое самовнушение, что Иван предал раньше, солгал раньше, в конце концов, заставил ее, – не действовало. Она подгоняла время и ждала, когда изойдет на секунды эта чертова ночь. Сутки его рождения давно истекли. Перелистнула. Вошла в новый день цвета розового кварца, затравлено глядя в окно и молясь о том, чтобы скорее поезд, чтобы скорее дорога. Чтобы скорее дом, где она, несмотря ни на что, чувствовала себя в безопасности.

В конуру! В нору! В бункер!

Подальше от людей. Те и сами должны бы уже шарахаться от нее, женщины с безумными глазами и пылающими щеками – такой она увидела себя в зеркале наутро. И с остервенением принялась чистить зубы, приводя в себя в порядок.

Побросала в чемодан вещи. И весь обратный путь, превозмогая собственную опустошенность, вела себя с Олешко так, как если бы ничего не произошло. Надо отдать Петру должное. Он принял правила почти сразу и больше не приставал. Только предложил подвезти ее до дома, но Полина отказалась. Она и без того в своих растрепанных чувствах слабо представляла себе, как будет с ним дальше работать.

Пыталась думать о Лёньке, который встретит ее в квартире. Воображала, как зароется в его золотистую макушку, как стиснет в руках маленькое крепкое тельце и почувствует его славный детский запах. Он ее вытащит. В нем она отыщет силы сопротивляться дальше.

Кому сопротивляться? Ваньке? Себе?

Все метания из нее выбило одним ударом.

Всё тот же бесконечный день тридцатого сентября. Понедельник.

Она уткнулась носом в стекло такси и пыталась сохранять спокойствие. Хотя бы немного протянуть до подъезда. Там сын. И Лена. И рояль. Они не дадут раскиснуть окончательно. Шофер, к счастью, помалкивал. Только музыку сделал чуть громче.

«Это ничего?» - кивнул он на магнитолу.

«Ничего…» - отозвалась Поля. И ее «ничего» развеялось пеплом осенних листьев, когда она расслышала голос, надрывавшийся на радио и в этой машине.

Я забыл, что пил – хоть вчера, хоть на прошлой неделе.

Я забыл, где живу – я до черта привык к отелям.

Но я помню, как ты напоследок меня любила.

Но он помнит, как она напоследок его любила.

Он помнит.

Она любила.

Полина дернулась к магнитоле, добавляя звука, но поздно. Песня уже ускользнула. Закончилась и исчезла. А теперь Поля сидела, почти оглушенная, и ошалело глядела прямо перед собой.

Не видела ни улицы, ни дороги. Видела себя, лежащую в постели где-то в Одессе. И чувствовала Ванину ладонь между своих ног. Ощущала дыхание, касавшееся уха. И слышала хрипотцу в его сонном голосе. Светало. Последнее утро ее настоящей жизни вступало в свои права так ярко, будто и не было после него ничего. Все сон. Она сама – там. В прошлом.

Это ведь в тот день он узнал правду.

В то самое утро.

Вышел от нее – и узнал.

Полина никогда не сопоставляла. За месяцы с тех пор, как ей все стало известно, ни разу. Она всеми силами отгораживалась от анализа, боясь не выдержать. А сейчас вдруг дошло, и заставило пропустить несколько вздохов, замерев в наступившем понимании.

Это тогда Ванька все узнал.

«Она для меня почти все». Так он сказал в Берлине, когда заговорил о «Линде».

Смысл этой оброненной почти между прочим фразы тоже проникал в нее постепенно, заставляя тело цепенеть. «Она для меня почти все». То утро для него почти все. Вот, что он имел в виду. Неужели он мог иметь это в виду?!

Полина не хотела, ничего не хотела, и менее прочего – искать символы в его словах. И в его стихах. Но бога ради, здесь же сказано прямым текстом! Не мог же он так ясно и беззастенчиво вываливать все это в своих песнях, не мог оставлять ей послания в музыке! Что это за неведомая науке форма мазохизма? Что за нелепое желание говорить о том, что должно было умереть? Не умерло – пролилось на мир строчкой. Но я помню, как ты напоследок меня любила.

Это он ей сказал? Ей?

«Эй, вы чего? Плачете?» - донеслось до нее почти по-отечески с шоферского кресла. Полька затуманенными глазами взглянула на таксиста. Мальчик еще. Явно студент, таксующий, чтобы подзаработать. Она коснулась ладонью щеки и почувствовала, что та влажная.

Испытанная в тот момент растерянность лишь подпитала злость и обиду, которые она продолжала нежно и трепетно лелеять все прошедшие недели.

Но едва добравшись до квартиры, расцеловавшись с приехавшим к ней на время свадьбы Штофеля Лёней, выслушав тысячу его историй о том, что он успел за последние сутки вытворить, Полина, как только очутилась в тишине и одиночестве, рванула к ноутбуку. И одним махом, в порыве, за единственный вечер скачала все, что нашла в сети из принадлежащего авторству «Меты».

Теперь его музыка была с ней всегда, в ее плеере и в ее телефоне. Но в тот самый первый вечер Поля не понимала, зачем это сделала, хотела бы понимать, и не понимала. Но раз за разом прослушивая записи Ваниного голоса и то, о чем он пел все это время, будто бы заново знакомилась с ним, замещая картинкой того, каким он стал, ту, каким она его помнила. И неожиданно сознавала – это один и тот же человек. Человек, вышедший сырым декабрьским утром из ее квартиры, чтобы больше уже не вернуться. И не подозревавший об этом.

Сейчас декабрь был иной. Совсем не похожий на тот, удушающе влажный и одновременно промозглый. Другой город. Другие заботы. Другой ритм жизни.

А еще здесь шел снег, пробираясь под полы ее пальто, жаля лицо и слепя глаза. Снежная королева в плену у стихии сердилась и втайне восхищалась. Снег – это красиво. Для нее все началось с такой же самой метели, когда все кругом раскрасилось белым и сизым в вечерних сумерках.

По пути на Оболонь Полька заехала в свой любимый кофейный домик – у нее совсем закончился кофе, а начинать год без любимого напитка, по ее стойкому убеждению, было отвратительной приметой.

Привычно перебросившись парой слов с девчонкой за прилавком, она, пока ей мололи ее зерна, подобранные так, как она любила, устроилась в своем любимом уголку, где ее никто не видел, а сама при этом видела всех, и стала разглядывать входящих и выходящих посетителей этого крошечного заведения. Сегодня у Полины будет пакет из смеси Бразилии, Коста-Рики и Никарагуа. Влажной обработки и легкой прожарки. А еще засахаренный имбирь и пара символических золотых шаров, прилепленных к люстре. Лёнька встречает Новый год с отцом. Все эти украшательства, как и любые лишние телодвижения, ради себя любимой давно уже ни к чему.

Все, что будет у нее, – обязательный звонок матери и бокал шампанского в полночь.

Впрочем, это еще через неделю. Так далеко Полина жизнь больше не планировала – раз обожглась, не понравилось, нахрен.

Временами ей казалось, что все ее тело – это один сплошной ожог. Но травмированная кожа давно уже должна была зарасти, пусть уродливыми шрамами, пусть искривленными расплавленными очертаниями прежде четких линий. Пусть. Почему же ее – не заживала? Почему ей каждый день больно? Легче не становится, она просто привыкает к этому своему состоянию.

Иногда боль так пронзительна и так беспощадна, что нестерпимо хочется выкричать ее из себя, как если бы это было возможно. У нее до сих пор не нашлось средств борьбы с ней, кроме как игнорировать пораженное место. Но как игнорировать, когда поражена вся, от макушки до пяток?

Поля набрала мамин номер на исходе первой недели после того, как Ванины песни попали к ней в плэйлист. У нее был только один вопрос, который она хотела задать – так вышло, что никого не осталось, кто еще мог бы ответить.

Она не ждала привычной болтовни ни о чем – со времени их последней встречи Зорина-старшая, как и Полина, бродила по мелководью, опасаясь ступать на зыбкую почву их общего прошлого. По какому-то взаимному молчаливому согласию и мать, и дочь никогда не касались темы ее происхождения. Полька даже про письмо Ивана с результатами теста так и не рассказала. Сначала слишком злилась, потом, как ей показалось, оно перестало иметь значение.

А в тот вечер в начале октября ее повело. И вместо совсем нестрашных, безболезненных вопросов о том, как погода да как здоровье, она спросила страшное и болючее: «Что с ним было, когда он узнал? Ты же видела, да? Что с ним было тогда?»

Но она оказалась совсем не готова услышать ответ. В этом ответе больше не было избалованного капризного мальчика-мажора, поцелованного богом. В нем был двадцатилетний паренек, потерявший сознание от шока прямо на улице, лежащий под уколом успокоительного в квартире своего отца, потребовавший никогда и ничего не рассказывать ей, Полине. В ту, самую первую ночь, когда она сидела, завернувшись в одеяло в своей комнате, и не понимала, куда он мог так внезапно исчезнуть, перестав отвечать на звонки.

Он пытался защитить ее мир? Дать ему устоять? Тогда как его уже был разрушен до основания?

Полина бродила кругами над полученной информацией, тщась вникнуть в ее смысл. Иногда ей казалось, что еще немного, и она обязательно во всем разберется. Но как разобраться в том, что этот самый паренек предал ее? Ведь как ни крути, все, что он сделал, было предательством. Его и ее, их общего прошлого, того, что было у них на двоих, того, что она вопреки желаниям пять лет хранила в себе.

Не к месту вспоминала рассказ Фурсова и… злилась еще больше: он не только ее измучил, он самого себя чуть не отправил на тот свет!

Полина снова стала плохо спать, подчас не в силах уснуть, а подчас просыпаясь среди ночи, когда в ее голове раздавался голос Влада: «Два года назад я нашел Ваньку в подъезде его дома на полу в собственной блевотине и без признаков жизни».

От этого неизменно холодело в груди, и она чувствовала, что это даже не паника. Это накатывающий бешеной волной ужас, от которого липким потом покрывается тело и леденеют ладони. Два года назад. Два года. Два года его могло не быть, и тогда она вообще не узнала бы его правды. Его, а не материну или Дмитрия Ивановича Мирошниченко.

Но готова ли она сейчас узнавать?

К утру Полька сбрасывала наваждение и, зарядившись кофе, мнимо придающего ей бодрости, окуналась в круговерть собственных дней. Репетиции. Вечерние концерты. Редкие встречи с Лёлькой, немного более частые – с Петькой Олешко, потому что никто работу не отменял, а они по-прежнему катались. Неожиданное предложение от Марины Таранич – она хотела стать ее агентом. И свой сдержанный отказ. Ей и без того было чем заняться. Вышедшие на нее представители Эльбской филармонии. Сомнения. Сомнения. Обязательные ежедневные прогулки с Лёнькой, на которые она каким-то немыслимым образом выкраивала часы в своем бешеном расписании. И понимание, что только он удерживает ее наплаву. Иначе давно уже ушла бы на дно.

Но в ноябре сын уехал к отцу, а она снова осталась одна.

И в первый же день своего вновь обретенного одиночества сунулась в Инстаграм, на официальную страничку «Меты». Посты там были более-менее регулярны, но основная информация заключалась в том, что группа приостановила гастрольную деятельность. О записи какого бы то ни было альбома тоже речи не шло. Все это подавалось под соусом творческого отпуска и в сопровождении рекламы галереи, открытой… хоспадибожтымой!.. Кормилиным!

Чем занимались остальные ребята, по фотографиям определить было трудно. Там и без того все вперемешку. Фото со старых репетиций, на некоторых была сама Полька. Фото с концерта в «Олимпийском». И там уже ее было не меньше, чем Ваньки. Даже кадр, на котором они оказались вместе, наличествовал. Этот волчок носился вокруг нее, как угорелый, как тогда в Затоке. Но она заставила себя отключить рецепторы, неизменно встававшие на дыбы, когда он оказывался в непосредственной близости. Это просто работа. Он всего лишь работает. Работа у него такая. Лицедей.

Ее самовнушение даже иногда срабатывало, но ровно до тех пор, пока не вспоминала то, что знала и раньше: на сцене Иван себя отпускал. Стоп-краны ему срывало. Ровно так же, как и ей, когда она оказывалась за клавишами.

Среди снимков, опубликованных в Инсте, нашелся и один, который все же прояснял, куда делся Ванька, почему тот, кто всегда готов был ей объяснять «долго и сложно», вот уже два месяца как куда-то запропастился.

Все оказалось не долго и не сложно. Он уехал в Торонто, в свою консерваторию, доучиваться. Об этом сообщалось под фото, на котором Иван позировал на фоне набережной Онтарио. Стоял, опершись на парапет, в своей трилби, в которой иногда рассекал по Киеву, в светло-голубой рубашке с закатанными рукавами, обнажавшими красивые крепкие руки в темном узоре татуировок, бородатый и широко улыбающийся. Загорелый – когда успел только? В августе казался бледным, как смерть. Из-за нее? Из-за нее ли? Сколько можно уже сомневаться?

Но если из-за нее, почему так легко развернулся и улетел за океан вместо того, чтобы, как тогда, в самом начале, не оставлять ее в покое до тех пор, пока не добьется своего?

Должно быть, ей стоило злиться еще и по этому поводу. Именно такие чувства она испытывала бы обязательно, если бы не прорезавшаяся вдруг откуда-то и ошарашившая ее непонятная, незнакомая ей гордость – за него, за все, чего он достиг, за все, к чему он стремился. И более всего – за то, что он вылез из помойной ямы, в которую окунулся с головой. По собственной вине. По собственной вине. По собственной.

Полина старалась повторять это достаточно часто, чтобы снова загнать себя в прежние рамки, в которых хорошие и плохие определялись исключительно по их поступкам. А Ванькины поступки были однозначны: чем бы ни руководствовался, он бросил ее, предал, солгал; что бы им ни двигало – а он сам подсел на наркотики, сам довел себя до клинической смерти и сам разрушал свое здоровье. И еще тогда, в Берлине, он не пощадил ее чувство собственного достоинства. Знал. Все знал и позволил ей делать то, что она делала.

Возможно, Поля сумела бы простить, если бы не ночь, когда пришла к нему – пьяная и сломленная. За такое – как простить?

Этого Полина не знала. Это походило на преграду, преодолеть которую невозможно. Слишком велика. Человеческих сил не хватит. Ее сил не хватит, они и так уж на исходе. Откуда в ноябре взяться силам?

И она, вчерашняя, отличалась от себя, сегодняшней, лишь тем, что теперь снова стала бродить по сети в поисках информации о «Мете». Личные страницы Ивана не обновлялись с августа. Он исчез. Опять.

«Порядочные карлсоны, если улетают, то обещают вернуться», - сердилась Полька, когда каждый следующий день не приносил ей новостей. И хватала из сети те крохи, что подчас просачивались.

До самой главной, самой оглушающей новости, появившейся одновременно в Инстаграме, на Фейсбуке и на их сайте. Группа «Мета» объявила о прекращении своего существования 15 ноября, не дожидаясь окончания года.

Полина ошалело смотрела на экран телефона и не верила глазам.

Самое важное, что у него есть. Самое важное, что у него есть. Что было у Ивана до нее, что было у Ивана после нее, что было частью его – нежно и трепетно взращенным чадом. Его продолжением. Тем, что он сохранил даже после того, как… «умер».

И вот теперь «Мета» прекратила свое существование.

Полину уже не во сне, а при свете дня, при ясном сознании охватил тот липкий ужас, что по?том катился по спине и заставлял холодеть руки. Что он обрывал? Что Иван этим обрывал? Что доказывал? Зачем ломал самого себя?

Или она ничего не понимала?

Как давно она ничего о нем не понимала?

15 ноября «Меты» не стало.

Вот где дикость.

Полина двинула пальцем влево по экрану телефона. Директ. Написать ему в Директ? Что она может ему написать? «Ты совсем оборзел, Мирош?»

А он и не Мирош вовсе.

Иван носит чужое имя, как и она – чужое. «Твое – я отнял». Идиот! Поля всего лишь говорила о фамилии бывшего мужа, которую не удосужилась сменить после развода, опасаясь, что перестанет быть узнаваемой. Что поделать, если Полина Штофель уже бренд. А менять паспорт, но оставлять фамилию псевдонимом – психом надо быть.

Но Иван же все воспринимал по-своему. Слишком остро, слишком болезненно. Его легкость и широкие улыбки напоказ никогда не соотносились с тем, кем он был. Даже в ту пору, когда они жили вместе, в нем уже зияла страшная рана, которую она разглядела, едва они случайно встретили Людмилу Мирошниченко в «Квадрате».

Ей никогда не забыть его взгляда в тот вечер. И ей никогда не забыть того, как он хрипел Миле: «Уходи», - в переговорном зале гостиницы после пощечины. И ведь это она его подвела и предала. Он умирал – а она не сказала ему правды, хотя в самом начале могла прекратить мучения собственного ребенка.

Так была ли у Вани мать? Не было же! Но тогда и деньги, переданные им… были ли эти деньги? Что она ему возвращала? Чей долг?

Полька всхлипнула, вдруг впервые задумавшись над тем, что это значит. У Ивана – никогда – ни черта – не было. Кроме «Меты» и нее.

Так что же он сейчас творил? За что наказывал себя? И что ей теперь делать, когда он улетел в Торонто и добровольно от всего отказался?

Тогда она еще не простила. Тогда она только стала на путь понимания его поступков, сматывая в плотный клубок все эти годы без него, но с ним, и впервые ощущая, что среди безумия и руин начинает находить покой. Впервые.

Но был один шаг, на который Полина смогла решиться уже в ту пору, каким бы диким он ни представлялся ей раньше. На следующий день после «похорон» группы «Мета» она отправилась в адвокатскую контору, чтобы получить консультацию о необходимом пакете документов для смены фамилии. Плевать. Если должно быть хоть что-то настоящее, то пусть хоть Зоринаегопотолке.

- Номер шесть! – донеслось до Полины сквозь едкий туман воспоминаний.

В последнее время она частенько попадала в него, едва оказавшись наедине со своими мыслями, словно вылетала в черную дыру из объективной реальности. И неважно, сколько людей ее окружает.

Роли никто из них уже не играл. Да и она сама давно поставила под сомнение личную значимость. Примерно с тех пор, как несколько месяцев назад Лёня совершенно серьезно заявил ей, что ему не нравится ее музыка. Она репетировала обожаемого Фастовским Дебюсси, а сын тяготел к «Девочке» в материном исполнении. Однажды она зачем-то показала ему эту песенку, и теперь все репетиции заканчивались ею, иначе Лёнька обижался. «Второе Рождество», к слову, ему тоже нравилось.

Забрав на кассе пакет со своим обожаемым кофе и поправив шарф, которым, как платком, прикрыла голову, она под раздающийся из динамиков голос Фрэнка Синатры и звонкие колокольчики открываемой ею двери, выбралась на улицу.

Метель закончилась, ветер угомонился, проказник. Лишь редкие снежинки в неспешном кружении опускались на землю. И в ушах по-прежнему тепло и уютно звучал The Christmas Waltz, который провожал ее на выходе из Кофейного домика. Ей и самой бы кружиться с этим снегом. Фее из пианино можно. Снежной королеве – тем паче. Но вместо этого Поля неспешно побрела к машине, оставленной в пятидесяти метрах от заведения.

В свете фонарей, витрин и рождественской иллюминации под ногами все искрилось и переливалось, и совершенно все равно, что работы коммунальщикам явно прибавилось, и наверняка ей самой предстоят не самые счастливые минуты в пробках, хотя до дома оставалось всего ничего. Серебристый снег устилал дороги, деревья и дома. Ровно четыре месяца без Ивана.

Она видела его последний раз 24 августа.

Сегодня 24 декабря.

Канун католического Рождества.

Она как-то выдержала без него пять лет, впав в летаргический сон. Четыре месяца сделались невыносимыми, наверное, потому что проснулась и снова стала собой.

День рождения в этом году Полина не отмечала. Не велика дата – двадцать семь. Она отбилась от посягательств на свою персону, отклонив все возможные предложения для праздника: от матери, которой больше не могла заново открыться и довериться, от коллег, что, в сущности, были ей безразличны, от Петра, таким образом ненавязчиво сглаживавшего ситуацию после их нелепого секса.

Полька личную территорию у всех отвоевала, забаррикадировалась в квартире, не отвечала на телефон, отмазавшись от знакомых и родных тем, что якобы укатила в теплые края. И единственный звонок, который она приняла, был звонком в Скайп от Леонида Штофеля. С ним они проболтали с полчаса, он долго пытался прочитать текст открытки, половину, видимо, заучив, а половину придумав самостоятельно, и показал ей подарок, который пообещал привезти в следующий приезд. Это был настольный стеклянный рояль ручной работы – с резными ножками и замысловато разукрашенной крышкой. Слишком круто для четырехлетнего Лёньки, не иначе отец надоумил. Тот всегда питал страсть к широким жестам.

Но Польке было приятно, а главное, это хоть на короткий срок отвлекло от неумолимого ожидания, которое стало вечным ее спутником – с новой силой и с прежней страстью она ждала Ивана. Ждала так, как не ждала когда-то свадьбы. Может, потому что в ту пору их расставания не длились дольше нескольких дней? Теперь уж не разберешь.

Но укладываясь спать накануне дня своего рождения, она, едва закрыв глаза, тут же распахнула их, уставившись в потолок с четко сформировавшейся мыслью: ей как воздух необходима весточка от него – какая угодно. Лишь бы знать, что все хорошо.

С самого утра Полина металась по комнатам, нигде не находя себе места. И старалась даже не анализировать причину этих метаний. Есть не могла совсем, лишь бросала злые взгляды то на телефон, то на компьютер.

Ну же! Где бы ты ни был! Что бы с тобой ни было! Звони! Скажи! Хоть слово скажи! Куда ты так навсегда пропал?

Она ведь знала, что сама прогнала. Знала, что поступила тогда правильно. Все знала.

Но не могла отделаться от раз за разом встававшей перед мысленным взором картинки, живо подброшенной воображением: Иван на больничной койке, только пришедший в себя, но явно еще невменяемый, шепчущий Фурсову: «Только Полине не говорите».

Сколько сама Поля ни встряхивала головой, чтобы сбросить это наваждение, донимавшее ее уже несколько дней, ничего не получалось.

Она измучилась вся. Измучились глаза, не видевшие Ивана так много времени. Измучились губы, не звавшие его по имени. Измучились руки, не прикасавшиеся к нему. А когда она начинала чувствовать, как измучилось сердце, бьющееся вдали от его сердца, то в очередной раз вскакивала с места и искала новое, куда можно приткнуться, чтобы ненадолго переключить внимание.

Ни книги, ни фильмы не спасали.

Не спасал рояль, к которому она подсаживалась несколько раз, потому что за что бы она ни взялась, приходила к тому, что играет что-то из альбома «Berlin. Re-entry». В кои-то веки музыка надолго не уводила ее прочь от действительности, а погружала в нее еще сильнее. В своей действительности Поля стояла у окна и вглядывалась в каждую безликую тень посреди серого ноября, бродившую по набережной. С высоты одиннадцатого этажа не различить ни лиц, ни стати. Но все ей казалось, что, если бы там, среди тех ненужных людей, был Ванька, она обязательно узнала бы его.

Вот только его не было.

И она начинала подсчитывать, который час может быть в Торонто. И, что еще хуже, бродила по сайтам авиакомпаний, чтобы разобраться в расписании рейсов.

Да, измучилась. Да, сломалась. Да, перестало иметь значение даже ее попранное достоинство. Она устала от того, что больно. Она устала испытывать тяжесть от вдохов и выдохов. И да, она пожалела о том, что не сумела простить.

Но можно ли что-то изменить, не прощая?

Ни строчки, ни слова, ни звука за столько времени. Может быть, она придумала себе несколько больше, чем было в действительности?

Нет. Не могла.

Тогда почему он молчит? Черт бы его подрал, почему он молчит столько времени, если так безумно нуждается в ней? Он не имеет права снова заставлять ее делать шаг. Довольно их проклятого альбома, довольно того, что было в Берлине! Довольно ее шагов! Она хочет его! Пусть заслужит, пусть вымолит, пусть заставит ее поверить!

Он же не делал ничего из того, в чем она нуждалась больше всего на свете. Для Полины не было бы большего подарка ко дню рождения, чем хоть мгновение возле Ивана, но он лишил ее себя даже сейчас. И это было нечестно с его стороны.

На исходе своего неудавшегося праздника, Поля всерьез думала о том, чтобы выпить снотворного и лечь спать. В конце концов, ее вымотало. Она сама себя вымотала бесконечным брожением по не такому уж гигантскому количеству квадратных метров. Вот только когда добралась до ящичка с лекарствами, висевшего в ее кухне, неожиданно абсолютную тишину квартиры вспорол, как нож вспарывает полотно, звук входящего сообщения электронной почты.

Телефона из рук она не выпускала.

А тут от неожиданности уронила на пол и несколько секунд во все глаза смотрела под ноги, прежде чем наклониться и поднять.

Какая-нибудь рассылка, не попавшая в спам. Какое-нибудь глупое письмо, сформированное автоматически, с информацией о скидках в честь дня ее рождения из магазина – наверняка любимого, иначе она не угодила бы в число постоянных клиентов. От всяческих дисконтов Полина принципиально отмахивалась – и без того сумка была перегружена разного рода чепухой. Либо администрация филармонии решила поздравить в электронке – эти что угодно могут.

Но уже собираясь опуститься на пол, чтобы, наконец, посмотреть на имя адресата, Поля Зорина, упрямо жившая в ней, знала точно: это Ванька, который не мог, просто не мог ни пройти мимо сейчас, ни написать то проклятое смс, разрушившее их жизнь. Тот Ванька, которого она знала, не мог.

И весь ужас в том, что он действительно не мог.

Он пережевал себя, чтобы смочь.

Пелена накрыла ее глаза, в ушах зазвенело, и Полина медленно сползла по стене, чтобы оказаться сидящей на теплом ламинате, уставившись на валявшуюся неподалеку трубку. Она послушно делала вдохи и выдохи, потому что того требовала физиология, но сама переместилась в другое измерение.

В этом измерении Ивану двадцать один год. И он собирается жениться на девушке, без которой не может жить, взаимности которой настойчиво добивался и которой уверенно говорил: «У нас это навсегда, не отвертимся». Он все знал раньше всех. И то, как сильно любит, и то, как сильно она станет любить его.

Того самого Ивана на самом пике счастья окунули в мерзкую правду, согласно которой он эту девушку терял. Навсегда. Без вариантов что-либо изменить. Ему оборвали жизнь в самом ее начале и довели до того, что он готов был с нею проститься. Все его последующие действия, все, что он вытворял со своим телом и со своей психикой впоследствии, кричали о том. И не нашлось ни единого человека, который смог бы тогда, сразу ему помочь. Справлялся он в одиночестве и кое-как, никого не подпуская к себе достаточно близко.

Каково это – быть палачом человека, которого любишь?

Полина в изнеможении откинула голову на стену и прикрыла глаза.

В голове мелкими болезненными вспышками проносились то глаза его, то искривленный рот, то вцепившиеся в нее руки в то мгновение, когда она его отталкивала от себя. Все это разом сливалось в общую картинку, которой она никогда не могла сложить, выхватывая из памяти только то, что не могло принести ей и ее стройной теории о предателе вреда.

Она оставила его, потому что ею двигала жажда наказать.

Он ее – потому что хотел защитить.

Они все хотели ее защитить. Родители, Штофель, Иван.

Но чья жертва была наибольшей?

Ване был двадцать один год, и его облили грязью. Ей он не хотел позволить испачкаться.

Ване было двадцать шесть, и он ночь просидел под ее дверью, когда она выла в подушку, продлевая свою агонию.

Бред.

Он любил ее и тогда, и теперь. И его ложь представлялась ему путем для ее спасения. И никто его не остановил. Ни один из «взрослых», оказавшихся свидетелями его падения. Ни отец, которому оказалось проще ни во что не лезть, ни Зорина-старшая, которой распятие чужого ребенка представлялось меньшей жертвой, чем распятие собственного. Ни Мила. Она могла одним словом все прекратить – и их боль, и их безумие. Но не захотела. Ей легче родного сына – в печь. Чтобы он расплачивался за то, что они все натворили четверть века назад.

И Ваня принял правила наступившей для него реальности. Разве он когда-то отказывался? Он всегда бросался в самую гущу, всегда стискивал зубы и делал то, что считал правильным, будь то работа в шоу-бизнесе, к которой никто из его близких не благоволил, или защита человека, которого он любил.

Он пять лет дал ей прожить в мнимом спокойствии, в то время как сам по-настоящему так и не пришел в себя. Не Полина ли свидетель того, как он слетел с катушек, когда до него дошло, что за конверт она ему вручила после его бессонной ночи под ее дверью?

Он думал, она слабее, он думал – она не справится. Справилась же. То, что он переживал годами, она постигла за несколько месяцев. Такая уж у нее доля. Он был прав во всем, просчитавшись в одном-единственном: она смогла жить с мыслью, что они брат и сестра. Возможно, потому что ей было не до безумия, у нее еще Лёнька. Маленький Лёнька – щит. А может быть, потому что не успела толком испугаться – слишком быстро всплыла правда. Она перемалывала в себе все это от силы месяц. Иван существовал так годами. Его поглотило, а ее нет. Но он всегда отдавался страстям полностью, со всеми потрохами. Он всегда был максималистом, человеком крайностей.

Но не за это ли она его любила?

Или просто любила, не вдаваясь в анализ, за что?

Нет вины человека в том, кем он является. А раз нет вины, то и прощать его тоже не за что.

Ваню – не за что прощать.

Кипятком подкатило к горлу. Заставило прийти в себя.

Полина раскрыла глаза и громко всхлипнула, чтобы не задохнуться, а потом поняла – ничего. Проходит. Некрасиво шмыгнула носом, подползла к телефону, медленно, будто опасаясь, взяла его в руки. Раскрыла приложение, больше всего на свете страшась того, что это не от него письмо, но точно зная, что если и нет – она сама ему напишет. Адрес электронной почты есть. Напишет. Обязательно напишет!

А потом снова услышала свой всхлип. И поняла, что ревет.

i.mirosh@gmail.com

И ни единого слова. Ни строчки, ничего такого, за что она могла бы зацепиться, кроме вложенного аудиофайла.

Поля не давала себе времени, чтобы осознать случившееся и неслучившееся. Не мог он выпрыгнуть из трубки. Не фокусник.

Но волшебник, заколдовавший ее время, заставивший его замереть.

Палец скользнул по иконке файла. Скачать. Послушать. Застыть с удивленными глазами, осознавая, что именно он прислал.

Встать, пройти к столу. Автоматически нажать на кнопку электрочайника. Ночь ей снова предстоит бессонной. Сны теряются в серой мгле, когда в них начинает брезжить просвет. Ее забрезжил.

Мелодия, присланная ей, была совершенно точно новой, но первой же музыкальной фразой упиралась во фрагмент Ванькиного «Бродского». Всей разницы – отсутствие фортепианной партии. Это потом рисунок развивался во что-то другое, незнакомое. И переслушивая раз за разом, Полина снова и снова глотала подступающие слезы и не могла остановиться. Для нее. Это было написано для нее. История их первой встречи, чуть легкомысленные, но щемяще пронзительные звуки, в которых угадывались зима и метелица за окном вагона. То Рождество, которое подарило их друг другу – на горе и на самое большое счастье. Его первую улыбку, от которой у нее, продрогшего участника оркестра того далекого рейса, почему-то теплело на сердце.

Не было слов. Го?лоса Иван не использовал, но Поля сразу и точно слышала: вот здесь гитара – он. Его мозолистые красивые пальцы касаются этих струн. Незамысловато и ненавязчиво протянутый звук аккордеона – тоже он. Большого напора на инструмент не делает, мало с ним знаком, сноровки не имеет, но в качестве черновика – неплохо. Для чистовой версии нужен будет настоящий аккордеонист, но Ванька найдет. А эта флейта – Полина невольно прыснула – точно-точно он. Но это у него получается. То ли годы карьеры пошли ему на пользу, то ли и правда – королевская консерватория Торонто с канадскими приват-монстрами.

Музыка лилась по комнате всю ночь. Очищая ее душу, вычерпывая до дна и наполняя заново. Звук ее персонального катарсиса. Звук – с зазором. Звук – раскрытая дверь. Звук – приглашение. Загляни, войди, будь.

Звук, в котором совсем нет фортепианной партии, ставшей главной во «Втором Рождестве». Может, Ваня прав? Может, это и есть их второе рождество – пере-рождение, воз-рождение.

Но что бы это ни было, Полина чувствовала себя так, как когда-то в «Квадрате», когда он пригласил ее танцевать, а ей подумалось, что никто никогда ее не приглашал.

Потом были в ее жизни другие танцы с другими партнерами, но ни одного похожего. Ни разу.

Здесь, сейчас, снова – Ванька зовет ее, увлекает за собой, обнимает и ведет в несмелых, но бесконечно нежных движениях. Тот самый Ванька и несравнимо другой – ничто и ни для кого не проходит бесследно. Их ранам все же суждено зарасти. Превратиться в грубые шрамы. Но и со шрамами люди живут. Приняв свое тело таким, как есть, от них не страдаешь.

Иван – ее шрам. Ее искромсанный, наскоро зашитый шрам.

Полина заснула лишь под утро, надев наушники и поставив мелодию на повтор. Ей ничего не снилось. Она не летела, не падала, не грезила. Они спала крепко и спокойно впервые за долгие месяцы. Без успокоительных и без снотворного.

Еще два дня после этого неспешно и робко она позволяла себе молчать и привыкать к тому, что будет с ним «танцевать». Глушила кофе и объедалась сладким, ходила на репетиции, отыграла сольный концерт, получила приглашение выступить на телевидении. И все это время будто проживала не одну жизнь, а две. Причем настоящей была та, где у нее из наушников играла мелодия, в которой не было фортепианной партии.

На третий день она затарилась покупками. Сварила целый кофейник любимого напитка. И с самого обеда и до глубокой ночи засела за клавиши, подбирая Ванину мелодию, все сильнее импровизируя и, осмелев, выводя свою партию на первый план. Ни на что не отвлекалась, кроме короткого двухчасового сна. И на следующий день, который был выходным, продолжила шлифовать детали до тех пор, пока не почувствовала удовлетворения от того, что получилось в итоге.

А потом… засобиралась на свидание.

Ей казалось, на то, чтобы перерыть свой собственный платяной шкаф, понадобилась целая вечность. Не шкаф, а двери в Нарнию. В конце концов, перемерив половину гардероба, выбрала приталенное мятное платье из мягкой шерсти – достаточно простое, чтобы не считаться праздничным, но и не вполне обычное – с разрезом по ноге и игривым бантиком под грудью. В таком она вполне могла прийти с работы и сесть записываться – не хватало еще, чтобы он думал, будто она наряжалась! Даже если это так и есть.

С волосами она провозилась долго, крутила их и так, и эдак, то поднимая в замысловатую прическу, то распуская по плечам. В итоге они оказались заплетены в простую косу – что тоже выглядело как нечто бытовое, что могло быть в ее повседневной жизни.

Легкий, почти незаметный макияж.

И улыбка – пусть нервная, но главным украшением, не сходившим с лица, сколько она ни пыталась стереть ее, спрятать за мнимой серьезностью.

Нет, легко не было. Было еще тяжелее, чем в марте, когда шла на прослушивание. Тогда Полина совсем не волновалась. Тогда она была собрана и спокойна. Тогда ощущала себя машиной, которой поставили задачу, и она следовала четкому алгоритму для того, чтобы ее разрешить. А сейчас волновалась так, что подрагивала внутри себя, чувствовала холодок по позвоночнику и понимала, что никакой грим, тем более тот, что зовется «легким макияжем», не скроет красных пятнышек на ее щеках. Сигнальная лампочка. Вернулось откуда-то из прошлого, в котором она еще не умела изображать ту, кем не была.

И все же Поля упрямо шагала навстречу, зная, что в конечной точке ее ждет Иван.

Установила ноутбук на столе. Проверила, попадает ли в кадр рояль. И запустила рекордер.

Мелодия россыпью звуков полилась из-под ее пальцев, и в ней она оживала, возвращалась к себе, к существовавшей когда-то давно Поле Зориной, которую так никто из ее тела и не вытравил.

А когда закончила, за окном зашумел дождь, громко и как-то разом обрушившись на землю. По кому он плакал? По ним, счастливым? Застывшим во времени и в музыке, которая оставалась и по сей день. Может быть, любовь иссякнет тогда, когда иссякнут Ванины песни. Но то, что есть теперь, останется до конца времен.

Полина отправила ему файл в тот же вечер, как и он, безо всякой сопроводиловки, лишь немного обрезав в редакторе начало и конец, где включала и выключала запись. Остались только кадры с ней за роялем.

А потом она снова стала ждать, сама не понимая, чего именно ждет. Наверное, того же, что и те пять лет, когда в ее жизни Вани не было, – хоть звука, хоть строчки, хоть слова. И едва удерживая себя от того, чтобы не написать ему вновь, самой, все то, что недоговорила в их юности, все то, что он должен был знать о настоящем. Все то, что обязательно с ними случится.

Пусть только он вернется.

Пусть только он снова будет.

Она ничего не успела. Даже обдумать приветствие.

В ответ на ее письмо прилетело следующее – буквально через двадцать минут. И все на свете в этом письме ей заменил новый файл. И, разумеется, тоже аудио.

Сидя за ноутбуком ровно так, как бродила минутой ранее по квартире, представляя себе, что может ему написать, дрожащими пальцами Полина нажала кнопку «скачать», а после слушала следующую мелодию, понимая, что отпускает.

Ее отпускает.

И она готова смеяться.

Ванькин новый шЫдевр в самом начале повторял окончание предыдущего, который она только что сыграла. И в нем тоже совсем не было фортепиано.

Ей стало легко.

Именно тогда ей стало легко. Она и правда доверилась ему до конца. Пусть ведет. Пусть. Лишь бы был рядом.

Так продолжалось из раза в раз в течение нескольких недель. За окном становилось все холоднее, но все теплее – в ее квартире. Она крутилась, как белка в колесе, чтобы все успеть, снова прекратив спать ночами, но на сей раз из-за количества работы, а не из-за бессонницы, и при этом почти не уставала. Разве только иногда сон стал заставать ее прямо в кресле, на котором она сидела, поджав под себя босые ноги и набрасывая в нотную тетрадь ноты мелодий, которые он ей отправлял.

Примерно к четвертой Полька поняла – это венок сонетов. Такой странный, замысловатый венок сонетов, в котором окончание каждой мелодии совпадало с началом следующей. И она точно знала, к чему он ведет. Какая будет пятнадцатая. Знала и улыбалась этому.

Не знала только того, что станет с ними после того, как она отправит ему последний файл.

На каждую мелодию у нее уходило до двух дней. Ей никогда в жизни так свободно и быстро не писалось. Вдохновение накатывало на Полину теплыми волнами, не позволяя сидеть на месте. Часы она проводила за роялем, питаясь едой из доставки, когда не забывала ее заказать. Почти не выходила из дома, если не считать обязательных поездок в филармонию, которые ее в последнее время раздражали, но и оттуда летела домой, как на крыльях. Еще бы. Дома ее ждал Ванька. И его присутствие никогда не было более ярким, чем в ту пору.

Внутри нее кипело и бурлило то, что находило выход только в музыке. И она сама претерпевала изменения, которые теперь касались не только души.

Глаза ее снова начали блестеть. И улыбаться она стала часто-часто. Даже Ритуля однажды спросила в гримерке, уж не влюбилась ли часом их Снежная королева.

«Влюбилась», - пожав плечами ответила Полька, но развивать тему не стала, чувствуя раздражение по любому поводу, если это мешало ей поскорее попасть домой. Рита на правах коллеги по проекту «Меты» почему-то считала себя почти закадычной подружкой. Но вряд ли сама Полина тогда это замечала.

Она ничего не замечала. Только встречу с Ваней под Дюком, где гулял бессовестный ветер, да над головами носились чайки. Только первый поцелуй в холодный апрельский вечер, когда она сжимала в ладонях термос с имбирным чаем, а губы ее узнавали его губы. Только их «дорожный роман», когда он шлялся за ней по электричкам. Только дождь за окном, заглушавший все звуки – и даже их надрывное дыхание, в то время как они касались друг друга на диване в гостиной маленького коттеджа. Только старую лодку, перевернутую вверх дном да шум моря и треск костра.

Каждая мелодия из тех, что он присылал, возвращала ее на годы назад, заставляя заново переживать испытанное рядом с ним. Он рассказывал ей их историю. Свою. Ее. И прежде она даже не подозревала, что Иван так хорошо понимает то, что было с нею в те времена. Она не знала, что можно так чувствовать другого человека. И именно это он попытался для нее сохранить.

Сохранить, чтобы вернуть ей ее «Второе Рождество». Это и была заключительная мелодия их общего венка сонетов. Поля угадала. К финалу их сумасшедшего предприятия она узнала Ивана так, как не знала даже раньше, когда они жили под одной крышей.

И больше не подгоняла время, терпеливо дожидаясь конца и позволяя себе насладиться каждым мгновением уходящих прочь дней тающего на календаре декабря, потому что больше они уже не вернутся.

Последний файл она записывала в третьем часу ночи, сидя за клавишами в забавной теплой видавшей виды пижаме с пушистой коалой на животе. Трансформация прослеживалась изумительная. От элегантных брендовых платьев к джинсам и лонгсливам. От них – к простым домашним брюкам и толстовкам.

И вот в итоге – пучок волос на макушке и растянутая пижама. Увидит – умрет со смеху. Но ведь она не виновата, что вариант новой аранжировки явил себя, когда она уже чистила зубы ко сну. А ей было крайне важно, чтобы та старая песня звучала совсем по-другому, а не воспоминанием. Так она определяла их будущее.

Отправила сразу же по окончании записи, даже править не стала. И замерла перед ноутбуком в ожидании, что сейчас прилетит ответ.

Ответ не прилетел. Ни сразу, ни к утру, ни на следующий день. Полина катастрофически зверела, сердясь по любому поводу. И вот уже два дня не знала, куда себя деть, даже начиная сожалеть о том, что отказала Эльбской филармонии.

Бесила слякоть, бесили дожди, бесила загремевшая в больницу Лёлька, у которой вечно был забот полон рот, и она по привычке пыталась сбросить эти заботы на нее. Бесила собственная беспомощность и страх перед тем, что это конец. А это не мог быть конец, потому что никакой логике такой конец не поддавался. Она останавливала себя в накапливающихся горечи и обиде, потому что понимала – надо ждать. Научилась ведь, и теперь пора воспользоваться навыком.

Только вот что ожидает ее дома, боялась себе даже представить. Тишины боялась. Потому что в тишине прошли минувшие сутки, и это ей совсем не понравилось.

Явился.

Вытряс из нее душу.

Исчез.

На целых два дня.

А накануне католического Рождества вдруг пошел снег. И не редкими снежинками, как порывался всю эту зиму, а по-настоящему – ударившим морозом, ветром, метелью, превращая весь город в сказку о Снежной королеве.

Запах кофе, слышный даже из запечатанного степлером пакета, наполнял салон ее автомобиля, въедаясь в обивку кресел, ее пальто, волосы и клетки эпидермиса, пока она среди других таких же медленно ползущих машин усердно пробиралась к дому, периодически ругаясь себе под нос и глядя на заснеженную дорогу. То, что хоть немного улеглась стихия, конечно, радовало, но куда больше она была бы счастлива, если б рассосались пробки.

Пешком дошла бы за пятнадцать минут. Машиной пробиралась с полчаса, но не бросать же железного друга, когда до дома осталось всего ничего.

В дальнейшие планы входило забаррикадироваться в своей квартире, забраться под одеяло и гипнотизировать телефонную трубку вместо того, чтобы спать. Она бы с удовольствием впала в спячку до самого Нового года, чтобы проснуться под куранты и загадать себе Ваньку.

Но сейчас самым большим счастьем ей представлялось оказаться у себя во дворе, привычно паркуя машину под молодым каштаном, сиротливо съежившимся под продолжавшим красиво осыпаться с неба снегом. Подхватив из салона пакеты с кофе и чем-то, гордо именовавшимся «едой», Полина взяла курс на подъезд и оступилась. С трудом удержав равновесие, она не отводила взгляда от скамейки у крыльца. Верила и не верила своим глазам. И, ощущая, как заколотилось сердце, все же заставила себя делать размеренные шаги, удерживаясь от того, чтобы не кинуться вперед сломя голову.

Он сидел, освещаемый светом разноцветных лампочек, которыми было увешано окно на первом этаже ее дома. Все как всегда – полурасстегнутый пуховик, непокрытая голова, буйная шевелюра, в которой свое пристанище находили снежники, небритый подбородок. Пальцы в черных перчатках сжимали сигарету, кончик которой ярко тлел и был под стать фонарикам. А перед ним стояло невысокое сооружение, напоминавшее… елку из дурацких указателей. Без украшений, без свечек. Она была голая и мерзла на улице вместе с ним.

Иван увидал ее не сразу, а когда различил в полумраке двора, невольно выровнялся, расправил плечи и неотрывно следил за тем, как она приближается, взглядом человека, который однажды побывал в бездне.

Чувствуя, что во всем теле нарастает дрожь, мешавшая произнести хоть слово, Полина остановилась в шаге от него. Он запрокинул голову, вглядевшись в ее глаза. А потом выдохнул. Поднялся со скамьи, вмиг поменявшись с ней местами – и теперь уже ей надо было поднимать подбородок, чтобы не терять зрительного контакта, которого ни один из них не рисковал разорвать.

- Здравствуй, - тихо сказал Иван.

- Привет, - так же негромко ответила Полина и быстро добавила: - Чего мерзнешь?

- Тебя дома не было.

- Не было, - эхом отозвалась она. – Теперь есть. Ну в смысле почти…

- Есть, - повторил Иван. – Я решил дождаться.

Полина кивнула и все же отвела глаза, отыскивая взглядом свои окна.

- Пойдем? – спросила она, снова повернув к нему голову.

- Да, - ответил Ванька. И засуетился. Потушил сигарету – уже знакомым ей жестом о подошву ботинка. Выбросил окурок в урну. Подхватил здоровенный рюкзак, оставшийся валяться на скамье. Ёлка. Деревянная, из дощечек. Которая ей не померещилась, которая правда была, оказалась подхвачена его рукой.

- Я подумал, вдруг ты не ставила, - зачем-то добавил он, когда их взгляды опять пересеклись.

- Не ставила… - Полька смущенно улыбнулась, словно ее застукали за тасканием сладостей. – Было не надо.

- Но ты же не против?

- Не-а… - почти шепотом сказала она и отмерла, сделав решительный шаг к подъезду. – Идем.

Он пошел следом, не говоря больше ни слова.

Черты его лица стали немного резче, чем в юности. Но улыбка, даже как сейчас, нервная, оставалась по-прежнему обаятельной. Она начиналась в уголках глаз и только потом нисходила к губам. Его волосы были чуть влажными от растаявших снежинок, а кончики ушей – алели от холода. От него пахло табаком и парфюмом, которого Полина не знала.

Его плечи стали шире, но, судя по заострившемуся носу, он похудел. Его пальцы обхватили ремень рюкзака и ствол елки так, что побелели костяшки. И только в лифте она разглядела указатель: «Мне до тебя». И пустота вместо слова «близко».

Будто бы он предоставлял ей решить.

Но разве не он всю жизнь решал за нее?

И разве было здесь, что решать?

Полина кусала губы, пока поворачивала в замке ключ, потому что видела, как дрожат пальцы. Щелкнула выключателем в прихожей, когда они все же попали в квартиру, и судорожно металась мыслями в поисках того, о чем говорить. От их молчания у нее начинало звенеть в ушах.

- Проходи, - выдохнула она.

Иван послушно внес свои вещи. Позволил себе осмотреться, едва ли при этом замечая детали обстановки. Даже и в целом – что он мог разглядеть? Только Полину. Куда бы ни были направлены его глаза – только Полину.

Он стянул перчатки. Разулся, не наклоняясь. Шагнул к ней.

- Ты позволишь? – тихо спросил Ванька, имея в виду ее пальто, которое она до сих пор не сняла. – Где у тебя вешалка?

Полина неопределенно мотнула головой в ответ и спросила:

- Кофе будешь?

- Да. Очень хочу кофе.

- Я сейчас, - спохватилась она и, не раздеваясь, вместе со своими пакетами ринулась в кухню.

- Куда поставить ёлку? – донесся до нее его неуверенный оклик.

- Куда хочешь, - обернулась Полина и скрылась из поля его зрения.

Она суетливо двигалась по кухне. Зачем-то включила чайник и долго искала джезву в тумбочке, обнаружив ее, наконец, в шкафу – там, где она всегда и стояла. И замерла с ней в руках по дороге к плите, прислушиваясь к тому, что происходит где-то в глубине квартиры. Слышала доносящиеся оттуда какие-то невразумительные звуки и пыталась представить, что Ванька там делает.

Хотела быть рядом с ним, но оставалась здесь.

Потому что не знала, как себя вести, что делать, что говорить. Не понимала, что происходит. Собрав рассыпанный кофе и водрузив с горем пополам джезву на огонь, Полина прислушивалась теперь к его медленному ворчанию, избегая ловить каждый шорох со стороны комнаты.

Потом к запаху кофе присоединился аромат ванили. Едва потянув его носом, она замерла, понимая, вспоминая, что это значит. Но думать об этом себе запрещала. Иначе боялась не совладать с эмоциями, которых и без того было – через край. Она больше не остерегалась встреч с прошлым, но и не искала их. Ее, поставленную на паузу, запускали снова. И что бы ни происходило, пока она была в отключке, вернули в то же место, где все оборвалось. Только вот как с этим справиться.

Ответ.

Чашка кофе.

Снег за окном.

Канун Рождества.

И Ванин нос, зарывшийся в ее растрепанные шарфом волосы.

Он, тихо ступая, вошел на кухню. Оглядел ее тоненькую фигурку в зимнем пальто. И почти сошел с ума, чтобы найти спасение в робком объятии.

Его ладони легли на ее предплечья. Она пахла духами, морозом и ветром. Если она захочет, то услышит тяжелые и частые удары его сердца. Но, заглушая его, Иван прошептал:

- Боишься замерзнуть?

- Что? – спросила Полина, не оборачиваясь.

Ванины ладони медленно двинулись вверх по шерсти одежды к ее плечам. Коснулись шеи, выступавшей из воротника, лица, висков. Нежно, едва дотрагиваясь, будто бы боялся ее спугнуть. А потом, зажмурившись, он ответил:

- Ты пальто не сняла, Плюшка.

- А? Да… - задумчиво протянула она. И вдруг порывисто развернулась в его руках и глухо проговорила, уткнувшись лицом в его грудь: - Почему ты так долго не шел?

- Просто это ты шла. Я давно с тобой.

- Ванька! – выдохнула Полина с судорожным всхлипом, подняла голову и в то же мгновение прижалась к его губам своими – горячими и жадными.

Глава 25

Застывшее за окном темное небо мутным полотном нависало над городом, осыпая его белоснежными пепелинками будто выгоревших дотла звезд.  Но даже когда ты на одиннадцать этажей ближе к облакам, все равно никогда не узнаешь, правда ли там пылало.

Сказки бывают и грустными. В этой – замерзшая речка и деревья под пышными снежными шапками, пустынные ввечеру улицы, на которых оранжевыми лампочками подмигивают космосу снегоуборочные машины, глаза домов, погасшие и горящие, – всё отпечатывается морозным узором на стекле, сложным и бесконечно прекрасным. На него можно смотреть до тех самых пор, пока не отогреешь дыханием. Или, и правда, как в сказке, – раскалить на печи медную монету, приложить к ледяной поверхности и дождаться, когда оттает чудесное круглое отверстие.

Свет торшера внутри, где тепло и уютно, достаточно ярок, чтобы осветить удивительную елку, собранную из деревянных дощечек, похожих на указатели. Из заброшенного в угол черного рюкзака на нее перекочевали большущие шары из золотистой проволоки. И на еловых «лапах», как на полках, расставлены были ароматические свечки с запахом ванили.

Одна из веток выглядела как настоящий указатель. Только вместо города назначения и количества километров было написано черным маркером «Мне до тебя». А далее следовала размашистая приписка, безжалостно сделанная посредством красной губной помады и слишком сильного, чтобы удержаться, порыва:  «– близко». Больше ничего.

Странным образом этот самый указатель был направлен в сторону измятой, толком не разостланной постели, превратившейся в ворох простыней, подушек и одеял. Яркости лампочки в торшере не хватало, чтобы достигнуть и этого угла комнаты, потому там свет был тусклым и рассеянным. Но для двоих занявших позиции друг напротив друга обнаженных Кая и Снежной королевы освещение давно уже не играло роли.

Они узнавали один второго иначе. Проводя ладонями по коже. Касаясь кончиками пальцев шрамов и родинок. Находя новое, чего не было раньше, и втайне радуясь тому, что осталось прежним. Зрение при этом не играло главенствующей роли. Зрение – лишь часть познания.

- Что ты любишь? – спросила она шепотом в страхе спугнуть счастье, и ее рука дотянулась до его губ. Те вздрогнули, раскрылись. И он медленно произнес:

- Тебя. О чем ты мечтаешь больше всего?

- Мне проще сказать, чего я боюсь.

- Я знаю, чего ты боишься. Я хочу знать, о чем ты мечтаешь.

- И где ты потерял корону?

- Однажды самая лучшая девушка на свете влепила мне оплеуху и велела не приближаться.

- Лучше само?й, чем ты опять уйдешь.

- Я не уйду.

- Я знаю.

- Так о чем ты мечтаешь больше всего? Плюш?

Она медлила. Опустила глаза. Восхитительная мерцающая шелком нагота ее тела в его ладонях наполнялась жизнью. До предела и до конца. И это ее смущение делало белое розоватым.

- Исправить все, - наконец, прошептала она, а потом подняла взгляд и взволнованно затарахтела: - Я знаю, что нельзя, что так должно было… но я бы все отдала за то, чтобы тебе не пришлось… чтобы не пришлось… Вань!

Он быстро привлек ее к себе в попытке утолить извечную потребность – горести и радости этой женщины прятать в своих объятиях. И погасил ее всхлипы краткими отрывистыми поцелуями. Теплая, мягкая, тонкая, бьющаяся со всем миром, она вновь вцепилась пальцами в него, как в самый первый момент, когда целовала на кухне, а кофе запенился и выкипел на плиту.

- Я – наркоман, Поль, - проскрипел он. – Бывших не бывает. Ты же знаешь, да?

Она кивнула, не прекращая объятия, зажмурилась и прижалась к его груди еще крепче.

- Читала, - выдавила она из себя. – У тебя ремиссия…

- Три года почти. Меня заново собирали. Я себя заново собирал. И в своем уме я назад ни за что не вернусь. Но ты же понимаешь, что…

- Понимаю! Я ничем не рисковала тогда – и потеряла тебя. Какая разница, что приходится рисковать, если с тобой?

- Логика – не самая сильная твоя сторона.

- Я блондинка, мне можно.

Его негромкий смех оборвал ее всхлипы. И она рассмеялась следом за ним. Горько и нежно. Обхватила его лохматую голову. Наклонилась к макушке, касаясь щекой волос – забирая его себе. Всего, со всеми его страхами и надеждами, пока он продолжал посмеиваться и мять ее спину.

- Твой вопрос, - зажмурившись, напомнил Иван.

- Опять я?

- Ага.

- Я так много не умею придумывать.

- Не придумывай. Спрашивай то, что действительно хочешь спросить.

- Даже самое страшное?

- Ну мне же отвечать, не тебе.

- Хорошо, - Полина медленно отстранилась. Снова заняла позицию напротив него. Закусила губу, размышляя. Потом нахмурилась и тихо произнесла: - Ты узнавал, кто твой настоящий…

- Нет и не буду. Не хочу. У меня был настоящий.

- Она тебе объясняла?

- Она бы не снизошла. Да мне и не надо.

- Значит, ты закрыл тему?

Его губы вновь нарисовали улыбку. Чуть кривоватую, немного невеселую, но все же улыбку. Этого его выражения лица она немного побаивалась. Еще с тех пор, как увидала впервые после разлуки. Не ее Ванька. У того – улыбка из глаз, а не нарисованная. Или все-таки и это тоже ее? Последнее сомнение развеялось, как только Иван заговорил:

- А к чему продолжать? Главная цель достигнута – я получил индульгенцию за все, что мы тут сегодня вытворяли. И за все, что я планирую с тобой делать дальше.

- Придурок! – она опять покраснела. И опять он притянул ее к себе. Пусть скрывает свое смущение в полукружии его шеи. Ему приятно.

Ей тоже было приятно. Вот так – дышать им и молчать. И знать, что можно трогать. И что он никуда не денется. Не денется же! Он с ней давно!

Полина пробежала пальцами чуть выше его паха, против роста жестких волос к пупку, по мышцам живота – удовлетворенно улыбаясь от того, как напрягся пресс, потом выше по ребрам – к соскам, внимательно следя за выражением его лица, присматриваясь, изучая заново реакции тела – и своего, и Ваниного. В этом они по-прежнему совпадали, идеально вылепленные друг под друга части целого. Зажмурилась. Нежно мурлыкнула, как кошка, скользнула ладонью по ключицам, по плечам, по его спине. И рука задержалась на выпирающей лопатке.

Поля распахнула глаза и уставилась на Ивана. Гладкая кожа в том месте, которого касались пальцы, была чуть выпуклой, на ней определенно что-то прощупывалось, и она не понимала, что.

Шрам? Что-то, чего она не видела? Что-то, что осталось обделенным ее вниманием? Что там еще за эти годы?

Полька оторвалась от него. Вскочила с постели. Обошла так, чтобы видеть спину, и ревниво ткнула пальцем в замысловатую татуировку в форме изогнутого дракона, выполненную совсем в другом стиле, чем вся его «полинезия». Иван, по всей видимости, тяготел к эклектике.

- Что это?!

Он ошарашенно взглянул на нее и смущенно уточнил:

- Нащупала, да?

- Да там будто пропечатано! Это что? Почему?

- А это, Полька, партак, - заржал Иван.

- Что?

- То! Забил глубоко, шрам получился. Я ж не знал, что мастер – кустарщик.

- Ванька!

- Ну чего?

- Ничего! Вечно ты…

- Вечно. Навсегда. Я вопрос задаю, да? Моя очередь?

- Понятия не имею. Но задавай.

- Что ты любишь?

Секунда. Две. Три. Выдох.

- Тебя.

* * *

Она проснулась под утро, когда молочно-серый рассвет стал заливать мутное облачное небо, от странного чувства, будто кто-то ее трясет. А разлепив глаза, поняла, что это ей не приснилось. Иван, прижавшийся к ней со спины, заключил ее тело в кольцо рук и ног, будто бы боялся выпустить. Но сейчас, во сне, его ладони крупно вздрагивали, чего она не могла не почувствовать. И тихий стон, вырвавшийся из Ваниной груди, ей абсолютно точно не померещился. Она ощутила его всей кожей, каждым своим членом. Он проник под ее грудную клетку, там и осел.

Полина посмотрела за спину – выражение его дремлющего лица навсегда запечатлелось в ее памяти. Страдающим. Он выглядел страдающим и смертельно больным. И сейчас она могла поверить в ту одержимость, что едва не довела его до гибели. В каком лабиринте своего прошлого он теперь бродит спустя всего несколько часов после того, как они любили друг друга?

Сглотнула. Вздрогнула и попыталась освободиться. Но он тут же распахнул глаза и испуганно взглянул на нее. Руки его стали еще тяжелее, не отпуская.

- Ты куда? – по-прежнему пребывая в полусне, хрипловато и глухо спросил он.

- Спи, - шепнула Полина в ответ. – Спи, я здесь. Я здесь.

Иван сонно кивнул, опустил голову на подушку и снова отключился. Почти моментально, будто бы и не просыпался. А ей оставалось только лежать рядом, позволяя себя обнимать и отгоняя его кошмары. Она повернула лицо так, чтобы видеть окно, за которым крупными хлопьями опять валил снег. И подумала, что наконец-то оно пришло – второе Рождество, подарившее их друг другу.

Эпилог

* * *

Просто иногда впереди так много, что невозможно дышать, не чувствуя предвкушения, – среди зеленого, золотого, небесно-голубого и бархатисто-синего во всех оттенках и переливах мира, набравшего полноты своих красок в ту самую минуту, когда то, чем полна душа, становится важнее того, чем полнится воздух вокруг.

Сердце еще не спокойно. Пальцы все еще ищут, как бы вцепиться – напряженные и испуганные, пожалуй, еще сильнее, чем она сама. Пальцы тоже так и не привыкли к тому, что все хорошо. Вчера хорошо, сегодня хорошо, завтра – хорошо. А взгляд, устремленный на вьющуюся среди полей и поселков дорогу, все же нет-нет, да и слетает на красивые мужские ладони, придерживающие руль автомобиля. Однажды, потом, много лет спустя, когда можно будет оглянуться назад, придет понимание: у них все впереди. В ту благословенную минуту, у них впереди так бесконечно много.

- Лёнь, смотри, впереди мост! – бросил Иван за спину, где в детском кресле, как положено, пристегнут был ерзающий от нетерпения младший Штофель. Они подъезжали к Царьградскому горлу, иссеченному разводным мостом, по которому медленно двигались машины.

- Я видел, - важно сообщил Лёня, демонстрируя собственную осведомленность, и непонятно было – имеет он в виду сейчас или раньше, с мамой, когда ездил к бабушке.

- А как по нему поезда ходят, видел?

- Не-а.

- Обязательно нужно посмотреть. Мы тут с мамой на электричке катались.

- Крайне занимательное зрелище, - буркнула Полина.

Иван повернул к ней голову и подмигнул.

- Ну если мы сейчас под ним в пробке застрянем, то будет возможность насладиться, - сообщил он. Последнее было нежелательно. Почти тридцать градусов жары, а наличие в салоне ребенка, собаки и кота в переноске, даже несмотря на работающий кондиционер, не особенно вдохновляли. Равно как и то, что дело шло к вечеру и все устали. Но это был бы не Ванька, если бы не вдохновился.

- Ты в детстве мечтал быть машинистом?

- Ага. Все по Фрейду. Истоки моей страсти к железнодорожному транспорту – они из дремучих ползунковых времен. Мы к деду в Измаил пару раз так ездили, было весело.

- И не надо ребенку морочить голову своим Фрейдом, - усмехнулась Полина.

- А что такое фрейд? – подхватил тему Лёнька, навострив уши и с чувством выговаривая букву «р».

- Это очень скучно и неинтересно.

- Тебе не понравится, - подтвердил Иван.

С тех пор, как Стас женился, стало немного проще. Теперь Лёня благополучно жил на две семьи, бывая то у отца, то у матери по очереди, и привыкал к тому, что везде ожидаем и любим. Дети адаптируются быстро, и теперь он нагло пользовался своим положением. С Иваном они тоже очень быстро сошлись характерами. Ваньку не утомляло играть с ним часами, болтать на интересующие его темы, кормить его гораздо вкуснее, чем кормила Лена, и устраивать праздник из каждого его приезда. А еще у него было два определяющих Лёнькино расположение фактора: Лорка и Карамба. Со стороны маленького Штофеля – любовь случилась с первого взгляда. Лорка присматривался недолго. Карамба от такого счастья офонарел и часами шухарился за креслом.

Последний Ванин подарок, кажется, окончательно закрепил в Лёне доверие к человеку, занявшему внимание мамы. Среди прочих вещей, которые были погружены во внедорожник, порывшись, можно было найти ярко-красного воздушного змея. Поди ж ты, не радиоуправляемый самолет. Не дрон. Не еще какая модная навороченная игрушка, коих у него была немерено.

Но Лёня с нетерпением ждал момента, когда сможет запустить неопробованное летательное устройство над морем. Да и Иван, кажется, будто бы себе этого змея купил. Нет, вертолет какой-то тоже в багажнике валялся, наверное, недалеко от Ваниной гитары. Но он был испробован уже не один десяток раз.

Они благополучно, но несколько шумно миновали мост, потому что неожиданно оживился Лорка, залаяв на проезжавший мимо автобус. И Поле подумалось, что раньше у нее совсем никого не было. А теперь – так много, что хоть уши зажимай.

Еще чуточку ожидания, и они въехали в поселок, где дорога была сильнее запружена, поскольку движению ощутимо препятствовали спокойно разгуливающие по трассе полуголые отдыхайки, даже несмотря на то, что июньское солнце неумолимо клонилось к закату. Вечер наступал, изгоняя день.

- Поль, давай тут выйдем, - неожиданно изменившимся тоном попросил вдруг Иван. – Ненадолго.

Полина внимательней взглянула на дорогу, понимая, что именно имеет в виду Ванька. Они уже совсем недалеко от дома, и если через несколько метров свернуть и нырнуть в камыши, то окажутся у старой, разбитой, но все еще существующей лодки – назло всем непогодам и времени. Той лодки, у которой когда-то давно Ванька соорудил их собственный очаг на двоих под открытым небом. Полина улыбнулась, но все еще ворчливо протянула:

- Если мы станем посещать все места боевой славы, то никогда не доедем.

- А мы змея разок поднимем. А? Лёнь? Там рождаются пианинные феи! – По?лин сын в качестве подмоги был надежным союзником. Хотя ему было уже целых пять лет, и он, поживши с мамой и присмотревшись, понял, что никакая она не фея, да и вообще, наверное, фей не бывает, сейчас прикинулся маленьким и хитровато спросил:

- Мам, слышала? Можно?

- Вам запретишь, - повернулась к сыну Полина. – А у бабушки пирожки на любой вкус!

- Пирожки и потом будут, а солнце сядет, - хмыкнул Иван.

- Убедили, - согласилась Поля. – Идем к феям.

И чуть позже она с улыбкой наблюдала за тем, как Лёнька с Иваном носятся по берегу моря, запуская змея. А рядом с сумасшедшим лаем скачет Лорка, наверняка возомнивший себя снова щенком. Самым здравомыслящим среди всех был Карамба, развалившийся в тени лодки и делающий вид, будто он спит. Полина, опираясь на гнилое днище, ловила себя на мысли, что у нее дежа вю.

Пока не вспомнила.

Вот Ванина ладонь, взмывшая вверх, перечеркивая розоватое облако.

Его вскрик: «Смотри, как треплет!»

Заливистый детский смех.

Тысячи брызг из-под их ног. Из-под собачьих лап.

Они разулись и бегали у самой воды, а накатывавшие волны лизали их ступни. Чайка, прокричавшая свою песню над По?линой головой, заставила ее вздрогнуть.

- Мне это снилось! – весело заявила она Карамбе, на что получила в ответ явственное кошачье шипение, после чего зверь демонстративно отвернулся, дернув поводок. Полина рассмеялась: - Я помню, что ты меня не жалуешь, но выбора у тебя нет.

В совместной жизни с ней Иван явно несколько счастливее, чем наедине с котом.

Потом как-то очень быстро на лодку возле нее плюхнулись сначала мужские, а потом детские шорты. Рядом валялся свернутый змей.

- Мы окунемся, - уже не спрашивая, бросил Ванька. – Давай с нами?

- Не получится, – рассмеялась она, – купальник в машине остался.

- Сложно вам, девочкам, - констатировал Иван, мимолетно поцеловав ее щеку. И рванул к морю, подхватив подмышку Лёньку, счастливо верещавшего на всю округу и болтавшего в воздухе босыми ногами. Так они и оказались вдвоем в воде, разбрасывая брызги. Только Лорка продолжал бегать вокруг, не решаясь последовать за ними. Им повезло. Волны бурлили, поднимались высокими гребнями, и можно было знатно повеселиться, бросаясь к каждой, какую успеешь поймать, и позволяя ей волочить себя на берег. Раз за разом, покуда не выдохнешься окончательно.

Закрыв глаза и подставив лицо солнцу, Полина чувствовала, как иногда дергается рулетка от поводка – Карамба упрямо пытался найти себе место подальше от нее. Она улыбалась и сильнее сжимала пальцы. Несмотря ни на что, этот кот – член семьи, а родственников не выбирают.

Прислушиваясь к детским визгам и шуму волн, Полина чувствовала бесконечное счастье, ничем не замутненное и совершенно ясное – как очертания красного солнечного диска, клонившегося к горизонту. Удивительная субстанция, ускользающая, неуловимая и одновременно с тем непреложная.

Счастье – это отсутствие горя. Так говорила когда-то мама. Это когда не болеют дети и когда не уходят в одиночестве старики. Счастье – это то, чего и не увидишь за мельтешащими частоколом днями с их хлопотами и заботами.

Они справлялись со многим.

Они записали новый альбом. Для нее, под нее. Ее. И, по сравнению с рейтингом «Меты», их личный рейтинг не вырос до небес. Лэйбл почему-то не бросился их раскручивать, отговорившись неформатом. Для Ивана с его манией величия это стало неприятным событием, но творческого кризиса за собой не повлекло, тем более, их «l'eternite», потихоньку покорял интернет-пользователей и все же просочился на радио, пока Ванька активно искал, чем заняться, наверное, впервые в жизни почувствовав вкус свободы. Сложно, но преодолимо.

Им пришлось объясняться с близкими и заново искать точки соприкосновения. Мало-помалу с безопасных тем, как с отмелей, заходя все глубже и глубже. С матерью было трудно. И сейчас еще трудно – всякий раз через преодоление раскрываться заново. И если бы Ванька первый не протягивал руку, она не знала, как справилась бы. Он учил ее прощать тех, кто ищет прощения. Прощать – сложно. Но преодолимо.

С Ваниным плохим настроением Поля заново познакомилась к весне, когда он стал замыкаться в себе, делаясь молчаливым и мрачным, и в любое время суток запирался в ванной, чтобы поговорить по телефону. Полина страшно боялась этих звонков – и спрашивать тоже боялась, лишь замирая у двери и прислушиваясь к его тревожным интонациям. Он оградил ее от общения с Милой, но в том, что эти звонки связаны с ней, Поля не сомневалась, пока однажды, спустя целых два дня его метаний, не рискнула. Она ведь обещала ему рисковать – если с ним. Занырнула поглубже, потребовала ответов, преодолела сопротивление, припомнила обещанное «навсегда», чтобы узнать, что Мила влезла в долги и продала квартиру. В апреле ее разбил инсульт. На сей раз уже по-настоящему. И, в очередной раз спасая ее, Ваня учился прощать тех, кому никакое прощение не нужно. Сложно, но преодолимо.

А еще очень скоро Полина обнаружила, что к порядку он так и не приучился. Напротив, бардака в его голове и вокруг него, кажется, стало еще больше, чем раньше. Или тогда, в юности, она попросту не замечала? Раздражаясь всякий раз, когда находила его заброшенные куда попало вещи, она громко возмущалась и призывала выработать в себе привычку в ее доме соблюдать правила. Ванька подошел к вопросу радикально и так, что она и оглянуться не успела, как жилплощадь у них образовалась общая, чтобы правила тоже были общими. Сложно, но преодолимо.

Особенно, когда уплетаешь на завтрак приготовленные им сырники. Готовил он почти так же талантливо, как пел. И лишь самую малость хуже, чем целовался.

Все эти неурядицы на ее личные показатели счастья никак не влияли. Оно жило внутри, а не снаружи. И потому сейчас, сидя на пляже, подставляя лицо ветру и улыбаясь тому, что она снова на светлой стороне, Поля задавалась вопросом, можно ли быть еще счастливее. И точно знала, что можно.

Сегодня вечером, когда Лёнька заночует у бабушки, а они останутся одни в своем коттедже, она подарит свой свет Ваньке и вновь наполнится им сама – еще больше, чем в эти минуты.

Поля открыла один глаз, нашла взглядом мальчишек, плескавшихся в воде – большого и маленького, и, приложив всю свою фантазию, представила рядом третью фигурку. Задавала себе извечный вопрос: мальчик или девочка?

- А какая разница! Правда, Карамба? – с улыбкой сказала она притихшему, наконец, коту и стряхнув с себя мечтательность, крикнула: - Выходите, а то станете синими, как на’ви[1]!

Сегодня они были на редкость послушными. Второй раз требование повторять не пришлось. Купание закончилось в считанные минуты и, по-собачьи отряхиваясь, Иван выбрался на берег, волоча за собой Лёньку, который копировал его движения.

Они подошли к лодке, Ваня быстро растер пацаненка собственной футболкой и, стащив с него мокрые трусы, шорты надел на голое тело.

- Не будем шокировать Татьяну Витальевну, - прокомментировал он сие действо и, вручив Лёне его майку, повернулся к Полине, легко ей подмигнув. Вряд ли что-то могло шокировать Зорину-старшую сильнее, чем вид мокрого, хоть выжимай, продрогшего Ивана, решившего окунуться поздней осенью. Но представлять пред ее очи внука в некондиционном виде, пусть и летом, – риск неоправданный.

- Не скучала? – зачем-то спросил он, принявшись одеваться.

- С твоим котом не соскучишься, - отозвалась она.

- А если серьезно?

- Скучала, - Поля оттолкнулась от лодки и прижалась к Ивану. – Очень.

- Я тебя намочу, - шепнул он, но даже не подумал отстраниться, устроив ладони на ее талии. Пока еще идеально тонкой.

- Ну если уж искупаться мне не удалось…

- Прости, я не подумал, что он запросится.

- Поехали, - усмехнулась Полька. – Мама уже два раза звонила. Забирай весь зоопарк – и поехали.

Иван поднял голову и громко позвал Лорку. Тот потрусил к ним. И уже спустя несколько минут, выбравшись из своего маленького закутка, ставшего центром их мира в тот вечер, они отправились дальше по основной улице Затоки.

И пускай о самом главном ему еще не было известно, осознание абсолютной правильности происходящего накрывало Полину с головой, едва она бросала на него взгляд.

Третий сонет из их общего на двоих альбома, неожиданно заигравший на радиостанции, едва они тронулись.

В переноске – отъевшийся ободранный кот, определенно ненавидевший ее и способный на любую подлость в припадке ревности.

Лорка, старый знакомец, названный в честь поэта, не нашедшего могилы «в апельсиновой роще старой, в любом цветке».

Лёня, перебивавший себе аппетит и втайне шелестящий фантиком от конфеты, которую раздобыл неизвестно где, а впрочем – вполне известно, но эти двое никогда не расколются, покрывая друг друга.

И Ванька. Крепко сжимаюший руль и вглядывающийся в ленту дороги, сейчас ставшей совсем серой – солнце уже село.

Ванька, с улыбкой слушающий Каеву музыку, написанную для Снежной королевы.

Ванька, неожиданно подмигивающий ей в абсолютном знании: впереди так много всего.

[1] На’ви (англ. Na’vi) — вымышленная гуманоидная раса, населяющая планету Пандора в художественном фильме «Аватар» режиссёра Джеймса Кэмерона (2009).

Конец

Content

Светлая Марина Поскольку я живу

Поскольку я живу  Марина Светлая (JK et Светлая)

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог