Анна Даунз

Укромный уголок

Anna Downes

The safe place

Copyright © 2020 by Anna Downes 2020

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

© Павловская О., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

Когда машина миновала здание главного терминала и остановилась напротив вывески «Зона частных самолетов», у Эмили чаще забилось сердце, стало трудно дышать.

— Да вы меня разыгрываете! — сказала она шоферу (собственному шоферу!), но тот лишь улыбнулся в ответ и распахнул перед ней дверцу, будто кучер перед Золушкой.

Застекленный туннель, начинающийся за пропускным пунктом, привел Эмили в зал вылета, оформленный не менее изысканно, чем лобби в хороших отелях. При этом никто и не подумал копаться в ее багаже, у нее даже не потребовали посадочный талон, а сразу проводили на площадку перед ангарами, где уже ждали двое пилотов и стюардесса. Они лично поприветствовали Эмили, одарив ее лучезарными улыбками. Стюардесса, взяв у девушки паспорт, подвела ее к маленькому, блестящему, остроносому самолету — у него было всего шесть пассажирских иллюминаторов, и крошечный трап вел к дверце на боку.

Эмили поднялась по ступенькам в обитый глянцевой кожей салон. Мигом пожалев, что выбрала слишком простую, удобную для перелета одежду (черные легинсы, футболку с принтом «Рамоунз» и пару старых «конверсов»), она замерла, ошеломленно разглядывая роскошные кресла и настоящий, в натуральную величину диван. Конечно, члены экипажа с минуты на минуту поймут, что ошиблись, и отведут ее обратно в терминал. «Приносим свои извинения, — наверняка скажут ей. — Мы приняли вас за другую пассажирку». Или она сейчас проснется в своей убогой квартирке, вдохнет полной грудью сырой воздух со спорами плесени и обнаружит, что это был всего лишь сон. «Вот прямо сейчас…» — подумала Эмили.

Но ее не попросили удалиться, самолет не замерцал и не растворился в воздухе — экипаж поднял его в небо без лишних вопросов, а всего один час и сорок минут спустя они пошли на посадку. В этот раз, однако, вместо стройных рядов лондонских зданий Эмили увидела внизу длинные постройки, похожие на амбары; у одного на стене голубой краской было написано какое-то непроизносимое название.

Выйдя из самолета, она зашагала к скромному терминалу, куда уже доставили ее багаж и паспорт. Зал прилета оказался совсем маленьким, там было тихо и пусто. Почти пусто — посередине стоял один-единственный человек, высокий небритый мужчина со спутанными, блеклыми, будто запыленными волосами. Эмили опустила сумку на пол и покосилась на незнакомца. Он, в свою очередь, устремил на нее пристальный взгляд из-под тяжелых век. Откуда-то со взлетной площадки доносились приглушенные крики и протяжные прерывистые гудки машины, дающей задний ход. Эмили неуверенно переступила с ноги на ногу, ожидая, что появится кто-то еще — какой-нибудь симпатичный седовласый господин в кепи и с табличкой встречающего в руках. Однако в итоге пришлось смириться, что угрюмого верзилу прислали именно за ней, и она робко ему улыбнулась.

— Эмили? — неприветливым басом уточнил верзила. Ее имя прозвучало на французский манер — с ударением на последнем слоге.

Она кивнула.

— Ив, — представился незнакомец и, подхватив с пола ее сумку, зашагал к выходу так размашисто, что Эмили пришлось вприпрыжку бежать за ним.

На стоянке Ив открыл дверцу черного внедорожника, такого огромного, что на сиденье ей пришлось залезать, как на лошадь. Француз закинул сумку в багажник, уселся за руль, выехал задним ходом с парковки — и все это в полном молчании, разве что кашлянул пару раз.

Когда внедорожник помчался по прямому участку шоссе, Эмили попыталась завязать беседу со своего места на заднем сиденье.

— Я рада с вами наконец-то познакомиться, — начала она. — Наверное, нам придется много работать вместе?

Но Ив не ответил. Прошло еще двадцать минут, а он по-прежнему не произнес ни слова, так что Эмили вынуждена была сдаться и молча уставиться в окно.

Мимо проплывали дорожные указатели с названиями: «Авеню де Кордуан», «Бульвар де Понтийак», «Рю де Платан». Она шепотом произносила их, обкатывая слова на языке: «Л’Иль д’Они», «Сен-Марк-де-Фонтен», «Больё-су-Марэ». Звучало, как поэма.

Зелень полей вокруг расцвечивали желтые пятна подсолнухов и ржаво-красные черепичные крыши. По склонам холмов извивались белокаменные ограды, увитые виноградными лозами. Она видела фермерские домики, речки и деревья, похожие на длинные тонкие веретенца. Еще там были острые шпили, беленые церкви, а вдалеке поблескивала тонкая синяя полоска океана.

Дорога тем временем становилась все уже, а деревья все массивнее, и вдруг Ив без предупреждения свернул на раздолбанную колею. Деревья забарабанили в окна машины ветками, словно крючковатыми пальцами, а их кроны вверху крепко переплелись, образовав зеленый туннель. Капот накренился вниз — теперь они ехали под уклон, спускаясь с холма, — и создавалось странное впечатление, что внедорожник начал нисхождение под землю.

Эмили казалось, они уже несколько часов пробираются сквозь лес, который становится все гуще. Ветки колотили по стеклам и хрустели под колесами, а она тем временем старалась вспомнить, доказал ли француз каким-либо образом, что является тем, кем назвался, и в итоге разозлилась на себя за то, что не попросила у этого человека документы — безропотно последовала за ним к машине, села и пристегнулась ремнем.

Прерывисто дыша, Эмили покосилась на мужчину, который представился ей именем Ив. Его взгляд был устремлен на дорогу, челюсти крепче сжимались всякий раз, когда внедорожник трясло на рытвинах. Девушка украдкой проверила мобильный телефон — сеть не ловилась.

В салоне автомобиля сделалось темно, когда листва стала гуще и дневной свет сдался, оставив попытки пробиться сквозь нее. Эмили гадала, как глубоко в лес им придется забраться — вернее, как далеко ее завезут. Ведь рано или поздно должен показаться океан. Или нет? Она заерзала на сиденье, пытаясь разглядеть в окнах хоть какие-то признаки цивилизации, но сквозь заднее стекло вид открывался не более утешительный, чем через лобовое. Вокруг все выглядело так, будто здесь испокон веков не было ни изгородей, ни рукотворных дорог, ни жилищ. Она словно попала в необитаемый мир.

В конце концов, когда девушка уже обдумывала перспективу выпрыгнуть из внедорожника на полном ходу и серьезно взвешивала «за» и «против», Ив сбросил скорость. Впереди показалась решетка из черных металлических прутьев. Ворота! А когда машина подъехала ближе, замысловатые буквы на художественно оформленной вывеске сложились в название.

— «Керенсия»[1], — прочитала Эмили вслух.

Внедорожник подкатил к блестящей кодонаборной панели, Ив опустил стекло и дотянулся до кнопок на маленькой клавиатуре.

— Voilà[2], — внезапно нарушил он молчание, так что Эмили вздрогнула от неожиданности. — Приехали.

Раздалось жужжание механизма, затем металлический лязг — и створки ворот медленно откатились в стороны. Эмили невольно раскрыла рот. Все мысли о бегстве в одночасье испарились. Ей открылась страна чудес — в проем ограды словно выплеснулся поток из разноцветных красок и чарующих цветочных ароматов. Перед глазами замелькали пурпурные лепестки, изумрудные листья, розовые бутоны; оранжевые бабочки посыпались дождем с неба цвета чистой лазури. Даже солнечный свет здесь казался не таким, как там, где она бывала прежде.

Внедорожник неуклюже двинулся дальше по песчаной дороге. Эмили тоже опустила стекло со своей стороны и, высунув голову в окно, жадно впитывала образы, звуки и запахи. Невидимые цикады без умолку стрекотали в своих тайных укрытиях; где-то справа кудахтали куры, и, как ей показалось, издавало жалобные звуки какое-то животное — может быть, овечка? Тропинки извивались в зарослях лаванды; рядом с грядками, на которых росли алые помидоры, лениво покачивался гамак. Впереди, за переплетением веток и ярко-зеленой листвой, поблескивала вода в бассейне, а за ней было еще больше воды — темная, с белыми барашками, поверхность океана.

Потом из моря зелени вынырнули два дома по разные стороны овальной лужайки — два белокаменных замка стояли там, как стражи этого волшебного царства.

Эмили даже присвистнула, когда внедорожник плавно остановился. Ее охватило предчувствие, что в этом месте все должно быть по-другому, что она сама сможет стать здесь иной.

— Что это такое? — выдохнула она.

— Вам нравится? — сказал Ив, и слова прозвучали не как вопрос, а скорее как утверждение. На Эмили он не смотрел, так что она не могла прочесть выражение его лица.

— Нравится?.. — Эмили потеряла дар речи. Так могла бы чувствовать себя девочка Дороти, перенесшаяся из своего черно-белого мира в ослепительно-яркую Страну Оз в красках «Техниколор». Ощущение было столь реальным, что Эмили казалось, среди цветов вот-вот появятся жевуны[3] и споют ей песенку. Она тряхнула головой, изумляясь, с какой удивительной быстротой переменилась ее жизнь. Только что она камнем катилась под откос, а теперь вот вдруг очутилась… здесь.

Запрокинув голову к солнцу, девушка закрыла глаза. По лицу, словно шелковый шарфик, скользнул легкий бриз.

— Я в восторге, — проговорила она, пока за ее спиной закрывались ворота. — Уже знаю, что мне не захочется отсюда уезжать.

Глава первая. Эмили

У Эмили по спине бежали мурашки, руки покрылись гусиной кожей.

— Извиняюсь, — сказала высокая блондинка, которая не потрудилась представиться. — Мы будем готовы через секундочку. — Она все еще возилась с цифровой камерой, пристраивая ее на треножнике.

Эмили вежливо улыбнулась. Она бесчисленное множество раз бывала на кастингах в таких вот церковных холлах, но в этом оказалось как-то особенно холодно — сквозняки здесь гуляли на редкость лютые. Между стенами носилось эхо, плясало по всему помещению, и было почти невозможно разобрать, кто что говорит.

Бородатый мужчина, сидевший за деревянным столом, подавил зевок.

— Прошу прощения, — пробормотала блондинка, — еще секундочку… Ага! Вот теперь полный порядок. Сего-дня мы записываем выступления всех претендентов — нам это пригодится, когда будем обсуждать финальный актерский состав. Надеюсь, вам это не доставит неудобств, Эмили? Просто постарайтесь не обращать на камеру внимания.

Девушка кивнула, чувствуя, что, несмотря на холод, ноги под юбкой покрываются испариной.

— Отлично, тогда начинаем съемку. Представьтесь и назовите имя своего агента в объектив, а затем сразу переходим к сцене.

Эмили, закрыв глаза, сделала глубокий вдох и медленно выдохнула, приказав себе: «Просто дыши».

Бородач принялся ковыряться в зубах. Эмили узнала его в лицо сразу, как вошла, но в реальной жизни он оказался субтильным и совсем не таким красивым, как на экране. Одна костлявая нога закинута на другую, под тканью брюк выпирают острые коленки, руки скрещены на груди — всем своим видом этот человек выражал полнейшее безразличие.

— Не спешите. Начнем, когда будете готовы. — Блондинка покосилась на часы.

Эмили сглотнула: «Дыши. Давай же! Ты справишься», — и кивнула еще раз. Мол, готова.

— О,кей, — сказала блондинка. — Поехали.

* * *

— Простите… Простите! Можно пройти? — Эмили работала локтями, проталкиваясь сквозь толпу пешеходов, неспешно текущую по тротуару. Огибая парочку, увлеченно делавшую селфи, она споткнулась о колесо детской коляски, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и ударилась запястьем о фонарный столб. Пнула столб в отместку, выругалась вполголоса, дважды. Владелица коляски от этого брезгливо скривилась и поспешила увезти свое чадо подальше.

Эмили вытерла глаза рукавом. К кастингу она готовилась несколько недель — и с треском провалилась. Она крепко-накрепко затвердила слова и думала, что они надежно сохранены в памяти, но, когда дошло до дела, весь текст куда-то улетучился и остался только панический внутренний монолог, скороговорка о страхе и неуверенности в себе: «Я не смогу я забуду слова не сумею не справлюсь им не понравится я не чувствую ног не смогу не смогу». Перед камерой она кашляла, запиналась, потела, а под конец ее чуть не вырвало. «Ну почему это все время происходит? Что со мной не так?»

Кроме того, она сделала большую глупость, решив срезать обратный путь по Карнаби-стрит. Надо было догадаться, что в обеденное время здесь не протолкнуться. «Дура, дура, дура, всё у тебя наперекосяк!» Эмили достала телефон — посмотреть, который час, — и ускорила шаг, ввинчиваясь в гущу уличных музыкантов и актеров. Наконец ей удалось вырваться из давки, и она поспешила по улочкам, ведущим к офису, а вскоре, запыхавшись, ввалилась в вестибюль через дверь-вертушку. На табло ближайшего лифта загорелся сигнал, она устремилась туда и на полном ходу врезалась в высокого мужчину, как раз выходившего из разъехавшихся серебристых дверец.

— Извините, — пробормотала Эмили прямо в отглаженный лацкан пиджака.

— Ничего страшного, — сказал мужчина.

Он пропустил ее внутрь лифта, придержав дверцы, и она влетела туда, успев в последнюю секунду осознать, что столкнулась не с кем-нибудь, а с генеральным директором компании.

— Черт! — выпалила Эмили, глядя в спину удаляющемуся боссу, и зажала рот рукой, а в следующую секунду крикнула ему вдогонку: — То есть добрый день, мистер Денни! — и тыкала пальцем в кнопку пятого этажа, пока дверцы лифта не закрылись.

Окинув взглядом свое отражение в зеркальных стенках кабины, она пришла к выводу, что выглядит, как городская сумасшедшая: волосы висят сосульками, над верхней губой блестит пот, тушь потекла, и вокруг глаз темные пятна. Впрочем, именно этого и следовало ожидать после такой пробежки от Сохо до Мейфэра[4].

Дверцы лифта снова с шипением разъехались; Эмили, втянув голову в плечи, проскользнула по блестящим плитам пола и нырнула за конторку администратора. Оглядевшись, она тут же принялась изображать бурную деятельность — греметь ручками и шуршать бумажками, мол, это кто только что примчался? Я? Да я тут с утра тружусь, аки пчелка! По счастью, на нее вроде бы никто не обратил внимания. Она оттянула воротник блузки и подула внутрь, словно так можно было высушить обильный пот.

— Взмокла, раскраснелась, задыхается… Похоже, кто-то вместо обеда сгонял на танцульки.

Эмили резко обернулась. Над развернутой газетой по-шпионски вынырнула зализанная голова. «Черт. Дэвид». Начальник отдела кадров «Проуэм Партнерс» сидел на низком диванчике, закинув ногу на ногу, и смотрел на девушку, неодобрительно вскинув бровь.

«Попалась…» Эмили решила попробовать обратить все в шутку.

— А почему бы нет? — заулыбалась она. — Сегодня же среда. Маленькая пятница.

Дэвид тоже изобразил натянутую улыбку.

— Ты опоздала, — констатировал он, постучав по циферблату часов. — В очередной раз.

— Да-да, прости. Не уследила за временем.

— Опять на кастинг ходила?

— Э-э… да. Прости, я никого не предупредила, потому что все решилось в последний момент.

— Ясно. Что ж, не заставлять же нам ждать режиссера Спилберга, верно? — Дэвид театральными жестами сложил газету, встал и разгладил складки на дорогой рубашке, глядя куда-то мимо Эмили. — Так как все прошло? Скоро из тебя сделают звезду?

— Все прошло отлично, — соврала она. — Скрестила пальцы, жду ответа.

— Держи в курсе.

— Непременно.

Последовала неловкая пауза. Эмили принялась складывать письма и документы в стопку, Дэвид таращился на нее с неприятной улыбочкой. Что ему еще нужно? Заняться, что ли, больше нечем, кроме как торчать здесь, возле ее конторки?

— Ну ладно. Надо бы мне взяться за работу. Наверстать упущенное, — прозрачно намекнула она.

— О, разумеется. — Однако Дэвид не сдвинулся с места. Он побарабанил пальцами по конторке. — Послушай-ка, Эмили…

— Да?

— Можно тебя на пару слов? В переговорной.

Вид у него при этом был одновременно снисходительный и коварный, так что у Эмили екнуло сердце. Она хорошо знала подобное выражение лица. Видела его не раз у своих прежних начальников.

— Да, конечно, — сказала она, вскочив чересчур поспешно — кресло от этого откатилось и ударилось о стену.

Шагая вслед за Дэвидом к переговорной, Эмили от души надеялась, что обещанная «пара слов» будет вовсе не о том, чего она так боится.

Надежда не оправдалась.

«Уволена», — подумала Эмили, когда Дэвид закончил свою речь. Произнести это вслух было выше ее сил. Не важно, сколько раз подобное с ней уже случалось — привыкнуть к такому унижению невозможно.

— Но… — пролепетала она.

«Нет, нет, нет, я не могу потерять эту работу», — вихрем пронеслось в голове, и все замороженные мысли вдруг оттаяли, потоком хлынув с языка:

— Мне искренне жаль, такое больше не повторится, на самом деле я очень пунктуальна и обязательно это докажу, я буду изо всех сил стараться, обещаю! Мне просто необходим еще один шанс!

Дэвид пожал плечами. Его лицо, похожее на морду хорька, так и сочилось фальшивым сочувствием.

— Эмили, ты мне нравишься, сама знаешь. Но решения принимаю не я, иначе ты бы тут работала до скончания дней.

— Так. О,кей. А чье это решение? Может, замолвишь за меня словечко?

«Не проси. Ничего не проси, — тут же приструнила она себя. — Не пресмыкайся. Неужели дерьмовая работа, которую ты сама считала временной, того стоит? Ты выше этого». Но слова вылетали сами собой:

— Может, для меня найдется другая должность, не такая ответственная? Наверняка же тут нужно делать что-нибудь еще?

— Да ладно, зачем тебе вообще нужна эта контора? Такой-то красотке? — Дэвид протянул руку, будто хотел провести пальцами по ее волосам, но, к счастью, передумал в последний момент. — Уверен, Голливуд уже ждет тебя не дождется.

У Эмили вспыхнули щеки. В данный момент зарплата от компании «Проуэм» была единственным доходом для ее существования. За халтуру — съемки для корпоративного телевидения, участие в читке пьес и сценариев — платили безнадежно мало, а гонорары перечисляли с большими задержками.

Когда неприятная процедура наконец была пройдена, Дэвид потрепал Эмили по плечу, как директор школы, отправляющий в класс опоздавшую ученицу после выговора, и она побрела в приемную, оказавшуюся в это время спасительно пустой, за конторку, которая ей уже не принадлежала. Позади хлопнула дверь переговорной и зазвучали деловитые шаги Дэвида, направлявшегося в глубь этажа. Затем, словно внезапный снегопад, на Эмили обрушилась гробовая тишина.

«Вот дерьмо…» И что теперь делать? С одной стороны, увольнение означает, что ей больше не придется притворяться, будто ее увлекает раскладывание бумажек по папкам или она озабочена тем, чтобы клиенты чувствовали себя комфортно. Но с другой — скоро нужно будет платить за аренду квартиры, она сильно превысила кредитный лимит по своей банковской карте, а халтура в ближайшие дни вряд ли подвернется. Джейми, менеджер из агентства временного найма, недавно жаловался ей, что они крутятся, как могут, чтобы обеспечить работой своих клиентов, и было ясно, что увольнение не поднимет ее в первые ряды соискателей.

Эмили подняла голову и уставилась в экран компьютера. Зазвонил телефон, но она не обратила внимания. Увы, других вариантов нет — нужно сочинить слезоточивую историю, набрать номер Джейми и уповать на его милость.

* * *

Необходимости досидеть до конца рабочего дня у Эмили не было, однако время после обеда выдалось жаркое — всякий раз, когда она начинала собирать свои вещи, кто-нибудь подскакивал к конторке и принимался давать указания настолько быстро и властно, что она не успевала объяснить, что формально больше здесь не работает. А потом на деловую встречу явилась дама с четырехлетним сынишкой и сгрузила его к ногам Эмили, как чемодан в аэропорту, так что теперь возможность поскорее убраться восвояси пропала окончательно. Малыш выглядел таким несчастным, что Эмили ничего не оставалось, как затеять с ним веселую игру в прятки между кадками с фикусами, параллельно отвечая на звонки и расписываясь за доставленные курьерами конверты.

Мало-помалу ей сделалось совсем тоскливо. Глядя на хорошо одетых людей, целеустремленно проходивших через приемную, она думала о том, что дает постоянная работа. Приличные деньги, уверенность в завтрашнем дне, окружение и общение с приятными коллегами, пятничные вечеринки… Все это казалось таким утешительным…

Затем Эмили вдруг поняла, как ей все-таки нравилось в «Проуэме» все эти полтора месяца. Конечно, нельзя сказать, что она здесь уже полностью освоилась, но люди начали здороваться с ней в буфете, она даже получила забавную анкету для «корпоративного бюллетеня», что бы это ни значило. «Знакомимся с командой» — такова была тема письма, а в самом письме кратко сообщалось, что ее ответы вместе с фотографией будут разосланы сотрудникам на следующей неделе. Приятно было чувствовать, что ее считают своей.

Теперь Эмили уже намеренно искала предлог задержаться подольше. Забота о брошенном мальчике ее немало воодушевила — она придумала уйму хитроумных способов его развлечь: загадки, фокусы, поиски сокровищ. Между делом подмела пол. Истошно запищал ксерокс — зажевал бумагу, и ее нужно было вытащить. Кофемашину потребовалось очистить, а подушки на диванах — поправить. Эмили хотелось оставить здесь все за собой в идеальном порядке. Быть может, кто-то поймет, какой незаменимой сотрудницей она была, и позовет обратно. Но когда суета в офисе пошла на спад, а мама мальчика вернулась наконец за своим радостно визжащим, хохочущим и крайне довольным чадом (Эмили еще и конфетами успела его накормить), стало ясно, что теперь уж точно пора покинуть это место навсегда.

Взяв сумку, она огляделась в последний раз. Возможно, в какой-нибудь параллельной вселенной ее двойник делает карьеру именно в такой компании. Возможно, ее двойник в костюме от Стеллы Маккартни и с кейсом в руке сейчас деловито шагает по этой приемной.

Однако уже в лифте, снова изучив свое отражение в зеркале, Эмили покачала головой. «Ну нет, — заключила она. — Вряд ли».

Глава вторая. Скотт

Округлый кончик шариковой ручки был слишком тупым, чтобы пробить кожу, хотя Скотт Денни очень старался — вдавил его в самую середину ладони и медленно провернул, как шуруп, — сначала в одну сторону, потом в другую, ввинчивая металл в собственную плоть.

Было больно, но недостаточно сильно. Он пошарил взглядом по рабочему столу, пребывавшему в идеальном порядке, поискал что-то более подходящее, но ничего такого не наблюдалось. Мобильным телефоном себе много вреда не причинишь. Металлические штыри зарядки тоже не подойдут, даже если ткнуть ими в руку со всей дури. Можно, конечно, шарахнуть по пальцам вон той тяжелой гранитной статуэткой. Или разломать фоторамку и порезать предплечье осколком стекла. Жалко, нет большого степлера — пригодился бы продырявить пару раз бедро.

Однако все эти варианты пришлось признать чересчур неопрятными, шумными и подозрительными.

По другую сторону стола, в датском вертящемся кресле из вишневого дерева вырисовывался изящный силуэт Верити, занимавшей при Скотте должность личного помощника. Она щебетала без умолку, время от времени пробегая пальчиками с безупречным маникюром по клавиатуре ноутбука, если требовалось внести изменения в его повестку дня.

— Исполнительный директор из «Алькира-Данн» явится завтра к восьми тридцати со своим юристом, после этого у вас на конференц-связи будет представитель «Трасс энд Болдер». Он надеется, что мы выкупим контрольный пакет акций. Я с ним уже переговорила — у него нет никакого бизнес-плана, к тому же мы еще не до конца выяснили намерения конкурентов, так что надо заняться этим сегодня вечером. Если вам необходимо ознакомиться с его продукцией, у вас для этого найдется время перед деловой встречей за обедом. А теперь мне нужны ваши указания по поводу…

Она все трещала, трещала, трещала…

А под столом шариковая ручка все глубже впивалась в ладонь. Тык, тык, тык.

Пора бы уже остановиться, не то дыра будет насквозь.

Небо, расчерченное на квадраты бронзовыми оконными рамами, было грязно-серое, как сточная вода. Куда подевался сияющий полдень? Еще пара часов, и на улицах зажгутся фонари — огненная линия протянется от Гросвенор-стрит до самого Гайд-парка, освещая дорогу домой для всех, кроме таких, как он — ночных хищников, у которых протяженность дня не измеряется рассветами и закатами, зависит не от движения солнца, а исключительно от начала и окончания биржевых торгов.

Неожиданно до Скотта дошло, что настала тишина. Он вскинул взгляд — Верити умолкла на полуслове и смотрела на него как-то странно.

— Что? — спросил он.

— Вчерашний стартап. Мне нужно знать, желаете ли вы, чтобы я продолжила собирать информацию и связалась с их руководством.

Скотт попытался вспомнить вчерашний день, но не преуспел.

— У вас все в порядке? — На кукольном личике Верити отразилось беспокойство.

— В полном. — Он слабо улыбнулся. — Просто небольшие домашние неурядицы. Ничего серьезного. Да, назначь мне встречу. Что-то еще?

Верити снова покосилась на него и вернулась к экрану ноутбука. Отговорка, похоже, не убедила помощницу, но у нее хватило деликатности, чтобы отстать.

Тык, тык, тык.

У лежавшего на столе мобильника засветился экран, демонстрируя Скотту начало нового сообщения. Их, непрочитанных, скопилась уже длинная вереница.

Пожалуйста, поговори со мной…

Прошлой ночью я подумала…

Ты нам нужен, не…

Клянусь, если ты…

Сволочь, ненавижу тебя…

Эгоистичный безмозглый ссыкливый подонок…

Тык, тык, тык.

Он кивал Верити, не слушая, что та говорит, а сам уносился мыслями все дальше и дальше из офиса. Картинки в голове завихрились птичьей стайкой, слепя красками и вспышками света. Он увидел оранжевое солнце, прячущееся за венчиками пампасной травы. Мокрые отпечатки ног, быстро испаряющиеся на разогретых солнцем плитах.

Затем подушку, пухлую, мягкую. Указующий перст, тонкий, деликатный.

И звезды. Густой покров из звезд, рассыпанных на чистом сине-черном небе.

Скотт с трудом подавил острое желание ударить себя. Зашарил вокруг взглядом, словно искал, за что уцепиться, чтобы обрести опору. Сквозь застекленные стены его кабинета видны были сотрудники — муравьи, переползающие из комнаты в комнату, как в замедленной съемке. Приходили и уходили клиенты. Младший персонал то и дело выныривал в коридоры за вожделенными чашечками с эспрессо. А в приемной вдруг закачался в кадке огромный фикус, потому что за него пыталась пролезть вполне взрослая белокурая девушка.

Скотт пригляделся внимательнее. Померещилось? Нет. Его секретарша действительно решила спрятаться за фикусом. Внезапно из-под конторки выскочил маленький мальчик и радостно запрыгал на месте, нацелив палец на блондинку, которая выбрала не слишком надежное укрытие. Она прижала руку к груди, словно ее пронзила пуля, и повалилась на пол, а мальчишка с ликующим визгом уселся на нее верхом.

Скотт убрал шариковую ручку от своей ладони.

Он зачарованно наблюдал, как девушка барахтается, пытаясь встать на ноги. Вторую атаку она предотвратила фокусом: достала из-за уха малыша конфету, и тот ошеломленно вытаращил глаза. А Скотт впервые за долгое время искренне улыбнулся.

Тут в дверь тихо постучали. Они с Верити одновременно повернули головы — в щель просунулась подобострастная физиономия Дэвида Махони.

— Извините, что прерываю, — сказал он. — Просто хотел сообщить, что дело сделано. Я с ней поговорил.

Скотт моргнул:

— С кем?

— С временной секретаршей из приемной. Я ее уволил. Как… как было условлено… мы обсуждали… — Дэвид покосился на Верити, но та лишь пожала плечами.

— О. — Скотт снова посмотрел в сторону приемной. Теперь девушка скакала вокруг конторки и размахивала руками, словно крыльями. — Да. Хорошо. Спасибо.

Дэвид картинно схватился за сердце:

— О господи, не делайте так. На секунду я подумал, что ошибся.

— Нет. Нет, все правильно.

— Ну и слава богу. — Кадровик визгливо хихикнул. — Я уж было решил, что буду следующим, кого выставят за дверь!

Скотт пристально посмотрел на него.

— О,кей… э-э… — забормотал Дэвид, — она уже, наверно, пакует вещи, пока мы с вами разговариваем.

— Это не срочно, — качнул головой Скотт. Секретарша в приемной заворачивала в салфетку горстку маленького печенья. Сверток она вручила мальчику.

Дэвид удалился чуть ли не с поклоном; дверь за ним закрылась с легким щелчком.

Последовала короткая пауза, за время которой Верити вопросительно вскинула красиво очерченную бровь.

— Могу я поинтересоваться, чем она вам не угодила?

Скотт ничего не ответил, и помощница вернулась к своему ноутбуку. Вместо того чтобы действовать ему на нервы дальнейшими расспросами, она выбрала казнь получше: снова принялась сыпать бессмысленными цифрами и именами.

А фоном для ее монолога теперь стал тихий неприятный звук.

Кап, кап, кап.

Скотт нахмурился. Звук доносился из-под стола. Противное мокрое шлепанье. Где-то рядом с его ботинком.

Кап, кап, кап.

Скосив глаза, он обнаружил там, на полированной плите пола, множество темных пятнышек крови. «Ого! Смотри, что делается!» — чуть не вырвалось у него.

Однако… нельзя недооценивать тупые инструменты.

Глава третья. Эмили

Эмили миновала главный вестибюль, вышла на улицу и, обогнув офисное здание, свернула налево, к супермаркету «Теско Метро» около станции подземки. Она проголодалась, а дома на кухне было шаром покати. Мысленная ревизия холодильника выявила крошечный кусочек окаменевшего сыра, банку с пастой карри, кетчуп и морковку. Из таких ингредиентов ничего съедобного не соорудил бы даже Джейми Оливер[5].

На ходу Эмили проверила телефон — ни пропущенных звонков, ни новых писем, только эсэмэска от Лары, ее агента, с напоминанием о двух кастингах в ближайшие дни и о формальной встрече, которую они назначили всего час назад. Эмили поспешно набила ответ: «Помню! Завтра увидимся», — и ускорила шаг. Хоть какая-то польза от увольнения — теперь не придется украдкой отлучаться с работы. Может, это знак судьбы или вроде того? Что, если ее уволили не просто так, а чтобы она смогла пойти на эти кастинги? Пути вселенной загадочны и неисповедимы.

В супермаркете, бродя между рядами с корзинкой, болтающейся на сгибе руки, Эмили поймала себя на том, что напевает под тихо звучащую в зале музыку. Она взяла молоко, яйца, крупу, репчатый лук, помидоры и курицу. В каком-то жизнерадостном порыве бросила в корзинку копченого лосося и авокадо, а к тому времени, как добралась до платежного терминала, успела разжиться еще плиткой хорошего шоколада и упаковкой из четырех бутылок «Бакарди Бризер»[6]. А почему бы и нет?

Увы, объяснение «почему нет» вскоре высветилось на экране терминала — оплата не прошла за отсутствием средств на счете.

Эмили нахмурилась: быть такого не может, у нее на этом счете точно остались средства. Гонорар пока не перечислили, но плата за квартиру спишется только на следующей неделе, так что сейчас денег должно хватить.

Рядом сразу возникла сотрудница «Теско»:

— Вам помочь?

— Нет-нет, — улыбнулась ей Эмили. — Все в порядке, просто я воспользовалась не той картой. Секундочку…

Она достала из сумки телефон и открыла банковское приложение. На экране появилась детализация по счету. «Блин!» Автоплатеж за квартиру на этой неделе, а не на следующей. И цена аренды увеличилась, а это означает, что она опять превысила кредитный лимит и теперь придется писать третье за последние несколько месяцев заявление. В банке ее на смех поднимут.

— Уверены, что вам не нужна помощь? — снова дала о себе знать сотрудница супермаркета.

— Да, никаких проблем. — Эмили полезла было в сумку за кредитной картой, но вспомнила, что та заблокирована из-за просроченных платежей. «Нет-нет-нет!» В голове мелькнула мысль выскочить из магазина, не заплатив, но вместо этого, густо покраснев, девушка подозвала сотрудницу «Теско» обратно. — Вообще-то небольшая проблема все-таки есть. Мне ужасно неловко, но я оставила дома действующую карту — по ошибке взяла вместо нее старую. Они выглядят совершенно одинаково, такая вот неприятность.

Сотрудница уставилась на нее поверх очков, всем своим видом показывая: меня не обдуришь.

— Вы можете сходить домой за картой, мы отложим вашу корзину и подождем вас, — сказала она.

— Э-э… нет, я живу довольно далеко отсюда, так что… Послушайте, давайте я просто заплачу за часть продуктов, а лишние оставлю?

Миссис Меня-не-Обдуришь закатила глаза, затем молча нажала на терминале несколько кнопок, вставила в картридер свою служебную пластиковую карту, стерла список покупок Эмили и вывела на экран стартовую страницу.

— Спасибо. Извините. — Девушка заплатила за «Бакарди Бризер», молоко и яйца, а потом долго смотрела, как ее продовольственные капризы уносят прочь.

Выйдя на улицу, она принялась нервно грызть ногти. Гонорар ей перечислят на следующей неделе, но он лишь покроет плату за квартиру в следующем месяце — на еду и поездки ничего не останется. И на коммунальные услуги тоже. Она вспомнила про напоминание о неоплаченном счете за электричество, приклеенное к холодильнику.

Похоже, дело — швах. Миссис Меня-не-Обдуришь права: ей нужна помощь.

* * *

Эмили не пошла сразу на станцию, а прогулялась по переулкам возле Пикадилли-Сёркус и Трафальгарской площади до реки. Воздух в затянутом смогом Лондоне нельзя было назвать свежим, но все лучше, чем гулкая духота подземки. Нужно было немного проветрить голову.

На мосту Голден-Джубили она поставила пакет с покупками к ногам и достала из кармана телефон. Внизу плавно скользила бурая, мутная Темза. Палец Эмили застыл над номером матери в списке контактов. Ну что, хватит духу позвонить ей? Достигнута ли нужная степень отчаяния?

«С меня довольно! — орала Джулиет в их последнюю встречу. — Ты не можешь так поступать! Не можешь пропадать где-то несколько месяцев без единого звонка и мейла, а потом заявляться невесть откуда и опять клянчить деньги!» Потом обе некоторое время потрясенно молчали, не зная, как теперь заделать эту пробитую криком брешь. Первой, как всегда, постаралась все исправить Джулиет. «Прости, что повысила на тебя голос, — сказала она с окаменевшим лицом. — Но мы с отцом так о тебе беспокоились, боялись, что… Послушай, мы были бы счастливы тебя увидеть просто потому, что тебе захотелось нас навестить, а не потому, что тебе что-то от нас нужно».

И тут бы Эмили тоже надо было извиниться и пойти на мировую, но она выбрала неверный путь. «Мне так жаль, что я стала для вас страшным разочарованием, — сказала Эмили. — Но вы сами решили удочерить фиг знает кого фиг знает где. Если вам нужен был идеальный ребенок, надо было оставить меня там, где нашли!»

Джулиет отшатнулась, будто ее ударили: «Ты несправедлива, Эмили. И сама это понимаешь».

Эмили понимала это, однако в ее словах была доля правды. Кроме того, ей доставляло удовольствие выводить из себя безгрешную приемную матушку. «Ах, я так безнадежна? Ни лучика надежды? Ну, не повезло вам. Какая жалость!» Впрочем, в этот раз смотреть на перекошенное лицо Джулиет было почему-то не так приятно.

Поколебавшись, Эмили положила телефон в сумку. Река все так же текла под ней, широкая, глубокая. Ленивые волны ласкали стылые камни набережной, шлепали по бортам прогулочных судов, и Эмили почувствовала мимолетное желание броситься в воду. Жизнь вдруг показалась такой… необъятной. Она уже взрослая женщина, но по каким-то причинам ей трудно справляться с самыми простыми вещами. Она так и не разобралась с договором на аренду. Налоговые декларации были для нее китайской грамотой. Разговоры об ипотеке и ссудах на малый бизнес (крайне редко звучавшие в ее окружении, но все же периодически случающиеся) с тем же успехом могли бы звучать на урду, поскольку не имели для Эмили ни малейшего смысла. Она как будто постоянно чувствовала себя озадаченной и сбитой с толку. Может, подумалось ей, именно поэтому она без работы и без гроша в кармане стоит одна на мосту с половиной запланированных покупок.

Тяжело вздохнув, Эмили подхватила свой пакет и, отвернувшись от воды, направилась домой.

* * *

Как обычно, дверь дома заклинило, потому что под ней замялся кривой коврик, и Эмили пришлось протискиваться в узкую щель. При этом ее кардиган зацепился за штырек на щеколде, и в нем появилась маленькая дырочка. «Дерьмо», — пробормотала девушка, безуспешно пытаясь закрыть дверь за собой. Ничего не получалось. В конце концов она ударила в створку ногой. Из-за этого отвалилась дверная ручка.

Даже не взглянув на нее, Эмили устало побрела вверх по ступенькам, сметая рукавом тонкий слой пыли на перилах. В квартире витал неистребимый запах карри — благодаря индийскому ресторанчику на первом этаже, — но сегодня к нему примешивалась еще и гарь от пережаренных тостов. Должно быть, Спенсер готовит себе ужин.

Эмили пошла на кухню, ожидая увидеть соседа по квартире на его любимом местечке за столом. Наверняка сидит там, склонившись над мешочком с табаком и бумажками для самокруток. Соседа не было, однако имелись признаки того, что он только что ушел, — полная пепельница смятых окурков на столе и полупрозрачная завеса табачного дыма в воздухе. Рядом с грязными тарелками лежала початая упаковка маргарина, а в углу торчали из мусорного ведра коробки из-под готовой еды.

Брезгливо скривившись, Эмили положила маргарин в холодильник, открыла окно, оглядела стол в поисках чистого стакана — такого, у которого на дне нет лужицы алкоголя, — и краем глаза заметила среди объедков записку на листе бумаги с жирными пятнами.

«Прикинь, — писал Спенсер ленивым неразборчивым почерком, — арендную плату опять повысили, хозяева совсем оборзели. У нас четыре недели на решение».

Эмили опустилась на стул, подперла голову обеими руками и принялась соображать, у кого из ее подруг может сейчас найтись свободная комната или хотя бы пустой диван в углу, где можно перекантоваться. И, к своему удивлению, пришла к выводу, что ни у кого.

«Как это возможно? У меня же много подруг!»

Подруг, с которыми она училась, действительно было много, но большинство из них уже отчаялись сделать карьеру, уехали из столицы, повыходили замуж и нарожали детей. Теперь все они жили в разных уголках страны своей собственной жизнью и порой присылали ей приглашения на мероприятия, казавшиеся Эмили бессмысленными — к примеру, на какие-то благотворительные базары или на вечеринки по случаю объявления пола новорожденного. Она понятия не имела, зачем все это нужно, а когда, сделав над собой усилие, все-таки приезжала в гости, не знала, как там себя вести, что говорить и что делать. Ее одноклассницы словно улетели на Луну, обустроились там, а ее оставили далеко позади.

Из подружек, еще остававшихся в Лондоне, на ум пришли только две, которые могли бы ее приютить, но Луиза, уезжая на гастроли, всегда сдавала квартиру внаем, а у Реи недавно умер отец, так что время обращаться к ней, наверное, было неподходящее. К тому же жилище Реи напоминало наркоманский притон. В прошлый раз, оставшись у нее ночевать, Эмили проснулась в восемь утра с дьявольской головной болью и в окружении бородатых мужиков, безудержно куривших траву. Спросить, кто они такие и откуда тут взялись, у нее не хватило духу, в результате она просто сделала вид, что их присутствие ее не удивляет, и следующие полчаса молча смотрела с ними телевизор. Мужики таращились в экран остекленевшими глазами, слушая жуткую сводку новостей о домашнем насилии, убийствах и стрельбе в людных местах. Эмили тоже слушала, пока не набралась храбрости встать и вый-ти из комнаты.

А потом Рея с серым лицом нетвердой походкой заявилась к Эмили и принялась упрашивать, чтобы та сходила с ней на день рождения племянницы, которой исполнялось два года. «Ну пожалуйста, Эм, — канючила она, — одна я этого не выдержу». В итоге они вместе отправились в чистенький беленький домик в Путни, кишевший розовощекими детьми. Эмили никогда в жизни не чувствовала себя такой грязной. Это было три года назад, и с тех пор с Реей они не виделись.

Разумеется, можно было бы пожить у родителей, но при мысли о том, что нужно пусть временно, но вернуться к Джулиет и Питеру, ее начинало тошнить. Оставался еще один вариант, не менее ужасный. За последние пять-шесть лет Эмили уже бессчетное число раз звонила матери и просила у нее денег. Всегда обращалась к Джулиет, а не к Питеру, который направо и налево всем рассказывал, что современных детей, по его мнению, нужно учить самостоятельности, хватая их за шкирку и швыряя в бурные волны взрослой жизни без спасательного жилета. Зато Джулиет в конце концов всегда уступала. Однако Эмили сомневалась, что так будет и в этот раз.

После своего прошлого визита она родителям не звонила, так что весь спектакль придется проиграть с самого начала. А какой у нее выбор? Жить в коробке на помойке? Все-таки мать скорее будет готова расстаться с некоторой суммой, чем смотреть, как ее дочь спит на пороге. Такая вероятность составляла восемьдесят процентов. Ну ладно, семьдесят пять.

Эмили покосилась на телефон. Во рту пересохло.

«Просто сделай это».

Она схватила мобильник и нажала на кнопку быстрого набора.

Джулиет ответила через шесть долгих гудков:

— Алло, Эмили? Это ты?

— Да, это я. Привет.

— Привет, милая! Я так рада, что ты позвонила! Подожди минутку… Я сейчас… Тут тебя не слышно…

— Алло! Ты где?

Из динамика доносился какой-то фоновый шум — звяканье, смех и музыка.

— Не вешай трубку, — сказала Джулиет. — Я только…

Раздался скрип, стук, и посторонние шумы исчезли.

— Ну вот, так гораздо лучше, — продолжила мать. — Прости, я в ресторане. Помнишь, тот, на углу, где раньше был старый банк? Они там все переделали. Теперь все очень мило, и готовят превосходно.

— Здорово. — Эмили сделала вдох. — Слушай, я хотела извиниться… ну, знаешь… за тот раз. Мы не очень хорошо расстались. Я переживала…

— О, спасибо, милая, извинения приняты. — Джулиет помолчала. — Давай просто забудем об этом, и всё, о, кей?

— Правда забудем?

— Конечно.

— О,кей. Значит, у нас все хорошо?

— Да, солнышко, все хорошо.

— Круто. — Эмили сковырнула вилкой засохший на краю стола яичный желток. — Так… как у тебя дела?

Джулиет рассмеялась:

— Отлично, а что? — Она сказала это таким тоном, будто ждала еще каких-то слов.

«Странная она сегодня какая-то», — подумала Эмили и спросила:

— А у Питера?

— У твоего отца тоже все прекрасно. Он, кстати, здесь. И бабушка с дедушкой, и тетя Кэт тоже. Хочешь с ними поговорить?

— О нет, не буду их беспокоить. — На смену чувству вины пришла обида. «Какая прелесть. Семейный ужин без паршивой овцы. Всё, как они любят». — Знаешь, — быстро заговорила Эмили, решив не тянуть резину, — тебе это не понравится, но, пожалуйста, выслушай меня, потому что я… э-э… у меня все очень плохо.

— Ты заболела?

— Нет, и умирать не собираюсь, но дела и правда хуже некуда. Я в беде.

— Ты меня пугаешь. — Джулиет сдавленно хихикнула. — Надеюсь, ты не беременна? Спрашиваю, потому что точно знаю, что ты звонишь не для того, чтобы опять попросить денег.

— Я же сказала — тебе это не понравится.

— Эмили…

— Я не стала бы тебе звонить без крайней необходимости.

— Эмили, стоп. — Тон Джулиет совершенно изменился. — Ты собираешься попросить у меня денег? Да или нет?

Девушка сглотнула. Никаких обходных путей не осталось.

— Типа того. Да. Но пожалуйста, поверь мне, я правда в отчаянном положении!

На другом конце линии раздался вздох, а затем странный звук — то ли смешок, то ли всхлип.

Эмили упрямо слушала звон столовых приборов и неразборчивый гул голосов в ресторане, готовясь вытерпеть очередную нотацию.

— Ну ладно тебе! — не выдержав, первой прервала она молчание. — Не говори, что ты потрясена моей просьбой. — В ее словах звучала горечь, хотя Эмили старалась себя контролировать.

Джулиет наконец заговорила, и голос у нее теперь был хриплый:

— Нет, я не потрясена. Ничуть. Просто я думала…

— Что? Что ты думала?

Раздалось сопение, и зашуршал бумажный платок.

— Я думала, ты звонишь, чтобы поздравить меня с днем рождения.

«О, черт».

— Джулиет, я…

В динамике щелкнуло, и зазвучали короткие гудки.

Глава четвертая. Скотт

Для Скотта каждый рабочий день начинался ранним утром с особого ритуала. Он приезжал в офис до рассвета и бродил из кабинета в кабинет, любовно проводя пальцами по уголкам и изгибам своего королевства. Под пальцами скользили мягкая кожа, полированное дерево, матовое стекло, черная сталь, а в голове шла безмолвная инвентаризация. Скотт знал это здание досконально — все закоулки, все повороты; он лично руководил процессом реконструкции, начиная с того момента, когда строители снесли первую стену, и заканчивая работой электриков, монтировавших розетки. Он помнил каждый пункт в плане, каждое решение, каждую закупку материалов. Этот офис был его детищем, видением, мечтой, в буквальном смысле воплотившейся в жизнь.

Много лет назад, после окончания университета и перед выходом на свою первую работу в инвестиционном банке, Скотт заснул в поезде между Лондоном и Бристолем, а когда проснулся, уже точно знал, как будет строить свою карьеру. С кристальной ясностью ему представилось, что однажды он станет основателем собственного фонда, ориентированного в основном на развитие и поддержку стартапов, и построит идеальный корпоративный дворец, где этот фонд разместится. Он уже видел строгую красоту офисных кабинетов, мнимую простоту их стиля, достигнутую баснословными расходами. С тех пор он лелеял свою мечту и неустанно трудился для того, чтобы она осуществилась. Так он всегда и действовал — в детстве, в юности, в молодости и во взрослой жизни мечтал, планировал и методично работал, воплощая собственные мысли в реальность.

Каким-то образом ему удалось и свою семейную жизнь создать таким же способом. Скотт мечтал об идеальной девушке, которая станет его идеальной женой, и не сразу поверил в свое счастье, когда Нина появилась за стойкой в местной кофейне. Никого прекраснее он в жизни не видел. Она была чудом, ожившим портретом той, кого он придумал: таинственная незнакомка из заморских краев, свежая, как брызги океана. Это была любовь с первого взгляда. И Скотт уже знал, что вместе они создадут нечто безупречное, несокрушимое. И конечно же, словно по волшебству, их идеальная жизнь воплощалась у него на глазах.

Долгое время действительно казалось, будто, стоит Скотту чего-нибудь пожелать, это сразу же появляется в их жизни. Даже Нина не ставила под сомнение его способность вызывать особенные события. Она сравнивала его со стеклодувом, который умеет создавать удивительные цветные формы из горсти сухого грязного песка.

На плечо Скотта легло теплое сияние, он обернулся и увидел солнце, вырвавшееся из-за линии лондонского горизонта. Его лучи пронзили стеклянные стены галереи, и конференц-зал словно наполнился светом изнутри, а все пространство здания превратилось в сверкающую призму. Скотт попытался улыбнуться. Раньше здесь, в офисе, он всегда чувствовал себя счастливым, но мало-помалу стал замечать, что касается поверхностей уже не с удовольствием, а с грустью, будто прощается, будто этими легкими прикосновениями пальцев можно запустить процесс вспять, обратить свою мечту в ничто, стеклянный замок — в песок.

Щурясь от солнечного света, он посмотрел с галереи вниз. Эта галерея была одной из его любимых архитектурных придумок, в том числе потому, что отсюда вся приемная была как на ладони. С высоты ему нравилось наблюдать, как сотрудники идут на работу. Верити всегда появлялась первой; ее длинные волосы покачивались за спиной, как пелерина. Затем приходил старший из его партнеров, а за ним следовали самые молодые и энергичные члены коллектива. Дальше подтягивался его зам, а на протяжении минувших шести недель последней прибегала раскрасневшаяся и задыхающаяся Эмили, секретарша на ресепшен.

Поначалу Эмили привлекла его внимание, потому что в ее облике было что-то знакомое, и, хотя он не мог сформулировать, что именно, взял это себе на заметку. Девушка казалась поразительно, завораживающе не такой, как все. Она постоянно опаздывала, на всех смотрела широко раскрытыми глазами и не имела ничего общего с высококвалифицированным временным персоналом, который здесь всегда нанимали. Эмили разглядывала коммутатор так, будто в жизни не видела ничего более сложного, приветствовала каждого, кто входил в приемную, словно это был почетный гость на вечеринке с сюрпризом, и забывала попросить представиться (Скотт видел, как однажды она отвела курьера в зал совета директоров). Она панически реагировала на любые просьбы и бросалась их исполнять, не думая о переполненном мейлами почтовом ящике компании и без умолку звонящих телефонах.

Каждый день Скотт наблюдал, как она вечно теряет что-нибудь на собственном столе, роняет наушники и сует документы не в те стопки; как обедает в одиночестве, то и дело нервно хватается за мобильный телефон и откладывает его с явным разочарованием; как смотрит на других сотрудников, в особенности на девушек — Эмили следила за ними жадным взглядом, пыталась подражать их модельной походке, копировала стильные прически и манеру одеваться, покупала подделки дорогих брендов, изо всех сил стараясь, чтобы ее наконец-то заметили. И пока он наблюдал, в его голове постепенно созревал замысел, вернее, пока лишь зарождалась смутная идея, казавшаяся не слишком жизнеспособной. Но дни шли, сообщения от Нины становились все более раздражительными, и замысел начинал обретать форму, так что в конце концов Скотт решился навести справки и кое-что проверить на практике.

Для начала он вбил имя секретарши в поисковик Гугла. Оказалось, Эмили — актриса, но успехов на своем поприще не достигла. Выросла в деревеньке в графстве Дерби. В социальных сетях не слишком активна — вывесила несколько фотографий с одними и теми же двумя-тремя подружками в дешевых забегаловках и на разных массовых праздниках. Снимки бойфренда и родственников отсутствовали.

Скотт сделал пару звонков нужным людям, копнул чуть глубже.

Он попросил Верити передать секретарше несколько поручений, отметил для себя те, что Эмили уже выполнила, и дал ей эти поручения повторно — просто хотел проверить, сделает ли она ту же работу во второй раз. Она сделала. Скотт попросил ее каждый день в определенное время выходить на улицу и фотографировать здание в конце квартала. Она подчинилась без вопросов. Он переслал ей по электронной почте пароль от компьютера одного молодого сотрудника, взявшего больничный, и попросил скачать его файлы из папки «Личное». Она повиновалась беспрекословно. Эмили так хотелось понравиться руководству, что она была готова без колебаний выполнять любые указания.

Дальше Скотт нашел в интернете анкету — психологический тест из тех, которые используют кадровики для оценки личностных качеств, — добавил в него несколько дурашливых вопросов от себя и анонимно отправил ей на рабочую почту. Догадываясь, что Эмили должно польстить особое внимание, он придумал некий «корпоративный бюллетень», в котором все члены коллектива рассказывают о себе, чтобы лучше узнать друг друга. Естественно, она на это купилась. И ее ответы были весьма информативными.

Однажды вечером Скотт даже проследил за ней после работы до самого дома — проехал на метро до Дептфорда, видел, как она сражается с входной дверью и поднимается в убогую квартирку над индийским ресторанчиком.

А потом произошло нечто удивительное. Скотт связался с бывшим коллегой, который задолжал ему дружескую услугу. Три дня спустя коллега сдержал слово и вернул ему долг — прислал толстый оранжевый конверт. От содержимого этого конверта у Скотта чуть инфаркт не случился. Он никогда не верил в судьбу, но, похоже, теперь у него в руках оказалось не что иное, как верное доказательство некой предопределенности событий. Провидение, случай, боги — он не знал, как это назвать, но что-то привело эту девушку сюда, в «Проуэм», к нему. Совпадением это просто не могло быть. Картинка складывалась воедино с пугающей безупречностью.

В тот же день смутный замысел оформился у него в детальный план. Он воспользовался еще кое-какими связями, предпринял некоторые приготовления, всё расставил по местам. А через неделю велел Дэвиду Махони уволить Эмили.

Разумеется, порой его одолевали сомнения. В такие минуты Скотт задавался вопросом, верное ли решение принял. Но потом он увидел, как Эмили в приемной играет в прятки с маленьким мальчиком, и последний пазл встал на место, картинка сложилась. Он сделал правильный выбор, Эмили — именно то, что ему нужно, теперь Скотт был в этом уверен.

Очень скоро он позвонит Иву — пусть все подготовит окончательно. Пока же оставалось сделать только одно.

В кармане завибрировал мобильный. И снова. И в третий раз. Наверное, опять Нина. К счастью, у него хватило здравого смысла разобраться с ее вчерашними сообщениями еще перед сном. Они поговорили по телефону в полночь; страдальческий шепот Нины мчался, преодолевая огромное расстояние между ними, летел, как тончайший луч света, выгибаясь дугой и снова распрямляясь, над морем и землей, доставая до звезд и спутников. Именно так Скотт образно представлял себе их связь — как неразрывную сияющую нить, что протянулась от его сердца к ее сердцу и крепко держит их вместе, неважно, насколько далеко они друг от друга. Так было раньше. Все изменилось.

— Ну пожалуйста! — в очередной раз умоляла она. — Ты понятия не имеешь, каково это. Мне так одиноко.

Он шептал в ответ какие-то ободряющие слова — то, что она хотела услышать.

— Если бы у меня было с кем поговорить, я… — Она замолчала. В трубке щелкнуло. — Когда ты приедешь? Когда?

На несколько волшебных мгновений он позволил себе вспомнить о том, как у них все было прежде. Каково это — смеяться вместе с ней, обнимать ее, касаться длинных волос. Он вспомнил день, когда они встретились, и воспоминание о счастье вырвалось из тайников сознания, как призрак из могилы. Он попробовал вызвать в памяти запах ее кожи, тепло ее тела, а когда давние ощущения вернулись, почувствовал, что снова может дышать. Но это чувство длилось, как всегда, недолго — уже через пару часов он снова стал нервным, раздражительным и злобным.

Внизу загудел лифт — это означало, что рабочий день начался. Дверцы открылись на его этаже, и по блестящим плитам пола бодро зацокала каблуками Верити.

Скот похрустел суставами пальцев, повращал плечами и, достав из кармана телефон, собрался удалить последние сообщения Нины и забыть о ней по крайней мере на несколько часов. Но пропущенный вызов был вовсе не от жены.

Звонивший оставил голосовое сообщение. Скотт, нажав на кнопку прослушивания, поднес телефон к уху.

«Скотт, это Том. Том Стэнхоуп. — Голос звучал торопливо и доверительно. — Извини, что так рано. Я только хотел сказать, что пообщался с Дамиеном и дело продвинулось. Вернее, понеслось во все тяжкие, и это круто. Мы уезжаем в следующем месяце. Так что я решил позвонить и поблагодарить за то, что ты все устроил. Ты изменил мою жизнь, чувак. А насчет того, о чем мы говорили… — Том понизил голос. — Все решится сегодня, в десять. Надеюсь, ты будешь доволен. В любом случае звякни мне потом. И еще раз спасибо тебе».

Скотт удалил сообщение и положил телефон обратно в карман.

— Скотт! — донесся откуда-то голос Верити. — Вы наверху?

— Да, — отозвался он. — Уже спускаюсь.

Сделав глубокий вдох, он еще раз окинул взглядом с галереи пустую конторку в приемной и зашагал вниз по ступенькам, скользя ладонью по бронзовым перилам.

* * *

К девяти пятнадцати утра Скотт уже чувствовал себя вымотанным до предела. Деловой разговор за завтраком не клеился. Блуждая тяжелым взглядом по ресторану, он пытался сосредоточиться на словах собеседников, но тщетно. Зато Верити была в ударе, вовсю демонстрировала свой талант очаровывать инвесторов. Скотт никак не мог включиться — в голове было пусто. После ночного разговора с Ниной ему долго не удавалось заснуть — ворочался, вскакивал, ложился и провалился в сон лишь к трем утра, а два часа спустя уже опять проснулся безо всяких причин, заставил себя одеться и побрел в спортзал.

Под столом он невольно сжал кулаки и вздрогнул — все-таки проткнуть ладонь шариковой ручкой было не лучшей идеей. Потом он промыл и перевязал рану, но она все еще пульсировала болью. Когда Верити поинтересовалась, что у него с рукой, он сказал, что обжегся, когда доставал блюдо из духовки. Она, похоже, поверила.

Его толкнули локтем.

— Простите, что вы сказали? — спросил он, откашлявшись.

— Я сказал, поздравляю с недавним размещением акций, — улыбнулся инвестор, сидевший слева от Скотта, итальянец с неестественно выглядевшими, явно пересаженными волосами и гладким ботоксным лбом. — Весьма впечатляет. Признаюсь честно, кое у кого из нас были сомнения насчет этой компании, но вы, как всегда, оказались правы. — Он деликатно похлопал Скотта по плечу. — И вот что я теперь скажу вам, Скотт Денни: я готов инвестировать с вами и дальше. Что бы вы ни предложили — я в деле.

— Ценю ваше доверие.

— О, мое доверие вполне обоснованно. Знаете почему? Потому что вы, друг мой, абсолютно безжалостны. — Итальянец поднял чашечку макиато[7], словно произносил тост в честь своего партнера. — Мне с самого начала говорили, что вы безжалостны, а теперь я убедился, что так и есть.

Скотт кивнул, принимая этот комплимент, как он надеялся, с достоинством. Да, он безжалостен. Но у него есть оправдание.

Сжав челюсти, он поудобнее устроился на стуле. Настроения праздновать очередной успех в бизнесе не было. И это еще мягко сказано. Он вдруг понял, что больше не может есть, пить, говорить, думать и терпеть чье бы то ни было общество.

Верити, сидевшая напротив, обратилась к нему с какими-то словами — он ее не услышал, но улыбнулся в ответ, а внутри уже бушевала буря.

— Еще один пикколо?[8] — К Скотту склонился незаметно подошедший метрдотель.

Скотт отказался, качнув головой. Он чувствовал себя уже совсем скверно. Перед глазами колыхалась багровая пелена ярости, бешеное желание облегчить душу прямо здесь, сейчас, в ресторане, извергнуть свои тайны на белоснежную скатерть было почти неодолимым.

Взглянув на часы, он положил салфетку на стол и отодвинул стул, вставая.

— Джентльмены, прошу прощения, но я должен вас покинуть — у меня еще одна встреча.

Краем глаза Скотт заметил, как помощница напряглась: мол, какая такая встреча?

— Оставляю вас в приятном обществе Верити. Благодарю за потраченное время, джентльмены, и надеюсь, что мы скоро увидимся снова.

Пожав руки обоим инвесторам, он развернулся и зашагал к выходу, а Верити тем временем лихорадочно листала расписание у себя в телефоне в поисках запланированной встречи, которой там не было.

Глава пятая. Эмили

Она проснулась с ощущением тяжелого похмелья. Обсуждать со Спенсером их неизбежное скорое выселение из квартиры не было никакого желания, и Эмили, выскочив из дома спозаранку, поехала на ДЛМ[9] в Сити. Сгорбившись у окна вагона, она прокручивала в голове вчерашний разговор с Джулиет, но вывод получался только один: ее угораздило всё испортить. В очередной раз. Она ужасный человек.

Глаза защипало от слез, и Эмили опустила голову, мысленно поблагодарив лондонцев за неписаное правило никогда не таращиться на других пассажиров. «Когда все пошло наперекосяк? Почему жизнь сделалась такой невыносимой?»

Она росла в Хоксли и всегда чувствовала себя не такой, как все, была уверена, что у нее нет ничего общего с унылыми ничтожествами, работающими в деревенской пекарне, в мясной лавке, в почтовом отделении. Она была красивее, отважней, лучше. Долгие годы Эмили удивлялась собственным приемным родителям, недоумевая, как они выносят эту скуку. Маленькая стоматологическая клиника Питера работала как часы тридцать с лишним лет, все шло по накатанной, одна и та же последовательность действий и событий повторялась месяц за месяцем для маленького коллектива на протяжении каждого одуряюще скучного восьмичасового трудового дня, а Джулиет, сколько Эмили ее помнила, работала три дня в неделю ландшафтным дизайнером в местном отделении Национального фонда[10]. По выходным они целыми днями пили кофе, ковырялись в саду, рисовали акварелью, и оба являли собой неотъемлемую часть местного пейзажа, как знаменитые низкие стены сухой каменной кладки, петляющие по Дербиширским холмам вместо изгородей. Никуда дальше Шеффилда родители оттуда не выбирались, только неизменно, раз в год, две недели отпуска проводили на Тенерифе. И одноклассники Эмили были такими же — без амбиций, без воображения. Подружки обсуждали имена для будущих детей и фасоны свадебных платьев; Эмили слушала их и качала головой, не представляя, как им удается мириться с деревенской жизнью, а подружки точно так же качали головой, глядя на нее и не понимая, почему ей это не удается.

Зато истинным удовольствием было смотреть на выражения их лиц, когда она поступила в школу драматического искусства. Теперь-то Эмили поняла, что чувствовала Золушка, когда появился принц и заставил уродливых сестриц пожалеть о том, что они вели себя как стервы. Однако с каждым годом, возвращаясь домой на Рождество, она выглядела все менее бодрой и уверенной в себе, подступало отчаяние, а чувство недоумения при виде родственников мало-помалу уступало место смущению. Дедушка с бабушкой не понимали, почему ее еще не пригласили сниматься в сериале «Чисто английское убийство», тетя Кэт желала знать, отчего она до сих пор не закрутила роман с Джудом Лоу. Ведь наша Эмили живет в Лондоне, верно? Она же актриса, да? А почему тогда у нее нет денег?

На такие — вполне обоснованные — вопросы у Эмили не было правильных ответов. Почему она не завела дружбу со знаменитостями? Почему живет в халупе без центрального отопления? Почему ее одежда изношена? Каждый визит домой превращался в нечто похожее на те школьные логические задачки, которые были как будто нарочно придуманы для того, чтобы ученик почувствовал себя идиотом. Так что в конце концов она просто перестала приезжать к родственникам на Рождество.

Эмили вытерла глаза. Возможно, переезд в Лондон изначально был плохой идеей. Наверно, ей надо было остаться в Хоксли. Фасоны свадебных платьев и акварель теперь уже не казались смертным приговором.

«Ну нет! — Эмили тряхнула головой, прогоняя неуместные мысли. — Ни в коем случае». Она правильно сделала, что переехала в столицу. Деревенская скука ее бы убила. Она ненавидела монотонные дни в Хоксли, не смогла бы видеть одни и те же лица годами напролет до конца жизни. Она всегда чувствовала себя не такой, как все, потому что на самом деле была особенной, и не только из-за того, что ее удочерили. Она — исключительная, и ее жизнь должна быть такой же исключительной, в этой жизни есть шипы, но будут и розы.

Эмили села, расправила плечи и вздернула подбородок. Все не так уж плохо. И скоро дела окончательно наладятся. У нее все будет отлично! Да! Сегодня она получит работу. Настал ее час, черт побери! Звезда вот-вот взойдет. Мечта осуществится!

* * *

Выскочив из вагона легкого метро на станции «Банк», Эмили перешла на Центральную линию, доехала до «Тоттенхем-Корт Роад» и, заказав в «Прет»[11] маленькую чашечку латте, дождалась часа, назначенного для встречи ее актерским агентом.

— Дорогая! — возопила Лара, едва Эмили переступила порог офиса, затем встала из-за стола и заключила клиентку в кратковременные, не слишком жаркие объятия. — Ты рано пришла. Который час?

— Десять, по-моему.

— О… Правда? Тогда ты вовремя, а я растяпа! Как у тебя дела, милая? Мне кажется, мы сто лет не виделись. Пару недель уж точно, да?

— Э-э… может быть, пять? Или шесть? Не помню. — Эмили солгала. Она доподлинно знала, сколько прошло с тех пор, как Лара в последний раз приглашала ее в свой офис: два месяца, одна неделя и два дня.

— Что ж, я в любом случае ужасно рада тебя видеть. Выглядишь потрясающе! — Лара повела ее в глубь опенспейса, лавируя между столами и скоплениями кадок с жирными суккулентами, к переговорной, отделенной перегородкой. Одна из стен переговорной была увешана черно-белыми фото актеров и актрис; нынешние успехи агентства занимали самые видные места (фото Эмили было запрятано вниз и полускрыто листьями монстеры).

— Заходи, дорогая. Присаживайся скорей, присаживайся. — Лара сама уселась на кожаный диванчик, закинула загорелую ногу на ногу и похлопала по сиденью рядом с собой. — Итак… — начала она, когда Эмили присоединилась к ней. — У меня есть хорошая новость и плохая новость.

— Что-то случилось? — спросила Эмили. Ей показалось, что Лара слегка волнуется.

— Да, я… э-э… Хорошая новость в том, что я — внимание, фанфары! — выхожу замуж! — Она торжественно выставила перед носом Эмили кисть и пошевелила пальцами, демонстрируя огромный сверкающий бриллиант в оправе, украшенной другими сверкающими бриллиантами, поменьше.

Эмили ненадолго ослепла от этого блеска.

— О… Ух ты. Поздравляю, — выдавила она, проморгавшись от радужных бликов.

— Спасибо, дорогая, да, это потрясающе. Том заставил меня ждать целую вечность, но в конце концов мы решились.

Эмили снисходительно кивнула — мол, что поделаешь, мужчины, они такие! Она уже все знала о волшебном Томе, и о его расчудесной семье, и о собаке, и о летнем домике на Амальфитанском побережье. Лара, безудержная экстравертка, делилась самыми странными и порой почти неприличными подробностями своей личной жизни с той же непринужденностью, с какой гостям предлагают прохладительные напитки. Эмили было досконально известно о диетических предпочтениях Тома (никакого глютена, никаких яиц и углеводов после двух часов дня), о его тайной страсти к знаменитости (Джейн Фонда, около 2014 года) и на какой стороне кровати он спит (на правой; Лара спит на левой, потому что так ближе к двери, а она обычно два-три раза за ночь ходит в туалет по причине слабого мочевого пузыря). Эмили тоже пыталась пооткровенничать, но Лара пресекала ее попытки с такой скоростью, что это было даже забавно. Эмили до сих пор гадала, как расценивать свои отношения с агентшей. Как дружбу? Четко очертить границы их делового общения не получалось — эти границы постоянно то сужались, то расширялись.

— Где будет свадьба? — из вежливости спросила девушка.

— Э-э… вообще-то в Нью-Йорке.

— Ого. Так далеко?

— Да. Том получил фантастическое предложение — реально фантастическое! Для него это огромный шаг в карьере. Так что мы вроде как переезжаем.

— Правда? Переезжаете в Нью-Йорк?

— Угу. — Лара отвела глаза. — В начале следующего месяца.

— Следующего месяца?..

— Ну да, понимаю, все слишком уж быстро. И конечно, это означает, что мне придется уволиться из агентства.

— О. Понятно.

— Извини, что говорю вот так, в последнюю минуту. Но для меня это тоже было сюрпризом. — Лара неубедительно изобразила сожаление. — Полнейшая неожиданность. Хотя, знаешь, ничего не происходит без причины — Том вкалывал с утра до ночи, он это заслужил. Надеюсь, мне удастся найти работу в нью-йоркском агентстве. После того как мы наладим семейную жизнь, разумеется.

Эмили кивнула — не знала, что сказать. Она размышляла, хорошо это или плохо для нее самой, что Лара уезжает. Конечно, теперь все изменится, но, возможно, новый агент будет чаще отвечать на ее звонки.

— Мне так жаль! — вздохнула Лара. — Ты сильно на меня разозлилась?

— Разозлилась? Совсем нет.

— Честное слово, мне ужасно трудно было решиться рассказать тебе обо всем прямо перед твоим сегодняшним кастингом, но я подумала, это станет хорошим стимулом для тебя, чтобы основательно взяться за свою карьеру. Ну, то есть поначалу, конечно, будет тяжело — все-таки тебе нужно найти новое агентство, и…

Эмили похолодела.

— Подожди. Что?

— …и неизбежно придется пережить период затишья…

— Постой, — тряхнула головой Эмили. — Какое новое агентство? Ты разве не передашь меня кому-то из своих коллег здесь?

— О… — Лара прижала ладонь ко рту. — О, дорогая, я думала, ты уже поняла…

— Что поняла?

Лара уставилась на собственные коленки:

— Я… Слушай, мне нелегко это говорить. Я очень сожалею, но агентство отказалось взять список моих клиентов.

У Эмили отвисла челюсть.

— Все агенты сейчас загружены под завязку. — Лара замолчала, придвинулась поближе и осторожно взяла девушку за руку — так, будто та была при смерти. — Дорогая, боюсь, ты осталась без представителя. Теперь ты сама по себе. Мне действительно жаль. Очень-очень жаль.

Глава шестая. Скотт

Стоя у дверей кафе в Сохо, Скотт пристально рассматривал окна серого здания на противоположной стороне улицы. Затем покосился на часы — было 10.17 утра.

В руке завибрировал телефон, и, не отрывая взгляда от здания, он ответил на вызов:

— Скотт Денни.

— Скотт! — взревел динамик. — Дружище! Это Том. Ты получил мое сообщение?

— Получил.

У входа в серое здание было пусто. Уже двенадцать минут никто не входил и не выходил.

— Не стоит благодарности, — продолжил Скотт. — Я ничего особенного не сделал. Вернее, ничего такого, что со временем ты не сделал бы сам.

Том рассмеялся:

— Ты шутишь? Я годами пытался получить эту работу, а ты приподнес мне ее на блюдечке. Я должен тебе сотню дринков, дружище.

— Ты ничего мне не должен, мы уже в расчете. — Скотт переступил с ноги на ногу. Дверь здания оставалась закрытой, за окнами никого не было видно. — Я тоже хочу тебя поблагодарить. Спасибо, что ответил услугой на услугу. Тем более что моя просьба была несколько необычной.

— Да ладно, это меньшее, что мы могли для тебя сделать.

— Я ценю твою помощь.

За одним из окон мелькнула тень.

Найти агентшу не составило труда. Не менее легко оказалось добыть личную информацию о ней. В наши дни можно получить массу сведений онлайн.

— Лара считает, что Эмма долго не протянет без работы. Денег она не накопила, а тут ведь все дело в деньгах, насколько я понимаю, верно? — Том хмыкнул.

Скотт вздохнул. Он едва знал Тома Стэнхоупа — встречались однажды по работе много лет назад, — но оказалось на редкость легко убедить его в обратном. Несколько имен общих знакомых, упомянутых в беседе, пара ужинов с хорошей выпивкой — и Том уже поверил, что они лучшие друзья. Между делом Скотт предложил похлопотать о работе его мечты, и Том в ответ был готов на все ради «кореша» — в том числе убедить свою невесту отделаться от одной из наименее успешных клиенток ее актерского агентства, чтобы инвестиционный фонд Скотта мог безраздельно завладеть самой многообещающей из своих сотрудниц.

— Она, кстати, здорово удивилась.

— Кто?

— Лара. Сказала, что никогда не подозревала, что у Эммы талант к инвестициям.

Какое-то движение на противоположной стороне улицы мгновенно привлекло внимание Скотта. Дверь серого здания открылась, и оттуда торопливо метнулась на улицу поникшая фигурка.

— Эмили… — пробормотал он, не сводя глаз с этой фигурки.

— Что, прости?

— Ее зовут не Эмма, а Эмили. — Дав отбой, Скотт поспешно зашагал за ней следом.

Глава седьмая. Эмили

В тихом переулке Эмили дала волю слезам. «Вышвырнули. Как собаку». Это было худшее, что может случиться с актером. Она прекрасно знала, что будет дальше, поскольку в прошлом году та же беда постигла ее старого приятеля из школы драматического искусства, скромного валлийца, после чего он немедленно исчез со всех лондонских сцен раз и навсегда. Он как будто умер. О нем даже говорить перестали, словно одного упоминания его имени было достаточно для того, чтобы навлечь проклятие забвения на весь Вест-Энд[12].

«Так, ну-ка соберись!» — велела она себе и промокнула глаза рукавом кардигана, стараясь не размазать макияж. Сегодня у нее еще один кастинг, так что хоронить надежду пока рано.

Она взглянула на экран телефона — осталось пятна-дцать минут на то, чтобы взять себя в руки и подготовиться к лучшему выступлению в своей жизни. «У тебя все получится». Эмили достала из сумки распечатанные страницы роли, которые ей прислали по электронной почте. «Дыши ровно, проговаривай про себя строчку за строчкой, и все будет отлично».

Но строчки плясали перед глазами, словно потешаясь над ней. На кастинге должны были выбрать актрису для рекламы жевательной резинки. «Парень собирается поцеловать девушку, — говорилось в синопсисе, — но тут выпрыгивает еда, которую она съела за обедом, и угрожает все испортить. Завязывается драка. Жевательная резинка побеждает».

«Что ж, значит, не Шекспир. — Эмили расправила плечи. — Ну и ладно, — подумала она. — Я все равно получу эту роль».

Но тут последние искры оптимизма потухли, она чуть не задохнулась от обиды и унижения — оказалось, в распечатке даже нет роли девушки. Ее пригласили попробоваться на роль репчатого лука. Воинственного, свирепого лука-каратиста.

Отстойная шутка. Дурацкое издевательство. Эмили сжала в кулаке странички сценария. А почему она вечно позволяет над собой издеваться? Есть у нее агент или нет, так больше жить нельзя. Вспомнился кастинг на прошлой неделе — в тесной душной комнатушке ее попросили изобразить бег с препятствиями, но так, чтобы «в этом присутствовала кошачья сексуальность». Память подсказала другой странный случай — ее заставили читать монолог стоя на стуле, а режиссер в это время швырял в нее газетами. И еще однажды ей пришлось петь «С днем рождения, мистер президент», обращаясь к бочонку с маслом.

Теперь уже слезы хлынули безудержно. Эмили глотала их, твердя: «Я себя ненавижу!» — и эти слова как будто отдавались эхом в каждой клетке никудышного тела. До сих пор ее удерживало на плаву лишь одно — идиотская мечта сделать карьеру актрисы, и вот эта мечта разбилась вдребезги у нее перед носом. Что теперь делать? Куда идти? Как найти другого агента? Ей просто нечего предъявить, нечем похвастаться — нет у нее никакого актерского портфолио, она не участвовала в шоукейсах[13], и даже ролью лука в дерьмовой рекламе похвастаться не может, черт побери! Теперь уже никто и никогда не возьмется ее представлять. Ей придется покинуть Лондон. Придется…

— Эй!

Оклик, прозвучавший где-то поблизости, прервал круговерть мыслей.

Эмили вздрогнула, вытерла нос рукавом кардигана, втянула голову в плечи и, развернувшись, зашагала в другом направлении.

— Эй! — снова позвали за спиной.

Она не остановилась — наверное, какой-нибудь попрошайка требует мелочь.

Слова Лары не шли у нее из головы. «Ты осталась без представителя». И лицо у агентши было такое скорбное-прескорбное. «Теперь ты сама по себе. Мне очень-очень жаль». У Эмили от стыда даже живот скрутило.

— Эй, подождите!

Обходя целую группу школьников, выскочивших на тротуар, она украдкой бросила взгляд назад: мужчина в темно-синем костюме позади ускорил шаг — пытался ее догнать. И это явно был не попрошайка. «О боже, а вдруг этот тип — представитель какой-нибудь благотворительной организации?» Эмили заторопилась дальше. Только этого ей не хватало — болтать посреди улицы с незнакомцем о долге перед полярными медведями, когда ее собственная жизнь катится в тартарары!

Вытерев подтеки туши под глазами, она собралась перейти на другую сторону дороги, но споткнулась о бордюр и выронила сценарий. Странички спланировали в сточную канаву, а Эмили вдруг охватил ужас оттого, что они могут совсем улететь и тогда она лишится своего последнего шанса. Вскрикнув, она кинулась их подбирать и оказалась на пути велосипедиста — тот вильнул в последний момент, едва избежав столкновения, пронесся совсем близко. Эмили, задыхаясь, хватала бумажки — теперь она уже умирала от страха, что не успеет подготовиться к кастингу и не сможет никому показать, на что способна… Но и правда было уже поздно — белые листы разлетелись по асфальту и исчезли под колесами машин.

Эмили выпрямилась, ничего не видя вокруг за пеленой слез. Позади снова прозвучал мужской голос:

— Эй, Эмили!

«Черт, — подумала она, — только бы не маньяк». А потом включился мозг, распознал этот голос, и девушка, уже готовая к бегству, застыла на месте.

— Эмили! — опять крикнул мужчина, еще громче.

Она, обернувшись, увидела знакомое лицо и пролепетала:

— Мистер Денни?..

Тут раздался совсем другой крик, за ним последовал визг тормозов, и Эмили боковым зрением поймала огромное красное пятно. Вокруг заорали и забибикали так, что она заткнула уши руками, но шум все равно оглушал, а красная громадина всё надвигалась, и визг тормозов набирал силу, и дыхание участилось, и…

Паника сбила Эмили с ног раньше, чем это успел сделать красный автобус. Сначала ей показалось, будто гигантская приливная волна страха хлынула прямо в легкие, так, что невозможно стало дышать. Потом в голове зашумело, будто захлопали тысячи крыльев, и какая-то незримая масса навалилась на ребра — Эмили даже выставила руки вперед, чтобы убрать от своей груди нечто, пока не осязаемое.

«Ну круто, — мелькнула смутная мысль в тот момент, когда она падала на асфальт, точно подрубленное дерево. — Этого еще не хватало».

Здания вокруг зашатались, небо почернело, и мир перевернулся вверх дном.

Автобус остановился в нескольких дюймах от ее лица, и тогда словно из ниоткуда, из страшного хаоса явился мистер Денни, бывший босс Эмили, как живой щит, как супергерой, как рыцарь в сверкающих доспехах. Он выставил ладонь прямо перед лобовым стеклом, останавливая водителя автобуса, наорал на сбежавшихся зевак, чтобы расступились, и Эмили захотелось рассмеяться, потому что это была галлюцинация. Конечно же, ничего из этого не могло быть реальным — ни ласковое прикосновение чужой руки, ни пиджак, подложенный ей под голову, ни размытый силуэт с нимбом волос и выставленной в сторону красного пятна ладонью, ни голос, произносивший слова: «Не бойся, Эмили. Я тебе помогу».

Разумеется, это был всего лишь прекрасный сон.

Глава восьмая. Скотт

Помогая девушке подняться на ноги и дойти до ближайшего паба, Скотт ликовал. Его план был несовершенен, вмешались непредвиденные обстоятельства, но вмешались они таким образом, что в итоге у Эмили не осталось ни единой причины для сомнений. Автобус в мгновение ока сделал дело за него.

Судьба. Все так и должно было случиться.

Он раздобыл целый ворох салфеток, заказал у бармена стакан сока и продолжил осваиваться в новой роли спасителя. Присмотревшись к Эмили вблизи, он заметил, что девушка — хорошенькая, из тех, кого называют кровь с молоком. Светлые волосы, карие глаза, веснушчатый носик — ничего особенно примечательного в ней не было, но в целом картинка получилась приятная. В данный момент, однако, картинку немного портили красные пятна на щеках, заплаканные глаза и мокрый нос.

Скотт деликатно дождался, когда девушка высморкается. Дрожа и всхлипывая, она неразборчиво бормотала о каком-то кастинге, о том, что опоздала и теперь все пропало, и еще об ужасных вещах, которые наговорила ей Лара. Скотт сочувственно кивал, мысленно воздавая благодарность своей счастливой звезде за то, что его расчет оправдался. За десять минут, слушая ее сбивчивые жалобы, он окончательно убедился, что Эмили — именно та, кого он искал.

— Прошу прощения, — сказал он, как только появилась возможность вставить словечко, — я не хотел вас напугать. Просто увидел, как вы идете по улице, и решил — предложу подвезти до офиса. Вы казались очень расстроенной.

Эмили взглянула на него с ожидаемой растерянностью:

— До офиса?

— Ну да. — Он рассмеялся. — Знаете, есть такая компания «Проуэм»? Вы там работаете, а мы вам за это платим деньги.

— Но… — Эмили помотала головой. — Я на вас больше не работаю. Меня уволили.

Скотт изобразил предельное недоумение:

— Уволили? Как это?

Тут Эмили поведала ему длинную и замысловатую версию того, как Дэвид Махони сообщил ей эту новость, дав понять, что она «в пролете», потому что «не годится для «Проуэма».

Скотт сделал вид, что надлежащим образом шокирован:

— Думаю, здесь какая-то ошибка…

Он очень тщательно выбрал момент. Сначала дождался, пока у Эмили выровняется дыхание, спросил, не отвезти ли ее в больницу, и, когда она отказалась, предложил проводить на такси до дома. Затем осторожно положил руку ей на плечо, сказал, что у нее все будет хорошо, что у всех событий есть причина. И добавил, что, возможно, им суждено было встретиться. Эти последние слова были единственными, в которые он сам искренне верил. А потом Скотт вложил ей в ладонь свою визитную карточку. Снова извинившись за служебное недоразумение, он попросил, чтобы Эмили дала «Проуэму» еще один шанс. Если она сумеет простить и забыть доставленные неприятности, он с удовольствием предложит ей другую работу. Должность уже ждет ее.

Тут Эмили аж подпрыгнула — разумеется, именно этого Скотт и ожидал.

— Правда? — воскликнула она, просияв. — Спасибо! Я согласна.

Он рассмеялся:

— Вы же еще не знаете, что это за работа. — И добавил, что хотел бы поговорить с ней более обстоятельно в офисе, если она не возражает. — Может, зайдете в понедельник, и я все объясню подробно?

Скотт ждал, что она скажет, но то, как Эмили смотрела на него в этот момент, как она держала его визитную карточку — словно драгоценность, — уже было тем самым ответом, которого он хотел.

Глава девятая. Эмили

Унылая съемная квартирка теперь, после роскошного интерьера паба в Сохо, казалась совсем убогой, а при воспоминании о белоснежной рубашке Скотта повсюду особенно была заметна грязь. Эмили никак не могла успокоиться — сердце по-прежнему бешено колотилось, но вряд ли тому виной был только автобус, под колеса которого она чуть не попала. Да, она испытала шок. Да, пропустила в итоге важнейший кастинг, не спела свою лебединую песню. Но главной причиной головокружения, нехватки воздуха и учащенного пульса скорее всего был Скотт Денни.

Не удостоив вниманием полнейший бардак на кухне (видимо, Спенсер достиг точки кипения в своем протесте против повышения квартплаты и грядущего выселения), Эмили прошла прямо в свою комнату, села на кровать и глубоко задумалась, можно ли назвать случившееся с ней божественным промыслом. Она снова вспомнила о той минуте, когда появился Скотт — его пиджак раздувался от ветра, словно полы плаща, — и у нее по рукам побежали мурашки. Эмили никогда не забивала себе голову всякой ерундой на тему рыцарей, спешащих на помощь обездоленным принцессам, но когда Скотт ловко подхватил ее и поставил на ноги, будто в танце, она почувствовала, что у нее в груди что-то взорвалось.

В тот момент его лицо выражало лишь вежливое сочувствие — добрый незнакомец совершил хороший поступок, не более того. Но потом он помог ей подняться, отряхнул грязь с ее одежды, и они долго сидели в пабе — казалось, целую вечность, — и Скотт так внимательно слушал, будто ловил слова, звучавшие в ее душе. Он определенно понимал, что значит «судьба». Он тоже это почувствовал.

А затем, словно спасти ее от верной смерти было недостаточно, Скотт Денни предложил ей загадочную новую работу. Без конкурса и без испытательного срока. Просто сказал, что должность ее уже ждет. «Позвоните мне, — попросил он, достав из бумажника визитную карточку. — Договоримся о встрече. В понедельник вам удобно?»

Теперь Эмили гадала, что от нее потребуется, и надеялась, что больше не придется отвечать на звонки в приемной. Может, Скотт сам научит ее… Чему? Чем они вообще в «Проуэме» занимаются? Акциями-облигациями? Наверное, чем-то вроде того. Да какая разница, если это означает, что у нее будут работа и зарплата, а значит, не понадобится опять клянчить деньги у родителей! Эмили велела себе не забыть позвонить Джулиет утром.

Она свернулась в клубок на кровати и поморщилась при воспоминании о стремительно надвигающемся автобусе. Ничего подобного она давно не испытывала — это был слепой страх, чистый, незамутненный, и чувство дежавю… а потом нахлынуло ощущение невесомости, до боли знакомое, привычное. Эмили думала, что все это осталось далеко в прошлом.

Чтобы отделаться от ненужных эмоций, она мысленно представила лицо Скотта — «Мой герой!» — и улыбнулась. Его визитная карточка так и осталась у нее в руке. Неужели все произошло на самом деле? Он действительно реален? Или у нее просто разыгралось воображение?

Достав телефон, Эмили набила эсэмэску: «Спасибо, спасибо, спасибо». Через несколько секунд Скотт ответил — таким образом его существование подтвердилось.

* * *

Уик-энд тянулся долго и мучительно. «Если смотреть на воду в чайнике, стоящем на огне, она никогда не закипит», — напоминала себе Эмили, но ожидание было невыносимым, и ее мысли постоянно устремлялись к понедельнику, как дети бегут смотреть мультики. При этом мало-помалу начали возникать опасения. Судьбоносное явление Скотта и последовавшее затем деловое предложение на время заглушили в ее душе боль от того, что Лара вышвырнула ее вон. Но что, если Скотт передумает? Или забудет? Она придет в «Проуэм», и окажется, что ее не внесли в список посетителей. Что ей тогда делать?

В итоге, когда утро понедельника наконец наступило, у Эмили возникло искушение спрятаться под одеялом и вообще не вылезать из постели. Однако, сделав себе суровый выговор, она все-таки встала, а потом дотащилась до метро. Нечаянно приехала задолго до назначенного времени и нервно топталась на углу улицы, затем не выдержала и поднялась в лифте на пятый этаж. Когда Эмили шла от лифта к конторке в приемной, сердце колотилось так гулко, что ей казалось, сейчас кто-нибудь потребует сделать звук потише.

Женщина, занявшая ее место за конторкой, была гораздо старше и явно умнее. Эмили зачарованно наблюдала, с какой скоростью и ловкостью она отвечает на телефонный звонок, посылает факс и кладет договор в нужную папку — всё это одновременно.

— Добрый день, — сказала новая (старая) секретарша. — У вас назначена встреча?

— Э-э… да. Да, назначена. Я Эмили. Эмили Праудман. Пришла к мистеру Денни. — Она промямлила это, как школьница в кабинете директора, затем добавила: — К Скотту, — и почувствовала себя лучше.

Секретарша зацокала клавишами. Последовала нервная пауза.

— Да-да, — кивнула она наконец. — Вам назначено на одиннадцать тридцать?

— Совершенно верно. — Эмили взглянула на настенные часы. — Извините, я пришла немного раньше. — Было удивительно, что она произносит эти слова — до сих пор ей крайне редко удавалось прийти раньше времени куда бы то ни было, и уж точно не на работу в «Проуэме». «Кажется, я начинаю меняться к лучшему», — радостно подумала девушка.

— Присаживайтесь.

Она опустилась на тот самый обтянутый бархатом диванчик, где ее недавно поджидал Дэвид Махони. Закинула ногу на ногу, затем поставила их ровно, сжав коленки, поправила прическу, одернула юбку, забеспокоившись, что та слишком коротка, и наконец мысленно приказала себе: «Спокойствие. Будь крутой».

Она взяла верхний журнал из стопки на кофейном столике и чуть не сползла на пол — с обложки на нее смотрел темными глазами Скотт Денни. «Основатель «Проуэм Партнерс» Скотт Денни рассказывает, с какими трудностями пришлось столкнуться при создании инновационного офиса в центре старого Лондона», — говорилось в анонсе. Эмили быстро перелистала журнал в поисках самой статьи. Целый разворот в ней занимала фотография вестибюля с огромной светодиодной люстрой.

«Проуэм» — преуспевающая инвестиционная компания, нацеленная на поддержку как стартапов, так и уже зарекомендовавших себя предприятий в различных отраслях промышленности. Руководство скромно называет свое детище «бутиком», однако годовой оборот и ставка доходности «Проуэма» позволяют говорить о том, что это весьма ироничное преуменьшение его значимости. Располагается компания в Мейфэре, в отреставрированном эдвардианском здании, включенном во 2-ю категорию Уставного перечня объектов, представляющих особый архитектурный или исторический интерес.

Дальше был еще один снимок Скотта — он непринужденно устроился на спинке обтянутого черной кожей диванчика, поставив ноги на сиденье и упираясь локтями в колени. Фотографу удалось поймать его полуулыбку. Эмили не смогла бы сказать, что в этом снимке такого особенного, но он произвел на нее ошеломительное впечатление. Скотт Денни безусловно был привлекательным мужчиной, однако странное чувство, будто в глубине грудной клетки у нее что-то закипает и вот-вот забурлит-загрохочет, взорвется облаком пара, нельзя было назвать элементарным сексуальным влечением. Это было нечто большее.

Богатое разнообразие рабочих зон включает в себя три-дцать пять стационарных мест на открытых площадках, десять кабинетов, семь переговорных и зал заседаний на двадцать участников, оснащенный новейшим аудиовизуальным оборудованием для конференц-связи, а также для интерактивных презентаций. По собственному признанию, Скотт Денни во главу угла ставит комфортные условия для сотрудников, а потому офисный ландшафт естественным образом включает в себя роскошные помещения для отдыха и террасу на крыше.

Трое аналитиков компании — два парня и девушка — вышли из переговорной, пересекли приемную и остановились у конторки забрать папки с документами. Эмили улыбнулась и подняла было руку в знак приветствия.

— Анн-Мари опять заболела, — лениво бросил один из парней со скучающим видом.

— Ну да, как же, заболела она! — фыркнула девушка, тряхнув светлыми кудряшками. — Вечно ищет повод пристроить свою жирную задницу дома на диване и весь день обжираться чипсами.

— А я вроде слышал, у нее нервный срыв.

— Депрессия у нее.

— С какого переполоха?

— Да ладно! Ты не видел, какие ей сиськи накачали?

— Если бы какой-нибудь пластический хирург заставил меня выглядеть подобным образом, я бы его засудила насмерть, — сказала девушка, и вся троица, забрав документы, направилась к копировальной комнате.

Эмили уронила руку на колено, задумавшись, знают ли уже остальные сотрудники о ее увольнении. Слухи в офисе распространяются мгновенно, но, возможно, ее судьба просто никого не интересует? Она снова склонилась над журналом, решив, что, наверное, лучше вообще не привлекать к себе внимания.

Скотт Денни, приступая к разработке проекта реконструкции, сразу отказался от традиционных офисных интерьеров, поскольку хотел создать «теплую и гостеприимную обстановку». Индустриальный стиль, вдохновленный лофтами Нью-Йорка, смягчается здесь теплой «домашней» атмосферой; приглушенная цветовая гамма в бежево-коричневых тонах придает идеально организованному деловому пространству уют и глубину, действуя умиротворяюще, а многочисленные предметы искусства и высокие потолки внушают благоговение.

«Благоговение. Точно». Думая о Скотте, Эмили испытывала именно благоговение.

Снова зазвучал ленивый голос, и она вскинула голову. Дверь копировальной комнаты осталась приоткрытой.

— Какие новости о летнем корпоративе?

— Я слышала, мы под это дело арендуем ресторан.

— О-о, да ладно? Отстой!

— Можно было бы повторить вечеринку на суперъяхте. Это было охренительно.

— Я реально не помню, что там творилось. Сначала был абсент, а потом — провал в памяти.

Последовал дружный хохот.

— Так, значит, Скотт и в этом году не отдаст под корпоратив свое французское поместье?

Эмили навострила уши и подвинулась на другой конец диванчика, поближе к двери копировальной комнаты.

— Чувак, даже не надейся, — прозвучал оттуда недовольный женский голос. — Никогда он никого на моей памяти в поместье не приглашал, а я тут сто лет работаю. Похоже, все его прекрасные порывы сдерживает его долбанутая половина.

Эмили похолодела: «Половина?! — и отложила журнал. — Какая половина?»

— Я слышал, она жуткая стерва, — понизил голос один из парней.

— А кем ей еще быть?

— Горячая штучка небось.

— Да вряд ли, если Скот с ней так редко видится.

— Ну не знаю, по мне, так похоже на идеальный брак.

У Эмили упало сердце. «Он женат, — подумала она. А потом разозлилась на себя: — Ну разумеется, женат. А ты чего ожидала?» И подвинулась еще ближе.

— Говорю тебе, она стерва.

— Да отвяжитесь вы от нее. Знаете же, что у них случилось.

— Ну да, только это давно было. А как известно, надо быть сильнее своего самого сильного оправдания.

— Вот сейчас вообще не в кассу.

— Он ее ненавидит. Это же очевидно.

В приемной вдруг раздалось громкое цоканье каблуков.

— Тс-с-с! — прошипели в копировальной комнате. — Ким Кардашьян на дозорной башне!

Эмили поспешно вернулась на прежнее место и прикрылась журналом. Трое аналитиков тем временем перешли на шепот, потому что в поле зрения действительно появилась личная помощница Скотта, Верити, и прошествовала к конторке секретарши, как королева супермоделей — волосы развевались, брови изгибались дугой, длинные шпильки звонко дробили плиты пола.

— Это нужно отправить с курьером в течение пяти минут, — сказала она преемнице Эмили, бросив на конторку толстую черную папку. — И пожалуйста, объясните вон тем бездельникам, что для того, чтобы отксерокопировать один контракт, не нужны три человека.

Эмили, выглянув поверх журнала, понаблюдала за тем, как аналитики один за другим робко выскальзывают из копировальной комнаты и удаляются.

— О, мисс Праудман? — Верити обратила на нее взор из-за плеча — такой пронзительный, что Эмили вздрогнула. — Скотт готов вас принять.

Глава десятая. Скотт

Скотт лежал на полу своего кабинета, прижавшись щекой к бетонному полу. Недавно он наклонился под стол за упавшим листом бумаги и заметил двух дохлых тараканов. Они валялись на спине бок о бок у плинтуса. Лапы торчали вверх и подергивались, потому что в скорлупках панцирей уже пировали муравьи. «Почему их два? — подумал Скотт. — И почему они лежат так близко друг к другу? Может, тут разыгралась дуэль? Или влюбленные совершили двойное самоубийство? Наверно, это Ромео и Джульетта из мира насекомых».

Он понаблюдал за муравьями некоторое время, потом опустился на четвереньки, чтобы посмотреть поближе. Его поразила сложнейшая организация этой кишащей массы и одновременно простота задач всех ее составляющих: есть, двигаться, двигаться, есть. Каждый муравей тут был частью гигантского суперорганизма, нацеленного исключительно на потребление и выживание. Это производило гипнотическое воздействие. И пол под ладонями был приятным на ощупь — прохладным и твердым. Солидным. Поэтому Скотт лег на пол.

Последние дни выдались трудными. Перед этим в отношениях с женой настала короткая фаза относительного спокойствия, за время которой он так расслабился, что даже забронировал билеты на самолет туда-обратно на ближайший уик-энд, а потом вдруг его кредитка взбесилась — посыпались списания одно за другим. Сначала три подряд, затем еще пять, и еще три — общий итог составил 97 556 фунтов стерлингов. Он пытался дозвониться до Нины, но звонки и мейлы оставались без ответа. Единственным признаком жизни, поданным ею, стало еще одно списание гигантской суммы, извещение о котором пришло сегодня утром, как финальный фейерверк в пиротехническом шоу. Скотт ничего не мог поделать — только следить за развитием действа. Единственным плюсом было то, что он не присутствовал при этом лично. Бронь на билеты пришлось отменить.

На полу муравьи деловито ползали по мертвым тараканам. Небольшой группе трудяг удалось оторвать одну лапу, и они торжествующе потащили ее прочь, как трофей. Какой-то муравьишка заблудился и выпал из бурной деятельности — Скотт заметил это и подтолкнул его пальцем на верный путь. «Не туда, приятель, — шепнул он муравьишке. — Вся жратва — там. Давай, топай. Bon appétit»[14].

— Простите, это вы мне? — прозвучал женский голос.

Скотт вскочил. На пороге кабинета стояла какая-то девушка. Нет, стоп. Не какая-то. Та самая девушка. Эмили.

— Привет, — продолжила она. — Извините, что побеспокоила, вы были заняты…

— Нет, вовсе нет. Я не… — Скотт отряхнул штанины. — Все в порядке. Спасибо, что откликнулись на приглашение.

Что это, черт побери, на него нашло? Как можно было потерять счет времени? И сколько его сотрудников видели, как он тут ползает по полу? Скотт бросил взгляд на стены кабинета. Смарт-стекло было прозрачным, но, по счастью, коридор за ним оказался пустым.

— Итак… — начал он, подходя к стене. Переключил рычажок на панели, и электрохромный слой сделал все стекло матовым. — Как вы себя чувствуете после того, что случилось на прошлой неделе? Ушибов и переломов не обнаружилось, я надеюсь?

— О нет. — Эмили покраснела. — То есть мне, конечно, до сих пор не по себе, но вообще я в порядке.

— Так что же тогда все-таки стряслось?

— Простите?..

— Ну, ведь автобус до вас не добрался. Водитель затормозил вовремя, вас даже бампер не коснулся, но вы все равно упали как подкошенная.

— О… да. — Эмили покраснела еще сильнее. — Упала. В обморок. Со мной такого уже давно не бывало, но в детстве часто случались панические атаки — знаете, когда в глазах темнеет и начинаешь задыхаться. Странно, конечно. Я думала, избавилась от этой проблемы навсегда, но, видимо, стресс и все такое… — Она замолчала, пожав плечами.

Скотт сел за стол и указал девушке на стоявшее напротив кресло. Он обратил внимание, что для деловой встречи она одета несколько необычно: пестрая водолазка без рукавов, заправленная в ярко-зеленую юбку с высокой талией, толстые черные колготки и золотистые туфли с закругленными мысками на высоких каблуках. При этом от двери до кресла она прошла так, будто встала на каблуки впервые в жизни.

Они обменялись улыбками, и снова у Скотта возникло смутное чувство, что они давно знакомы или встречались где-то раньше.

— Кофе? Чай? — спросил он, протянув руку к рабочему телефону на столе.

— О нет, спасибо.

— Весьма благоразумно. Мне бы тоже следовало воздержаться, но, боюсь, до вечера не будет другой возможности перекусить. — Он нажал на кнопку. — Верити, можно попросить лонг-блэк?[15] И будь любезна, принеси мне заодно то печенье. Шоколадное. Спасибо. — Скотт повесил трубку. — С печеньем получится совсем по-домашнему, — улыбнулся он.

Эмили по другую сторону стола глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь. Было очень заметно, что она нервничает, и Скотт мог ее понять — его собственное сердце заполошно билось, ладони взмокли, а рубашка прилипла к потной спине.

— Что ж, давайте перейдем к делу. — Он положил руки на стол и сплел пальцы, чтобы они не тряслись. — Касательно вашего увольнения, я хотел бы еще раз заверить вас, что приказ, так сказать, исходил не от меня. Лично мне было очень приятно с вами работать. Вы отлично потрудились на нашу компанию и заслужили всеобщее уважение.

По выражению лица Эмили было ясно, что она не поверила, и с ее стороны это было вполне разумно. Большинство сотрудников ее в лучшем случае игнорировали, а в худшем — потешались над ней, причем именно из-за тех качеств, которые привлекли к ней внимание Скотта: наивность, чудаковатость, рассеянность.

Он продолжил:

— Вам не часто приходилось иметь дело со мной, пока вы здесь работали, но я за вами наблюдал и, должен сказать, был весьма впечатлен. Я считаю, что расставание с вами — большая потеря.

На мгновение его уверенность поколебалась — еще не поздно было все отыграть назад. Но в следующую секунду Скотт подумал об оранжевом конверте, о распечатанных страницах внутри, и снова почувствовал, что ситуация не подлежит контролю: какая-то непостижимая сила сама привела Эмили к нему, шестеренки сложного механизма уже пришли в движение, и он не сможет их остановить, даже если рискнет это сделать.

— Я хочу, чтобы вы и дальше работали на меня, — сказал Скотт, расправив плечи и выпрямив спину. — Разумеется, если вы не против. Но, прежде чем мы обсудим ваши новые обязанности, я бы хотел, чтобы вы немного рассказали о себе, учитывая, что я не присутствовал на собеседовании, когда вас принимали в «Проуэм», и формально нас друг другу не представили, когда вы начинали здесь работать.

— О… конечно, — кивнула Эмили. — Хотя мне и рассказать-то особенно нечего…

В дверь тихо постучали — вошла Верити с маленьким черным подносом в руках.

— Встреча с Ломакс через полчаса, — напомнила она, ставя перед Скоттом чашку с кофе и вазочку с печеньем. Затем, покосившись на Эмили, вышла так же стремительно, как вошла, оставив за собой шлейф аромата духов, как промчавшаяся машина оставляет за собой облако выхлопных газов.

Скотт отпил из чашки — кофе оказался обжигающе горячим. Тогда он сделал один за другим несколько больших глотков, наслаждаясь жжением во рту и в горле. Потом положил печенье на салфетку и подтолкнул по столу к Эмили.

— Расскажите, чем вы занимаетесь, когда не работаете в офисе.

Девушка оказалась настоящей болтушкой. Скотт пришел к выводу, что она милая, слегка чудаковатая и забавная — в том смысле, что не лишена остроумия, но при этом может рассмешить и неосознанно. Она щебетала как птичка, быстро и звонко. Ее мысли разлетались стайками, неслись в разные стороны, как бумажные самолетики; она сыпала анекдотами и шутками, а потом вдруг становилась серьезной, отвечала на вопросы Скотта откровенно и не слишком задумываясь, так что было ясно — у нее что на уме, то и на языке, будь это сформулированные суждения или размышления вслух. Мало-помалу она выложила о себе всю подноготную, ее даже не приходилось подталкивать. И, как Скотт и предполагал, она задала очень мало вопросов о нем самом.

Пока Эмили говорила, оправдались и другие его гипотезы — все выводы, которые он сделал на основе своих изысканий о ней, нашли подтверждение за один разговор. Мало подруг, нет бойфренда и, судя по всему, не слишком тесные отношения с родственниками. Эта девушка одинока. Кроме того, она легка на подъем, часто меняет место жительства. Еще одна удача — ее вот-вот вышвырнут с очередной съемной квартиры за неуплату (этой информацией она поделилась сама, без стыда и смущения), а идти ей некуда. На ее актерской карьере окончательно поставлен крест, последний разговор с Ларой оставил у нее чувство унижения и беспомощности, как Скотт и рассчитывал.

Из ответов Эмили на психологический тест следовало, что она — мечтательница, выдумщица, экстраверт и живет сегодняшним днем. Так и оказалось. Еще она не чужда духа авантюризма, однако не уверена в себе и часто обращается к людям за советом, перед тем как принять какое-нибудь решение. Ей свойственны преданность, способность сопереживать, и главное — безмерная доверчивость.

«Да, — подумал Скотт. — Она то, что нужно».

Прошло двадцать минут, а Эмили все болтала. В уголке ее рта остались крошки от печенья — Скотт с трудом подавил желание протянуть руку и смахнуть их пальцами.

Он взглянул на часы. С минуты на минуту в дверь опять постучит Верити. Скотт дождался паузы в рассказе про какой-то нелепый случай в жизни Эмили (там было что-то про репчатый лук или ему показалось?) и вклинился в монолог:

— Да уж, нелегко вам пришлось. Я вот думаю, успеем ли мы вкратце обсудить вашу новую работу…

Девушка прижала ладони к щекам:

— О боже, я совсем заболталась!

— Что вы, вовсе нет. Просто время поджимает, а мне хотелось бы разобраться хотя бы с основными вопросами.

— Да, конечно. Простите. — Она поспешно отправила в рот последний кусочек печенья.

— Как вам, вероятно, уже известно, — начал Скотт, — я много времени провожу в континентальной Европе. В основном езжу туда по делам, но иногда остаюсь на пару дней в своем доме во Франции. Следовало бы, честно говоря, почаще там бывать, но я и так пользуюсь малейшей возможностью. — Он вдруг почувствовал, что мысли плывут и тают — такое всегда случалось, когда он заводил разговор о своем французском участке земли, словно одно лишь упоминание о нем вслух открывало портал, через который можно было протянуть руку и физически прикоснуться к пампасной траве. К разогретым солнцем плитам.

К подушке, пухлой, мягкой…

К указующему персту, нацеленному вверх, вверх…

Скотт сделал глубокий вдох, стараясь навести порядок в голове. То место его затягивало. Нина называла французские владения своим воздушным пузырем, и он понимал почему — это подсказывали кроны деревьев, форма самого участка, повторяющиеся круги и дуги в ландшафтном дизайне… — но для Скотта это место ассоциировалось с чем-то более прочным, надежным, непроницаемым. Со «снежным шаром» из толстого стекла. Порой, когда между его визитами туда проходило довольно много времени, он даже представлял себе поместье в снегу — изящные снежинки, кружась, падают с неба, ложатся на листья и лепестки, выстилают пушистые дорожки на оконных рамах и подоконниках. Что, конечно, полнейшая нелепица — в тех краях никогда не бывает снега.

Скотт сосредоточился:

— На участке потрясающе красиво. Он находится в глуши, но любые лишние расходы того стоят. Там будет все, что вы… пожелаете. — Под ложечкой засосало, как только он вспомнил недавние извещения о списаниях с банковского счета. Скотт прочистил горло. — Участок большой, так что за хозяйством приглядывать довольно сложно. У нас два особняка, один из них жена хочет привести в порядок и сделать из него гостиный дом, к тому же на участке еще есть множество разных объектов, требующих внимания. В общем, дел там по горло. И еще у нас растет дочь.

При этих словах у Эмили случился приступ кашля.

— О боже, простите, — выдавила она. — Дочь? Как чудесно. А сколько ей?

— Недавно исполнилось шесть.

Девушка похлопала себя по груди, пытаясь унять кашель, и вытерла выступившие на глазах слезы.

— Простите, — повторила она. — Шесть. Ух ты! Прелестный возраст.

— О да. У нее некоторые проблемы со здоровьем, нужен особый курс лечения, поэтому мы не можем отдать ее в школу, пока она не пойдет на поправку. Домашнее обу-чение и постоянный медицинский уход отнимают много времени, так что моей жене трудно справляться одной.

— Ну разумеется. Должно быть, она постоянно находится в напряжении.

— В напряжении. Именно так. — Скотт уставился на свою перевязанную руку. — В итоге она попросила найти ей помощницу. Требуется домработница, она же няня, она же компаньонка. Понимаю, звучит весьма неопределенно, но я… то есть мы еще никогда никого не нанимали для выполнения подобных обязанностей, потому и конкретных требований у нас нет. Вероятно, вам самой придется в процессе работы устанавливать какие-то правила и задачи. При этом, конечно же, я предлагаю вам ежемесячную зарплату, машину, питание и жилье. Дополнительные расходы также будут оплачиваться. А учитывая ваши нынешние неурядицы со съемной квартирой, я буду счастлив, если вы приступите к работе в ближайшие дни.

У Эмили отвисла челюсть.

— Ух ты, — выдохнула она наконец. — Даже не знаю, что сказать. Говорите, земельный участок во Франции?

— Да, на западном побережье.

— Ух ты! — снова повторила Эмили.

— Я не требую, чтобы вы приняли решение прямо сейчас, ведь это будет сопряжено с большими переменами в вашей судьбе. Работа вам предстоит не слишком тяжелая, но к полному уединению привыкнуть не так уж просто. Образ жизни, который ведет моя жена… не всем подходит. — Скотт взглянул Эмили в глаза и заставил себя улыбнуться.

— О,кей, — проговорила она, но ее ответная улыбка вышла слишком натянутой.

Выглядела она сейчас так, будто незнакомец в плаще с капюшоном сунул ей в руки чемодан, набитый деньгами. Скотт мог поклясться, что слышит, как у нее в голове жужжат шестеренки мыслительного механизма.

— Прошу, не спешите. У вас есть время все обдумать. Мы можем встретиться еще раз на этой неделе. — Он рассчитывал позвонить ей на следующий день и не сомневался, что она согласится.

— О,кей, — снова сказала Эмили. — Спасибо, что сделали мне предложение… То есть э-э… нет, это звучит странно… Спасибо, что пригласили меня… позвали меня… то есть… вы понимаете. — Густо покраснев, она встала с кресла.

Скотт тоже поднялся, собираясь проводить девушку до двери, но, шагнув к выходу, она остановилась:

— Простите, можно задать один короткий вопрос?

— Конечно.

— Почему я?

Скотт на секунду смутился.

— Я страшно благодарна за работу, не поймите неправильно, — продолжала Эмили. — Просто… мне кажется, все получилось так… случайно. Вы, наверно, хотели как-то компенсировать мне внезапное увольнение — чего, кстати, вовсе не обязаны были делать, ведь вы тут ни при чем, — но у меня же нет никакого опыта работы по дому и общения с детьми. Можно найти столько профессионалов в таких делах. Почему же вы выбрали меня?

На долю мгновения Скотт почувствовал, что его решимость пошатнулась.

— Потому что вы попали в затруднительную ситуацию, — сказал он после небольшой, но опасной паузы. — Вам нужна работа.

— А кому не нужна? — рассмеялась Эмили. — И все-таки, если честно. Почему я?

Скотт вздохнул. Похоже, он подготовился недостаточно хорошо, не был убедителен на все сто процентов. Мелькнула мысль, что нужно сказать правду. Выйдя из-за стола, он засунул руки в карманы и изобразил самую лучезарную улыбку:

— Честно? Я не могу нанять первого встречного. Это должен быть человек, которому я доверяю, который заведомо впишется в мою семью. Но помощница нам нужна срочно, мне некогда искать кого-то по своим каналам, а собеседования и проверка документов займут уйму времени. К тому же никаких особых навыков и высокой квалификации тут не требуется. Личное знакомство — вот что важно. Я думаю, вы сможете дать нам то, что мы не получим от персонала, нанятого через агентство… — Он умолк.

В сказанном не было ни слова лжи, однако и чистой правдой это назвать было нельзя. Скотт рассмеялся, чтобы скрыть нервозность:

— В общем, не знаю. Просто чутье подсказывает, что я не ошибся. Вам это кажется странным?

Эмили посмотрела ему в глаза, и ей почудилось, что она прочла недосказанное, в котором была тысяча скрытых смыслов.

Раздался стук в дверь, опять вошла Верити:

— Простите, что прерываю, Скотт. Звонила Карен Ломакс, она просит перенести встречу на пару часов.

Скотт нахмурился:

— На пару часов?

Верити закатила глаза:

— Ну да, она уже достала. Сказать ей, что мы не согласны?

Скотт задумался, прокручивая в голове планы на этот день, прикинул, что можно поменять, затем вдруг остановился, взглянул на часы, покосился на Эмили.

— Знаешь что? — сказал он помощнице. — Это даже кстати. Скажи Карен, мы ждем ее в два тридцать, но больше никаких отсрочек.

Верити кивком выразила одобрение и снова исчезла.

Скотт вернулся за рабочий стол. Он только сейчас заметил, что у него вспотел затылок и капли катятся за воротник рубашки.

— Что ж, Эмили… — Он взял пиджак, висевший на спинке стула. — Похоже, у меня образовалось свободное время. Что скажете насчет ланча?

Было видно, что девушка колеблется — у нее напряженно подрагивала бровь.

— Сугубо деловое мероприятие, — добавил Скотт. — Для меня это будет возможность подробнее рассказать вам о новой работе, а для вас — задать мне любые вопросы, если возникнут. Или мы можем созвониться позже на этой неделе. Как вам удобнее. Но я, честно говоря, проголодался, а мой любимый ресторан прямо за углом. — Он развел руками: — Ну, что вы решили? В ресторане подают превосходное джелато[16].

Эмили расслабилась, на ее губах заиграла легкая улыбка — уголки рта слегка поднялись вверх, придав лицу неуловимо лукавое выражение. И в этот момент Скотт ощутил болезненный укол, горькую радость — он понял, почему девушка с самого начала казалась ему такой знакомой. Это же так очевидно. Как он не заметил раньше?

Она очень напоминала Нину.

Это он. Снова здесь.

Я дрожащей рукой отодвигаю чашку, в которую собиралась налить латте, и поспешно завариваю пикколо. У меня все готово еще до того, как он подходит вплотную к барной стойке. Я с улыбкой подталкиваю к нему чашку и кладу на блюдечко одно шоколадное печенье.

— Спасибо, — хмыкает он. — И как вы все время угадываете?

«Легко, — думаю я. — Ты ничего другого не заказываешь».

— Умею читать мысли, — отвечаю ему вслух и тотчас жалею об этом — могла бы придумать что-нибудь поумнее.

— Правда? — говорит он и прячет руку за спину. — Сколько пальцев?

— Какой сложный вопрос, — качаю я головой. — Ни одного.

Он улыбается и демонстрирует сжатый кулак:

— Невероятно!

— Ерунда. У вас на лбу написано, что вы хитрец.

Посетительница, которая ждет свой латте, смотрит на меня с ненавистью. Она думает, я простая официантка. Откуда ей знать, что под этим красным передником бьется сердце Чудо-женщины. Я воительница. Море мне по колено. Любые трудности нипочем. Я сюда прилетела, хочется мне сказать ей. Закинула за спину рюкзак, как будто это ракетный двигатель. Преодолела горы-океаны. Оставила всё позади. Я это сделала. Никто не помогал. Сама. Я неуязвима.

Снова подхожу к кофемашине и наливаю посетительнице латте. А когда поворачиваюсь к ней, чтобы отдать чашку, он все еще стоит у барной стойки с печеньем в руке.

— Вы все еще здесь, — констатирую я.

— Здесь. — Он отводит взгляд, дожидаясь, когда сердитая посетительница уволочет свой латте подальше. Наконец говорит: — Слушайте, я проголодался, и печенье тут вряд ли поможет. Во сколько вы заканчиваете?

— Через час, — говорю я. И чувствую, как пылают щеки.

Он делает глоток кофе.

— Мой любимый ресторан прямо за углом. Мечтаю порадовать себя джелато на десерт. Может, составите компанию?

Я смотрю на него, такого уверенного в себе, разглядываю его строгий костюм и сверкающие запонки. Мне кажется, внутри он тоже сверкает. Я беру салфетку, хмуря брови, будто в задумчивости. Медленно протираю прилавок. Чувствую на себе его оценивающий взгляд. Заправляю за ухо прядь волос и слегка наклоняю голову, чтобы показать себя с самой выгодной стороны — мой лучший ракурс.

— Любимый ресторан, значит? Случайно не «Бомбини»? — спрашиваю я, и у него отвисает челюсть.

— Ну правда, — говорит он, — как вы это делаете?

Я знаю о «Бомбини», потому что хожу мимо каждый день. Там мигающая иллюминация на окнах, и у входа выставлена черная доска, на которой мелом написано: «У слова «счастье» есть тайное значение: ДЖЕЛАТО». В дверной проем видно рояль и женщину, чья единственная обязанность — приветствовать людей, которые туда заходят. В общем, заведение из тех, о которых таким, как я, можно и не мечтать.

Хотя почему бы не помечтать? Ты ведь Чудо-женщина, напоминаю я себе. Тебе все можно.

Он по-прежнему смотрит на меня — пристально, ловит каждое движение, и я колеблюсь. По телу волной прокатывается ужас и сковывает мышцы. А если, а если, а если…

Но в конце концов я отбрасываю сомнения. Чудо-женщине неведом страх.

— Я же говорила, — отвечаю на вопрос. — Умею читать мысли.

Он хохочет, и его смех звучит так приятно… Тогда я окончательно понимаю, что все будет хорошо.

Глава одиннадцатая. Эмили

Эмили не верила своей удаче и всю дорогу, следуя за Скоттом по Риджент-стрит в Сохо, к шикарному, судя по всему, ресторану, улыбалась — ничего не могла с собой поделать. В тот самый момент, когда она уже камнем шла на дно и не надеялась на спасение, вселенная подкинула ей спасательный круг. Нет, прислала на помощь целую яхту. Эмили чувствовала себя так, будто выиграла в лотерею или победила в какой-нибудь телевизионной игре: «Сегодня наш главный приз — та-дам! — новая жизнь, к которой прилагаются машина, зарплата и сказочный замок во Франции!»

Но разве можно вот так все бросить и начать работать на семью, о которой она ничего не знает? Что скажут родители? Собственно, можно позвонить Джулиет и спросить. «Привет, это снова я. Просто решила начать новую карьеру и переезжаю во Францию. Что вы об этом думаете?» Не то чтобы у нее была старая карьера, и вряд ли родители стали бы ее уговаривать не отказываться от своей мечты сделаться актрисой. Но быть домработницей в другой стране?.. Эмили поняла, что она не готова выслушать то, что родители захотят сказать на эту тему.

Но так ли важно, что они думают? Жизнь у нее и так дерьмовая, хуже некуда. Если она согласится продолжить разговор со Скоттом, от нее не убудет. К тому же можно бесплатно пообедать.

Ресторан оказался и правда роскошным. Он затаился в тихом переулке в Сохо, за «пологом» из плюща, и был похож на рождественскую пещеру, которую Эмили однажды видела перед праздником в супермаркете. Гирлянды и свечи мерцали в окнах, как надежда на лучшее.

Когда они вошли, высокая женщина в черном проводила их на террасу, под решетчатый навес, тоже оплетенный плющом — длинные ароматные побеги покачивались над головой. Скотт указал Эмили на столик в углу, и она вдруг смутилась, принялась одергивать юбку. Утром битых два часа подбирала одежду для визита в «Проуэм», и в итоге все равно оделась по-дурацки. Она набрала вес, с тех пор как в последний раз носила эту юбку — теперь юбка казалась слишком короткой и топорщилась в самых неподходящих местах. Ужасный выбор для деловой встречи. «Да-да, это деловая встреча, не что-нибудь», — не преминула девушка напомнить себе, упрямо игнорируя легкую дрожь в коленках.

Отчего-то ей страшно хотелось запереться сейчас в туалетной комнате, поправить макияж, порепетировать перед зеркалом кокетливую улыбку — ее тело, отдельно от разума, пребывало в заблуждении, что никакая это не деловая встреча, а почти свидание, — но приходилось себя контролировать. Ситуация была предельно ясна. К тому же кого она обманывает? Ей и самой понятно, что у нее нет никаких шансов вызвать интерес у такого мужчины, как Скотт. Даже если бы у него не было жены. И ребенка.

Но, несмотря на все усилия, Эмили всякий раз, встречаясь с ним взглядом, чувствовала, как сердце начинает выпрыгивать из груди.

Скотт с улыбкой отодвинул для нее стул, и она, взявшись за юбку, изобразила что-то вроде книксена. Спина покрылась испариной. «Боже, да что с тобой такое творится? — мысленно вознегодовала Эмили. — Веди себя естественно». Когда она села, проклятая юбка задралась так высоко, что пришлось срочно схватить со стола салфетку и прикрыть выставленные на обозрение коленки. И тут не обошлось без унизительной оплошности — в салфетку были завернуты столовые приборы, и две вилки с громким звоном полетели на пол. Эмили вспыхнула от стыда.

Немедленно появилась официантка в черном переднике и с любезной улыбкой подняла их.

— Упс, ничего страшного. Я принесу чистые. А пока не желаете заказать напитки? Вино? Коктейли?

Скотт повернулся к Эмили:

— Что будете пить?

— О… э-э… — У нее в голове вдруг сделалось совсем пусто, она не могла вспомнить ни одного названия. — Ну… — промямлила Эмили и мысленно призвала себя к порядку: «Давай же, ты сотню раз заказывала напитки в кафе. Что ты будешь?» — Я буду… — Она услышала, как за соседним столиком хлопнула пробка. — Шампанское!

— Отличный выбор, — кивнул Скотт. — «Дом Периньон», пожалуйста.

Официантка лучезарно улыбнулась:

— У вас сегодня особенный день?

Эмили так громко рассмеялась, что та невольно попятилась.

— Нет, что вы. Это всего лишь деловой ленч.

— О, — вскинула бровь официантка. — Понимаю. Не буду мешать.

Эмили проводила ее взглядом, думая: «Шампанское? Ты в своем уме?»

— Итак, — начал Скотт; на его губах блуждала легкая улыбка. — Раз уж мы вспомнили о делах. У вас есть какие-нибудь вопросы по поводу работы, которую я предложил?

Эмили кивнула, но взгляд ониксово-черных глаз пригвоздил ее к стулу, и вопрос у нее в голове крутился только один: «Что со мной творится?»

Однако после двух бокалов шампанского она немного расслабилась. Ей удалось сформулировать несколько вопросов по поводу поместья, и Скотт подробно ответил, рассказав об океане, который совсем близко, о бассейне и двух особняках на территории своего участка земли. Он описал архитектурные особенности домов — карнизы, обшивку стен, каминные трубы, сводчатые потолки — и слушать об этом было чрезвычайно увлекательно. О ландшафте тоже — там есть грядки с овощами, лужайки, цветы, растут оливы и целый фруктовый сад.

— В тех краях какой-то особенный климат, очень благоприятный для растений — все буйно цветет без особых усилий с нашей стороны, — продолжал он. — Прошлым летом мы построили мастерскую для всяких поделок и замостили площадку на краю участка — оттуда открывается сказочный вид на закат. Площадка находится на возвышении, над океаном, прямо напротив того места, где в середине лета солнце исчезает за линией горизонта. Если сесть на самом краю и свесить ноги над обрывом, кажется, будто паришь в воздухе.

Эмили опять поймала его взгляд. Спорить с собой было бесполезно — Скотт действительно невероятно привлекателен. Высокий и стройный, мускулистый, но не массивный. Он не был похож ни на штангистов, ни на качков, которые не вылезают из спортзалов. Скорее напоминал легкоатлета — поджарый, пропорционально сложенный. У него были темно-каштановые волосы с благородной сединой на висках, а задумчивое выражение лица полностью преображалось, когда он улыбался. Определить возраст было довольно трудно — возможно, слегка за сорок. Когда работала в «Проуэме», Эмили почти не обращала на него внимания — он был для нее безликим боссом, большим человеком на самом верху. Теперь же она недоумевала, как могла его не замечать.

Когда он улыбался, показывались нижние зубы, как у довольного, объевшегося сладким ребенка, и это было очаровательно. А когда она говорила, он слушал ее так, будто перед ним самый интересный человек на планете — хотя, возможно, у него это было профессиональное. Но он действительно слушал ее — очень внимательно. И смеялся от всей души. И не просто смотрел на нее — он ее видел. И это его безраздельное внимание было как наркотик — один раз попробовав, Эмили хотела еще.

Теперь она замечала всё — как кожа Скотта контрастирует с белоснежной рубашкой, движение кадыка, когда он глотает… Две верхние пуговицы рубашки с безупречно накрахмаленным воротничком были расстегнуты, и Эмили видела черные волосы у него на груди. «Не слишком много, не слишком мало, — подумала она и тотчас велела себе: — Уймись уже. Ты здесь не для того, чтобы в него втрескаться». Потому что, если бы она втрескалась, все это — тихая беседа, случайное соприкосновение коленей, спонтанно заказанное шампанское — превратилось бы в полнейшую безвкусицу. Но если держать свои эмоции под контролем, все будет отлично. Он, в конце концов, не такой уж и неотразимый. Наверно, все дело в безупречном костюме.

Скотт откашлялся. Эмили, встрепенувшись, только сейчас осознала, что таращится на волосы у него на груди, и поспешно отвела взгляд.

Он заказал обжаренные гребешки, пасту с мидиями и джелато на десерт — ванильно-вишневое, кисло-сладкое, с самым восхитительным сочетанием вкусов, которое она пробовала когда-либо.

Воспряв духом, Эмили решилась поинтересоваться жизнью Скотта.

— Я сегодня все утро болтаю без умолку. Теперь ваша очередь. — Она изобразила строгий директорский тон: — Быть может, вы немного расскажете мне о себе?

Скотт поколебался, затем, не глядя в глаза, поведал ей свою историю. Он и его младший брат росли в Котсуолдсе. Мать работала портнихой, отец, как все считали, был успешным предпринимателем. Разнообразные компании, основанные Терренсом Денни, долгие годы приносили хороший доход, и семья горя не знала. Но комфортабельная жизнь рухнула в один день, когда в их дом вдруг постучали судебные приставы. Терренс скрывал от родственников серьезную игровую зависимость. Сначала страсть к игре помогла ему разбогатеть, затем разорила. Он потерял всё. А затем сбежал, забрав с собой по неизвестным причинам младшего сына.

— Стыд и скорбь чуть не убили мою мать, — сказал Скотт, и на долю секунды Эмили почудилось, что он сейчас заплачет. — Тогда я поклялся сделать все ради того, чтобы мы были счастливы. Мы с мамой вдвоем. Я поклялся сделать то, чего не сумел мой отец.

Возможно, виной тому было шампанское, но на несколько ослепительных, как удар молнии, мгновений все вдруг изменилось. Время словно замедлилось. Между ними больше не было барьеров, деловой повестки, других людей. Осталось лишь колебание воздуха и общение двух сердец — напрямую, искреннее, открытое.

Однако наваждение исчезло так же неожиданно, как и появилось. Скотт стал таким же, как прежде, — спокойным, собранным и невозмутимым.

— По поводу работы… — проговорила Эмили, меняя тему. — Допустим, я уже согласилась…

— Гипотетически?

— Гипотетически, да. Что будет дальше?

— Дальше? — Скотт отодвинул пустую тарелку. — Гипотетически я дам вам вот что. — Он наклонился под стол и достал из черной сумки для ноутбука тонкую стопку бумаги.

— Что это?

Он передал ей документ, состоявший из дюжины распечатанных и скрепленных черным пластиковым держателем листов формата А4.

— Соглашение о неразглашении. Иными словами, договор о запрете передавать полученную конфиденциальную информацию третьим лицам. — Скотт пожал плечами. — Весь наш персонал подписывает этот документ. Или, по крайней мере, сотрудники высшего звена.

Эмили скользнула взглядом по многочисленным пунктам, пестрящим юридической терминологией.

— Так… И к чему он обязывает?

— В вашем случае? По сути, ни к чему. В «Проуэме» мы без него обойтись не можем, поскольку наши сотрудники располагают персональными данными и прочими сведениями, касающимися клиентов и инвесторов, но от вас потребуется всего лишь поменьше сплетничать о наших семейных делах. — Он усмехнулся и продолжил доверительным тоном, подавшись ближе к ней: — Хотите честно? Я слегка сжульничал, когда занимался реконструкцией участка во Франции. Надо было все сделать побыстрее — ну, вы понимаете, — поэтому я нечаянно забыл получить пару официальных разрешений на перепланировку. Это не так уж и важно, но мне бы не хотелось, чтобы у тамошних властей возникли претензии. Кроме того…

Эмили трудно было себе такое представить, но Скотт как будто даже стыдливо покраснел.

— Боже, понимаю, что это прозвучит слишком пафосно, но, видите ли, внимание ко мне со стороны публики и так все растет и растет, а мне бы хотелось оставаться незаметным.

Девушка хихикнула:

— Внимание публики? — И щелкнула пальцами: — Оп! Так вот почему ваше лицо казалось мне таким знакомым! Можно попросить у вас автограф, Брэд? Я в восторге от того, как вы сыграли Бенджамина Баттона![17]

Скотт рассмеялся:

— Не надо издеваться!

— Не пугайтесь, но, кажется, я слышу, как приближаются вертолеты. Наверно, это слетаются папарацци.

— Я серьезно. Не хочу, чтобы люди знали, где и как я живу.

Эмили улыбнулась. Она слышала про соглашения о неразглашении — селебрити их постоянно всем подсовывают.

— Ну хорошо, — сказала она. — Обещаю надежно хранить ваши тайны.

— Очень любезно с вашей стороны. Итак, продолжаем рассуждать гипотетически. После того как вы подпишете договор, я вручу вам это. — Скотт достал из внутреннего кармана пиджака черную блестящую кредитную карточку и три ключа на серебристом кольце. — Это ваша собственная банковская карта. Можете пользоваться ею, когда пожелаете, но в пределах разумного, конечно. Заработная плата будет еженедельно перечисляться на ваш счет. Можете хранить деньги на нем или обналичивать, как вам удобно.

«Доход, не облагаемый налогом, — подумала Эмили. — Звучит всё лучше и лучше».

— Это ключи от дома и вашей машины. Самый маленький — от въездных ворот, но у нас там электронная система безопасности, так что вряд ли он вам понадобится. Ив вам все объяснит подробнее, когда окажетесь на месте.

— Ив?

— Мой человек из местных. — Последовала знакомая мальчишеская улыбка. — Он садовник, но заодно выполняет на участке всю тяжелую работу — если надо, чинит ограду, поддерживает в рабочем состоянии дренажную систему и водопровод. В основном справляется сам, но у него там полно знакомых, так что в случае необходимости может вызвать подмогу — команду профессионалов.

Эмили, взяв у Скотта карточку и ключи, положила их на договор.

— А дальше? Что случится дальше?

— Ну, если у вас больше не возникнет вопросов, считайте, что билет для вас уже забронирован на четверг. — Скотт откинулся на спинку стула, изучая Эмили взглядом, и она осознала, что стоит на перепутье судьбы и надо делать выбор. Сейчас или никогда. Да или нет. Красная таблетка или синяя.

Девушка посмотрела вверх, на увитую плющом решетку навеса, в квадратах которой сквозь листья проглядывало голубое небо. «Домработница…» Она вспомнила грязную ванну и раковину в съемной квартире. «Няня…» Эмили умела ладить с детьми, однако понятия не имела о том, как нужно о них заботиться, особенно о тех, у кого «проблемы со здоровьем». Но как отказаться от жизни летом в роскошном поместье на берегу океана да еще и с оплаченными расходами? Она сумеет научиться на месте всему, что от нее потребуется, правда же?

— Знаете, Эм, — снова заговорил Скотт, и его голос теперь звучал устало. — Какой-нибудь пустяк может полностью перевернуть жизнь. Одно-единственное решение открывает великое множество дверей. Вы вольны войти в любую из них — или во все сразу — и сделаться совершенно другим человеком. Но мир вокруг тоже изменится навсегда.

Их взгляды встретились, и Эмили показалось, что он смотрит ей прямо в душу. Сердце вспыхнуло, будто по нему чиркнули спичкой. Что ж, возможно, она и правда особенная.

Взяв договор о неразглашении, девушка улыбнулась:

— У вас есть ручка?

Глава двенадцатая. Скотт

Скотт стоял в гостиной своей квартиры на берегу Темзы, прижав к уху мобильный телефон. Нина не отвечала. Он два раза набирал ее номер, прежде чем соединение установилось и сквозь помехи пробился голос:

— Скотт?

Голос звучал едва различимо.

— Нина, ты меня слышишь?

В ответ из динамика раздалось шипение.

— Нина!

— …слышу тебя, — донеслось слабо и издалека, будто из глубины гигантской пещеры.

Скотт подождал и в конце концов произнес:

— Я кое-кого к тебе пришлю.

В динамике зашипело и затрещало сильнее.

— …век здесь.

— Что?

Вдруг голос Нины прорвался прямо в ухо, громкий и отчетливый:

— …следит за мной. Какой-то человек наблюдает за домом! Люди.

Скотта сотрясла дрожь — накатила стремительной обжигающей волной, а когда эта волна схлынула, осталось покалывание по всему телу. Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул:

— Нина…

— В лесу. Они там шумят.

— Нина, послушай меня. В лесу никого нет.

Вернулись помехи, снова заглушив ее голос.

Скотт ждал.

— Ты меня слышишь?

— Да, — ответила она.

— Ты слышала, что я сказал? Я пришлю кое-кого.

— Что сделаешь?

— Пришлю кое-кого. К тебе. Она приедет в четверг.

На другом конце линии щелкнуло, потом раздался приглушенный вой, будто налетел ветер.

— Ив встретит ее в аэропорту и привезет к тебе, — договорил Скотт.

— Ты… — Голос Нины снова утонул в статическом шуме.

— Ты где? Не в доме? — Скотт представил, как она стоит на лужайке, сжимая телефон в руке с побелевшими костяшками пальцев. Глаза у нее, должно быть, расширились, брови поползли вверх. — Иди в дом, Нина, в лесу никого нет.

— Скотт! Ты сказал, сюда кто-то приедет?

— Да, но не сейчас. В четверг.

— В четверг? Кто? Кто приедет?

— Домработница.

— Домработница… — повторила Нина совсем слабым голосом.

— Или садовница. Или няня. Помощница по хозяйству. Она будет выполнять любые твои поручения. — Он шагнул к окну и посмотрел вниз. На улице ливень обрушивался на высокие здания, хлестал по мостовой. Скотт прислушался к плеску воды, льющейся с карнизов, и вообразил себя там, летящим вниз вместе с тяжелыми каплями, кувыркаясь в воздухе, в бурном потоке с небес, а потом — БАЦ. Удар о землю — и тело разлетается на тысячу мокрых ошметков.

— Она?

— Да. Ее зовут Эмили.

«Эмили. Эмили. Эмили». Все мысли были полны ею. Он досадливо поморщился, вспомнив, как разоткровенничался с девушкой за ленчем. Болтал без умолку о детстве, о своем отце… Почему его так разобрало? Нужно быть осторожнее.

Нина что-то сказала, но на линии опять затрещало, и он не понял ни слова.

— Нина! Ты еще здесь? — Скотт пошел на кухню, облокотился на мрамор кухонной стойки. Огромные стеклянные плафоны покачивались над головой, как планеты.

— Нина?

Тишина.

— Я тут стараюсь все делать правильно, — прошептал он.

По-прежнему ни звука от нее, только шорох помех. Скотт прикусил зубами ноготь на большом пальце; краешек отломился с одной стороны, но застрял с другой. Скот прикусил еще раз, и снова — наконец кусок оторвался. Из-под ногтя выступила кровь.

— Знаю, ты хочешь, чтобы я был рядом, — проговорил Скотт едва слышно. — Но мы оба понимаем, что я не могу.

Динамик опять разразился треском, а потом вдруг помехи исчезли, и на линии стало так тихо, что Скотту показалось, будто он слышит, как шевелятся губы и язык Нины, как вздымается ее грудь — неровно, рывками.

Нина плакала.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе.

Скотт закрыл глаза. Скользнув локтями по гладкому мрамору, обхватил голову руками, чуть не задохнувшись от ее благодарности.

«Отличный ход, Нина, — подумал он. — Ты победила. Опять победила».

Но он и сам знал, что не прав. Никто тут не мог победить.

Они все проиграли. Каждый потерпел поражение.

Муж спотыкается и пытается поймать блинчик, а я весело смеюсь, потому что не хочу испортить наши последние минуты. Пусть он выйдет из дома в хорошем настроении.

— Ха! Поймал! — Он перекладывает блинчик на мою тарелку, и тот шлепается посередине бесформенной кучкой. Нахмурившись, муж подравнивает эту кучку вилкой, пытаясь придать ей изначальный вид.

Я разглядываю его с близкого расстояния — он все так же красив, как в тот первый день, когда мы встретились. Мне нравится эта его привычка — касаться языком уголка рта, когда он пытается сосредоточиться. Язык словно разминается на краю поля, как футбольный судья. Ему не хватает только кепи и свистка.

— Завтрак подан, мадам, — говорит муж с театральным французским акцентом и протягивает мне тарелку, изобразив другой рукой в воздухе галантную финтифлюшку.

Я, улыбаясь, беру половинку лимона и выжимаю сок на блинчик, затем посыпаю его сахаром и добавляю добрую щепотку натертого сыра, размазываю все по блинчику и закатываю его в трубочку. Муж корчит брезгливую гримасу, когда я беру блинчик и впиваюсь в него зубами. Вкус божественный.

— Фу, какая гадость, — говорит он, намазывая на тост арахисовую пасту. — И ты еще претендуешь на гордое звание шеф-повара.

— Не-а, — возражаю. — Я еще не получила диплом.

— И никогда не получишь, если будешь так обращаться с пищей. Ты издеваешься над нашим неродившимся ребенком. Его же сейчас стошнит, пока мы тут с тобой болтаем.

— А вот и нет, он сам попросил, — заверяю я с полным ртом лимона и сыра. — Crêpe Suzette à la fromage[18]. Писк моды в Париже.

— В наши-то дни? Вот я проверю, когда там буду.

Я глотаю кусок блинчика и делаю печальное лицо:

— Ты все-таки нас бросишь? А если ребенок родится, пока ты будешь в отъезде?

— Я уезжаю всего на три дня, а ребенку пока рано на свет, ему и там неплохо. Он сам мне сказал. — Муж обходит кухонную стойку и наклоняется ко мне, чтобы поцеловать.

— Фу! — возмущаюсь я, внезапно чувствуя приступ тошноты. — Отойди, от тебя пахнет арахисовой пастой, меня сейчас вырвет!

— То есть ты за милую душу уплетаешь адскую смесь из лимона, сахара и сыра, а от арахисовой пасты нос воротишь? — Он смеется и щекочет мне шею. — Да ты у нас дамочка с причудами!

Я отталкиваю его, но не слишком сильно. Забавно, однако, — я никогда не чувствовала себя такой бодрой и здоровой. Беременность как будто уравновесила мою психику и привела в порядок гормоны, вместо того чтобы их хорошенько взболтать. Даже не помню, когда еще я чувствовала такую ясность ума и постоянный прилив энергии. Это, конечно, невероятное облегчение — теперь будет проще слезть с препаратов, что я планировала сделать в любом случае. Я уже предвкушаю полную свободу, которую принесет отказ от них. Не придется больше врать. И прятать таблетки.

Поглаживая туго натянутую кожу живота, я представляю себе крошечное существо внутри — свернувшись калачиком, оно парит в невесомости, как астронавт, покачивается, как неваляшка.

— Ладно, любовь моя. Вернее, два моих самых любимых человечка. Папочке пора бежать. — Он целует меня в макушку, обхватив за плечи, потом наклоняется и касается губами моего живота. — Веди себя хорошо, малыш, — говорит он, — не бузи там, пока меня не будет.

Паника обжигает мне грудь и рвется наружу.

— А может, мы тоже поедем? С тобой. — Я шучу, но лишь отчасти. — Дай мне пять минут — я соберу чемодан, и мы все полетим в Париж.

Он смеется:

— Ты соберешь чемодан за пять минут? Хотелось бы на это посмотреть! И что тебя так тянет во Францию? Что в ней такого особенного? Ну, кроме необычных гастрономических экспериментов, конечно.

— Не знаю. — Я прижимаю его ладонь к своей щеке. — Я всегда хотела там жить. Ходить по рынкам. Сидеть в маленьких кафе на перекрестках. Может, однажды открыть там скромную гостиницу или что-то вроде того.

— Гм-м… Давай сначала дождемся, когда родится ребенок, а там посмотрим, ладно? — Он целует меня в нос, в бровь, в кончики пальцев. — А пока мне правда надо идти — зарабатывать деньги. Позвоню тебе, когда устроюсь в отеле.

Я смотрю, как он берется за выдвижную ручку сумки на колесиках и катит ее за собой к двери; я впитываю каждое его движение, каждый миллиметр этой картины и заботливо сохраняю в памяти, чтобы пересматривать воображаемую пленку снова и снова, когда останусь одна. Еще несколько секунд — и он уйдет, но сейчас, прямо сейчас, он здесь, со мной, в этом доме, где мы живем вместе, в этой прекрасной, похожей на сон жизни, которую мы создали вдвоем.

Уже шагнув за порог, муж оборачивается:

— Может, сегодня вечером сходишь в кино? И к маникюрщице. Приведи в порядок ногти. Займись собой.

Я стараюсь не реагировать. Иногда он меня дразнит, словно проверяет на прочность. Но я всегда выдерживаю это испытание.

С прощальной улыбкой муж исчезает за дверью, и на меня обрушивается пустота, рожденная его отсутствием. Щелкает замок; я остаюсь со своими верными подружками — газетой «Либерти» и итальянской эспрессо-машиной, с креслом «Армани» и с чайным подносом, украшенным цветочным орнаментом. Поднос стоит примерно столько, сколько раньше я зарабатывала за год.

Я закутываюсь в тишину, как в одеяло, набираю полные легкие пустоты и посылаю к двери воздушный поцелуй. Я воображаю, как он летит вдогонку за моим мужем, и диву даюсь, думая о своем безоблачном счастье, о своей феноменальной удаче.

Глава тринадцатая. Эмили

«Керенсия», — думала Эмили. — Какое чудесное слово».

Когда раздолбанная колея, петлявшая по лесу, закончилась и внедорожник вкатился за черные кованые ворота, у девушки перехватило дыхание. Краски, ароматы, два восхитительных дома… Внутренний голос всю дорогу из Лондона нашептывал ей, что предложение Скотта слишком прекрасно, чтобы оказаться правдой, но теперь этот голос смутился и замолк.

Ив вел машину в глубь участка, а Эмили, замирая от восторга, смотрела по сторонам. Француз монотонно и бесстрастно давал пояснения: теннисный корт, баскетбольная площадка, огород, стоянка для квадроцикла, детский игровой домик, пруд с карпами. На развилке у центральной лужайки он свернул налево и припарковался перед тем особняком, что побольше.

— Вы найдете мадам в саду, — сказал Ив, дернув ручной тормоз, и заглушил мотор. Он выскочил из машины до того, как Эмили успела как-то отреагировать, зашагал к полускрытому за деревьями белому грузовичку, залез, не оглядываясь, в кабину, и вскоре уже грузовичок в облаке пыли исчез за воротами.

Эмили, оставшись одна, еще раз окинула взглядом безлюдные владения из окошка внедорожника, затем открыла дверцу и ступила на мягкий белый песок, которым была засыпана вся подъездная дорога. Песок чуть слышно поскрипывал под ногами, а вокруг не наблюдалось никаких признаков присутствия хозяев — ни человеческих голосов, ни обуви на крыльце, ни полотенец, забытых на шезлонгах.

Она достала из сумки автомобильные ключи, полученные от Скотта. Эмблема на них была та же, что на внедорожнике. Эмили нажала на кнопку блокировки дверей — и машина бипнула. «Офигеть!» Значит, этот здоровенный черный монстр — ее личный транспорт? Однако забавно, если учесть, что раньше она не ездила ни на чем крупнее «Форда Каена». И не просто забавно, а обхохочешься — Скотт даже не спросил, умеет ли она водить.

Поигрывая ключами, девушка повернулась вокруг своей оси. Интересно, в какой стороне искать «мадам»? Кое-какие сведения об участке Скотт прислал ей по электронной почте, но ничего не сообщил о своей жене. Эмили достала телефон, чтобы отправить Скотту эсэмэску, но сотовая связь здесь по-прежнему не работала.

Краем глаза она вдруг заметила какое-то движение возле меньшего из особняков и вскинула руку к лицу, прикрываясь от солнца. Попыталась рассмотреть входную дверь и окна, сделала несколько неуверенных шагов в том направлении — и опять мелькнуло яркое пятно, теперь за живой изгородью слева.

Эмили пошла быстрее и позвала:

— Эй! Привет!

Маленькая фигурка стремительно метнулась по траве и исчезла за углом дома. Эмили остановилась. «Ребенок», — подумала она. Это была крошечная девочка с черными волосами и в огромной соломенной шляпе, которая подпрыгивала у нее на голове.

Эмили подождала немного.

— Эй! — снова окликнула она, уже громче. — Здесь кто-нибудь есть?

Ответа не последовало. Мадам, вероятно, была в доме.

Входная дверь оказалась приоткрыта. Девушка поднялась по ступеням крыльца и вытянула шею, пытаясь заглянуть в щелку, затем решилась толкнуть створку и вошла. Она увидела гостиную с мебелью в пастельных тонах и картинами в импрессионистском стиле. Толстые журналы и фотоальбомы были в художественном беспорядке разложены на низких столиках; между стопками стояли толстые ароматические свечи с названиями брендов, которыми пестрел сайт «Сэлфриджес»[19], куда однажды Эмили забрела на воображаемый шопинг. В гостиной витал экзотический цветочный аромат.

Она простояла целую минуту, прислушиваясь к тиканью незримых часов, а потом различила на этом фоне еще какой-то механический звук — слабое жужжание доносилось из-под потолка. Девушка сделала шаг вперед, обернулась и взглянула вверх. Над входной дверью медленно поворачивалась на кронштейне камера видеонаблюдения, мигая красным огоньком. Повернулась и замерла, устремив объектив прямо на Эмили. Еще одна камера обнаружилась над высоким, от пола до потолка, окном, а третья притаилась в дальнем углу гостиной.

Эмили, не зная, что делать дальше, прошлась вдоль столика у стены, рассеянно скользнув по нему кончиками пальцев. На подушечках остался слой темной пыли. Лишь дойдя до середины комнаты и обратив взгляд в сторону лестницы на второй этаж, она заметила женщину, неподвижно стоявшую в углу.

Эмили от неожиданности попятилась, налетела на пыльный столик и опрокинула на пол маленькое фарфоровое блюдо, которое разлетелось вдребезги.

— О нет! Боже мой! Мне так жаль! — Она поспешно присела на корточки и принялась подбирать осколки. Щеки у нее пылали от стыда.

Женщина шагнула вперед.

— Простите, я не хотела вас напугать, — сказала она низким, хрипловатым голосом.

— Нет-нет, я сама во всем виновата, — попыталась улыбнуться Эмили. — Становлюсь ужасно неуклюжей, когда нервничаю.

Зашелестела ткань, и до нее донесся сладкий летний аромат. Эмили, от смущения не решаясь взглянуть вверх, продолжила с неловким смешком:

— Не лучший способ произвести впечатление, правда? Я здесь меньше пяти минут и уже умудрилась нанести ущерб.

— Это всего лишь блюдо.

Пальцы с идеальным розовым маникюром столкнулись с неряшливыми ногтями Эмили — женщина взялась за тот же осколок фарфора.

— Со мной всегда так. — Эмили знала, что сейчас начнет трещать, как сорока, но ничего не могла с собой поделать. — То есть не всегда именно так. Не то чтобы я ходила и повсюду швырялась посудой. Хотя однажды я опрокинула целый поднос с едой в ресторане, но это чистая случайность — поднос был очень тяжелый, а я споткнулась о чью-то сумку.

С осколками разбитого блюда в руках она наконец-то решилась медленно поднять взгляд — и увидела загорелые ноги, подол белого хлопчатобумажного платья, невероятно тонкую талию, руки в темных пятнышках веснушек. Дальше следовали голые плечи, прозрачно-карамельная кожа груди, изящные ключицы, длинная, стройная, как у балерины, шея, четко очерченная линия челюсти, высокие скулы и короткие светлые волосы, уложенные волной на косой пробор.

Эмили выпрямилась. Женщина, стоявшая перед ней, была воплощенной Еленой Троянской. Последними подробностями портрета стали приоткрытые губы, свежие, как розовый бутон; ровные белые зубы, до невозможности длинные ресницы и миндалевидные глаза.

Женщина немного отступила, тоже молча оглядывая незнакомку. Когда молчание сделалось неловким, она улыбнулась:

— Должно быть, вы Эмили. Спасибо, что согласились так быстро приступить к работе. Мы действительно очень благодарны. Я Нина. Рада с вами познакомиться.

Она шагнула вперед, раскинув руки, и вдруг заключила Эмили в объятия, а та совсем растерялась, не зная, как на это реагировать. Сначала она чувствовала только тяжесть чужих рук на своих плечах и прикосновение ладоней к спине, затем откуда-то возникло странное, неведомое чувство, что Нина подталкивает ее к пропасти, и еще, по мере того как объятия все длились и длились, набирало силу чувство неловкости и дискомфорта. Осколки фарфора впивались острыми краями в ладони, пряди волос забились в рот. А потом Эмили стало казаться, что ее уже не подталкивают к бездне, а неумолимо тянут за собой, что Нина как будто повисла на ней всем телом, цепляется за нее, словно за единственный якорь в безбрежном океане.

Сквозь аромат шампуня с кокосовым маслом и дорогих свечей внезапно пробился еще какой-то запах, едва различимый, но неприятный. Не запах — вонь, как от куска мяса, долго пролежавшего на солнцепеке. И Эмили еще долго мерещилось, что этот запах остался на ее коже и в складках одежды, после того как Нина наконец отстранилась.

Глава четырнадцатая. Эмили

Эмили аккуратно переложила останки фарфорового блюда в подставленные «чашечкой» ладони Нины и стряхнула с пальцев мелкие осколки. Хозяйка с вежливой улыбкой повторила, что ей не за что извиняться, но щеки у девушки все еще горели от стыда. Пока Нина выбрасывала битый фарфор, Эмили прошлась по гостиной.

Дом, или, по крайней мере, та малая его часть, что ей уже удалось рассмотреть, был восхитительно изысканным, в оформлении интерьера чувствовались утонченность и женственность. Эмили огляделась в поисках следов Скотта, но ничего не нашла — все здесь несло на себе почти зримый отпечаток присутствия прекрасной дамы, находящейся сейчас в одной комнате с ней.

Жена Скотта оказалась совсем не такой, как Эмили себе представляла. Да, она была великолепна — а как же иначе? — но при этом в ней чувствовалось что-то неуловимо странное, необычное, что Эмили пока не могла облечь в слова. Нина была любезна и очаровательна, но все же что-то тут… не складывалось. Прежде всего было трудно поставить рядом со Скоттом, с его безупречными деловыми костюмами и комфортным офисом, эту эфемерную, словно все время ускользающую особу, которая как раз сейчас выпорхнула в сад, будто призрак, сделав Эмили знак следовать за собой. Скотт производил мощнейшее впечатление, его присутствие ощущалось почти физически, как удар под дых, тогда как Нина двигалась легко и незаметно, едва касаясь подошвами песка на дорожке, и казалось, что ее ноги не оставляют следов. От Скотта исходило ощущение спокойной уверенности в себе, от Нины — зыбкая, нервная энергия; она стреляла взглядом по сторонам, как настороженный зверек. И еще Скотт был таким теплым, приветливым, великодушным, а эта женщина держалась несколько отстраненно, словно часть ее души находилась где-то в другом месте. Как эти двое могли сойтись?

— Позвольте, я проведу для вас небольшую экскурсию, — сказала Нина и направилась к саду.

Шагая следом, Эмили попыталась определить ее возраст. Быть может, тридцать с небольшим? Нина определенно была старше ее, но не намного. Девушка смотрела на тонкую талию, на загорелые икры, на деликатные лопатки, и сердце щемило, когда она представляла эту красавицу в объятиях Скотта. С мучительной завистью Эмили наблюдала, как белое платье Нины клубится вокруг нее туманной дымкой, взлетая и опадая в унисон каждого ее шага. Все движения были настолько грациозны, словно годами отрабатывались с хореографом. Нина сама была воплощением всего того, что означает слово «Керенсия» — «сладостное уединение», «воплощенная мечта», — и пока они шли, Эмили все острее чувствовала себя неуклюжей и робкой, этаким слоненком, бегущим за лебедем. Кроме того, она теперь стеснялась своей несвежей одежды, растрепанной прически и смазанного макияжа. В памяти вдруг всплыли подслушанные в офисе слова: «Долбанутая половина… жуткая стерва… он ее ненавидит».

Нина непринужденно болтала, показывая Эмили огород, клумбы с розами, фруктовый сад и спортивную площадку. Ландшафтный дизайн производил ошеломительное впечатление и был достоин участия в ежегодном Цветочном шоу в Челси. Посыпанные белым песком дорожки растекались, как реки, из центра участка по лужайкам, распадались на ручейки и бежали дальше строго по отведенным для них руслам, огибая клумбы и постройки.

Главная лужайка овальной формы была размером с олимпийский бассейн. По обеим ее сторонам два особняка стояли, глядя друг на друга, и каждый словно стремился превзойти соперника. Тот, где Эмили нашла Нину, был изящнее, с голубыми ставнями и стенами, увитыми глициниями. Зато второй был выше, трех-, а не двухэтажный, с серой крышей, светло-песочными стенами, длинными узкими окнами и башенкой.

Между домами подъездная дорога сужалась и шла немного под уклон, постепенно превращаясь в тропинку, которая тонула в зарослях ревеня, алоэ вера, диких ирисов и фуксий. Дальше сад декоративными каменными уступами спускался к морю. Решетки для вьющихся растений и ажурные беседки превращали все пространство в замысловатый узор из круглых клумбочек с полевыми цветами. Эмили невольно подумала, что Джулиет была бы в восторге.

Спустившись по широким каменным ступеням, она оказалась перед огромным бассейном, окруженным шезлонгами и большими стеклянными фонариками. Рядом стояли садовый диванчик с подушками и качели, а за ними колыхалась стена высокой пушистой травы, каждый стебелек которой был похож на гигантскую метелку из перьев. Беседка в балийском стиле пряталась в тени летней кухни, и все пространство здесь было организовано так, чтобы из любой точки открывался живописный вид на океан. «Это ненормально, — подумала Эмили, застыв с разинутым ртом. — Кто может так жить?»

Они сделали круг и вернулись к особнякам. В «гостином доме» — в том, что повыше, — Нина показала Эмили прачечную с деревянными шкафами для белья — грязного и чистого. На полках над огромной каменной раковиной стояли плетеные ивовые корзины и глиняные кувшинчики с веточками лаванды. Здесь все было организовано безупречно, но полки рассохлись и провисли, а краска на стенах растрескалась, как сухая кожа. Эмили принюхалась — сквозь аромат лаванды и освежителя для белья опять пробился тот самый запах. Вернее, тот, да не совсем — здесь он отдавал плесенью и гнилью.

— Как вы заметили, тут предстоит много работы, — сказала Нина. — У нас масштабные планы касательно ремонта, но дело продвигается медленно.

Они поднялись по деревянной лесенке в лабиринт коридоров. Эмили потеряла счет дверям, ведущим в отдельные спальни — вроде бы их было как минимум восемь: пять на втором этаже и три на третьем, в том числе одна в башенке. Эта комната оказалась самой чудесной — таких она в жизни не видела.

— Вы будете жить здесь, — сказала Нина, открыв перед ней дверь. — Надеюсь, вам понравится.

В этой спальне с белыми стенами было светло и просторно. На высоких окнах покачивались легкие занавески; пол покрывал деревянный паркет, выложенный «елочкой». В одном углу стоял огромный зеркальный платяной шкаф, в другом — туалетный столик с маленьким будильником и вазой с розовыми пухлыми пионами. Застекленная двустворчатая дверь вела на небольшой балкон — они вышли туда, и Нина принялась рассказывать Эмили о ее обязанностях, поводя рукой над землей, которая была далеко внизу.

В переполненной впечатлениями голове Эмили подробности не задержались, но в целом она уяснила, что придется помогать хозяйке с готовкой, уборкой и стиркой. Также ей предстоит чистить бассейн, ездить в супермаркет и на рынок за продуктами. Кроме того, будет много дел в саду — надо полоть и рыхлить грядки, подстригать траву на лужайках, подрезать ветки, поливать все вокруг и тому подобное. А еще постоянной заботы требуют животные. На участке есть куры и козы, несколько кроликов и карликовый кабанчик по имени Фрэнсис Бекон. Нина сказала, ей также понадобится помощь со всевозможными мелкими ремонтными работами по дому, которые она рассчитывала сделать самостоятельно — кое-что подкрасить, отшлифовать, покрыть лаком полы, подлатать ковры… Список задач все не заканчивался.

— Со временем мы планируем сдавать помещения, — говорила Нина. — Наверное, устроим тут курсы йоги и кулинарную школу, а может, мастерские для художников. У нас здесь уже есть художественная студия, Скотт вам говорил? О, и вас, вероятно, утешит, что вся ваша работа по хозяйству ограничится гостиным домом. Заботу о нашем семейном особняке я возьму на себя.

С балкона было видно, что трава на лужайке подстрижена так, что образуется спираль, ровно в центре которой стоит высокое тонкое дерево. Его ветви служили живой изгородью между двумя домами, заслоняя окна вторых этажей и обеспечивая тем самым некоторую приватность их обитателям.

— Вообще-то, — продолжала Нина, — мне бы хотелось, чтобы наш семейный особняк оставался частной зоной, запретной для всех остальных. Не сочтите это странным, но когда ремонт закончится, мы с вами должны будем уважать чужое личное пространство. Согласны?

Эмили кивнула, пожав плечами.

— Конечно, — сказала она. — Еще Скотт упомянул, что мне нужно будет помогать вам приглядывать за дочерью.

— Да, этот вопрос мы подробно обсудим позже. — Нина отошла от перил балкончика и вернулась в дом. — Кстати, о маленькой проказнице. Пойдемте ее поищем. Я вас представлю.

— Да, разумеется.

— Она вам понравится, — обронила Нина, направляясь к выходу в коридор. — Очаровательная мартышка.

На первом этаже она привела Эмили в большую столовую с гигантским каменным камином. На столиках у стен красовались статуэтки; хрустальные бокалы поблескивали в стеклянных шкафчиках; запыленные бутылки вина лежали на высоких решетчатых стойках. На стене длинной вереницей висели картины, написанные маслом. Эмили поежилась — несмотря на летнюю жару за окном, здесь было холодно, а воздух казался спертым, застоявшимся, как в закрытом музее.

Нина остановилась посреди комнаты, уперев руки в бока.

— Выходи, Земляничка! — громко потребовала она. — Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Никакой реакции не последовало.

— Она любит прятаться, — пояснила Нина с усмешкой.

Эмили в ответ вежливо улыбнулась.

Хозяйка обошла столовую по кругу:

— Давай же, выходи, милая!

Эмили начала испытывать неловкость. Вспомнились слова Скотта о том, что у девочки «некоторые проблемы со здоровьем». Ну почему она не расспросила подробнее? В открытую дверь влетел ветерок и пощекотал ей затылок. Эмили внимательно осмотрелась, пошарила взглядом по углам и под столом — ни тебе туфельки, высунувшейся из-под занавески, ни хихиканья из-за дверной створки. Комната была совершенно пуста.

Тут раздался скрип, и в дальней стене, как дверца, отворилась панель. Через секунду из темного проема вынырнула детская ручка, за ней волна черных волос и огромная соломенная шляпа. Из-под полей показалось бледное личико.

— Ну вот, наконец-то, — сказала Нина.

Маленькая девочка выползла из своего укрытия и встала на ноги.

— Эмили, знакомься, это моя дочь Аврелия.

Девушка, затаив дыхание, поймала себя на том, что пытается рассмотреть какие-то очевидные признаки патологии или физических увечий, но Аврелия оказалась самым обычным ребенком. Разве что слишком худенькая, а черные глаза и белоснежная кожа напомнили Эмили о Венсди Аддамс[20]. И она даже чуть было не пошутила на эту тему вслух. Чуть было — уже открыла рот, но наткнулась на безучастный взгляд девочки.

— Аврелия, поздоровайся с нашей новой подругой. Давай сделаем все, чтобы она чувствовала себя здесь как дома, хорошо? — Нина положила руку Эмили на плечо. — Добро пожаловать в «Керенсию».

* * *

Аврелия мчалась к загончикам для животных — скакала по дорожке, стремительно уносилась в заросли, а потом опять выныривала в самых неожиданных местах.

— Она ужасно обрадовалась встрече с вами, — сообщила Нина. — Подготовила целый список того, что хочет показать вам здесь в первую очередь. Но не обижайтесь, если в первое время она будет дичиться. Аврелия у нас очень застенчивая.

Эмили ломала голову, что бы такое сказать в ответ, наблюдая, как соломенная шляпа исчезает за очередным кустом.

— Она… очаровательная.

Нина горделиво усмехнулась:

— Это правда.

Они неторопливо шагали в направлении ворот, и Эмили уже думала, что ее ведут за пределы участка, но, не дойдя до конца подъездной дороги, Нина остановилась и указала на просвет в живой изгороди — усыпанная гравием тропинка убегала оттуда влево.

— Прошу. Я за вами.

Впереди Эмили увидела маленькие деревянные сарайчики, обнесенные оградой из колючей проволоки.

— Скотт упоминал о состоянии Аврелии? — спросила Нина.

Эмили кивнула:

— Только в общих чертах. Просто сказал, что ваша дочь не совсем здорова. — Она снова мысленно упрекнула себя за то, что не расспросила его подробнее, и лишь сейчас спохватилась, что о жене тоже не задала никаких вопросов — даже не потрудилась узнать ее имя.

— В младенчестве Аврелия перенесла тяжелую болезнь. Слава богу, все закончилось благополучно, она поправилась, но ее иммунная система сильно пострадала. Помимо прочего, у нее возникла серьезная аллергия на солнечный свет: даже от недолгого пребывания на солнце вся кожа покрывается крапивницей. Кроме того, у нее часто бывают головные боли, тошнота и рвота, иногда случаются обмороки. — Нина покачала головой и вздохнула. — Ее приходится постоянно оберегать от солнца, нужны длинные платья, шляпы, солнцезащитный крем. Глаза у нее тоже очень чувствительны к свету. Нам нелегко, но мы справляемся.

Эмили скользнула взглядом по деревьям и заметила Аврелию в двадцати метрах впереди — ее широкополая шляпа мелькнула и скрылась за углом сарайчика. Какие-то животные бегали в загоне с ограждением из проволоки.

— Бывают дни, когда весь ее организм начинает давать сбои и она не может встать с постели. Нам сказали, что по мере взросления ее здоровье будет идти на поправку, но пока что у нас много ограничений — мы и съездить-то никуда не можем. Порой целыми днями не вылезаем из дому. — Нина развела руками. — Вот поэтому вы здесь. В одиночку я не могу уделять и Аврелии, и работе по хозяйству столько времени, сколько хотелось бы. Мы отстаем в домашнем обучении, а мелкие хлопоты всё копятся и копятся, приходится откладывать даже важные повседневные дела.

— А вы не пробовали нанять маляра или дизайнера интерьеров? — Вопрос был невинный и самоочевидный, но Эмили показалось, что он прозвучал грубовато. — То есть я, разумеется, рада буду помочь, но так ведь было бы быстрее…

— Наверное, быстрее, — отозвалась Нина. — Но не так увлекательно. Понимаю, все выглядит, будто я сама создаю себе трудности, но мне приятно заниматься проектом, который не связан с ребенком. Это отвлекает. Что касается дизайнеров, они начнут давать волю собственной фантазии, а я хочу все сделать здесь по-своему. — Она наклонилась и подобрала валяющуюся на земле игрушку — розовую пластмассовую лопатку. — Кроме того, нам тут не нужна толпа чужих людей — Аврелия плохо относится к незнакомцам.

Эмили вдруг показалось, что у Нины не чисто британское произношение — в ее речи присутствовал какой-то слабый акцент. Вернее, даже намек на акцент — большинство звуков были вполне английскими, но в речи звучали незнакомые гортанные нотки, «эл» она выговаривала не слишком четко, а в конце каждого предложения интонация была восходящей, поэтому утверждения звучали почти как вопросы.

Когда они подошли к сараям поближе, Эмили начала различать в загончиках животных, которых до этого не удавалось рассмотреть. Кажется, там ходили куры, хотя раньше таких она не встречала: белые, пушистые, похожие на шарики из ваты. Оперение у них было такое длинное, что хохолки свешивались на глаза, а вокруг лап получались пышные «штанишки».

— Шелковые курочки, — назвала породу Нина, открывая дверь ближайшего сарайчика. — Самые милые птички в мире.

А Эмили наконец идентифицировала ее акцент: «Ну конечно! Австралийка!»

Она пробралась вслед за Ниной через курятник, лавируя между насестами, во внутренний дворик.

— Эти дамочки требуют ежедневного внимания утром и вечером. Вам нужно будет выпускать их гулять, собирать снесенные яйца, а перед тем как сами отправитесь спать, загонять обратно в курятник. Их еда лежит вон там, под навесом. Я дам вам подробный список всего необходимого. — Нина наклонилась и подхватила одну белую курицу, прижав ее к себе, как котенка.

Аврелия, уже догнавшая их, последовала маминому примеру — присев на корточки, обняла курочку поменьше и зарылась носом в пушистый хохолок.

Втроем они перешли в соседний загон и сразу попали в окружение четырех белых козочек с коричневыми пятнами. Те принялись скакать вокруг, блеять и хватать Эмили зубами за юбку. Сидя в сторонке, за ними наблюдали два жирных вислоухих кролика, шевеля розовыми носами. В самом дальнем загончике к гостье неспешно потрусил здороваться очень маленький, сонного вида кабанчик — господин Фрэнсис Бекон. У него были черные пятнышки, пятачок с очаровательными складочками, и он так умилительно похрюкивал, что у Эмили задрожали коленки.

— Ой божечки! — выпалила она, улыбаясь.

— Прелесть, правда? — Нина, взяв с подноса на стоявшем рядом столике горсть зеленых овощей, разбросала их у ног Эмили. — Присядьте здесь, он к вам подойдет.

Эмили опустилась на землю, и Фрэнсис направился прямиком к ней. Принюхался на разумном расстоянии, заключил, что угрозой не пахнет, и, подбежав совсем близко, встал передними лапами на ее скрещенные ноги и довольно захрюкал ей в ладонь.

— Какой же он чудесный!

Неподалеку молча и безучастно стояла Аврелия, наблюдая за ними.

— Эй! — позвала Эмили, решив, что это подходящий случай завязать дружбу с девочкой. — Я его правильно глажу?

Аврелия устремила на нее взгляд темных и задумчивых, как у отца, глаз, затем сделала пару осторожных шагов вперед.

— Я совсем ничего не знаю о свинках, — пожаловалась Эмили. — Как думаешь, он разрешит мне взять его на ручки? Покажешь, как его нужно держать?

Аврелия приблизилась еще немного.

Краем глаза девушка заметила, что Нина напряглась. «Спокойствие, — подумала Эмили. — Дети меня любят».

— С ним нужно обращаться осторожно, да? — Она перешла на шепот: — И он, наверно, не любит громкие звуки? — Эмили приложила палец к губам: — Ш-ш-ш… — потянулась к Аврелии, чтобы взять ее за руку…

И вот тут случилось нечто неожиданное. Едва пальцы Эмили коснулись маленькой ладошки, девочка разинула рот и завизжала — на одной невероятно высокой ноте. Фрэнсис Бекон и другие животные заполошно бросились врассыпную. В ту же секунду вмешалась Нина — оттолкнула руку Эмили и, схватив дочь, отбежала с ней в сторону, словно уносила ребенка из опасного места. Девушка отпрянула, потеряв от потрясения дар речи.

В дальнем углу хрюшкиного загончика Нина хлопотала вокруг дочери — обхватила ее щеки ладонями и что-то быстро шептала. Эмили не могла разобрать ни слова, но, кажется, мать умоляла визжащее чадо успокоиться.

— П-простите… — выдавила в конце концов Эмили. — Я просто… хотела… Я… С ней все в порядке?

Нина поцеловала Аврелию в обе щеки и, убрав черные волосы с лица, подняла валяющуюся в грязи шляпу.

— Вы не виноваты, — сказала она, мимолетно улыбнувшись девушке. — Мне надо было вас предупредить. Она не любит, когда к ней прикасаются.

Аврелия уже замолчала. Теперь она стояла, опустив голову, тяжело дыша и прижав к бедрам сжатые кулачки.

— Мне так жаль, — пробормотала Эмили, поднимаясь на ноги. Она чувствовала себя круглой дурой.

— Нет, все нормально. Вы же не знали. — Нина водрузила шляпу Аврелии на голову и снова улыбнулась. — Вы, наверное, устали от путешествия? Может, пойдете к себе? Примите душ, отдохните. Чувствуйте себя как дома. А мы тут зверюшек покормим, да, Земляничка?

Но Аврелия не ответила. Поля шляпы затеняли лицо, однако было видно, что глаза у нее крепко зажмурены.

* * *

Снова оказавшись в роскошной спальне, в башенке, Эмили встала во весь рост на кровати и помахала телефоном в разные стороны — сеть не ловилась. Прошло десять минут — сигнала по-прежнему не было. Тогда она слезла и уставилась на свою нераспакованную сумку. Похоже, дела на новом месте работы у нее опять не сложатся. Участок — восхитительный, но Аврелия ее уже явно возненавидела, а Нина слишком изысканна и требовательна — идеальная домохозяйка из Степфорда[21]. Раньше Эмили все время увольняли, и теперь это неизбежно случится снова. Так что на сей раз лучше предвосхитить события и уволиться самой.

— Я дико извиняюсь, — сказала Эмили неразобранной сумке, — но, кажется, эта работа мне не подходит. — Она тряхнула головой и попробовала еще раз: — Мне правда было приятно с вами познакомиться, Нина, но, думаю, отношения у нас не сложатся. Не возражаете, если я вызову такси?

Стук в дверь заставил ее замолчать.

— Эмили! — прозвучало из коридора. — Вы здесь?

— Минутку! — Девушка поспешно расстегнула сумку, разбросала ее содержимое по кровати, чтобы казалось, будто она уже разбирает вещи, и открыла дверь — перед ней стояла Нина с тревожной улыбкой.

— Привет, — сказала она. — Э-э… я просто хотела сказать… хотела извиниться. Вовсе не такой прием я собиралась вам оказать. — Нина замолчала, уперла руки в бока, передумала и скрестила их на груди. Было видно, что она нервничает. — Мы не привыкли к тому, что рядом есть люди, и немного одичали.

— О нет, все в порядке, — заверила Эмили, хотя это была неправда. — Я понимаю.

Нина еще немного помолчала, блуждая взглядом по комнате, — она словно ждала, что нужные слова будут написаны на потолке или на стенах.

— Можно, я буду с тобой откровенна? — произнесла она наконец, доверительно переходя на «ты».

— Конечно, — вздохнула Эмили и подумала: «Ну вот, начинается…»

— То, что ты согласилась сюда приехать, очень важно для нас с Аврелией. Мы обе обрадовались встрече с тобой, но так нервничали, что все испортили. То есть это я все испортила. Я просто… Я ужасно хотела, чтобы мы тебе понравились. Знаю, звучит не слишком убедительно, но это чистая правда.

Несмотря на недавнее уныние, Эмили вдруг почувствовала, как уголки губ у нее сами собой ползут вверх.

Нина сглотнула и уставилась на свои ногти.

— Нам понадобится какое-то время, чтобы привыкнуть к тебе, — продолжила она. — Но если ты дашь нам второй шанс, обещаю, мы сделаем все, чтобы ты чувствовала себя как дома. А начать можно с ланча. — Она бросила взгляд поверх плеча Эмили на нераспакованную сумку. — Ну как? Присоединишься к нам?

Девушка уже не могла сдерживаться — расплылась в улыбке. Быть может, Нина будет не такой уж плохой хозяйкой.

— По-моему, ланч — отличная идея. С удовольствием присоединюсь.

Эмили решила, что с отъездом можно несколько дней подождать.

Глава пятнадцатая. Эмили

Следующее утро девушка провела, знакомясь с «Керенсией». Нина старалась изо всех сил завоевать ее симпатию и даже придумала экскурсию в форме игры — нужно было искать подсказки и призы. Первая подсказка озадачила Эмили на целых полчаса:

Моя пятая буква — в слове «цветок»,

И там же вторая, легка, как «голубок».

Третья с четвертой спрятались в ноте,

А первая — в «дикой» траве на болоте.

Еще эта буква есть в слове «детство».

У меня там кухня и формочки для кексов,

Заходи на огонек,

Посидим, попьем чаек.

Блуждая между оранжереей и спортивным залом (большой пристройкой позади семейного особняка с двустворчатыми дверями, ведущими в патио), Эмили наконец нашла детский игровой домик — и поздравила себя с правильной отгадкой. В домике были расписные ставенки, а вокруг стоял маленький заборчик. Внутри на столе под игрушечным кофейником и пластиковым треугольником тортика оказалась еще одна подсказка, которая привела ее к старой яблоне, усыпанной плодами. Потом она открыла для себя художественную мастерскую, большой домик на дереве и настоящий тайный сад за увитой плющом калиткой — такой, как в сказках.

Разгадывание подсказок Нины заняло у нее несколько часов, но в результате она прекрасно изучила весь участок — обошла его по периметру вдоль стены, которая была выше со стороны леса и понижалась к океану. Точно на западе участка, где стена становилась ниже всего, сад отступал в глубь территории, освобождая место для широкой мощеной площадки, где тоже была устроена лаунж-зона. «Та самая точка, откуда «открывается сказочный вид на закат», — вспомнила Эмили слова Скотта. Она бросила взгляд с густо поросшего травой края обрыва — там было нагромождение опасного вида скал, а за ними — безбрежная водная гладь до горизонта.

Знакомясь с участком, девушка сделала несколько снимков на телефон, но на фотографиях местные виды выглядели вполне банально. Фотокамера бессильна была поймать ее первые впечатления — игру света и теней, воздух, напоенный ароматами… Эмили казалось, она находится на острове, парящем в небе.

Последняя подсказка отправила ее обратно к гостиному дому, где Нина уже успела приготовить роскошный ланч. Целая россыпь местных сыров, домашний чатни[22] собственного приготовления и мягчайший, теплый еще хлеб ждали Эмили на столе, за которым легко разместилась бы дюжина гостей. Бокал золотистого вина стоял рядом с вазочкой, в которой красовались изящные цветы — белые и пурпурные.

После ланча Эмили приступила к работе. Нина сказала, что всю первую неделю ей придется наводить порядок в гостевом доме (к величайшему облегчению девушки, речь больше не заходила о том, что ей нужно будет присматривать за Аврелией). Приехал Ив, все такой же угрюмый и молчаливый, как за день до этого. Он привез целый грузовик краски и с помощью Эмили затащил двадцать две банки на лестничную площадку второго этажа. В уборке и ремонте нуждалось огромное количество комнат, обставленных мебелью в чехлах от пыли, а также пустые помещения, которые, по словам Нины, со временем тоже можно будет оборудовать под жилые. Перед тем как приступать к ошкуриванию и покраске стен, надо было здесь все вычистить и вымыть.

В первый день Эмили была так очарована красотой всего участка, что даже не заметила, в каком запустении пребывают дома. Внимательный осмотр показал, что ставни рассохлись и покоробились, кафель растрескался, а дерево местами прогнило. Сточные трубы и канавки повсюду были забиты лиственной мульчей, овощные грядки заросли сорняками, брусчатка потемнела от мха, а в гостевом доме — прекрасном и хорошо обставленном — царили грязь и затхлость. Штукатурка на стенах пузырилась от сырости, и у Эмили появилась привычка проводить по ней пальцами всякий раз, когда она проходила мимо таких участков. К счастью, источник сырости удалось быстро установить и решить проблему, так что теперь задача состояла только в том, чтобы устранить ущерб. Больше всего, как выяснилось, пострадали комнаты, выходящие окнами на север.

Эмили все ломала голову, почему Нина не хочет нанять бригаду профессионалов, чтобы устроить тут капитальный ремонт, но через несколько дней она начала понимать желание хозяйки все сделать своими силами и на собственный лад. Удивительно приятно оказалось каждый день надевать спецодежду, работать руками, приводя дом, комнату за комнатой, в надлежащий вид, и видеть результаты своего труда — это приносило чувство глубокого удовлетворения.

Хотя наслаждаться процессом удавалось не всегда. Быстро выяснилось, что тут не обойтись без резиновых перчаток — в первую неделю ей в самых неожиданных местах то и дело попадались заплесневелые сэндвичи, несвежее белье и грязные чашки. Их словно нарочно разбросали по всему дому, чтобы застать ее врасплох. Всякой гнили тут было по колено, что, по мнению Эмили, и объясняло происхождение странного и довольно сильного запаха. К примеру, на третий день она почувствовала, что особенно невыносимо воняет от старинного платяного шкафа, открыла его и обнаружила внутри какое-то мертвое животное — то ли грызуна-переростка, то ли мелкую кошку. Выяснять, кто именно это был, она, разумеется, не стала — с визгом выскочила из комнаты и захлопнула за собой дверь, а открыть ее снова согласилась, лишь когда явился Ив в респираторе и с крепким мешком для мусора в руках.

Впрочем, большую часть времени работа действительно была ей в радость. Приятно было чувствовать себя полезной. Эмили включала музыку, делала звук погромче и принималась подметать, чистить, мыть под песни Леди Гаги и Бейонсе. Как сказала бы Джулиет, душа у нее отдыхала. Кроме того, девушке не приходилось трудиться в одиночку — молчаливый Ив все время был где-то рядом, решал собственные задачи и помогал ей то с одним, то с другим. Он, похоже, нешуточно принял обет молчания и держал язык за зубами, что бы ни происходило вокруг. При этом француз все подмечал и постоянно был настороже, озирался, будто искал разгорающуюся в праздничной толпе потасовку. По нескольку раз на дню, поднимая глаза, Эмили ловила на себе его взгляд — Ив стоял в отдалении, пристально изучая ее, но он никогда не улыбался и даже не здоровался. Пару раз, внезапно обернувшись, она заставала его с раскрытым ртом, будто он собирался что-то сказать. Однако Ив не произносил ни слова, а распознать выражение его лица ей не удавалось, потому что он всегда отворачивался в последнюю секунду.

Поначалу, решив, что они с Ивом в одной команде, Эмили пыталась как-то завязать дружбу — предлагала ему кофе, сэндвич или стакан воды, но в ответ получала в лучшем случае невнятное хмыканье и в конце концов признала свои попытки тщетными. Нина, похоже, пришла к тому же выводу уже давно — она никогда не приглашала Ива пообедать вместе с ними, не просила остаться после работы, чтобы выпить бокал вина, не расспрашивала о жене и детях. Таким образом, вскоре стало ясно, что команды у них все-таки разные. Если к Эмили хозяйка относилась почти как к члену семьи, Ива можно было бы назвать дальним родственником, которого все терпеть не могут. Он приходил и уходил, когда считал нужным, почти не разговаривал даже с Ниной, никогда не ел при них, выполнял самую тяжелую, шумную, грязную работу, и спустя некоторое время Эмили перестала обращать внимание на его присутствие.

Вместе с тем между ней и Ниной крепла своеобразная дружба. Нина часто заглядывала к ней в гостиный дом, приносила пару резиновых перчаток из собственных запасов и помогала убираться. Она смешно морщила нос от вони, когда они вытаскивали на крыльцо полусгнившие ковры и обследовали ящики в старых сервантах. За работой они болтали, обменивались разными историями из своей жизни и постепенно начинали чувствовать себя наедине непринужденно. Солнце сияло, вода сверкала, из колонок у бассейна неслась громкая музыка. Нина хохотала над анекдотами, которые рассказывала Эмили, потом сама позволила себе пару скабрезных шуток, и теперь им уже казалось, что они знают друг друга много лет.

Аврелия тоже была неподалеку — если не спала в доме, она усаживалась где-нибудь поблизости с раскраской или коробкой «Лего». А то вдруг показывалась на пороге, с безразличным видом наблюдала некоторое время за Ивом, Ниной и Эмили, а потом снова исчезала за дверью. Иногда она куда-то пропадала на довольно долгое время, но Эмили вскоре выяснила, что в обоих особняках множество секретных местечек и тайных убежищ. Сначала она с ужасом думала, что за стенами шуршат и скребутся крысы, а потом вспомнила, как Аврелия однажды вылезла из-за подвижной панели в стене столовой. После этого девушка нашла множество таких потайных дверок, и в нишах за ними всегда обнаруживались следы недавнего присутствия ребенка — забытые куклы или плюшевые медведи, занятые чаепитием.

Несмотря на компанию, Эмили часто бывало одиноко. Не то чтобы она чувствовала себя всеми заброшенной, нет, просто участок был такой огромный, и порой здесь наступала такая тишина, что не составляло труда вообразить, будто вокруг на расстоянии многих тысяч миль, кроме нее, нет ни одной живой души, что Ив, Аврелия и Нина исчезли вместе со всей цивилизацией, а она, Эмили, — последний человек, оставшийся на этой планете. К тому же, несмотря на зародившуюся между ними дружбу, Нина все-таки расставила для нее некоторые воображаемые барьеры.

На пятый день своего пребывания в «Керенсии», к примеру, Эмили несколько часов не могла никого дозваться. Ей нужна была помощь, чтобы разобрать кровать в одной из комнат и вынести раму вместе с матрасом, но Ива на этот раз нигде поблизости не наблюдалось, поэтому девушка вышла из дома поискать его на участке. Так и не обнаружив француза, Эмили направилась к семейному особняку. Она обошла вокруг дома дважды, прежде чем собралась с духом постучать во входную дверь. Никто не ответил, и девушка, не решившись войти без спроса (слова Нины о запретной зоне звучали у нее в голове как сирена, предупреждающая об угрозе), заглянула в патио и позвала хозяйку еще раз. Ответа опять не последовало.

Эмили охватило зловещее чувство, будто она тут одна-одинешенька (может, наниматели решили оставить ее на время одну в качестве дурацкого розыгрыша, или это некая проверка, ритуал посвящения?). Она открыла дверь дома, ведущую из патио на кухню, и снова позвала Нину. В доме было тихо — ни звука, ни шороха, указывающего на то, что здесь кто-то есть. Девушка оглядела кухню — антикварную мебель и посуду, огромную раковину в деревенском стиле, — в очередной раз подумав, что здесь всё, как на какой-нибудь картинке из журнала интерьеров: идеально, словно этим никто никогда не пользуется. И снова она уловила тот самый запах, едва пробивающийся сквозь дымок ароматических свечей, но все-таки различимый. На сей раз, впрочем, он был чуть сильнее, чем раньше. Запах, похожий на дух гниющего дерева, но в нем была странная горечь с примесью запахов земли и тухлого мяса. Эмили зажала нос пальцами.

И вдруг сзади кто-то положил ей руку на плечо, прямо над ухом раздался голос, и девушка отпрянула от неожиданности.

— Все в порядке? — поинтересовалась Нина, обнимая ее за плечи.

Эмили рассмеялась и кивнула, прижав руку к сердцу — мол, какое облегчение! Она так старалась оправдаться за свой испуг, что не обратила особого внимания на странное выражение лица Нины и слишком крепкую хватку на своих плечах. Лишь поздно ночью, когда все разошлись по своим спальням, Эмили вспомнила, как стремительно Нина вытолкала ее с кухни. Чуть ли не пинками выгнала за порог с ловкостью профессионального вышибалы в ночном клубе. Ей почему-то нужно было избавиться от чужого присутствия в доме как можно скорее.

«Наказ получен и усвоен, — подумала девушка, засыпая. — «Частная зона» означает «частная зона».

Ребенка положили мне на грудь и укутали нас теплыми одеялами.

У мужа на глазах слезы.

— Здоровенькая девочка, — говорит он.

Мне трудно дышать, и я отстраненно фиксирую этот факт, словно играю роль в кино.

— Девочка, — выдыхаю я.

Моя дочь издает тоненький беспомощный всхлип и вертится у меня на груди. Лицо у нее раздутое и в складочках, словно кочан капусты; она багрового цвета и вся вымазана ржаво-красной слизью, а голова у нее вытянутая, как у пришельцев на картинках, но для меня это самое прекрасное создание в мире.

Позже возле моей кровати появляется прозрачный пластиковый бокс, установленный на металлическую раму с колесиками, так что я могу возить его по комнате как коляску. С тыльной стороны к нему приклеена розовая прямоугольная карточка, на которой нарисован розовый медвежонок и написаны всякие буквы и цифры.

Аврелия Элоиза Денни.

7,8 фунта[23].

Род. 16 мая в 5.18 утра.

* * *

Моя комната завалена подарками. Вазы со свежими цветами громоздятся на всех плоских поверхностях, розовые воздушные шарики покачиваются под потолком на конце блестящих ленточек.

Я провожу пальцем по бровкам дочери и задыхаюсь от счастья каждый раз, когда они расходятся и снова движутся навстречу друг другу, как крошечные гусенички.

Мне под нос подсовывают чашку с чаем, и я трясу головой — нет, спасибо. Я не хочу ни есть, ни пить, потому что для этого потребуется освободить руки, а они у меня слишком заняты — прижимают к груди тугой теплый сверток. «Если что, — говорю я мужу, — руки у меня будут заняты этим до конца жизни. Никаких больше чашек чая или там кофе или чего еще. Я ее не отпущу».

Он вздыхает. Сердится на меня. У нас случилась ссора — первая после родов и по совершенно дурацкому поводу. Разразилось прямо-таки побоище из-за температуры воды в ванночке и способов правильного купания младенцев. Виновата была я, конечно, — по причине недосыпа. Пробовала извиниться, но сделала только хуже.

Если бы он знал, каково это — быть мной. Иногда мне хочется, чтобы мы поменялись телами и он почувствовал то же, что чувствую я.

* * *

Мы сворачиваемся в клубок под одеялом — только я и она, — и я в семьсот двадцать пятый раз рассказываю историю ее рождения. Теперь это мое любимое занятие. Я каждый раз обнаруживаю в памяти новые подробности. Задача не из легких — как будто пытаешься вспомнить сон. Я изо всех сил стараюсь облечь в слова то магическое действо, но рассказ всегда получается обыденным и банальным. «Эй, мир! — хочется мне заорать в окно, чтобы этот крик пронесся над крышами в небо. — Эй, мир! Знаешь что? Я вырастила внутри себя живое существо, настоящего человека с ногами, руками, ресницами и ногтями! Господи боже ты мой, да ЗОВИТЕ ЖЕ СКОРЕЕ РЕПОРТЕРОВ!» Пусть узнают о Чудо-женщине.

В памяти клубится туман, в ней будто остались только отголоски прошлой жизни. Я помню себя в большой надувной ванне — корчусь там на боку, цепляясь за бортик, дрожу, сотрясаясь в конвульсиях. Были вопли и хрипы, обжигающая боль, и всё мокрое, очень мокрое, и он, он всегда был со мной, рядом, впереди, за спиной, держал меня и поддерживал, и отступал подальше, когда его прикосновения становились невыносимыми, и возвращался, когда я в нем снова нуждалась. Он массировал мне поясницу большими пальцами, когда схватки уже не было сил терпеть, массировал без передышки, согревал и растирал, унимая боль, спасая меня от той агонии, которая теперь кажется выдумкой. Мой мозг стер кошмар из памяти. Стер все подчистую. Если бы не пятна, оставшиеся на ковре в гостиной, я бы решила, что ничего и не случилось.

Я целую дочку в нежные, как лепестки, губки, вдыхаю ее молочный запах, и меня накрывает волна радости, такая мощная, что кажется, будто стенки моего слабого сердца лопнут под ее напором.

Такого острого ощущения близости с кем-то у меня давно не было. Наверняка моя мать вот так же обнимала меня когда-то, но я этого не помню. Зато помню, как сама обнимала ее. Помню, как баюкала на сгибе локтя ее голову и гладила по волосам. Но это не считается. Это происходило в самом конце и никакой радости не приносило. Рукам было липко от крови.

Нет, такой любви я не испытывала никогда прежде. Теперь у меня есть чувство полноты и завершенности.

Глава шестнадцатая. Скотт

Человек, севший рядом со Скоттом, оказался болтуном.

В таких заведениях никогда не угадаешь, как пройдет вечерок: либо удастся примоститься в тихом уголке наедине со своими мыслями и безмятежно потягивать бурбон, либо тебе на нервы будет действовать какой-нибудь жалкий тип, которому нужна компания. В большинстве случаев такие парни довольно безобидны — им не требуется твоя реакция на их откровения, и если ты сможешь абстрагироваться настолько, чтобы эта болтовня звучала как ненавязчивый звуковой фон, тогда все счастливы. Но этому конкретному гражданину приспичило во что бы то ни стало завязать разговор.

У Скотта он вызывал легкую жалость — из обрывков женоненавистнического монолога следовало, что мужика только что бросила жена или он вроде как застал ее со своим братом. Что-то типа того. Но жалость жалостью, а мужик был взъерошен, небрит и залил в себя уже как минимум восемь порций виски — каждое из этих обстоятельств предвещало неприятности, без которых Скотт прекрасно мог обойтись, поэтому он решил говорить поменьше, пить побольше, а в нужный момент тихо свалить из бара.

Первые две из поставленных целей были благополучно достигнуты, и Скотт уже собирался перейти к третьей, как вдруг мужик ткнул пальцем в сторону телевизора над барной стойкой:

— Дерьмовая история, скажи, чувак, а? Прям хуже не бывает.

Скотт понятия не имел, о чем идет речь в передаче, но все-таки поднял голову. Показывали новости — что-то о трупе, найденном в лесу. На экране были размокший берег реки, отмеченное полицейскими лентами место преступления и белый фургон.

— Эй, бармен, сделай погромче, — потребовал мужик и наклонился к Скотту: — Поганое дело, говорю. Я прав, а?

Звук усилился, стал слышен рассказ репортера. «Трагедия… Местные жители… Труп… Зарытый… В лесу…»

— Прав, говорю, или нет? — не отставал мужик.

— Прав, — отозвался Скотт, не отрывая взгляда от телевизора. — Что там случилось?

— Какую-то туристку искали несколько недель. Вот теперь нашли.

На экране появилась фотография молодой женщины. Широкая улыбка, волосы песочного цвета, карие глаза. Она стояла на брусчатой дорожке с баскетбольным мячом в руке.

— Прикинь, каково было родственникам об этом услышать… — Мужик повесил пьяную голову и, к ужасу Скотта, разрыдался. Здоровенные плечи затряслись, в носу захлюпало.

Скотт снова повернулся к телевизору. С экрана на него все еще смотрела молодая блондинка.

— Как дальше-то жить? — сквозь слезы вопросил мужик.

Скотт покосился на него, положил на барную стойку несколько банкнот, соскользнул с высокого табурета и зашагал к выходу.

На улице он сразу достал из кармана мобильный телефон.

Нина ответила после седьмого гудка.

— Ты не вовремя, Скотт.

— Перезвонить?

В динамике слегка потрескивало, но в целом связь была хорошая — должно быть, Нина находилась где-то в доме.

— Нет, не надо, если ты на пару слов. Мы собираемся обедать.

На дальнем плане Скотту были слышны всякие кухонные звуки: плеск льющейся из крана воды, звяканье кастрюль и сковородок.

— Как там у вас дела?

— Хорошо.

Последовала долгая пауза — Нина, как всегда, была не намерена облегчать ему задачу.

— Есть проблемы?

— Нет.

Он вздохнул:

— Слушай, прости меня. Я давно вас не навещал…

— Пять недель.

Скотт знал, сколько прошло времени. Он правда собирался к ним съездить. Бронировал билеты на каждый уик-энд, но всегда отменял бронь в последнюю минуту. Звонил Нине бессчетное количество раз и понимал, что этого недостаточно.

— Слушай… — опять начал он и откашлялся. — Я просто хотел сказать… Понимаешь, я тут кое-что увидел в новостях.

Звук льющейся воды смолк. Скотт представил себе жену, стоящую у раковины. У нее с пальцев, наверное, капает мыльная пена; светлая прядь волос упала на лоб, как обычно. Будь он сейчас рядом, отвел бы эту прядь с лица и заправил ей за ухо.

— Что ты увидел?

«Труп. Зарытый. В лесу».

— Неважно. Просто это навело меня на некоторые мысли. Я мог бы внести изменения в свой рабочий график, чтобы проводить с вами больше времени. Может, приезжать во Францию каждый месяц на целую неделю?

Нина тяжело вздохнула:

— Конечно. Здорово.

Опять последовала долгая пауза. Скотт, запрокинув голову, уставился в серое небо.

— Никаких проблем, стало быть, на этой неделе не было?

— Нет, никаких. Все идет хорошо.

Скотт немного воспрял духом:

— Это замечательно. А как себя чувствует Аврелия?

И снова пауза.

— Не на «отлично», но все же чуть получше. На этой неделе почти каждый день гуляет в саду.

Скотт поколебался.

— Каждый день? Ты думаешь, это хорошая идея?

Нина молчала настолько многозначительно, что он поспешил добавить:

— Ладно-ладно, это я так… Прости. — Скотт знал, что, когда речь заходит об Аврелии, с женой лучше не спорить.

Из крана опять полилась вода.

— Мне пора. — Теперь голос Нины звучал сдавленно — видимо, она прижала телефон к уху плечом, чтобы освободить обе руки.

— О,кей, не буду больше отвлекать.

— До встречи.

Пора было уже ее отпустить.

— Нина!

Из динамика раздалось потрескивание — начались помехи на линии.

— Да?

— Я приеду в следующие выходные. Обещаю.

— Конечно. Как скажешь.

«Я люблю тебя», — хотел сказать он, но мобильная связь уже прервалась.

Глава семнадцатая. Эмили

Эмили открыла глаза. Вокруг мерцали и колыхались пятна света, пузырьки воздуха щекотали кожу, устремляясь вверх. Она раскинула руки и ноги, превратившись в морскую звезду, и позволила телу плавно подниматься вслед за пузырьками, а через несколько секунд, вынырнув на поверхность, вдохнула свежий воздух раннего летнего вечера.

Облака уже окрасились розовым, когда она вылезла из бассейна и направилась к душевой, где аромат шампуня мешался с запахом свежего бриза и водорослей. За бассейном всеми оттенками синевы переливался океан, впадая в небо.

— Эмили! — донеслось до нее. — Ужин готов!

Девушка отжала мокрые волосы.

— Иду!

* * *

— По-моему, Себастиану у нас понравилось. Он отлично устроился. Как думаешь? — сказала Нина.

— Думаю, да, — отозвалась Эмили, поднимая с дорожки чашки и блюдца — участников спонтанного кукольного чаепития на свежем воздухе. — Он выглядит вполне довольным.

Они возвращались к главной лужайке, после того как отправили спать сначала Аврелию, а потом всю местную живность. Курицы были в курятнике, кролики — в клетушках, а козочки — в загоне, дверцу которого Эмили заперла на здоровенный амбарный замок и для надежности обмотала цепью (козочки выглядели невинно, однако в душе были отчаянными беглянками, которым сам черт не брат; Эмили понятия не имела, как им удается вырываться на свободу, но после нескольких комических погонь по всему участку пришла к выводу, что лучше перестраховаться).

Себастиана — пони, очередное приобретение для растущей фермы, — привезли несколько дней назад, и ему явно понравился новый дом. Еще бы — Ив, построивший здесь все жилища для животных, потрудился над конюшней на славу. Поначалу Эмили не порадовала появившаяся в ее списке новая обязанность — выгребать лопатой навоз, — но оказалось, что это не так уж трудно, а Себастиан был чудо как хорош. Она никогда не считала себя большой поклонницей животных, теперь же Нина зара-зила ее своей страстью.

Эмили на ходу помахала раскрытой ладонью у себя перед носом, стараясь создать ветерок — день выдался знойный, какой-то липкий и вязкий, а вечер не принес облегчения. Бутерброды с колбасой и салат, которыми они с Ниной закусили на ужин, тяжелым грузом лежали в желудке, как будто жара подействовала и на них.

На главной лужайке женщины разошлись в разные стороны — Нина исчезла за дверью главного особняка, чтобы приготовить холодные напитки, а Эмили направилась вокруг дома к патио. У них сложилась традиция после дневных хлопот устраиваться с бокалами в подвесных креслах и наблюдать, как сгущаются сумерки.

— Ну? — сказала Нина, появившись на пороге крыльца, ведущего во внутренний дворик; в руках у нее были бутылка и ведерко со льдом. — Как у тебя настроение? Уже извелась в нашей глуши?

Эмили постаралась сдержать улыбку — легкий австралийский акцент Нины порой становился заметнее, и это по-прежнему заставало ее врасплох: почему-то непривычные интонации и протяжное произношение совсем не вязались с утонченным обликом жены Скотта.

— Нет, наоборот, — ответила Эмили. — Даже странно — я думала, будет тяжело привыкнуть к уединению, но на самом деле мне нравится здесь, вдали от мира.

— По Фейсбуку не скучаешь?

— Господи, да ничуть!

— Я тоже. Меня пугает публичность. Я бы предпочла, чтобы ни одной фотографии нашего участка не попало в соцсети. Ты не возражаешь, надеюсь? Думаю, Скотт уже говорил тебе, что мы стараемся оберегать свою частную жизнь. Для нас это важно.

— О, конечно. Я и не собиралась ничего постить. Да и никогда не была фанаткой соцсетей. Всё это слишком утомительно.

Эмили слегка покривила душой — она бы с удовольствием завела аккаунты на всех доступных платформах, будь у нее чем похвастаться. Но ей нечего было показать и нечего сказать о себе, а разглядывать крутые странички своих успешных однокашников по школе драматического искусства казалось слишком суровым испытанием.

Но, так или иначе, полная потеря связи с окружающим миром поначалу ее нервировала. «Керенсия» была в буквальном смысле «зоной вне действия сети». Чтобы поймать сигнал какого-нибудь местного сотового оператора, пришлось бы минут сорок ехать от побережья в глубь континента, да и тогда на экране телефона появилась бы всего одна «палочка», ну максимум две. В первые дни Эмили рефлекторно хваталась за мобильник каждые пять минут и приходила в уныние от отсутствия сигнала. Множество раз она убегала с телефоном подальше в лес, но это не помогало. Вай-фай, однако, на участке точно был — Нина дала ей пароль, — но по каким-то причинам телефон не мог установить соединение. Нина обещала, что попросит Ива взглянуть, в чем дело, но больше об этом не заговаривала, а Эмили за всеми хлопотами и чудесными беседами во время отдыха забывала ей напомнить.

В любом случае время шло, и сотовая связь уже не казалась такой уж необходимой. Спустя несколько дней Эмили чувствовала себя другим человеком. Она стала счастливее и не такой беспокойной. Было ясно, что где-то в семейном особняке должен быть стационарный компьютер, подключенный к интернету (иначе как Нина занимается домашним обучением Аврелии?). Но линия наверняка выделенная, гостиный дом к ней не подключен (к вопросу о частной запретной зоне). И Эмили пришла к выводу, что ее это вполне устраивает — пусть нынешнее лето станет периодом цифрового детокса; так или иначе, в мире нет никого, с кем ей хотелось бы сейчас пообщаться.

— А как же твои родственники? — спросила Нина, будто прочла ее мысли. — И друзья? Ты не тоскуешь по дому?

Прижав запотевший ледяной бокал с вином к щеке, Эмили сморщила нос, и Нина рассмеялась:

— Что, все так плохо, да?

— Нет, почему? — Эмили подумала о кривых переулках Хоксли, об унылой главной улице, о залитом дождями футбольном поле. — Просто мой родной городок слишком… маленький и скучный. Обычное захолустье.

— А для меня это звучит очень привлекательно. Просто идиллия.

Эмили хмыкнула:

— Попробовала бы ты там пожить.

Сила инерции в таких городках почти непреодолима. Когда Эмили росла там, мир маячил где-то на горизонте, манящий, прекрасный и необъятный, а ее родители не хотели никуда ехать, не испытывали ни малейшего желания узнать или сделать что-то новое.

— Ну ладно, — сказала Нина, — я рада, что у тебя нет ностальгии по родине. Жизнь здесь тоже бывает ужасно скучной. — Она окинула взглядом окрестности. — Если тебе станет тоскливо, можешь мне признаться.

— О нет! — Эмили с наслаждением откинулась на подушки. — Я здесь никогда не заскучаю. Тут так красиво. К тому же каждый день есть чем заняться. — В этот момент она подумала о целой куче коробок с книгами, которую нашла в одной из комнат («Это для будущей библиотеки», — пояснила Нина), и о кинопроекторе с экраном, хранившемся в другой.

— Тут ты права, — сказала Нина. — И раз уж об этом зашла речь, завтра нам нужно заняться ванными комнатами.

Потом они, медленно покачиваясь в подвесных креслах и потягивая вино, принялись обсуждать, какие нужны кисти и краски для карнизов и оград, а когда закончили, воцарилось уютное молчание. Высоко над головой сходились пурпурные облака, неспешно стирая звезды с небосклона. Последние лучи солнца истаяли, закатное сияние померкло, слившись с землей, и между деревьями заметались летучие мыши. Вдруг на горизонте разветвилась огненным деревом ослепительная молния.

Эмили успела досчитать до четырех, когда издалека донесся раскат грома. Как подсказывало дворовое детство, это означало, что буря бушует меньше чем за милю от них. Счастливо вздохнув, девушка устремила взгляд вверх, ожидая, что сейчас засверкает все небо, и подумала: «Вот что такое райская жизнь».

И тут вдруг вечерний полумрак разорвал протяжный, душераздирающий вой, такой громкий и страшный, что Эмили оцепенела на пару секунд.

— Господи боже мой, что это было?! — выпалила она, вскинувшись в подвесном кресле.

Рядом Нина резко вскочила на ноги, пролив вино на платье.

Вой сделался еще громче — ужасающий, неровный, хриплый, исполненный боли. Вдруг он оборвался, и настала тишина, от которой у Эмили зазвенело в ушах.

— Что за…

Вой возобновился с нарастающей силой. Он несся из семейного особняка. В голове Эмили замелькало слайд-шоу с картинками, одна страшнее другой: кто-то ворвался в дом и покромсал Аврелию на куски; Аврелия упала с лестницы и сломала позвоночник; Аврелию укусила ядовитая змея.

— Черт был побрал эти штормы, — недовольно пробормотала Нина, явно не разделявшая панических настроений Эмили. Она поставила бокал на столик и быстро зашагала через патио к двери на кухню, исчезла за ней, а через пару секунд снова появилась с полотенцем, вытирая залитое вином платье.

— Все в порядке! — громко сказала Нина с порога, стараясь перекрыть вой. — Это просто очередной ночной кошмар. У Аврелии они давно.

— Ночной кошмар?..

— Да, и это одна из причин, по которой я рада, что у нас тут нет соседей. Раньше было еще хуже, а теперь у Аврелии бывают только обострения во время непогоды. Видимо, на нее так действуют раскаты грома — она ненавидит громкий шум.

Вой резко усилился, хотя казалось, что это уже невозможно, и Нина вздрогнула. Отбросив полотенце, она нервно улыбнулась Эмили:

— Не беспокойся, с ней ничего непоправимого не случилось, и вообще звучит это гораздо хуже, чем есть на самом деле. Извини, я лучше пойду к ней и… — Нина неопределенно махнула рукой в сторону источника воя и устремилась туда. Не успев скрыться за дверью, она снова выглянула оттуда: — Не беспокойся о стаканах и бутылке — я потом все уберу, — и на этот раз исчезла окончательно.

Эмили стояла не шелохнувшись, прижимая ладонь к груди, несколько минут. Наконец вой затих, а из открытого окна особняка до нее донеслась колыбельная.

* * *

Девушка почти дошла до крыльца гостиного дома, когда на землю упали первые капли дождя. Сердце у нее до сих пор бешено колотилось о ребра.

Никогда в жизни она не слышала ничего подобного этому дикому вою, и все же в нем было что-то странно знакомое. Она почти физически ощущала этот звук в собственном горле, будто от него вибрировали ее голосовые связки. Впрочем, Эмили списала это на элементарную эмпатию. У нее самой в детстве были некоторые проблемы — Джулиет называла ее «буйной обладательницей отличной пары легких», — и хотя ночными кошмарами это никто не называл, плохие сны ей определенно снились время от времени. Она смутно помнила, как, вся в холодном поту, прибегала ночью к родителям, а те обнимали ее и успокаивали.

При мысли о родителях проснулось чувство вины. Несколько недель в «Керенсии» она прожила как в параллельной вселенной — все остальное перестало для нее существовать, ничего больше не имело значения, кроме солнечного света, вкусной еды, превосходного вина и вопроса, хорошо ли отфильтрована вода в бассейне, а общество Нины оказалось настолько приятным, что Эмили и думать забыла о том, что нужно позвонить домой.

Она загребала туфлями песок, наслаждаясь каплями дождя, приятно холодившими кожу. Как сильно изменилась ее жизнь за какой-то месяц! Странно было думать, что она чуть было не сбежала отсюда в первый же день — но тогда она сама была виновата, что неверно оценила ситуацию, теперь в этом не осталось сомнений. Досужие сплетни, ходившие в «Проуэме», повлияли на ее восприятие больше, чем можно было ожидать, а обед со Скоттом и вовсе лишил возможности соображать трезво.

«Скотт…» По телу вдруг прошла дрожь — будто горячий кофе размешали ледяной ложкой прямо у нее в животе, — и Эмили, поежившись, вспомнила, сколько она в тот день выпила в ресторане. Должно быть, выставила себя перед Скоттом круглой дурой. Таращилась на волосы у него на груди, разглядывала безупречный костюм и все время поправляла свою прическу. Постоянно призывала себя не усложнять ситуацию, но в итоге усложнила ее до предела.

Слава богу, ничего совсем уж постыдного тогда все-таки не случилось. После обеда в ресторане Скотт проводил ее до метро, они пожали друг другу руки в шутливой, кокетливой манере, и Эмили снова почувствовала какой-то намек на флирт, на возможную перемену в их отношениях, но затем они распрощались и разошлись в разные стороны. (По дороге домой, надо сказать, у нее самым неприличным образом разыгралось воображение и не могло угомониться еще несколько дней — мечты о Скотте превратились в наваждение, фантазия расцвела буйным цветом, так что, поднимаясь на борт частного самолета в Лондоне, она уже прикидывала, куда бы им отправиться вдвоем в свое первое романтическое путешествие — на Мальдивы или на Бора-Бора.)

Так или иначе, Эмили прибыла в «Керенсию» не без коварных планов, но теперь она понимала, какой была идиоткой — между ней и Скоттом ничего не могло случиться, и теперь ей этого уже ничуть не хотелось. Вот уж нет, она не разлучница. И вопреки своему первоначальному намерению отыскать в характере и поведении Нины все возможные недостатки, чтобы утолить чувство зависти и обиды, Эмили ничего не нашла. Нина была абсолютно очаровательной. Да, порой она вела себя странно, но, учитывая ее уединенную жизнь с больным ребенком вдали от семьи и друзей, это можно было понять. Кроме того, Нина оказалась остроумной, внимательной, обаятельной, искренней и совершенно не заслуживала тех злобных эпитетов, которыми наградили ее в офисе «Проуэма». Эмили глубоко заблуждалась насчет того, что Скотт и его жена совсем не подходят друг другу. Теперь было ясно, что они принадлежат к одной категории людей — к высшей, куда входят лишь самые красивые и харизматичные представители рода человеческого.

Примечательно, однако, было то, что Нина почти не говорила о муже. Упоминала о нем лишь к слову, когда с ними была Аврелия, — к примеру, если речь заходила о какой-то еде, которая ему нравилась, или о игрушке, которую он купил для дочери. Эмили полагала, что таким образом Нина продолжает оберегать свое частное пространство. Должно быть, супругам Денни трудно было жить в разлуке, но деньги, на которые все это построено, взялись не из воздуха — Скотт не заработал бы их, сидя в шезлонге на берегу океана.

Хорошо, что у Аврелии такая чудесная мать, посвящающая в буквальном смысле каждую минуту своего времени заботам о дочери. Внимание Нины было настолько сосредоточено на ребенке, будто она участвовала в Олимпийских играх на звание чемпиона среди родителей. Она обеспечивала девочку абсолютно всем: игрушками, одеждой, правильным питанием и дошкольным образованием (Эмили на их занятия не допускалась, но художественная студия, которая, похоже, служила еще и классной комнатой, была набита учебниками и оборудована самой современной техникой). И это уж не говоря о неусыпном попечении Нины о здоровье Аврелии. Кому-то ее опека могла бы даже показаться чрезмерной — Эмили пару раз приходило в голову словосочетание «сумасшедшая мать», — но как быть, если у ребенка такие медицинские показания, что нельзя ни на минуту отлучиться?

Нина рассказала пару леденящих душу историй о том, как она пробовала предоставить дочь на время самой себе. Поначалу все шло замечательно, но потом у Аврелии на руках стирался защитный слой крема, или она, разгорячившись от беготни, снимала длинную куртку, а то вдруг закатывала рукава, копаясь в песке, и через пять минут все ее тело покрывалось волдырями. В результате ей приходилось много дней соблюдать постельный режим. Так что оно того не стоило.

Кроме того, у Аврелии случались приступы бешенства. Нина говорила, девочке сложно изъясняться (по мнению Эмили, это еще было слабо сказано — девочка вообще никогда не разговаривала), и она выходила из себя по пустякам — когда нужно было выбрать десерт, например, или понять правила новой игры. О том, чтобы съездить куда-нибудь всем вместе пообедать, не могло быть и речи, о чем Эмили ужасно сожалела, но она понимала Нину. За последние несколько дней Аврелия четыре раза устроила истерику по самым незначительным поводам.

Учитывая все это, Эмили уже не удивлялась, если Нина вела себя немного нервно, и ей очень хотелось утешить новую подругу, рассказав ей о собственном детстве. Эмили тоже когда-то снились кошмары, и у нее случались панические атаки. «Не переживай, — хотелось ей сказать Нине, — твоя дочь не исключение, такое со всеми детишками бывает». Но она не могла подобрать правильных слов — в отличие от Нины, которая всегда знала, что сказать в нужный момент. Нина не только прекрасно разбиралась в собственных чувствах, но и умела о них говорить, делилась своими переживаниями по поводу того, какое это тяжелое бремя — быть матерью, рассказывала о постоянном страхе сделать что-нибудь не так и о возникающем иногда желании, чтобы все это прекратилось. Ее рассказы о своих тревогах и о том, как она с ними справляется, звучали почти поэтически — Нина старалась избегать перемен, держаться в стороне от бурлящей суматохи мира, отрешиться от новостей, отказаться от интернета и смартфонов с их бесчисленными бесполезными приложениями; она стремилась сохранять здравый рассудок и изгнать из своей жизни все, в чем не испытывала острой необходимости (Эмили отметила для себя, что в список ненужного у Нины не входят материальные блага, поскольку вещей в двух особняках было в избытке). В завершение Нина признавалась, что у нее не всегда получается все делать правильно, но она, по крайней мере, очень старается.

В семье Эмили все было совсем не так. У Праудманов существовала традиция попросту не замечать проблемы и держать собственные тревоги при себе. А когда проблема вдруг вырывалась из-под спуда и вырастала у них перед носом, они вели себя глупо и недостойно. Джулиет была особенно сильна в отрицании очевидного. «Я уверена, всё образуется», — говорила она. Или: «Постарайся не обращать на это внимания», или: «Не переживай, не думай о плохом, всегда нужно мыслить позитивно!» В такие минуты у Эмили возникало желание чем-нибудь в нее швырнуть. Почему нельзя признать, что дела идут дерьмово? Джулиет хотелось, чтобы окружающие верили, будто она всегда счастлива. Но Эмили было не обмануть — улыбка приемной матери казалась фальшивой.

Раздался раскат грома, и Эмили вздрогнула. Она только сейчас обнаружила, что простояла перед гостиным домом в глубокой задумчивости довольно долго — одежда насквозь промокла от дождя.

Девушка подняла голову к небу, подставив лицо под прохладные капли, и, слушая шелест мокрой листвы деревьев, в тысячный раз задалась вопросом, когда наконец приедет Скотт? Он говорил, что пользуется любой возможностью, чтобы провести время с семьей во Франции, но при ней здесь еще не появлялся. Несмотря на крепнущую дружбу с Ниной, Эмили почему-то неловко было расспрашивать ее о муже, да и она не сомневалась, что он скоро заглянет их навестить. А когда Скотт будет здесь, он приятно удивится, потому что увидит, насколько хорошо Эмили вписалась в его семейную жизнь, и непременно станет ею гордиться. Счастливо вздохнув, девушка открыла входную дверь гостиного дома.

У нее над головой на железном кронштейне, чуть слышно жужжа, поворачивалась туда-обратно видеокамера, помигивая красным огоньком.

* * *

Глубокой ночью Эмили проснулась оттого, что на ее подушку упал луч света. Сев в кровати, она обнаружила, что занавески на застекленных балконных дверях задернуты не до конца и в щель пробивается яркое сияние. Откинув одеяло, Эмили выскочила на балкон. Оказалось, включился один из прожекторов охранного освещения, вмонтированный как раз рядом с перилами.

А внизу, на краю лужайки, она заметила какое-то движение.

Девушка машинально отпрянула в комнату и задернула занавески. Через пару секунд она решила, что ей померещилось, поэтому снова их приоткрыла, всего на дюйм, и увидела, что по траве бредет кругами какая-то фигура.

«Нина…»

Она шла, свесив голову и крепко обхватив себя руками, а плечи ее тряслись, словно от беззвучных рыданий.

Эмили неожиданно почувствовала себя до ужаса беззащитной, как будто стены большого гостиного дома вдруг сделались тонкими, почти прозрачными, как льняные занавески. А потом Нина обернулась и посмотрела на балкон так целенаправленно, что Эмили вздрогнула.

В ту же секунду охранное освещение погасло, и лужайка погрузилась во мрак. Девушка дождалась, когда глаза привыкнут к темноте, и снова выглянула посмотреть, там ли еще Нина.

Но на лужайке было пусто и тихо. Нина исчезла.

У нас получилось. Ей исполнилось двенадцать месяцев. Годик. Это было нелегко, но мы сумели, как и обещали все книжки по выращиванию младенцев.

День выдался идеальный для праздника — небо чистое, легкий ветерок играет в листве, порхая по всему саду. Лиловые ленты и флажки развеваются между деревьями, а воздушные шарики гулко стукаются друг о друга, создавая музыкальный фон для нашей счастливой даты.

Я принесла с кухни последний поднос с угощением, ставлю его на столик — и вдруг оглушительно чихаю. Муж поднимает глаза от жаровни-барбекю, смотрит на меня и хохочет. Мои чихи всегда его смешат, он говорит, что они звучат, как песня Джеймса Брауна. «I feel good!» — поет муж и танцует шимми.

Я сморкаюсь в бумажный платок. Ненавижу болеть.

— Когда уже эта простуда от нас отвяжется, а, детка? — спрашиваю я и щекочу мою девочку под подбородком. Она лежит на коврике для пикника; ее глазки, красные от насморка, поблескивают из-под шерстяного одеяльца.

Мне все еще кажется, что устраивать сейчас сабантуй на свежем воздухе — не лучшая идея, но это ведь ее первый день рождения, мы не можем его пропустить. К тому же вчера я весь день пекла торт, а сегодня все утро его украшала — несколько часов трудилась над этими марципановыми розочками. Я начинаю открывать коробки и расставлять на столе тарелки: сэндвичи с огурцом, хорошенькие маленькие кексики, миску с крупной спелой земляникой — дочка ее обожает. И кисло-сладкое вишневое джелато — дань памяти нашему первому свиданию. Я сама позвонила в тот ресторан и выпросила рецепт. Сказала, что он нужен для самого особенного торжества в мире.

— Она какая-то бледненькая, — говорю я мужу, снова усомнившись, все ли я делаю правильно. — Тебе не кажется, что она бледненькая? Может, не надо было это устраивать? Вернемся?

— Поздно уже все отменять, — говорит он, указывая на заставленный едой столик. — Просто давай отпразднуем побыстрее. Споем песенку, разрежем торт — и обратно в кроватку.

Я киваю, касаясь пальцами личика дочки. Лоб и щеки у нее горячие.

— Ох, солнышко мое, у тебя опять жар. — Я отвожу упавшую ей на глаза прядь волос и говорю мужу: — Эй, достань мне калпол[24]. Он в сумке с подгузниками.

Муж молчит. Затем качает головой:

— Я только что дал ей калпол. Он что, не подействовал?

— Похоже, нет. Все хорошо, детка, мамочка даст тебе еще… — Я замираю. У нее ледяные руки, глаза полуприкрыты. — Эй, солнышко! — Я легонько трясу ее. — Ты видела подарки? — показываю на целую гору разноцветных блестящих пакетов.

Она не шевелится.

Я беру из миски землянику и подношу ягоду к ее лицу:

— Смотри, детка: твоя любимая.

Она начинает хныкать — тоненько так подвывает. Как будто кошка мяукает. У меня кровь стынет в жилах. Я ощупываю ее лицо и шейку, отбрасываю одеяльце, просовываю руку под комбинезончик.

— Ты уверен, что дал ей именно калпол?

Едва сказав это, я понимаю, что сделала ошибку. Поворачиваюсь к мужу, чтобы извиниться, но в этот самый момент, словно в ответ на мой вопрос, дочка начинает дрожать всем телом. Сначала я думаю, что она просто вертится, стараясь оттолкнуть мои руки. Но дрожь не утихает — наоборот, становится сильнее. Ее ручки и ножки теперь твердые, как камень, и продолжают дергаться. Спинка выгибается дугой, глаза закатываются.

— О боже мой… — Я пытаюсь взять ее на руки, но не могу удержать.

Муж стоит на том же месте. Он не знает, что делать.

— Она может… Она дышит?

Я слышу хрипы. Собственные хрипы — это я не могу дышать.

— Да помоги же! — слышу я крик и не узнаю свой голос. — Что ты сделал?! Что ты ей дал?!

Он наклоняется, и я, не осознавая, что творю, отталкиваю его ладони, хватаю мою безвольную, ослабевшую девочку, обвиваю ее обеими руками, прижимаю к груди, баюкаю, как новорожденную. И хотя я чувствую, что ее дрожь унялась, у меня сводит живот от ужаса; в голове мечутся мысли лишь об одном: машина, больница, кратчайшая дорога. А потом я бросаюсь бежать. Я бегу, бегу, бегу, бегу, бегу…

Глава восемнадцатая. Эмили

Лепестки чесночной шкурки липли к рукам Эмили, как кусочки кожи, и забивались под ногти. Она недовольно сопела, хватая зубчик за зубчиком, обдирая их и растирая в кашицу.

— Смотри, как надо, — сказала Нина, подходя к ней, и продемонстрировала, как давить чесночные дольки рукояткой ножа, чтобы кожица с них сама слезала. Затем она взяла другой нож и принялась резать лук с нечеловеческой скоростью.

— Ничего себе! — выдохнула Эмили.

Нина рассмеялась:

— Это всего лишь лук, Эм.

Девушка смущенно отвернулась. На другой конец стола спикировала птичка, запрыгала, подбирая крошки, и, благодарно чирикнув, улетела. Оборудованная по последнему слову техники летняя кухня у бассейна была одной из лучших достопримечательностей «Керенсии» — по крайней мере, так считала Эмили. Уже одно то, что можно приготовить ланч, сразу съесть его на свежем воздухе и нырнуть в бассейн, казалось ей величайшей роскошью.

Она подошла к жаровне-барбекю, приставив ладонь козырьком ко лбу, чтобы прикрыть глаза от бликов солнечного света, переливающихся по всей поверхности бассейна. На решетке гриля поджаривалась целая рыбина. Эмили потыкала ее лопаткой.

— Уже можно перевернуть?

— Попробуй, — отозвалась Нина. — Только не лопаткой. Возьми вот это. — Она сняла длинную изогнутую вилку с подвеса для кухонных принадлежностей и показала, как просунуть зубцы сквозь решетку гриля, чтобы аккуратно приподнять рыбу. — Если она хорошо прожарилась с одной стороны, отрывается легко. Если еще не готова — липнет к прутьям.

— Откуда ты все это знаешь? — Эмили восхищалась даже теми людьми, кто способен просто пожарить картошку; сама она могла испортить любое блюдо, которое принималась готовить.

— Честно говоря, меня этому научили в кулинарной школе. Многое уже подзабылось, но азы я усвоила намертво.

— Это так круто! Тебе обязательно нужно организовать здесь кулинарные курсы. Люди в очередь выстроятся, чтобы у тебя поучиться. Или лучше открыть ресторан? В гостином доме он будет очень даже к месту.

— Может быть, — сказала Нина. На ее губах появилась улыбка, но глаза оставались серьезными. Она выглядела усталой, и в десятый раз за день Эмили подумала, не сказать ли о том, что видела ее ночью на лужайке, — просто для того, чтобы поинтересоваться, всё ли у нее в порядке. Но по какой-то необъяснимой причине эта ночная прогулка хозяйки казалась ей очень странной. Эмили в очередной раз промолчала. Что бы там ни делала Нина глубокой ночью в саду — ее не касается.

Нина обернулась к дочери:

— Эй, Земляничка, ланч почти готов.

Аврелия играла в магазин на длинном обеденном столе. Черные волосы, заплетенные в длинные косы, свисали из-под привычной соломенной шляпы. Вокруг, на стульях и на кадках с цветами, была разложена одежда, и к каждой вещи прикреплена прямоугольная карточка с написанной от руки ценой. Эмили в надежде заслужить доверие девочки пожертвовала для этого дела весь свой гардероб и теперь жалела о таком необдуманном решении. Выставленные на всеобщее обозрение, ее платья и топики казались блеклыми и мешковатыми, особенно рядом с безупречными нарядами Нины. Но Аврелия, казалось, этого не замечала и с наслаждением вешала на них ценники уже битый час.

— Магазин открылся? — спросила Эмили. — Мне ужасно понравилось вон то красное платьице, и я готова щедро за него заплатить. — Она указала на выцветшее летнее платье без рукавов, которое отхватила на распродаже пару лет назад. — И не думай, что тебе удастся меня одурачить — я торгуюсь лучше всех на свете.

Из-под соломенной шляпы донеслось хихиканье.

— Милая, пора пить лекарство. — Нина поставила на стол рядом с Аврелией стакан холодного чая и блюдце с двумя маленькими таблетками. — И тебе нужно будет еще раз намазаться солнцезащитным кремом, потому что ты опять лазила в бассейн.

Аврелия послушно взяла стоявшую рядом желтую бутылочку, выдавила крем в ладонь и тщательно намазала лицо, шею и ноги. Затем она повернулась к матери, чтобы та проверила, как выполнено задание.

— Отличная работа, — похвалила Нина, прикоснувшись к ее коже в нескольких местах. — Почти все намазала. Ты в этом деле уже мастер.

Эмили почувствовала жалость к девочке. Все время бояться солнца и прятаться от него — это не весело. Возможно, зимой становится полегче, но лето в этом году выдалось знойное — много дней держится высокая температура, а небо почти всегда безоблачное; пасмурной погоды, судя по всему, еще долго придется дожидаться.

Нина пододвинула к дочери лекарство:

— Будь хорошей девочкой.

Аврелия с недовольной гримаской проглотила таблетки, а предложенный стакан с холодным чаем оттолкнула и вернулась к игре. Подписывая очередной ценник, она задела фломастером шелковый рукав своего платья принцессы и досадливо фыркнула.

Эмили с трудом сдержала улыбку. Любимые наряды Аврелии были ужасно непрактичными. Как и у матери, ее гардероб был роскошным — каждый день девочка выбирала платье из целого вороха разноцветных нарядов. Большинство из них были с принтами диснеевских персонажей, с блестками или с волшебными крылышками. К некоторым прилагались блестящие короны и длинные атласные перчатки. Одни вещи были теплыми и уютными — на холодное время года; другие полегче — на солнечную погоду, но все они без исключения были очень длинными. Верная себе Нина старалась закрыть от ультрафиолета всю кожу дочери и отступала от своего правила, лишь когда тучи закрывали небо, не оставляя просветов.

Аврелия даже купалась в длинной одежде. Эмили ни разу не видела ее ни в плавках, ни в слитном купальнике — девочка почти всегда была в водолазках с длинным рукавом и в легинсах. А сегодня, к примеру, на ней был легкий водолазный костюм; розовые очки для плавания болтались на шее, как бусы. Залезая в воду, она надевала еще и розовую резиновую шапочку, так что вид у нее был тот еще — гламурный пришелец из космоса. Но на самом деле она выглядела просто очаровательно. Другое дело, что во всем этом облачении ей наверняка было крайне неудобно, и сердце Эмили уже не раз сжималось от жалости. Все-таки французское побережье — странное место для того, чтобы растить ребенка с аллергией на солнечный свет. Это даже как-то жестоко.

Девушка отложила нож и вытерла руки полотенцем. Затем прошлась вдоль скамейки с разложенными платьями, притворившись, что впервые видит весь свой гардероб.

— Гм, — сказала она, останавливаясь напротив зеленой юбки в цветочках, которую купила на блошином рынке. — Мне нравится вот это. Очень стильная юбочка. Но, пожалуй, я готова отдать за нее не больше двух евро.

Аврелия, поджав губы, покачала головой. Уже было ясно, что девочка не просто застенчивая — она вообще никогда не разговаривает, и Эмили гадала почему — то ли не может, то ли не хочет.

— Ну ладно, три.

Голова в соломенной шляпе снова качнулась.

— О,кей, но больше пяти я точно не заплачу. — Эмили достала из кармана банкноту и положила ее на стол.

Аврелия встала и оттолкнула деньги. Как всегда избегая смотреть в глаза, она выставила перед собой обе ладошки с растопыренными пальцами.

— Десять?! — С наигранным возмущением всплеснув руками, Эмили повернулась к Нине: — Ты представляешь?! Меня грабят средь бела дня!

Нина наблюдала за ними, стоя у кухонной раковины. Эмили ей ободряюще улыбнулась. Она еще не завоевала полного доверия Аврелии, но собиралась сделать это в ближайшее время, и наилучшим способом добиться своего ей казалось совместное участие в игре, причем в игре, уже хорошо знакомой Аврелии. Девочке нравилось действовать в привычных обстоятельствах и контролировать ситуацию, так что, если бы Эмили предложила что-то новое, Аврелия могла бы почувствовать себя неуверенно и неуютно.

— Да уж, с вами, похоже, не поторгуешься, юная леди. — Эмили в задумчивости потерла подбородок, затем достала еще одну банкноту. — Ладно, даю десять, но только если вы добавите к моей покупке вот эти шлепанцы. — Она положила деньги на стол и отступила на пару шагов — уже хорошо усвоила, что нельзя вторгаться в личное пространство Аврелии.

Вдруг белоснежное, в жирных полосах крема от загара личико девочки расплылось в широкой улыбке, и она засмеялась — так громко, звонко, заразительно, как хохочут образцово-показательные детишки в рекламных роликах. Опешив на мгновение — «Мне удалось ее рассмешить!» — Эмили обернулась к Нине, показала ей поднятый вверх большой палец, и в этот момент Аврелия вскочила со своего места и бросилась вперед, наклонив голову и раскинув руки. Она с разбегу всем телом впечаталась в Эмили со скоростью и ловкостью профессионального игрока в регби.

— Ой! — выпалила Эмили. Столкновение было таким мощным, что она пошатнулась и ударилась бедром о столешницу. Аврелия вертелась, подпрыгивала и тыкалась в нее лбом, как щенок, так что обалдевшей девушке понадобилось некоторое время, чтобы распознать в этом неистовстве дружеские объятия. — Боже мой! — рассмеялась она. — И чем это я заслужила?

— Земляничка, прекрати, пожалуйста, — раздался голос Нины.

— Нет-нет, все в порядке! — Эмили тоже обхватила руками Аврелию. — А я-то думала, что не нравлюсь тебе!

— Ты ей нравишься, разумеется. — Нина нахмурилась, видя, что дочь не разжимает хватку. — Милая, не забывай, нельзя давить слишком сильно.

— Да все хорошо! — заверила девушка, но Нина уже спешила к ним.

— Ну все, детка, хватит, отпусти Эмили. Ей надо работать.

В голосе Нины скрежетала сталь, и Эмили понимала, что смех делу не поможет, однако не могла с собой совладать и радостно хихикала, ведь Аврелия, несколько недель шарахавшаяся от нее и не терпевшая, как говорила ее мать, прикосновений, теперь ластилась к ней и всячески выражала симпатию.

Нина встала за спиной девочки.

— Аврелия, я не хочу повторять. Живо отойди от нее. — Она говорила отрывисто и твердо, как будто у ее дочери в руках было заряженное оружие. Так мог бы пролаять полицейский: «Вы окружены! Отойдите! От! Прислуги!»

Но Аврелия продолжала хвататься за Эмили, и тонкие хрупкие ручки сжимались у нее на талии все сильнее, как тиски. Эмили вздрогнула, когда Нина попыталась отцепить от ее одежды дочкины пальцы.

— Я сказала — хватит! — рявкнула Нина и дернула сильнее.

Вдруг Эмили стало уже не смешно. Нина была в бешенстве, началась нешуточная борьба, и ее попытки отцепить Аврелию привели к тому, что они все неуклюже закружились, пошатываясь, на месте, как трехголовый слон, решивший потанцевать.

Хватка Аврелии сделалась неприятной, сдавливала талию так, что стало трудно дышать.

— Уф, — сказала Эмили, чувствуя, как из легких выходит последняя порция воздуха. У нее уже начинала кружиться голова. Они снова пошатнулись все втроем и налетели на стол.

— Аврелия! Отпусти ее! — Нина дернула изо всех сил, и они вдруг расцепились так резко, что девочка отлетела и шлепнулась на землю.

— Ну… — прохрипела Эмили, задыхаясь. — Это было здо…

Она не успела договорить, потому что в этот момент Аврелия прижала кулачки к вискам и завизжала так оглушительно, что ей показалось, будто вокруг завибрировал воздух. У девочки побагровело лицо, а костяшки пальцев побелели. Затем она вскочила и умчалась прочь.

Нина бросилась за ней.

А Эмили осталась возле стола и несъеденного ланча, не зная, что делать.

Неизвестно было, вернутся ли мать и дочь, но не пропадать же почти готовой еде… Подумав так, Эмили осторожно подцепила вилкой рыбину с гриля, успешно переложила ее на блюдо и накрыла колпаком, чтобы не остыла. После этого она выложила на другое блюдо рис, приправив его соусом сальса из манго, и тоже накрыла. Протерла стол, собрала весь ассортимент из магазина Аврелии, сложила одежду и рукописные ценники в аккуратные стопочки. Чувствуя себя ужасно от того, что стала причиной очередной истерики, она мыла, чистила, драила кухню, пока не привела все в идеальный порядок. Эмили казалось, что она не только не облегчает Нине жизнь в том, что касается присмотра за дочерью, а, наоборот, все портит, хотя сама Нина убеждала ее не принимать на свой счет то, что происходит с Аврелией. Визжала девочка душераздирающе — как будто ногтем скребли по стеклу, — но все-таки утешительно было знать, что она не немая. Причина, по которой она не произносила ни слова, оставалась загадкой, однако дело было явно не в голосовых связках.

Через полчаса раскрасневшаяся Нина вернулась — чуть ли не вприпрыжку сбежала по каменным ступенькам к бассейну.

— Боже, мне так жаль, — проговорила она, прижав руку ко лбу. — Не знаю, что на нее нашло. Таблетки должны были ее успокоить, а не взбудоражить.

— Нет, все нормально, — снова заверила Эмили, машинально дотронувшись до своей помятой талии. — Кто же не любит обниматься?

Нина нахмурилась, уперев руки в бока. Затем тряхнула головой:

— Наверное, со стороны моя реакция выглядела чрезмерно бурной, но Аврелия не контролирует собственную силу. И меня это очень тревожит. Раньше она ничего подобного не делала. Никого не обнимала, кроме членов семьи.

— О, да ничего страшного. В детстве я и не такое вытворяла, — сказала Эмили. — Например, любила подходить к незнакомым людям и спрашивать, можно ли мне пожить у них. Джулиет дико обижалась.

Нина рассмеялась, ее напряженное лицо расслабилось.

— Еще бы! Наверное, твои родители думают, что ты попала к нам сюда именно так — подошла однажды к своему боссу и спросила, можно ли тебе пожить у него.

— Ага! Наверное.

Нина собиралась сказать что-то еще, но в этот момент заметила, как чисто на кухне, и одобрительно вскинула брови, глядя на сияющую чистотой раковину, на стойку с кухонными приспособлениями и идеально накрытый стол.

— О да, — скромно заулыбалась Эмили. — Ланч подан.

Было непривычно и приятно обнаружить, что кто-то восхищается тем, что она сделала — пусть даже всего лишь накрыла на стол.

— Хорошая работа, — похвалила Нина. — Не терпится попробовать сальсу. Но лучше подождем Аврелию, ты не возражаешь? Она у себя в комнате переводит дух. Я решила дать ей время угомониться, а минут через пять схожу за ней. — Подойдя к краю бассейна, Нина поболтала ногой в воде. — Знаешь, — продолжила она, выпрямившись и помолчав, — несмотря на то, что сегодня случилось, Аврелия с твоим приездом все-таки стала гораздо спокойнее. У меня освободилось больше времени для уроков, игр, разных занятий с ней. Она этому рада.

Эмили подошла к Нине:

— Это хорошо.

— Я тоже слегка расслабилась. Может, именно в этом и дело — мы с дочкой теперь столько времени проводим вместе, что стали как Эллиот с инопланетянином[25] — одна чувствует то же, что другая.

Они постояли немного, глядя на горизонт. Со стороны океана долетал ветерок — прохладный и соленый.

Эмили потянулась и подавила зевок.

— Что будем делать после ланча? — спросила она. — Может, мне начать красить стены в гостином доме?

— Да нет, это не к спеху, — отозвалась Нина, устраиваясь в шезлонге. — Не хочешь немножко отдохнуть?

Тут уж Эмили не заставила себя упрашивать. День был чудесный, и последнее, чего ей сейчас хотелось, — это во-зиться с краской. Она расположилась на соседнем шезлонге, закинув руки за голову, и закрыла глаза.

Солнечный свет сквозь веки казался оранжевым. Ее собственное дыхание сливалось с шумом океанских волн, звучало в унисон с шелестом листвы и легким плеском капель воды, стекающей в фильтр бассейна.

Спустя некоторое время Эмили услышала, как скрипнул шезлонг Нины, а потом различила звук ее легких шагов по плитам. На кухне хлопнула дверца холодильника; Нина вернулась с бутылкой розового вина и двумя бокалами. Раздался хлопок, забулькало, и в ладонях Нины оказался ледяной бокал.

— За наше здоровье! — сказала Нина.

Их бокалы ударились друг о друга, и Эмили сделала маленький глоток. «Лучшая работа в мире!» — мелькнуло в голове.

— Вы с матерью близки? — лениво спросила Нина.

Эмили сжала челюсти. Каждый раз, когда речь заходила о Джулиет, у нее напрягалось все тело. Это было похоже на нервный тик. Вздохнув, она пожала плечами:

— Вообще-то нет.

— А почему?

— Не знаю… Просто мы очень разные. Я люблю поболтать, а она этого терпеть не может. Ей со мной неуютно.

— Как такое может быть? — удивилась Нина. — Она же дала тебе жизнь.

— Вообще-то нет. Я приемная.

— Правда?

Эмили сделала еще один глоток вина, чувствуя на себе взгляд Нины.

— Можно спросить, в каком возрасте тебя удочерили?

— Праудманы оформили опекунство, когда мне было два года, а удочерили, когда исполнилось восемь.

— Ты когда-нибудь задумывалась о своих биологических родителях? — поинтересовалась Нина.

— Иногда. — Обычно Эмили не отвечала на подобные вопросы, но сейчас она расслабилась и забыла о внутреннем цензоре — возможно, вино и жара подействовали, а может, она размякла в обществе Нины. — В любом случае они умерли, так что искать мне некого. Да я бы и не стала. Они, судя по всему, не были хорошими людьми. Били меня, и все такое. Алкоголики.

Нина молчала.

— Ничего, я все равно этого не помню, — продолжала Эмили. — Или, по крайней мере, не могу вспомнить. Джулиет водила меня к детскому психологу — они с мужем какое-то время думали, что у меня могли сохраниться воспоминания.

Нина села на своем лежаке:

— Какие воспоминания? О биологических родителях?

— Да. Или о том, что они со мной сделали.

— Что они с тобой сделали?

Эмили сглотнула:

— Не знаю. И никто мне об этом не рассказывал. Думаю, наоборот, — все ждали, когда я им об этом расскажу.

— Но как ты могла что-то запомнить в таком возрасте?

Последовала пауза. Эмили отхлебнула еще вина. Вот кабинет психолога она помнила отлично: стены обшиты деревянными панелями, на них висят детские рисунки; в центре помещения — столик с песком и формочками; целая пирамида из баночек с тестом для лепки «Плей-До»; серьезная женщина с короткими седыми волосами поправляет на носу очки в красной оправе. Женщину звали доктор Форте. После каждого сеанса Джулиет подолгу внимательно смотрела Эмили в глаза, словно искала признаки изменений в надежде, что доктор ее от чего-то вылечила.

— Мне говорили, мое тело может помнить о жестоком обращении. Именно тело, а не мозг. Это не те воспоминания, которые формируются у взрослых людей или у детей постарше. Есть даже какой-то специальный термин… — Эмили пыталась сосредоточиться, но в голове все было как в тумане. На жаре клонило в сон.

Некоторое время они опять молчали, однако девушка чувствовала, что ей нужно сказать что-то еще.

— Наверно, это странно, но иногда мне хочется все вспомнить, потому что внутри как будто есть пустое пространство, которое нужно заполнить.

— А ты задавала вопросы?

— Да, вроде того. Джулиет мне иногда что-то рассказывала, когда я была подростком, но она очень не любила об этом говорить. И я тоже не любила, если честно. Это все как-то тягостно.

— Понимаю.

Они обе опять взялись за бокалы с вином, и Эмили прислушалась к своим ощущениям — ледяная жидкость приятно холодила.

— Почему ты называешь ее Джулиет? — спросила Нина. — Почему не «мама»?

Эмили вспомнила тот момент, когда решила никогда больше не называть приемную мать «мамой». Ей было десять, и она лопалась от ярости.

— Просто мне кажется, это неправильно, — поколебавшись, ответила девушка.

— Джулиет не обижается?

— Нет. — Эмили положила ладонь себе на живот. Там, внутри, как будто шевельнулась подыхающая рыба. — А может, обижается. Я не знаю.

— Это не совет, просто мысли вслух… — тихо начала Нина. — Может, тебе быть к ней снисходительнее? Никто ведь несовершенен, а судя по всему, тебе с ней было лучше, чем где-нибудь в другом месте.

— Согласна. Я не хотела показаться неблагодарной. Знаю, мне повезло, вот только Джулиет было недостаточно того, что у нее есть я. Ей всегда хотелось большего…

— Что ты имеешь в виду?

Эмили вспомнила редкие моменты, когда становилась свидетельницей того, как Джулиет плакала. Это всегда было после походов на прием в клинику или звонков врачам, порой в неожиданных местах — например, в кафе или в супермаркете, — но чаще дома, за полузакрытыми дверями (Эмили помнила, как прижималась лицом к щели между створкой и косяком, пытаясь заглянуть в комнату). Джулиет не билась в истерике — она тихо плакала, а на смену этому слезному штилю приходил бурный ураган мнимого счастья: спонтанный поход в кафе-мороженое или игра в догонялки на детской площадке. И каждый раз, скача за Эмили по лесенкам и горкам, Джулиет смотрела на нее печальными глазами с робкой улыбкой.

Какая-то часть затуманенного сознания Эмили вдруг очнулась от оцепенения, и возникла мысль, что неплохо бы разбудить внутреннего цензора.

— О нет, ничего. Забудь, меня просто развезло от вина. — Она зевнула и повернула голову к Нине. Рядом с глазом у Нины был тонкий белый шрам, которого раньше Эмили не замечала. Словно серебристая линия протянулась от виска к челюсти. — А какое у тебя было детство? Расскажи о своей семье.

Нина тихо рассмеялась:

— Тут нечего рассказывать. Я выросла на Северных пляжах. Ты бывала в Сиднее?

— Нет, никогда.

— Ну, тогда представь себе жуткую скукотищу — беленькие заборчики из штакетника, кондитерские лавки на каждом углу… Мама, папа, я и брат. Пара собак. Скукотища.

Эмили снова закрыла глаза. Чувствовала она себя так, будто медленно погружается в полудрему. Северные пляжи — прибрежный район Сиднея… Она представила большие особняки с видом на океан. У крылечек папаши моют машины, потом целые семейства дружно отправляются на серфинг и жарят барбекю у воды. Высокие светловолосые мамочки, такие как Нина, и очаровательные загорелые детишки плещутся в волнах у самого берега (неудивительно, что Денни не переехали туда — если Аврелии так тяжело приходится в европейском климате, в Австралии она бы и вовсе долго не протянула). Эмили вообразила себе все это так отчетливо, что ей даже почудились запах поджаренной колбасы и дымок от гриля…

Она широко открыла глаза. Нет, дымок не почудился.

— Эй… — выдохнула девушка, садясь на шезлонге, и вытянула шею, рассматривая летнюю кухню. — У нас что-то горит?

— А?

Подул ветерок и принес с собой отчетливый, резкий запах гари.

— Нина, по-моему, что-то горит.

Но Нина тоже уже почуяла вонь. Она вскочила, с размаху поставила на столик бокал, расплескав вино, и, выпалив:

— Черт! Только не это! — бросилась бежать.

Глава девятнадцатая. Эмили

К тому времени, когда они добежали до игрового домика, тот уже полыхал вовсю.

В нескольких метрах от огня, скрестив ноги, сидела Аврелия и с разинутым ртом чертила пальцем на песке круги. Дым столбом взвивался в небо.

Нина по-спринтерски домчалась до нее, подхватила под мышки и потащила назад, подальше от пламени. На безопасном расстоянии она на пару секунд остановилась, чтобы закинуть дочь на плечо, затем с таким напряженным и сосредоточенным выражением, которое Эмили видела только на лицах атлетов-олимпийцев, пронеслась по песчаной дорожке к семейному особняку и поставила Аврелию на ступеньки крыльца. Рявкнула:

— Стой здесь! — и бросилась внутрь дома.

Эмили понимала, что приказ адресован не ей, но тоже замерла на месте в полной растерянности — не знала, чем тут можно помочь. «Огонь перекинется на деревья», — мелькнула смутная мысль. Пламя разгоралось, с треском и шипением пожирая сухие листья вокруг.

Через несколько секунд Нина выскочила из дома с маленьким огнетушителем в руках.

— Я позвонила Иву! — крикнула она, устремляясь обратно по песчаной дорожке. — Он уже едет!

«Только Иву?» — удивилась Эмили. Один человек тут явно не справился бы.

— Может, вызвать пожарных? — крикнула она, но эти слова заглушил рев огнетушителя.

Направив раструб на игровой домик, Нина принялась поливать пожар струей белой пены, пока емкость не опустела. Вокруг вся земля покрылась хлопьями, но пламя, казалось, стало только выше — оно уже пожирало веселенькие занавески в цветочках и маленькие оконные ставни. Миниатюрный дверной молоточек с грохотом отвалился, вслед за ним треснула и рухнула дверная створка. Воздух вокруг дрожал от жара.

— Неси еще один! — заорала Нина.

«Еще один? Еще один — что?» — оцепенело подумала девушка.

— Эмили, какого черта ты стоишь столбом?! В гостиный дом, живо! На стене первого лестничного пролета!

Наконец всплеск адреналина помог Эмили сорваться с места, и она побежала за вторым огнетушителем. Нина тем временем уже тащила к игровому домику поливальный шланг.

Вместе они сумели ограничить распространение огня к тому времени, когда в ворота влетел белый грузовичок Ива. Француз молча ринулся устранять остатки пожара с почти комическим энтузиазмом — было такое впечатление, что он выпрыгнул из машины до того, как она остановилась, и рванул к ним с огромным серым одеялом и новеньким огнетушителем.

— Bouge! Bouge toi![26] — заорал он и набросил одеяло на огонь, а потом забегал вокруг, размахивая огнетушителем, с клокотанием и свистом извергающим пену.

Потом они все трое, вспотевшие от жара, стояли вокруг горы мокрых, покрытых белыми хлопьями головешек, опустив огнетушители, будто разряженные пулеметы.

— Ну и зачем тут звонить пожарным? — гордо хихикнула Эмили. — Мы сами — бригада профессионалов. — Она обернулась к Нине, и ее улыбка тотчас исчезла — лицо Нины было мертвенно-бледным, побелевшие губы превратились в тонкую скорбную линию. Эмили смущенно отвела взгляд, но перед этим успела заметить, что между Ниной и Ивом что-то произошло — будто незримая молния ударила из неведомого источника, пронесся какой-то эфемерный темный импульс.

Повернувшись к Аврелии, которая все это время тихонько сидела на крыльце особняка, Нина разъяренно зашагала туда.

— Зачем ты это сделала? — выпалила она, встряхнув дочь за плечи. — Отвечай! Смотри на меня! Зачем ты подожгла дом? Зачем?! — Нина угрожающе вскинула руку, и Эмили затаила дыхание.

Но в последнюю секунду Нина сдержалась — опустила руку и разревелась.

— Ох, Земляничка, прости меня. С тобой все в порядке? — Она крепко обняла Аврелию. — Ты не обожглась? Объясни, что случилось. Как только тебе в голову пришло?.. — Отпустив девочку, мать заглянула ей в глаза, нервно касаясь пальцами дочкиных рук, лица, одежды. — Сколько раз я тебе говорила, детка, — нельзя играть с огнем! Пожалуйста, не пугай меня так больше никогда.

Эмили наблюдала, как Аврелия прижимается к матери и всхлипывает. Слезы ручьями струились по ее щекам, и Нина вытирала их ладонями. Глядя, как они сидят, обнявшись, прижавшись лбами друг к другу и отрешившись от остального мира, Эмили вдруг испытала такое сочувствие к ним, что чуть сама не расплакалась. Аврелии приходится тяжело, но, возможно, еще тяжелее ее матери. Нине надо постоянно быть начеку, все планировать, предвидеть и держать в узде собственные эмоции — даже удивительно, что она так редко теряет контроль над собой. Она держится изо всех сил, потому что для нее самое главное в этом мире — родная дочь.

И вдруг Эмили стало стыдно оттого, что она еще ни разу не позвонила родителям. Джулиет, должно быть, места себе не находит.

Когда рыдания немного утихли, Эмили осмелилась спросить:

— Нина, можно мне воспользоваться твоим телефоном?

* * *

Нина отвела Аврелию в дом смотреть мультики и через несколько минут вышла, поигрывая беспроводным стационарным телефоном.

— Ну и приключение, — сказала она с натянутой улыбкой. — Ты в порядке?

— Да, в полном. — Эмили провела пальцами по лбу, и на подушечках остались черные пятна копоти. Ей срочно требовался холодный душ. Возможно, все дело было в том, что она так долго скакала вокруг открытого огня, но почему-то казалось, что зной после ланча усилился. Было душно, как перед грозой.

— Аврелия хорошо себя чувствует?

— Хорошо. Никаких ожогов, слава богу.

Они постояли несколько секунд друг против друга молча. Нина задумчиво похлопала телефонной трубкой по подбородку. Неподалеку на проплешине выжженной земли Ив лопатой разгребал головешки — все, что осталось от игрового домика.

— Послушай… — заговорила Нина, понизив голос. — Насчет того, что сейчас случилось… Надо было сразу тебе рассказать, когда ты только приехала, но… не знаю, наверное, я надеялась, что не придется. В общем, Аврелия… — Она опять осеклась, перевела дыхание и продолжила: — Помнишь, я говорила, что в раннем детстве она перенесла тяжелую болезнь?

Эмили кивнула.

— Болезнь вызвала осложнения. Не только в физическом плане. — Нина на секунду закрыла глаза, а когда открыла, они блестели от слез. — Иногда Аврелия делает то, что не поддается разумному объяснению. То, что кажется… — Она замолчала.

Эмили ждала, не зная, что сказать.

Промокнув пальцами нижние веки, Нина улыбнулась:

— Она выводит меня из себя, а потом смотрит снизу вверх своими темными глазками… У нее глаза, как у отца. Она на него очень похожа, ты заметила?

— Точная копия, — кивнула Эмили.

— Да. — Выражение лица Нины трудно было истолковать. — Вообще она хорошая девочка. Чудесная. Ты ведь согласна, правда?

Эмили кивнула, растроганная глубокими переживаниями подруги. К неожиданной тоске по дому прибавилось чувство горечи — если бы только родители любили ее так же, как Нина любит свою дочь… Возможно, тут дело в кровном родстве? Могла ли биологическая мать Эмили испытывать к ней такие же эмоции — необоснованную гордость и обожание? Нет, разумеется. Ее биологическая мать была конченой алкоголичкой, которая относилась к ней, как к обузе.

Нина вздохнула и переключилась на другую тему:

— Боюсь показаться невежливой, но можно мне спросить, кому ты собираешься звонить?

Эмили пожала плечами:

— Маме.

— Маме? — Нина заулыбалась, качнула головой, будто прогоняя какую-то глупую мысль, и протянула Эмили телефон: — Ну конечно. А можно попросить тебя об одолжении? Мне бы не хотелось, чтобы ты упоминала о пожаре. А то твоя мама подумает, что ты работаешь на семейку derros.

— Derros?..

— Это австралийское словечко. Означает «бродяг».

— О, конечно, я не стану рассказывать, — улыбнулась Эмили и взяла телефон.

— Спасибо. — Нина повернулась было, чтобы уйти в дом, но остановилась. — Ах да, трубка работает только на определенном расстоянии от базового блока, так что, если ты отойдешь слишком далеко от дома, связь может прерваться.

— Понятно. Бис проблэм, — сказала Эмили, изобразив австралийский акцент, и Нина рассмеялась:

— Отлично! Скоро мы сделаем из тебя настоящую австралийку, юная шейла![27]

Эмили с радостной улыбкой принялась набирать номер родителей, шагая прочь от особняка по песчаной дорожке. Интересно, они дома? И вообще — какой сегодня день недели? В «Керенсии» легко было потерять счет времени — здесь каждый день казался праздничным. Она поднесла трубку к уху, ожидая услышать долгие гудки, но в динамике была тишина. Эмили нажала на зеленую кнопку вызова и опять послушала — ничего не изменилось. Повернув обратно к дому, она набрала номер еще раз, но телефон молчал.

Нина еще стояла у крыльца, склонившись над розовым кустом в глиняной кадке.

— Э-э… Нина…

— Что, никого нет дома? — поинтересовалась та, потрогав листочек, весь покрытый темными, похожими на плесень пятнышками.

— Нет… то есть я не знаю. По-моему, телефон не работает.

Нина выпрямилась, оторвав больной лист.

— Правда? Странно. Можно я попробую?

Эмили отдала ей телефон, и Нина приложила его к уху. Нажала на несколько кнопок и снова послушала.

— Черт возьми. — Она вздохнула. — Похоже, опять неполадки на линии. У нас такое уже случалось, но я думала, всё давно починили. Извини, дорогая. Иву придется опять этим заняться.

Эмили махнула рукой, стараясь скрыть свое разочарование:

— Да ничего страшного.

— Скажу ему прямо сегодня — может, он успеет наладить связь перед отъездом. — Нина протянула девушке лист, оторванный с розового куста. — А пока не могла бы ты опрыскать эти розы фунгицидом и оторвать все больные листочки? Те, которые в черных пятнах. Не хватало только, чтобы у нас тут грибок распространился.

Эмили кивнула, а заворачивая за угол дома и направляясь к сараю с садовым инвентарем, она не могла отделаться от мысли: если на телефонной линии неполадки, как тогда Нина связалась с Ивом, чтобы позвать его тушить пожар?

Судороги. Инфекция. Кома.

Это всего лишь слова. Звуковые волны. Они не могут ранить меня физически. Само их существование мимолетно. Так как же тогда им удалось проткнуть мое сердце насквозь с такой свирепой жестокостью?

— Причина неясна, — говорит врач — молодая, белокурая, неуместно хорошенькая девушка. — Мы проводим анализы.

Рядом со мной кивает муж, положив подбородок на сцепленные пальцы.

— Припадок похож на эпилептический, — продолжает врач. — Мы дали ей антибиотик и обезболивающее, чтобы остановить судороги, но теперь нужно рассмотреть все варианты. Возможно, это что-то связанное с кардиологией, неврологией или патологией внутричерепного развития. Но, конечно, наиболее вероятное объяснение — менингит.

У меня сжимается сердце. Мне хочется влепить ей пощечину — девица либо врет, либо тупая, как пробка, потому что ясно же — это сущая глупость.

— Менингит? — повторяю я. — Нет, невозможно. Мы сделали ей все необходимые прививки.

— Я в этом не сомневаюсь. В девяти случаях из десяти вакцины обеспечивают полную защиту.

В девяти из десяти… Я перестаю что-либо понимать.

— Но я слежу за ее гигиеной и вообще глаз с нее не спускаю.

— Ну разумеется, — говорит врач. — Однако вызывающие менингит бактерии довольно широко распространены. Многие люди являются их носителями, даже не подозревая об этом, — бактерии остаются у них в слизистой носоглотки, не вызывая заболевания. Беда в том, что иммунная система детей чрезвычайно уязвима. Аврелия не простужалась в последнее время? Возможно, были симптомы, похожие на грипп?

Насморк. Сопли, чихание, температура. Голова моей девочки лежала у меня на коленях. Мы непрерывно смотрели «Свинку Пеппу» и «Волшебный сад»[28].

У меня по рукам бегут мурашки.

— Это мы виноваты? — спрашивает у врача муж, покосившись на меня. — Один из нас мог быть носителем бактерий?

— О, я думаю, нет необходимости…

— Скажите мне. Теоретически.

— Послушайте, мы ничего не можем сказать с определенностью, пока не готовы результаты анализов. Но теоретически — да, это не исключено, — говорит врач. — Бактерии передаются при тесном и продолжительном контакте вместе с выделениями из носоглотки, то есть через кашель и чихание. А также через поцелуи.

Муж смотрит прямо на меня. У меня перехватывает дыхание.

— Однако давайте не будем забывать, что это не окончательный диагноз. В ее состоянии есть некоторые аномалии. Я всего лишь назвала вам одну из причин, которая кажется мне наиболее вероятной.

Теперь они оба смотрят на меня. Смотрят этак испытующе.

— Быть может, вашей жене лучше присесть?

Нет, не лучше. Я тут тихонечко постою. Боюсь пошевелиться. Если я пошевелюсь — не пройду испытание. Начну топать, орать и швыряться тяжелыми предметами. Я наброшусь на врачиху и вырву всю ее блондинистую шевелюру с корнями.

Я помню, как бежала к машине, пока мой муж стоял столбом. «Что ты сделал? — кричала я. — Что ты ей дал?» Но что, если это я во всем виновата? Что, если она заболела из-за меня? Что, если, что, если, что, если…

— Извините, но я очень прошу вас присесть.

Стой спокойно. Просто стой… и… не… шевелись.

Глава двадцатая. Скотт

Скотт открыл застекленную дверь — и, как обычно, запах горячего пюре из картошки почти физически ощутимо ударил в нос. Почему именно пюре из картошки? Он задавался этим вопросом каждый раз, когда сюда приходил. Его неоднократно убеждали в том, что обитателям дома престарелых «Лейквью» предоставляется богатый и разнообразный рацион питания. У них тут даже бывают дни национальной кухни — американской, итальянской, марокканской. Но когда бы Скотт ни приходил сюда, его встречал аромат картофельного пюре, перебивающий даже запах хлорки.

Он вошел в вестибюль, и дверь сама захлопнулась за спиной, отрезав отдаленный шум электричек, несущихся в город. Тишина подступила на мягких кошачьих лапах.

— Доброе утро, Скотт, — выглянула из-за конторки администратора толстозадая тетка с облачком тонких пушистых волос. — Раненько ты сегодня.

Он ответил на приветствие кивком и записал свое имя в журнале для посетителей.

— Да уж, теперь мне лучше не опаздывать, верно?

Тётка усмехнулась:

— Верно! А то Кэтрин устроит тебе выволочку. Идем, я тебя провожу.

Они прошли через двойные двери — механизм открылся со щелчком, пропуская их, когда сотрудница дома престарелых чиркнула по устройству электронным пропуском. За дверями был длинный коридор со стенами, увешанными акварелями в рамках, и со столиками красного дерева вдоль прохода.

— Ты будешь рад услышать, что она чувствует себя гораздо лучше. Даже немного поиграла на пианино.

— Правда? — Скотт вскинул бровь, представив себе какофонию, разносящуюся эхом по местным коридорам.

Он прошел мимо чаши с ароматической смесью. Желудок свело спазмом, но отправить наружу ему было уже нечего — Скотта рвало все утро, не удавалось даже воды нормально попить. Это были неприятные последствия вчерашнего праздничного вечера. Он всегда терпеть не мог церемонии награждения, но прошлой ночью ему удалось выдержать бесконечный обмен светскими любезностями так, что можно было собой гордиться, и даже ни разу не возникло желания ткнуть себя вилкой в бедро. Когда настало время собственно награждения, он поднялся на сцену над толпой — ему подмигивали, поднимали вверх скрещенные за него пальцы. И тут он допустил единственную ошибку — взглянул на экран телефона.

Перед тем как супермодель достала из золотистого конверта карточку с именем победителя, Скотт полез в карман проверить, не забыл ли он бумажку с благодарственной речью, и, нащупав там телефон, вытащил его, чтобы перевести в беззвучный режим — не хватало еще, чтобы звонок раздался, когда он будет у микрофона. Супермодель уже держала карточку в руке, а Скотт покосился на экран и увидел уведомление о новом мейле. Не удержавшись, тапнул по нему и пробежал взглядом письмо. Когда со сцены прозвучало его имя — «…и награды удостаиваются… Скотт Денни и «Проуэм Партнерс»!», — он поднял глаза и, глядя на восторженные лица коллег, увидел лишь пламя, пожирающее головешки.

Аврелия опять пыталась спалить участок.

Ему все-таки удалось договорить благодарственную речь, а потом он ринулся в бар и напился до чертей.

Сейчас Скотт с сотрудницей дома престарелых остановился в конце коридора у высокой арки — из-под нее доносился меланхоличный перезвон чайных ложек, стучавших о чашки и блюдца. Сотрудница повернулась к Скотту.

— У нее улучшилась речь, — сообщила она, радостно улыбаясь. — И уже нет таких перепадов настроения. Но спрашивать о Терренсе она не перестала, и эта тема ее дестабилизирует.

Скотт кивнул, подавив очередной рвотный позыв и чувствуя во рту привкус желчи.

— Что ж, я вас оставлю наедине. Если будут вопросы, на обратном пути можешь заглянуть ко мне — поболтаем. — Женщина потрепала Скотта по руке и зашагала прочь по коридору.

Скотт прошел под аркой в кафетерий, оформленный, как традиционная британская кондитерская: прилавок со сладостями, столики, накрытые клетчатыми скатертями, и даже меню, написанное мелом на черной доске. На прилавке под стеклянными колпаками были расставлены торты и пирожные; нетронутые отрезанные кусочки лежали на тарелках перед немногочисленными «посетителями». Скотт подошел к тому столику, что притулился у окна.

— Привет, мам.

Кэтрин Денни повернула к нему голову. Она и правда выглядела лучше, чем неделю назад: щеки немного порозовели, а водянисто-голубые глаза обрели более или менее осмысленный взгляд.

— Ты опоздал, — сказала она дрожащим голосом.

— Нет, мам. Всего десять утра. Я пришел раньше.

— Не обманывай меня, не выйдет. — Кэтрин нацелила на него узловатый палец. — Я тебя тут уже битый час жду.

Скотт отодвинул стул и тяжело опустился на него.

— Ладно. Я опоздал. Прошу прощения.

Он заказал кофе и осторожно отпил из чашки. Кэтрин между тем жевала рассыпчатую ячменную лепешку; руки у нее дрожали, и крошки летели на колени.

Теперь надо было как-то убивать время, и Скотт завязал нейтральную беседу. Кэтрин бормотала что-то в ответ, благосклонно покачивая головой на морщинистой черепашьей шее, и у него уже затеплилась надежда, что на этот раз все обойдется, припадка не будет. Но через несколько минут мать осеклась на полуслове, уставилась на него и прищурила глаза:

— Вы кто? — четко и ясно произнесла она.

Скотт со вздохом поставил чашку с недопитым кофе на столик.

— Я Скотт. Твой сын.

— Сын? У меня нет сына.

— Есть, мама, есть.

— О нет. У нас с Терренсом нет детей.

— Есть.

— Ты хочешь сказать, что я вру? — Седые кудряшки грозно затряслись.

Скотт закатил глаза. Он ненавидел эти ее закидоны.

— А где, кстати говоря, Терренс? — громко осведомилась она, оглядев кафетерий.

Старик, сидевший в дальнем углу, вздрогнул и что-то проворчал себе под нос.

— Я жду его тут битый час!

— Терренс не придет, — отрезал Скотт. Обычно он ей подыгрывал, но сегодня не было настроения. — Терренс уехал.

— Уехал? Куда?

— Он нас бросил. Помнишь, мама? Свалил в Гонконг с другой женщиной.

— Что ты такое говоришь?! — Кэтрин затряслась, а ее тонкие, прозрачные, будто обтянутые папиросной бумагой руки на скатерти задрожали мелкой дрожью.

Скотт подался к ней, навалившись на стол, схватил за костлявое запястье и понизил голос до шипения:

— Терренс. Свалил. К черту. Поняла? — Он чувствовал, как его рот сам собой изгибается в усмешке, но уже не мог себя контролировать. — Терренс нас обманывал. Он проиграл все наши деньги, наш дом, нашу мебель и нашу машину. Из-за него нам пришлось поселиться в грязной халупе на окраине города. Ты потеряла всех друзей, а нам с Эдди пришлось уйти из школы. После этого, когда Терренс уже подыхал от стыда, он забрал Эдди и свалил вместе с ним в Азию.

— Эдди? — У Кэтрин забегали глаза, выдавая смятение.

Скотт взял ее за подбородок, заставив смотреть себе в лицо:

— Терренс — подлая тварь.

По щеке Кэтрин скатилась слеза, и бегающий взгляд уперся в стол. Скотт отпустил ее наконец, откинулся на спинку кресла и уставился в окно. Он ждал. И через некоторое время почувствовал на себе ее взгляд.

— Скотти, дорогой, — весело сказала мать, — ты уже выбрал себе вкусняшку?

Он медленно качнул головой:

— Нет еще.

— Давай-ка посмотрим, что там. — Она вытянула шею, разглядывая прилавок. — У них есть бисквит королевы Виктории, «лимонный дождик» и яблочный кекс. Если будешь хорошим мальчиком, я куплю тебе еще и молочный коктейль.

— Гм… Очень сложный выбор.

— Рекомендую яблочный кекс — он тут очень вкусный, хотя с кексами Анджелики ему не сравниться. Знаешь, мои подруги часто шутят, что, если бы не стряпня нашей дом-работницы, они бы к нам ни ногой. — Она подмигнула. — По крайней мере, я очень надеюсь, что это шутка.

«Анджелика…» На душе у Скотта сразу потеплело.

— Больше всего мне нравился ее шоколадный торт, — сказал он, вспоминая, как возвращался по пятницам домой из школы-интерната, а его каждый раз встречал запах выпечки и жареной курицы. Стиральная машина лениво постукивала в углу — как будто в доме билось железное сердце; а в комнате крутилась пластинка — Билли Холидей пела блюз. Скотт оставлял сумку у входной двери и бежал прямиком на кухню, где Анджелика специально оставляла для него миску с остатками крема, чтобы облизать.

— Шоколадный торт? Да что ты в этом понимаешь! — шутливо проворчала Кэтрин. — Впрочем, ты всегда так занят своими проектами, что и поесть толком не успеваешь. Что у нас на этой неделе? Телескоп? Подземный туннель? О, только не птичий госпиталь — во второй раз я этого не вынесу! Все эти перья в доме… Я спустя несколько недель все еще находила тушки в своих коробках из-под обуви. — Она ласково покачала головой. — Скотти, неужели ты и правда думал, что сумеешь их всех оживить?

Скотт заулыбался. Эти путешествия во времени были единственным плюсом маминой деменции. Он вспомнил свою самодельную операционную. Соседский кот вечно подбрасывал полузадушенных воробьев и синиц им на крыльцо, а Скотт их подбирал тайком от всех, заворачивал в туалетную бумагу, прятал в обувных коробках и, когда никого не было дома, проводил хирургические операции с помощью того кухонного инструментария, который удавалось стащить. Неудивительно, что ни одна птичка не выжила.

Кэтрин вдруг поежилась и отвернулась.

— Тебе холодно, мама? — спросил Скотт.

Когда она снова обратила на него взгляд, это уже опять была совсем другая Кэтрин. Глаза сделались холодными и подозрительными.

— Скотт? — проговорила она.

— Да. Привет, мам.

— Что ты здесь делаешь?

— Э-э… я пришел, чтобы…

— Где ты был? — Ее голос сорвался. — Куда ты ходил?

Скотт взмахнул рукой:

— Все в порядке, мам.

Кэтрин оглядела помещение; у нее снова начали трястись руки.

— Где они? Ты их привел?

— Мам…

— Ты привел их? — резко повторила она.

Скотт покосился на дверь в поисках сиделок. Припадок мог, как всегда, начаться очень быстро.

Кэтрин втянула воздух и выпустила его сквозь сомкнутые зубы, как зверь.

— Отвечай! — выпалила она и ударила кулачком по столу так, что зазвенели чашки на блюдцах. — Ты привел их с собой сегодня?

— Нет.

— Почему нет?

— Они…

— Я сказала — почему нет?

— Так, погоди, давай успокоимся…

— Где они?! — Кэтрин уже кричала. Несколько обитателей дома престарелых показались под аркой, привлеченные шумом. — Что ты с ними сделал? Где твоя жена? Где моя внучка?!

Скотт вскочил; у него на лбу выступила испарина — внезапно сделалось жарко, появилось ощущение, что стены сдвигаются и вот-вот его раздавят. Стало трудно дышать. Он попятился, устремив взгляд на пожарный выход в дальнем конце кафетерия. Неожиданно за спиной раздался топот, и в следующую секунду рядом оказался незнакомый сотрудник — на этот раз мужчина.

— Что ты с ней сделал? — верещала Кэтрин, тыкая пальцем в сторону Скотта. — Почему я не могу ее увидеть?

— Тихо, Кэтрин, тихо. — Мужчина сделал знак двум сиделкам, которые пока держались в стороне, и они подошли ближе.

Старуха протянула к ним руки.

— Я хочу повидаться с внучкой! С Аврелией! — взмолилась она.

Сиделки подхватили ее под локти, помогли подняться со стула и осторожно, но решительно повели прочь, мимо прилавка со сладостями, под арку и дальше в коридор.

Скотт, провожавший их взглядом, вздрогнул, когда сотрудник дома престарелых положил ему ладонь на плечо.

— Вы в порядке?

— Да, все нормально. — Он оперся на спинку стула.

— Старикам тяжело терять близких людей, — сочувственно сказал мужчина, уже когда они шли к вестибюлю. — У них это в голове не укладывается.

Скотт рассеянно кивнул — у него в ушах еще звучали крики матери. Как всегда, эти отголоски неслись за ним, как бешеные псы, по коридору, через вестибюль и всю дорогу до города.

Глава двадцать первая. Эмили

Через несколько дней после пожара Эмили отправилась на рынок.

Ближайший городок находился в сорока пяти минутах езды к югу от «Керенсии». Каждую субботу по утрам на главной площади закипала жизнь — все местные фермеры съезжались на рынок со своим товаром, и наведываться туда было любимой обязанностью Эмили: она обожала бродить среди прилавков, пробираться в толпе, касаясь плечами горожан, совершавших покупки и сплетничающих обо всем на свете.

Но припарковаться здесь было сущим мучением. Эмили и при самых благоприятных обстоятельствах не претендовала на звание опытного водителя, а в огромном внедорожнике чувствовала себя и вовсе неуверенно. Крепко вцепившись в рулевое колесо, она выкатилась на изрытую колдобинами парковочную площадку, лавируя среди поставленных как придется машин, отыскала свободное пространство и начала сдавать задом, так сосредоточившись на том, чтобы не снести боковое зеркало красного хэтчбека, что даже не заметила, как подошла пожилая продавщица из сырной лавки и заглянула к ней в открытое водительское окно.

— Le char est arrivé! — радостно констатировала сырная дама, что означало «Танк прикатил!».

Эмили подпрыгнула на сиденье.

— Ага, — сказала она. — То есть oui. Bonjour, madame[29].

Ее «Ленд Крузер» с тонированными стеклами и ревущим мотором действительно был похож на танк, особенно рядом с заполняющими стоянку деревенскими фургончиками. Эмили, впервые явившись на рынок, выделялась в толпе, как муха на свадебном торте. Она привлекла к себе внимание еще до того, как начала делать покупки, а вскоре корявый французский и пачка денег сделали ее звездой — местные фермеры и рыночные торговцы побросали дела и принялись наблюдать за ней. Сначала они посмеивались над симпатичной английской туристкой, которая закатывает глаза, пытаясь вспомнить, как сказать по-французски «яйцо» или «чеснок», а потом обалдело разевали рты при виде того, как она сорит деньгами направо и налево.

После пяти поездок на рынок Эмили уже чувствовала себя местной легендой. Все продавцы величали ее по имени, махали ей и улыбались, а некоторые подбегали поприветствовать, когда она еще не успевала вылезти из машины. «Глядите-ка, — словно бы говорили они друг другу, — богатая иноземная девица явилась искупать нас в деньгах!» Из-за нее спорили, ее звали то к одному прилавку, то к другому, дружно хохотали над шутками, которые Эмили едва понимала, и уезжала она с горой покупок, как королева с дарами после официального визита.

Иногда кто-нибудь вежливо интересовался, где она живет или на кого в здешних краях работает, но Эмили в ответ лишь улыбалась, делая вид, что не понимает вопросов. В договоре о неразглашении, подписанном по просьбе Скотта, она так до конца и не разобралась, тем не менее мысли о необходимости обеспечить семейству Денни конфиденциальность засели у нее в голове прочно. К счастью, разговорного французского (она его учила в школе, в международном детском лагере и напрочь забыла в Лондоне) ей хватало, чтобы уходить от скользких тем и болтать о погоде или просить продемонстрировать товары.

Солнце припекало голые плечи, Эмили бродила между прилавками со списком покупок в руке, вдыхая пьянящую смесь ароматов — свежего хлеба, колбас, сыров, морепродуктов, выпечки и карамели. На серебристых подносах громоздились живописные многоцветные горы gingembre lamelle, loukoum rose, ail confit[30]. Она раздавала хрустящие банкноты одну за другой. У торговца рыбой закупилась мидиями и креветками, а потом смотрела, как дородный усатый француз разделывает гигантскую рыбу-меч и ловко рубит ее на ровные кусочки-филе. У зеленщика Эмили попросила взвесить лимоны и чили, кориандр, имбирь, лук, манго и персики. А сырная дама протянула ей целую гроздь пакетов с рокфором, бри, фетой и на прощание расцеловала в обе щеки.

Принимая в качестве бонуса кусок соленого масла, Эмили заметила в толпе знакомое лицо — Ив стоял возле boucherie[31], разглядывая куски говядины и свинины так, будто никогда в жизни не видел сырого мяса. На руке у него небрежно болталась продуктовая сумка. Эмили почувствовала к нему жалость — бедолага, он выглядел неуклюжим и беспомощным здесь, как великан на детской площадке.

Вдруг Ив вскинул взгляд и быстро отвел его в сторону — Эмили стало ясно, что он ее увидел, но притворился, что не заметил. Она усмехнулась, подумав: «Вот уж нет, так просто ты от меня не отделаешься», — и замахала рукой, громко окликнув:

— Ив! Эй! Привет!

Француз вздрогнул всем телом, округлив глаза. Вид у него был перепуганный и одновременно виноватый — словно какие-то правила запрещали ему вступать в общение вне работы. Эмили помахала еще раз, твердо вознамерившись добиться хоть какого-то отклика — в конце концов они были коллегами, — но Ив с каменным лицом развернулся и стремительно исчез в толпе.

Эмили, пожав плечами, положила масло в корзинку. «Чудак он все-таки», — подумала она и, решив, что этому злыдню не удастся испортить ей настроение, счастливо вздохнула. Ну кто бы ей раньше сказал, что когда-нибудь она будет чувствовать себя во Франции как дома — ни за что бы не поверила! И вот сейчас она здесь, разгуливает по рынку, болтает с местными жителями и ощущает себя одной из них.

Эмили забралась обратно в свой le char[32] — легкая, как облачко, слегка разморенная жарой и без малейших сожалений о том, что всей этой восхитительной еды, которую она накупила, слишком много для двух женщин и одного ребенка и что большая часть продуктов в конце концов окажется в мусорной корзине.

* * *

На обратном пути в «Керенсию», как раз перед поворотом, за которым должна была пропасть сотовая связь, Эмили полезла в сумочку за телефоном. Рыночная суета слегка развеяла ее тоску по дому, но мысли о родителях все же остались — как отпечаток пальца на запотевшем стекле.

Когда Джулиет ответила на звонок, Эмили, услышав знакомый голос, чуть не прослезилась.

— Эмили? Это ты?

— Да, я. Привет.

— О господи боже мой! Где ты? — Теперь голос приемной матери звучал нервно и резко.

— Во Франции. У меня же новая работа, помнишь?

— Какая новая работа? И постой-ка, ты сказала — во Франции?!

Эмили закатила глаза. Типичная история — они никогда не слушают.

— Я тебе обзвонилась, — продолжала тараторить Джулиет, — но твой телефон всегда выключен. Мы с отцом тут умирали от беспокойства — думали, с тобой случилось что-то ужасное.

— О чем ты говоришь? — Ухмылка на лице Эмили вдруг исчезла. — Я… я же сказала, что со мной какое-то время будет трудно связаться.

— Неужели? Я что-то не припомню. Когда ты звонила? Ты разговаривала с Питером? Это точно была не я, потому что не забыла бы о твоем намерении переехать во Францию!

— Я не переехала, то есть не совсем. Я просто получила здесь…

— Эмили, ты в последний раз давала о себе знать шесть недель назад. И все это время мы понятия не имели, где ты. С тобой могло произойти что угодно! Мы уже готовы были писать заявление в полицию. Ты вообще проверяешь свою почту?

— Нет, я… Послушай, не о чем беспокоиться, со мной все в порядке. Здесь так чудесно и…

— Не о чем беспокоиться?! Дорогая, да мы с ума сходим! И где это — «здесь»?

— Я же давно сказала, блин, что еду во Францию!

— Ты этого не говорила.

— Говорила! Я работаю на одну семью. Живу в их доме. Я же все это тебе рассказывала!

— Нет, не рассказывала.

Эмили одолели сомнения. Она поставила родителей в известность, точно. Позвонила Джулиет сразу после первого разговора со Скоттом.

«О нет, стоп…» Она позвонила, но включилась голосовая почта. Эмили решила, что не будет надиктовывать сообщение, а просто перезвонит позже. И конечно же, не перезвонила… Так ведь? «Вот дерьмо…» Неужели она улетела во Францию, не предупредив родителей?

— Ладно, тогда сейчас расскажи хотя бы, что это за семья, — потребовала Джулиет.

Эмили твердо решила стоять на своем: она заранее сказала родителям, куда собирается ехать и чем там будет заниматься, просто они, как обычно, все ее слова пропустили мимо ушей. Поэтому она заговорила наигранно терпеливым тоном, каким объясняют элементарные вещи малым детям:

— Это респектабельная британская семья, владеющая участком земли во Франции. На главу семьи я работала в Лондоне. Он крутой.

— «Крутой»?! Эмили, что это за человек? Мне категорически не нравятся твои новости!

— Да господи, говорю же: у меня все хорошо. Просто отлично! Расслабься.

— О, ты предлагаешь мне расслабиться?! Моя дочь исчезает без следа, после того как позвонила и сказала, что попала в беду, и я должна расслабиться?

На дальнем плане Эмили слышала голос Питера — он топтался рядом с женой, пытаясь вклиниться в разговор, и задавал вопросы.

— Да-да, это Эмили, — сказала Джулиет мимо трубки. — Тише, Питер, ради бога, я ее не слышу. Эмили, твой отец хочет знать, чем именно ты занимаешься в этом французском доме. В чем состоит твоя работа?

Эмили сделала глубокий вдох.

— Ну, у меня тут полно обязанностей, — сказала она ровным голосом. — Скотт, мой босс из Лондона, нанял меня помогать своей жене — содержать в порядке участок и…

— Ты что, уборщица? Питер, она уборщица!

— Я не уборщица.

— Тогда кто ты?

— Ну, кто-то вроде… — Эмили замолчала, подбирая слова, чтобы обозначить свою должность при семействе Денни: персональный покупатель, маляр-декоратор, компаньонка? — Скажем, я личная помощница на полном довольствии.

— Что? Что это значит? Ты сказала, что живешь с этими людьми? Послушай, Эмили, я считаю, тебе надо немедленно вернуться домой. Немедленно! Мы с отцом действительно очень беспокоимся. Мы думаем, то, что с тобой происходит… Как это называется? Питер, я забыла… Она летит в бездну!

— Никуда я не лечу, — сказала Эмили. — И я действительно всем довольна. Мне нравится эта работа, к тому же у меня все отлично получается.

— Что именно получается?

Эмили вздрогнула, услышав в голосе Джулиет насмешку. Ее приемная мать явно была убеждена, что она попала в какую-то полигамную секту или вроде того.

— Чем бы ты там ни занималась с этими людьми, дорогая, могу с уверенностью сказать, что это не поможет тебе сделать карьеру. Я понимаю — тебе был необходим небольшой отпуск, но возвращайся, пожалуйста, поскорей.

— Это не отпуск, я…

Послышались какие-то восклицания, Джулиет возмущенно зашипела мимо трубки:

— Питер, прошу тебя, потише, я же разговариваю! Подожди, Эмили, я сейчас разберусь с твоим отцом…

Тут они устроили какую-то возню — в динамике зашуршало и затрещало, потом в ухе Эмили зазвучал голос Питера с неистребимым йоркширским акцентом:

— Послушай-ка меня, Эмили. Возвращайся домой. Твоя мать так переживает из-за тебя, что скоро совсем разболеется.

— Это ее личная проблема.

— Послушай, милая, скажу честно — мы все надеялись, что рано или поздно ты бросишь эту свою дурацкую затею стать актрисой.

Эмили закрыла лицо рукой — Питер собрался разра-зиться очередной занудной нравоучительной речью.

— Ни к чему хорошему это тебя не привело бы, — продолжал он, — и нам всем это было ясно. Однако мы также надеялись, что ты займешься чем-то более важным и полезным.

— Но…

— Послушай, ты же умная девочка. Могла бы найти хорошую работу, зарабатывать приличные деньги и наладить свою жизнь. Но ты по-прежнему занимаешься какой-то ерундой. Тебе уже не восемнадцать, детка. Пора повзрослеть!

— Это хорошая работа! Вот что я пытаюсь вам сказать, но вы не желаете слушать!

— Нет, Эмили, это ты не желаешь слушать. Ты никогда нас не слушала, и посмотри, к чему это тебя привело.

— Да, посмотри, к чему это меня привело! — выпалила Эмили. — Я счастлива, довольна и далеко от вас обоих!

Она дала «отбой» и ударила кулаком по рулевому колесу. «Каждый раз так…» Каждый раз, когда ей удавалось встать на ноги, Питер и Джулиет находили новый способ усадить ее обратно в лужу. Эмили отшвырнула телефон на пассажирское сиденье.

Через три минуты она снова взяла мобильник. В мире был всего один человек, с которым ей сейчас хотелось пообщаться, — единственный, кто сумел бы ее понять. Она открыла почту и написала письмо Скотту.

* * *

В «Керенсии» Эмили перетащила все покупки из машины на кухню гостиного дома, а то, что Нина просила купить специально для нее и Аврелии, сложила отдельно, в большую корзину для пикника. Затем отнесла корзину к семейному особняку, обошла его по боковой тропинке и поставила покупки на столик в патио, как обычно. Она уже собиралась уходить, когда за спиной хлопнули двойные двери.

— Эм! У тебя все в порядке?

Девушка обернулась — Нина вышла из спортзала и стояла на крыльце, ведущем в патио. На ней были шорты и спортивный топик, в одной руке — полотенце, в другой — бутылка с водой. И от одного лишь взгляда на нее у Эмили в душе словно что-то сломалось и сдвинулось, как будто треснула и развалилась гигантская льдина в океане. Девушка поникла головой и спрятала лицо в ладонях.

— О боже, милая, что случилось?

Нина положила ладонь ей на плечо, и стало еще хуже — Эмили всхлипнула. Смутившись окончательно, она встряхнула головой и вытерла нос тыльной стороной ладони.

— Ничего, прости. Просто поговорила только что с родителями. — Она шмыгнула носом. — Я правда в полном порядке.

Нина открыла было рот, чтобы спросить что-то, но передумала.

Позади них открылась кухонная дверь, и показалось бледное личико Аврелии.

— Все хорошо, Земляничка, — сказала Нина. — Иди почитай книжку, я приду через несколько минут, о, кей?

Аврелия недовольно надула губки, но спорить не стала и снова исчезла за дверью, которая затворилась за ней с тихим щелчком.

Нина промокнула лицо полотенцем и увлекла Эмили за собой на залитую солнцем полянку рядом с огородом.

— Садись, — сказала она, опускаясь на землю, скрестила ноги и похлопала по траве рядом с собой.

Эмили послушно уселась, а в следующую секунду обнаружила, что уже говорит и не может остановиться — говорит обо всем, не только о звонке родителям. Об исключительной способности Джулиет пропускать мимо ушей все аргументы. Об озадаченном, почти испуганном выражении лица, которое появлялось у нее, стоило Эмили открыть рот. О том, что Питер никогда не смотрел ей, Эмили, в глаза, и о том, что от него всегда исходило почти ощутимое неудовольствие, как пар из-под капота автомобиля. Она рассказала о своей многолетней уверенности, что с ней что-то не так, что ее жизнь не имеет ни цели, ни смысла. Призналась, что порой у нее бывают приступы ярости без видимой причины и она не может это контролировать.

Нина молчала, внимательно слушая.

Когда Эмили выговорилась наконец, ей сразу сделалось неловко. Она примолкла, жалея о своей болтовне, и уставилась вниз, в траву, в надежде, что земля разверзнется и можно будет провалиться от стыда.

— Так. Вот что я думаю, — начала Нина, вытянув перед собой длинные ноги. — Ты, Эмили Праудман, — прекрасная, чудесная, творческая, любознательная девушка. Ты добрая, щедрая, и с тобой всегда весело. Еще ты очень умная. Но ты привыкла считать себя жертвой.

Эмили потянулась к маргаритке и сорвала ее.

— Ты всегда ищешь, кого бы обвинить в своих бедах — родителей, актерских агентов, режиссеров, проводящих кастинги, да кого угодно. Но вот что очевидно: сейчас, в данный конкретный момент своей жизни, всё, что тебя окружает, ты выбрала сама.

Эмили один за другим отрывала лепестки маргаритки: «Любит, не любит, любит, не любит…»

— Ты выросла в привилегированной стране, — продолжала Нина. Она сидела, упершись локтями в колени; светлая челка свесилась на глаза. — Получила хорошее образование, тебе были открыты все экономические возможности. В твоей власти было выбирать, как ты дальше будешь жить и, что еще важнее, как ты будешь относиться к собственной жизни. Ты не жертва. Ты можешь управлять обстоятельствами, просто еще не поняла этого.

Эмили вытерла нос тыльной стороной ладони.

— Я поняла, — солгала она. — Я знаю, что могу делать то, что хочу. Просто… мне хочется, чтобы мои родители хоть немного мною гордились.

Нина вздохнула:

— Ну, это, конечно, было бы здорово, но знаешь, что я усвоила с годами? Если ты ждешь, чтобы окружающие одобрили какие-то твои решения, так можно прождать очень долго. Одобри их сама. Гордись собой.

Эмили сорвала еще одну маргаритку. Лепестки отрывались с чуть слышным хлопком и один за другим падали на землю.

Нина слегка толкнула ее плечом:

— Я тобой горжусь.

Эмили шмыгнула носом.

— Да уж, наверняка. Потому что мое бегство было очень смелым решением.

— Ты ведь не сбежала. И это первый шаг к осознанию твоей собственной силы и воли.

— Но я именно бегу, когда привычная жизнь рушится. Я даже не предупредила родителей, что уезжаю.

Нина замерла:

— Не предупредила?

— Не-а.

У Нины на лице явственно читалось: «Ай-яй-яй…»

— Вот видишь? — вздохнула Эмили. — А теперь мне вроде как некуда возвращаться.

— Ну ладно, возможно, это был не самый разумный твой поступок, — улыбнулась Нина. — Но задай сама себе вопрос: ты бы хотела вернуться к родителям? Ты была там счастлива?

Эмили медленно покачала головой, подумав, насколько проще и приятней ей жилось бы, если бы ее удочерил кто-нибудь вроде Нины, а не Джулиет с Питером. Будь Нина ее приемной матерью, Эмили всегда чувствовала бы любовь, заботу и поддержку, ее бы принимали такой, какая она есть. Споры разрешались бы спокойно и быстро, со взаимным уважением вместо сдерживаемой ярости и хлопанья дверями. «Я останусь при своем мнении», — всегда говорила Джулиет, поворачиваясь к Эмили спиной.

— Все будет хорошо, — сказала Нина, обняв девушку за плечи. — А если твоя мечта воплотилась не совсем так, как ты рассчитывала, просто придумай себе новую.

Эмили вздохнула:

— Новую мечту?

— Ну конечно.

— А если она тоже окажется полной ерундой, как и предыдущая?

Нина пожала плечами:

— Посмотри вокруг.

Эмили посмотрела. «Керенсия» была бесконечно прекрасна. Перед ней цветущие кусты и клумбы стекали, как водопад, к океану, а позади струились вдаль рекой пышные кроны деревьев. Воздух трепетал от крылышек пчел и стрекоз, а золотые лучи солнца подсвечивали стены двух особняков, и казалось, что они светятся изнутри, как фонарики. Эмили сделала вдох — и грудную клетку наполнил тот же свет.

— Это похоже на полную ерунду?

Эмили, улыбаясь, качнула головой:

— Нет.

— Вот и я так думаю.

* * *

Тем же вечером, после ужина, они вынесли кинопроектор на лужайку и натянули простыню вместо экрана между деревьями. Потом все уютно устроились на целой горе подушек — Эмили справа, Нина слева, а Аврелия посередине — и смотрели старую комедию «Долговая яма», о парочке, купившей огромный обветшалый дом, который начал разваливаться, как только они туда заселились. Дружная компания зрителей жевала попкорн и хохотала до слез над злоключениями Тома Хэнкса и Шелли Лонг[33]. У них двери то и дело отваливались с петель, Том застревал в дыре в полу, Шелли отбивалась от пробравшегося в дом енота, а ванна провалилась на нижний этаж.

Позже, поднимаясь по лестнице в свою спальню, Эмили думала, до чего же правильно сказала Нина. Она, Эмили, именно там, где ей нужно быть. Она сделала верный выбор — судьбоносный выбор — и принимала это решение по своей воле, как будет принимать и все остальные решения впредь.

Умывшись и почистив зубы, она залезла под одеяло и поставила телефон на зарядку. Скотт не ответил на письмо, которое она отправила днем, — по крайней мере, не успел это сделать до того, как опять пропала сотовая связь. Но, возможно, это и к лучшему. После разговора с Ниной ее посетило странное чувство — письмо, выглядящее вполне невинным в тот момент, когда она его отправляла, теперь казалось почти предательским. Возможно, это была плохая идея — общаться со Скоттом за спиной у Нины.

А может быть, вообще не стоит пользоваться здесь телефоном? Зачем ей это надо? Звонок родителям обернулся для нее сплошным расстройством. Кроме того, она много чего разболтала о своей работе в «Керенсии» — Эмили не вполне понимала, что можно об этом рассказывать, а что нельзя, согласно договору о конфиденциальности, который подписала по просьбе Скотта, толком не прочитав. Но главное — Скотт и Нина не хотят, чтобы подробности их частной жизни на участке во Франции обсуждались незнакомыми людьми.

Приняв очередное решение, она встала с кровати и выдернула зарядное устройство из розетки, затем вместе с телефоном положила его на верхнюю полку платяного шкафа и накрыла стопкой одежды.

Глава двадцать вторая. Скотт

С заднего сиденья автомобиля Скотт смотрел в лобовое стекло на замызганный кузов автобуса. До сих пор на обратном пути из дома престарелых все шло довольно гладко — его персональный водитель со знанием дела объезжал забитые машинами улицы по переулкам, но даже GPS перестал справляться со своей задачей, когда они добрались до района Хаммерсмит.

— Что там такое? — спросил Скотт. По бокам обзор ему заслоняли грязные, ревущие моторами грузовики.

Водитель постучал по экрану на приборной доске.

— Похоже, какие-то проблемы с метро. Ведутся работы рядом со станцией «Пикадилли», на Кольцевой и на Окружной.

Скотт взглянул на часы. До первой деловой встречи оставалось еще много времени, так что вынужденная задержка не станет причиной опоздания, но после визита к матери у него вдруг резко усилилось состояние похмелья и разыгралась клаустрофобия. Имя брата он до сего-дняшнего дня не произносил много лет, и от него на языке остался горький привкус.

Скотт тяжело сглотнул и поерзал на сиденье. Вот только этого не хватало — намертво застрять в вонючей душной «пробке».

И тут телефон завибрировал — пришло письмо. Имя отправителя отозвалось прокатившейся по всему телу волной удовольствия, смешанного со страхом.

Привет, это я. Возвращаюсь с рынка и вот, решила тебе написать. Извини, что до сих пор не отчиталась о том, как у нас идут дела, но сам ведь, наверное, знаешь, как тут со связью — ни одной «палки» на телефоне. Надеюсь, хоть Нина держит тебя в курсе. Ну, так или иначе, дела идут прекрасно! Погода чудесная. Il fait du soleil![34] У нас было несколько неприятных эпизодов (наверное, ты слышал о пожаре?), но в целом жизнь идет полным ходом. Если честно, сегодня у меня настроение не очень (проблемы с предками — они такой шум устроили, как будто я попала в религиозную секту), но, может, это просто уединенная жизнь в конце концов на меня подействовала. Уверена, долго это не продлится! Вообще даже не знаю, зачем я тебе пишу и что собираюсь сказать — просто хотелось немного пообщаться. У тебя чудесный участок, и для меня большая честь проводить время с твоей семьей. Не могу дождаться, когда ты приедешь и сам посмотришь, какую красоту мы навели в гостином доме. Ого-го!

Автобус впереди дернулся вперед на несколько дюймов и опять встал как вкопанный. Водитель Скотта, включив кондиционер, вытер вспотевший лоб рукавом.

Позади него Скотт перечитал послание Эмили и в глубокой задумчивости откинулся на спинку сиденья. Это хорошо, что ей захотелось с ним пообщаться. Но можно ли ее внезапное уныние считать отдельным эпизодом? Просто плохой день? Нина говорила ему, что на участке все идет хорошо, они с Эмили отлично поладили. Что, если Нина его обманула?

Он открыл список контактов, несколько секунд смотрел на номер Эмили и сунул мобильник обратно в карман. Затем снова достал. Когда трафик наконец сдвинулся с места, Скотт написал два мейла — один Верити и один Нине. Решил заранее поделиться с ними своими планами, чтобы уже не передумать.

В эти выходные он точно полетит во Францию. Слишком долго там не был.

Глава двадцать третья. Эмили

— Он приедет, — объявила Нина однажды утром с лучезарной улыбкой и сияющими глазами. — В эти выходные.

И жизнь в «Керенсии» закипела.

Нина немедленно начала метаться по гостиному дому, составляя списки задач и покупок — где что вымыть и вычистить в первую очередь, какую мебель заказать. Распоряжения она выкрикивала, как выведенная из себя школьная училка. Казалось, Нина потрясена царящим в доме хаосом.

— Все нужно привести в порядок сейчас же! — кричала она, перебегая из одной спальни в другую. — Здесь так грязно! Уму непостижимо! — Переставая суетиться, Нина замирала, уставившись в пространство и нервно теребя пальцы.

Эмили наблюдала, как она, морщась от отвращения, с треском складывает садовые кресла и швыряет их на лужайку. Гора мусора неумолимо росла, пополняясь столиками, скамеечками и зеркалами, полотенцами, подушками и покрывалами. Потом приехал Ив на грузовичке и все это куда-то увез. На следующий день он появился опять с заменой для всей этой рухляди. Когда новые приобретения Нины были распакованы и расставлены-разложены, Эмили удивилась, к чему весь этот сыр-бор — Скотт не казался ей человеком, которого заботит, какие подушки на диванах — только что из магазина или слегка помятые. Но Нина выглядела такой взбаламученной, что она решила держать язык за зубами и делать, что прикажут. К тому же ей и самой нужно было как-то совладать с нервами. «Он едет, едет», — постоянно крутилось в голове, и в животе все переворачивалось.

В день приезда Скотта Эмили с самого утра почувствовала, что достигла уровня волнения и энтузиазма Нины. Она тоже принялась метаться по гостиному дому, пылесосить, протирать пол, заправлять кровати, взбивать подушки, и сердце у нее колотилось так отчаянно, что, казалось, выпрыгнет изо рта. Когда вроде бы уже нечего было делать, Эмили придумывала себе новые задачи — просто для того, чтобы занять руки. Она нарвала цветов и расставила букеты в вазы, передвинула в кухонных шкафчиках все кувшины и банки, расправила полотенца на поручнях в ванных, выровняв их с маниакальным усердием. И все это время она представляла, как Скотт на машине въезжает в ворота. Девушка снова и снова ругала себя за неуместный мандраж, но не могла справиться с эмоциями. У нее даже кожу покалывало от нетерпения.

Наконец и в списке самых бесполезных задач не осталось ни одного невыполненного пункта, и Эмили принялась бесцельно бродить, глядя по сторонам и соображая, что бы еще такое сделать. Нину и Аврелию она нашла на летней кухне, но ей показалось, им вдвоем так уютно, что она не решилась нарушить их уединение и обошла кухню стороной, направившись к полянке.

Эмили подняла с травы инвентарь для игры в шары, отнесла все в игровую комнату, затем вернулась и нашла забытые на полянке одеяло для пикника и два полотенца из душевой бассейна. Она хотела забрать их в гостевой дом и выстирать, но тут заметила еще одно полотенце и мокрый купальник, валявшиеся на ступеньках крыльца семейного особняка. Охнув: «Аврелия, ну честное слово, нельзя быть такой растеряхой!» — девушка пошла их подобрать, но на крыльце задумчиво остановилась — ее вдруг охватило любопытство.

«Интересно, как там, внутри? — подумала Эмили. — Как выглядят второй этаж и спальни? Как там пахнет? На каком постельном белье они спят?» Ей удалось увидеть лишь крошечную часть личного пространства Скотта, вернее, его совместной жизни с Ниной. Этого не хватало даже для того, чтобы нарисовать картинку в своем воображении.

Она обернулась к бассейну — Нина и Аврелия по-прежнему хлопотали на летней кухне.

Девушка знала, что не имеет права входить в семейный особняк, но она прожила в «Керенсии» уже шесть недель. Быть может, теперь в плане запретов уже все обстоит иначе? Они с Ниной стали близкими подругами. Значит, она заслужила хоть немного доверия, правда же? Еще раз посмотрев в сторону бассейна, Эмили открыла входную дверь особняка и заглянула внутрь.

Гостиная не изменилась со дня ее приезда: старинная мебель, богатый декор и тонкий слой пыли на всем. Интересно, для чего они используют эту комнату? Неужели правда для гостей? Или Скотт обычно скидывает здесь ботинки, забирается с ногами на оттоманку — и давай читать книжку? А Нина пристраивается рядом, положив голову ему на плечо?

Эмили сделала шаг внутрь, охваченная внезапным желанием увидеть больше. Перекинув подобранные полотенца на другую руку, она взглянула на лестницу. Почему бы, собственно, ей не подняться на второй этаж и не взглянуть, нет ли еще чего для стирки? Ведь это будет любезно с ее стороны, так? У Нины сейчас столько хлопот, она наверняка будет благодарна за помощь.

Девушка прошлась по гостиной и остановилась у первой ступеньки. В доме стояла звенящая тишина. Затаив дыхание и время от времени замирая, Эмили медленно одолела пролет. Она чувствовала себя забравшейся в чужое жилище кошкой-воришкой.

На верхней ступеньке девушка остановилась и огляделась, жадно выхватывая взглядом каждую деталь. Медленно выдохнув, она вдруг поняла, что ожидала найти тут какой-то большой секрет, важную причину, по которой ей закрыт доступ на эту территорию, но перед ней был обычный второй этаж обычного дома — сногсшибательно прекрасного и стильного, но всего лишь дома.

Коридор здесь оказался длинный, с паркетом и белыми стенами. Солнечный свет лился сквозь огромное венецианское окно, выходящее на запад. Выглянув из него, Эмили увидела розовый сад и еще один — с каменными горками, а потом океан и бассейн. Если бы она наклонилась над балюстрадой узкого балкончика, могла бы разглядеть и Нину с Аврелией, занятых украшением летней кухни. Слева от нее находились четыре закрытые двери, тоже белые, с серебристыми витыми ручками. Справа — еще две двери. Осторожно положив стопку мокрых полотенец на пол, она выбрала наугад одну комнату и вошла.

Это была роскошная спальня: пол с деревянным настилом цвета слоновой кости, ростовое зеркало, шкаф со множеством ящичков. Пышные подушки громоздились на уютной кровати. В углу стояла кадка с высоким растением. «Гостевая комната», — подумала Эмили.

Она вышла в коридор, закрыв за собой дверь. Нажав на следующую дверную ручку, Эмили оказалась в другой спальне, попросторнее. Здесь тоже была кровать — больше, чем в первой, — гигантский зеркальный шкаф, люстра и широкий балкон. Внутренняя дверь вела в гардеробную. Решив, что это еще одна комната для гостей, девушка повернулась к выходу, но краем глаза заметила что-то розовое — это оказался сарафан без бретелек, небрежно брошенный на кресло. Любимая одежда Нины.

Эмили огляделась повнимательнее. На прикроватной тумбочке рядом с баночкой увлажняющего крема лежала потрепанная книжка, а на бронзовом завитке вмонтированного в стену светильника над кроватью висело ожерелье.

Девушка пересекла комнату, взяла розовый сарафан — почти с благоговением — и, приложив его к себе, повертелась перед зеркалом. Возможно, если она немного сбросит вес и коротко пострижется… Откинув назад волосы, она вздернула подбородок, втянула живот, выпрямила спину. Затем, не осознавая, зачем это делает, поднесла сарафан к лицу и глубоко вдохнула его запах. Пахло Ниной. И еще немного затхлостью и нафталином.

Положив сарафан обратно на кресло, Эмили снова огляделась в полной тишине. Если Нина здесь спит, значит, и Скотт тоже, но спальня почему-то не выглядела семейной. Более того, это помещение казалось и вовсе нежилым — все покрывал слой пыли, а занавески были на вид как новенькие. Она провела пальцами по покрывалу, представив себе, как Нина откидывает его и забирается под одеяло. Интересно, с какой стороны кровати предпочитает спать Скотт — слева или справа? И как он спит — на животе или сворачивается калачиком на боку?

Отвернувшись от супружеского ложа, Эмили скользнула задумчивым взглядом по мебели. Здесь все было бежевое или белое и безупречно вписывалось в интерьер. Картинка выглядела идеальной… но было в ней что-то странное, не поддающееся определению. Теперь, когда Эмили об этом задумалась, ей уже казался странным весь семейный особняк.

Она, поежившись, вышла из комнаты. В коридоре выглянула из окна — Нина и Аврелия были всё там же, у бассейна, но Эмили понимала, что задерживаться в доме ей не следует.

«Ну, еще одну комнатку…» Она открыла третью дверь. За дверью была очаровательно оформленная, но очень грязная ванная. Великолепный кафель — синие и белые плитки, все с разным орнаментом — местами посерел от плесени; огромное зеркало покрылось пятнами и сеточкой трещин. В углу стояла гигатская ванна на четырех ножках. Эмили подошла ближе, посмотреть, насколько она глубокая, — и ахнула. Вся нижняя половина внутренней поверхности была серо-бурого цвета, с более темной окантовкой по периметру. Эмили наклонилась и коснулась ее пальцами — ванна оказалась сухой. Эмаль выглядела так, будто грязь пробовали отскоблить, но ничего не вышло, этот серо-бурый цвет въелся в нее намертво, словно ванну регулярно наполняли чернилами.

Что-то пушистое вдруг коснулось голых пальцев ноги, и девушка вздрогнула, мысленно взмолившись: «Только не мышь! Пожалуйста, не мышь!»

Посмотрев вниз, она увидела торчащий из-под ванны край полотенца — светло-голубого с маленькими желтыми цветочками. Эмили подняла его, решив, что сейчас проверит корзину для грязного белья и сразу уйдет. Но тут скомканное полотенце развернулось у нее в руках. Оно было вымазано какой-то черно-красной субстанцией.

Эмили отбросила полотенце, будто оно ее укусило. «Да что это такое?!» Затем присела рядом на корточки — рассмотреть поближе — и принюхалась. Запаха не было. Субстанция оказалась засохшей. «Это что, кровь?» Но пятна выглядели слишком темными, на кровь было непохоже.

Сворачивая полотенце, Эмили в очередной раз вспомнила, что формально пришла сюда за бельем для стирки. Она достала из стоявшей рядом на полу ивовой корзины еще два полотенца, собралась уходить, но выпрямилась слишком быстро — голова закружилась, девушка потеряла равновесие, пошатнулась и ударилась лбом об угол большого деревянного шкафа. Она вскрикнула, а дверцы шкафа от удара открылись, и Эмили застыла на месте, увидев, что там внутри.

Полки были забиты рядами пузырьков и картонных упаковок. Здесь хранились тысячи таблеток, мази и лосьоны, ватные тампоны, шприцы, запаянные в пластик, бинты, ножницы, бутылочки с какой-то жидкостью… Это была самая огромная аптечка в мире. Не аптечка — забитая под завязку всем необходимым для первой помощи домашняя аптека.

Эмили потрогала высокий штабель одинаковых белых коробочек — они слегка зашатались, погромыхивая содержимым в качестве предупреждения.

Девушке вдруг стало очень неуютно. Она сунула полотенца обратно в ивовую корзину. С какой стати она вообще явилась в ванную Нины и позволила себе рыться в ее вещах? Ее сюда не приглашали. У нее нет права здесь находиться.

«Уходи, — приказала она себе, обретя наконец способность ясно мыслить. — Тебя здесь быть не должно».

* * *

Эмили, уверенная, что ее уже хватились, шагала к летней кухне, мысленно сочиняя извинения и оправдания, но Нина была слишком занята Аврелией, опять пребывавшей в дурном настроении, и даже не заметила отсутствия помощницы. Сегодня у них явно что-то не заладилось с самого утра: Аврелия капризничала, с тех пор как проснулась раньше времени, на кухне запустила завтраком в стену и хлопала дверями напропалую еще до того, как рассвело, так что Нине пришлось занять ее творческим проектом, чтобы немного успокоить. Сейчас длинный обеденный стол на летней кухне был завален карандашами, листами бумаги, ножницами, а под крышей беседки уже красовался баннер: на бечевке висело пять красочных рисунков и вырезанные из бумаги яркие буквы, которые складывались в приветствие: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, ПАПОЧКА!»

— Давай я с ней посижу, мы всё закончим, — предложила Эмили. Несмотря на то что ее не застукали в хозяйском доме, она считала необходимым как-то искупить свою вину.

Нина, уже уставшая и благодарная за помощь, кивнула, поспешно направившись к дому — пошла выбирать вино к ужину.

Эмили пододвинула стул поближе к Аврелии и посмотрела на картинку, которую та только что дорисовала.

— Кто это, Аврелия? — Она указала пальцем на маленькую фигурку из палочек и кружочков. На фигурке было ярко-розовое платье. — Это твоя мама?

Голова девочки качнулась вниз и вверх.

— Какая прелесть. А это кто?

Рядом с фигуркой в розовом была еще одна — с черными волосами и в черном костюме.

— А это, наверное, папа. У тебя чудесно получилось! Очень похоже! — Эмили с энтузиазмом похлопала в ладоши.

Аврелия взглянула на нее так, будто хотела сказать: да ладно тебе, это же просто человечки из палочек и кружочков.

Но Эмили не смутилась и указала на свинью и лошадь, парящих в верхнем левом углу:

— А здесь у нас Себастиан и Фрэнсис Бекон, да? Очаровательно. А это кто?

На картинке был третий человечек — с копной желтых волос и огромным красным улыбающимся ртом.

Аврелия ткнула тонким пальчиком в грудь Эмили.

— Я?! Боже мой, не знала, что я такая хорошенькая! — Эмили ласково потрепала девочку по плечу, и обрадовалась тому, что она не отшатнулась. Теперь Аврелия мирилась с ее прикосновениями, если они были легкими и недолгими. — Прекрасная картинка, детка, но, по-моему, тут кое-кого не хватает. Ты забыла нарисовать себя.

Между темными бровями Аврелии появилась складка. Девочка указала на серое пятно в правом углу.

Эмили уставилась на пятно. Под серым клубком из штрихов и кривых линий просматривался контур третьего, самого маленького, человечка.

— О, милая, ты себя зачеркнула? Не получился рисунок? Ничего страшного, попробуй еще раз, я тебе помогу.

Аврелия недовольно запыхтела и откинулась на спинку стула.

Эмили взяла чистый лист бумаги, но остановилась и еще раз посмотрела на серое пятно. Вверху карандашные штрихи были жирными и темными, а прямо над фигуркой она разглядела лиловую дугу. Внизу, под фигуркой, был голубой кружок, так густо закрашенный, что грифель карандаша в этом месте чуть не прорвал бумагу. Над серым пятном, выше жирных черточек, красовались два ярко-желтых зигзага.

Аврелия себя не зачеркнула, догадалась наконец Эмили. Это вовсе не пятно. Это туча. А черточки — дождь. Голубой кружок внизу — лужа, лиловая дуга — зонтик, а зигзаги — молнии. Аврелия нарисовала шторм.

Теперь рисунок о чем-то смутно напоминал Эмили, но она никак не могла понять, о чем именно… а потом вдруг память вернулась ослепительной вспышкой, от которой почти физически стало больно. Она, маленькая, с пухлыми щечками, слегка напуганная, снова сидела в кабинете доктора Форте за круглым столом с бумажной скатертью. Перед ней лежали карандаши и фломастеры, стояли баночки с краской. Руки у Эмили были испачканы черным.

«Отличная работа, Эмили. Расскажешь мне о своей картинке?»

На листе бумаги — каляка-маляка, клубок из черточек и кривых линий.

«Что ты нарисовала?»

Стены — белые. Окна и двери распахнуты, по комнате гуляет ветер.

«Что ты сейчас чувствуешь?»

Доктор Форте улыбается и протягивает к ней поднятую вверх раскрытую ладонь.

Бамс!

Ладошка Эмили после этого дружеского бамса вся красная, кожу покалывает.

Шлепок по руке вернул ее обратно — к бассейну, на летнюю кухню, за обеденный стол. Эмили повернула голову — Аврелия сидела на прежнем месте и сверлила ее злобным взглядом.

— Прости, милая… — Девушка замолчала. У нее кружилась голова, мысли путались. — Прости, я задумалась. Что будем делать? Нарисуем что-нибудь вместе? — Положив на место картинки со штормом чистый лист бумаги, она придвинула к себе коробку с цветными карандашами.

Не отрывая глаз от Эмили, Аврелия взяла оранжевый карандаш и чуть ли не воткнула его в бумагу.

Эмили шумно втянула воздух — ее вдруг охватил озноб. Еще одно воспоминание: она опять в кабинете доктора Форте, но на этот раз с ними Джулиет. Женщины тихо беседуют поверх головы Эмили. «Ее травма скрыта глубоко в подсознании, — говорит доктор Форте, — теперь это часть ее личности». Той ночью Эмили плакала, сквозь слезы жалуясь Джулиет, что с ней что-то не так, в ней сидит какое-то зло, которое заставляет ее делать плохие вещи. Джулиет крепко обнимала ее и сбивчиво объясняла про скрытые воспоминания. «Это не твоя вина», — говорила Джулиет и гладила Эмили по голове, пока та не заснула.

Очередной шлепок по руке вернул ее на летнюю кухню. Аврелия снова на нее таращилась, указывая пальцем на новый рисунок. Эмили посмотрела на лист бумаги и увидела большой квадратный дом с голубыми ставнями и красной крышей. Над домом парила гигантская бабочка под серебристыми облаками. У Эмили почему-то слезы навернулись на глаза.

— Мне очень нравится, — сказала она, проводя пальцем по линиям рисунка. — Ставни точь-в-точь такие, как в твоем доме. Настоящий французский особнячок. Très bien[35].

Аврелия поспешно вскинула на нее взгляд. На лице девочки было странное выражение — смесь понимания и робкого воодушевления, как у сообразительных учеников, которые стесняются поднять руку в классе.

У Эмили потеплело на сердце — должно быть, Нина обучает дочку французскому.

— Ты поняла, что я сказала, да? Какая ты умная. А это поймешь? Tu es très douée[36]. Знаешь, как переводится douée?

Аврелия молчала, но она уже явно перестала злиться. Нахмуренный лоб разгладился, на лице появилась очаровательная улыбка. Это было чудесно.

— Я сказала, что ты очень способная, — перевела Эмили, коснувшись пальцем кончика ее носа.

— Это верно, — раздался голос Нины, торопливо спускавшейся по ступенькам к бассейну. В руках у нее было несколько бутылок белого вина. — Она у меня круглая отличница. Да, Земляничка? Через несколько лет мы покорим лучшие университеты.

«Университеты?..» Эмили отвела глаза. Аврелия была социально неадаптированной, вечно молчала и имела серьезные клинические проблемы со здоровьем. Трудно было представить себе, что она сможет освоиться даже в начальной школе, что уж говорить об университете.

— Ты так не думаешь? — спросила Нина, заметив выражение лица Эмили. Она поставила в холодильник последнюю бутылку и захлопнула дверцу. — Запомни мои слова — когда придет время, Аврелия всех нас обставит. Да, детка? Конечно, если вовремя будет пить лекарство. — Нина наполнила стакан из-под крана, достала из кармана две маленькие белые таблетки, обошла стол и вручила все это дочери. Эмили наблюдала, как девочка кладет таблетки на язык и запивает их несколькими глотками воды.

— Молодец. И не забывай о солнцезащитном креме. — Нина вытерла лоб тыльной стороной изящной ладони. Щеки у нее порозовели, над верхней губой блестели капли пота. — А теперь, Земляничка, давай-ка поживее нарисуй еще несколько картинок, чтобы мы всё сразу повесили на беседку. Эмили, что-то случилось?

— А? — Девушка поймала себя на том, что хмурится. — О, нет-нет, я просто размышляла, что еще нужно сделать, но, по-моему, все уже и так выглядит великолепно.

— Великолепно, но не идеально, — сказала Нина, поворачиваясь к ней спиной. — Мы должны достичь совершенства.

* * *

В конце концов Нина пришла к выводу, что приветственный баннер готов, а украшений на беседке достаточно, и погнала Эмили с Аврелией в гостиный дом. Рано утром Ив привез еще дюжину свертков — большие и маленькие, — и целую россыпь пакетов, наполненных покупками. Все это он оставил на первом этаже. Не успели они войти, как Нина тотчас бросилась вытряхивать содержимое пакетов, разрезать скотч, рвать упаковку и разбрасывать вокруг обрывки полиэтилена и бумаги, как конфетти. Она без устали извлекала на свет новые украшения для дома, безделушки, постельное белье, игрушки и огромное количество новой одежды.

— Ух ты, — выдохнула Эмили. — Выглядит так, будто все бутики на Оксфорд-Сёркус вывалили свой товар на улицу!

— Не издевайся! — засмеялась Нина. — Давай лучше устроим примерку.

Они отнесли ворох обновок в спальню Эмили и задернули шторы. Когда солнечному свету был надежно перекрыт доступ в комнату, Нина помогла дочери снять ее длинный балахончик. Эмили отвернулась, стараясь не смотреть на тощее тельце, показавшееся из-под него, но все же заметила, что кожа у нее белая, почти прозрачная, а ножки и ручки выглядят совсем тоненькими и уязвимыми без своих надежных защитных покровов.

Когда Нина тоже разделась, контраст оказался разительный. Ее высокое, поджарое, стройное тело было покрыто бронзовым загаром. Она стянула через голову майку, уронила ее на пол, затем избавилась от джинсовых шортов и выпрямилась без малейшего намека на стеснение — плечи расправлены, спина изящно выгнута. Эмили, не сумев сдержаться, уставилась на нее во все глаза. Нижнее белье Нины было из шелка и кружев, оно идеально облегало все изгибы — без единой морщинки и складочки. Забавно, но даже растяжки у нее на коже казались элегантными — едва заметные светлые, серебристо-белые полоски на бедрах и безупречно плоском животе. Эмили чуть не протянула руку — захотелось к ним прикоснуться.

— Что ты об этом думаешь? — спросила Нина, накидывая на плечи свободное голубое платье.

Девушке пришлось закрыть рот ладонью, чтобы не отвисла челюсть.

— О-о, потрясающе! Мне нравится! — выпалила она.

— Ну не знаю… — протянула Нина, стоя перед ростовым зеркалом, и закусила губу. — По-моему, это как-то слишком…

«Слишком» для чего? Для премии «Оскар»?» — мысленно уточнила Эмили, а вслух воскликнула:

— Нет, оно восхитительное!

— Думаешь, Скотту понравится? Вряд ли мне удастся выйти в нем в свет.

— Скотту понравится. А если не понравится, он конченый псих!

Нина улыбнулась и передразнила ее йоркширский выговор:

— Кончений псих… — Затем еще раз окинула взглядом свое отражение в зеркале и нервно вздохнула, пробормотав: — Да, ему понравится.

Эмили оторвала взгляд от Нины, посмотрела на собственное отражение и поморщилась — она как будто побывала на ярком солнце, а потом заглянула в темную дыру.

Посередине комнаты Аврелия с едва заметной улыбкой кружилась на месте в полосатом бело-розовом платьице без рукавов, вскинув руки вверх — хрупкие кисти выглядывали из рукавов, как тычинки, качающиеся над лепестками. Теперь девочка уже не казалась сердитой и нервной — она кайфовала, как обдолбанный хиппи на музыкальном фестивале, не замечающий никого и ничего вокруг. Таблетки определенно сработали.

— Эмили…

— Да? — Девушка, обернувшись, наткнулась на вопросительный взгляд Нины.

— Что с тобой сегодня такое? Ты такая серьезная…

— Серьезная? — Эмили тряхнула головой. — Извини, я…

— Вот, примерь это, — перебила Нина, протягивая ей несколько платьев. — Они тебе должны подойти.

Платья, разумеется, не подошли, и Эмили, стоя перед зеркалом в трусах «Маркс энд Спенсер», чувствовала себя глупо, пока Нина одергивала и расправляла на ней обтягивающее черное шелковое платье, пытаясь подогнать его по фигуре, сильно отличавшейся от ее собственной.

— Гм, — сказала Нина, наконец признав поражение, а потом щелкнула пальцами: — Стой здесь, я сейчас кое-что принесу! — С этими словами она выскочила из комнаты, оставив Эмили и Аврелию среди коробок и пакетов.

Возникло неловкое молчание.

— Так… — Эмили окинула взглядом спальню, пытаясь придумать, что бы такое сказать. — Ну и беспорядок тут у нас.

В ответ на это Аврелия наклонилась, сгребла двумя руками обрывки тонкой оберточной бумаги, подбросила их вверх и медленно закружилась на месте, а обрывки падали вокруг нее плавно, как снежинки. Эмили нарвала еще бумаги и тоже принялась швырять ее горстями вверх; когда клочки падали, она сгребала их ногами и пинала, как кучи осенних листьев. Аврелия смотрела на падающие самодельные конфетти остекленевшими глазами и вдруг начала раскачиваться из стороны в сторону.

Эмили нахмурилась:

— Эй!

Девочка уставилась куда-то мимо нее.

— Эй… — Эмили шагнула к ней. — Как ты себя чувствуешь?

Теперь Аврелия медленно раскачивалась вперед-назад.

— О боже мой, — прозвучал голос за спиной Эмили, и она резко обернулась.

Нина стояла на пороге, уперев руку в бок и мрачно наблюдала за сценой. Эмили уже начинала чувствовать смущение, но Нина вдруг улыбнулась:

— Ну, вы тут устроили, девчонки… — сказала она, шутливо покачав головой. — Как детишки в кондитерской. — Войдя в комнату, она протянула девушке платье, и у той перехватило дыхание.

— Ого! — выговорила Эмили. Платье было великолепное, глубокого оливково-зеленого цвета со струящейся юбкой и тонкими бретельками. Она вскинула руки, и Нина торжественно надела на нее платье через голову. Ткань скользнула по телу, как теплое молоко. Удивительно, но размер подошел идеально.

Аврелия прекратила раскачиваться, ее взгляд был устремлен на зеленое платье. Она медленно приблизилась, погладила ладошками подол, а потом снова закружилась в зачарованном танце обдолбанного хиппи.

Нина отступила на пару шагов со странным выражением лица.

— Теперь оно твое, — сказала она.

— Что? О нет! — Эмили успела прочитать название бренда на ярлычке. Платье, должно быть, стоило целое состояние.

Нина пожала плечами:

— Я его даже ни разу не надевала.

— Ты не можешь разбрасываться такими вещами. К тому же на тебе оно будет смотреться гораздо лучше.

Нина покачала головой и, снова подойдя к Эмили, поправила на ней бретельки.

— Нет, — произнесла она наконец. — Я слишком сильно изменилась.

Эмили, взглянув мимо нее на собственное отражение в зеркале, увидела незнакомку. Оливково-зеленый шелк преобразил ее в совершенно другого человека. Она выгнула спину, выставив грудь вперед. Улыбнулась — и новый человек улыбнулся ей в ответ.

А рядом, кружась и покачиваясь, как бумажный пакетик, парящий на ветру, улыбалась Аврелия.

Мы сидим на пластиковых стульях, сгорбив спины, — две скобки по бокам детской кроватки. Наша принцесса поймана в сети, в клетку из шипастых прутьев, в куст терновника. Медицинские трубки обвивают ее, как виноградные лозы, а над крошечным тельцем нависает зловещего вида аппарат. Я все это ненавижу. Мне хочется вырвать шипы, разрубить трубки на куски, рассеять злые чары и унести мою девочку в безопасное место.

Вместо этого я свободной рукой массирую шею. Я просидела, скрючившись, несколько часов. Могла бы встать и размяться, но за неимением возможности сделать хоть что-то полезное, хоть чем-то помочь, я вижу в своей неудобной позе, в неподвижном сидении символический смысл. Это мое наказание, единственный способ искупить вину — малую толику вины, по крайней мере. Не двигаться, не есть, не пить, не мыться, ничего. Предаться неусыпному бдению.

В конце концов, когда боль в затекшем теле становится невыносимой, я слегка перемещаюсь на стуле — и чуть не падаю на пол от приступа тошноты.

По другую сторону детской кроватки мой муж начинает ерзать, лезет в карман, достает телефон и смотрит на экран.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего. Это с работы. Они едут на церемонию награждения.

Церемония награждения. Несколько дней назад вокруг этого события было столько шума, но сейчас я уже не могу вспомнить подробностей. Какая-то премия за вклад в развитие промышленности. Его компанию номинировали впервые. Он несколько месяцев с нетерпением ждал этого мероприятия. Предполагалось, что я пойду туда вместе с ним. Он даже купил мне платье — оливково-зеленое, шелковое, с высокой талией и длинной струящейся юбкой. Я воображаю себе, как оно сейчас бесполезно болтается дома в шкафу.

У него опять жужжит телефон. Он встает и идет в другой конец помещения. Кладет телефон на столик в углу. Возвращается. Опять садится на стул.

Нечего тут изображать, как ты расстроен, хочется мне сказать ему. Будут другие церемонии награждения. Когда все это закончится и наша девочка поправится, будет еще больше вечеринок, празднеств и шелковых платьев. А когда она немного подрастет, мы станем брать ее с собой. Ей понравится. Она будет сидеть у меня на коленях и улыбаться.

Вечеринки и платья… Да что со мной такое? Мне хочется ударить себя кулаком в лицо. Я погибаю от чувства вины, испытываю к себе отвращение.

Я ласково касаюсь дочкиной щечки — до боли нежной, — трогаю носик и горячий лоб. Провожу пальцем, обрисовывая контур ушка и гладкую бархатистую линию роста волос. Я прижимаюсь губами к ее виску и заглядываю в глаза, изучаю удивительный, ни с чем не сравнимый узор радужки. Все дети уникальны, бла-бла-бла, но я точно знаю, что моя дочь — действительно особенная. Доказательств не счесть, они повсюду — в том, как завиваются ее волосы, в шелковистости кожи и в невыразимой красоте глаз. Они глубокого, насыщенного шоколадного цвета с медовыми крапинками и золотистыми лучиками, а в правом таится сюрприз. Там над зрачком, чуть левее, есть ярко-голубое пятнышко, как лужица среди скал, оставленная за собой приливом. Я заметила его, когда дочери было шесть месяцев и обычный для новорожденных серо-голубой цвет глаз начинал меняться. Пятнышко осталось как печать, как знак того, что она особенная.

Ужас ледяными когтями впивается мне в живот. Я не могу ее потерять. Мое драгоценное чудо. Врачи говорят, все обойдется. Никогда не забуду их липкие пальцы на моем собственном теле — они хватали, тащили, давили, тыкали в меня. Это было в другой палате другой больницы далеко-далеко отсюда. Тогда врачи говорили, что я разбилась. Но они ошибались.

Я снова вижу машину. И дерево. Искореженный металл. Мои воспоминания — смертоносные бриллианты с острейшими гранями. Они режут меня, поэтому идет кровь. Но я им благодарна. Трепетно их храню. Я благодарна за все, что со мной случилось, потому что это привело меня сюда. Это привело меня к ней.

Я кладу голову на металлические перила детской кроватки и безмолвно повторяю свой обет. Я даю ей это обещание каждый день, с тех пор как она родилась.

Я обещаю любить тебя вечно.

Обещаю всегда защищать.

Я сделаю все ради твоей безопасности.

И я никогда, никогда тебя не отпущу.

Глава двадцать четвертая. Скотт

Весь полет прошел для Скотта в страхе — он боялся визита в «Керенсию». Переживал, как встретит его Нина, что она ему скажет. Волновался, думая о том, насколько за время его отсутствия изменилась Аврелия и какие с ней могут возникнуть новые проблемы. Но больше всего его беспокоила Эмили. Скотт не сомневался — Нина сообщила бы ему, если бы у них с Эмили что-то не сложилось. Но все-таки Нина непредсказуема, мало ли что…

Он успокаивал себя тем, что с первого взгляда понял — в душе этой девушки можно читать, как в открытой книге. И он научился это делать, хоть и не сразу.

Поначалу прием сбил его с толку.

Когда машина въехала через ворота «Керенсии», Скотт наклонился вперед, вглядываясь с разинутым ртом в три фигурки — все в платьях для торжественных случаев, — застывшие на крыльце семейного особняка. Он чуть не расхохотался — что за представление? — но смех застрял у него в горле. Скотт заморгал, не веря своим глазам. Там была Нина, его жена, — тонкая, вся из острых углов, с волосами, светлыми, как лед, ни дать ни взять голливудская звезда в голубом платье без бретелек. А рядом с ней, словно призрак, стояла другая Нина — прежняя, та девушка, в которую он когда-то влюбился. С округлыми формами, нежная, веселая, полная жизни, в том самом оливково-зеленом платье, что он купил ей много лет назад. В платье, которое она при нем ни разу не надела. От нахлынувших воспоминаний стало трудно дышать.

Но потом прежняя Нина исчезла — на ее месте возникла Эмили, его очаровательная сотрудница, его единственно правильный выбор. Но что-то в ней изменилось — что-то в развороте плеч, в том, как она держала спину. Скотт прищурился, пока машина приближалась к особняку, и вытянул шею — ему хотелось разглядеть ее лицо, прочитать выражение глаз. Когда их взгляды наконец встретились, Эмили просияла. Улыбка у нее была искренняя, неподдельная, и Скотт почувствовал, как расслабляются сведенные нервной судорогой мышцы.

Лишь теперь он посмотрел на самую маленькую фигурку в этой группе встречающих на крыльце. Темные глаза Аврелии под полями соломенной шляпы, как всегда, были серьезными, губы сжаты в тонкую прямую линию. Но и в ней угадывались перемены — кожа казалась не такой мертвенно-бледной, как будто даже появился здоровый румянец, и Скотт понял, что она бывает на свежем воздухе гораздо чаще, чем ему говорила Нина.

Он вышел из машины, и вся троица дружно, словно по команде, двинулась ему навстречу. Вопреки его ожиданиям, Нина разыграла спектакль очень убедительно. Она, улыбаясь, повела его к бассейну, на летнюю кухню, где уже был накрыт стол, а на ветру трепетал красочный приветственный баннер. На столе стояли свечи в высоких стеклянных бокалах. Солнце начинало клониться за океан — кусты и пампасная трава вокруг окрасились золотом, а вода в бассейне разбрасывала серебряные блики. Как будто этого очарования было мало, Нина взяла Скотта за руку, их пальцы сплелись. Он машинально сжал ее пальцы, но тотчас призвал себя к порядку — нельзя уходить с головой в фантазию. Важно все время быть начеку.

На кухне Нина и Эмили принялись дружно хлопотать вокруг него — наливали напитки, подкладывали еду и задавали банальные, ничего не значащие вопросы. Как прошел перелет? Удачная ли неделя выдалась на работе? Как ему этот салатик? Может быть, подлить вина? Они уютно болтали, как давние друзья, и Скотт слушал вполуха, разглядывая их лица. Он не мог догадаться, о чем думает Нина, но Эмили была как открытая книга: она опять щебетала напропалую, как нервная птичка, говорила без пауз, перескакивая с темы на тему. Но, казалось, сгущающиеся сумерки и вино мало-помалу помогли ей расслабиться.

Скотт смотрел, как она сидит, откинувшись на спинку стула, скрестив загорелые ноги и покачивая бокалом с вином в гибкой руке. Она стала смелой и дерзкой — раньше Скотт этого за ней не замечал. Он был зачарован ее ртом, неотрывно следил, как смыкаются и размыкаются ее губы, а потом их уголки вдруг поднимаются в улыбке. Они с Ниной все время смеялись. Скотт не мог припомнить, когда ему в последний раз удавалось так развеселить жену.

Поерзав в кресле, он взял зубочистку с маленького блюдца и зажал ее в кулаке.

По другую сторону стола, сидя за вазой с веточками лаванды, Аврелия неотрывно смотрела на него. Скотт делал вид, что не замечает этого. Он повернулся к Нине в надежде, что удастся перехватить ее взгляд и присоединиться к веселью. Свет свечей скользил по деликатным чертам Нины, подчеркивая высокие скулы. Она улыбалась, но Скотт видел дальше этой улыбки. Он знал, как выглядит его жена, когда она счастлива. Не так.

Не отводя взгляда от лица Нины, он зажал под столом зубочистку между большим и указательным пальцами правой руки и медленно, незаметно вдавил ее под ноготь среднего пальца левой.

Глава двадцать пятая. Эмили

После ужина Скотт, Нина и Аврелия ушли в семейный особняк — настало время сказки на ночь, а Эмили осталась одна за столом. Она потягивала просекко[37], ожидая, когда супруги вернутся. Закидывала ногу на ногу, меняла их положение, наслаждаясь скольжением зеленого шелка по гладкой, тщательно выбритой коже. Чувствовала она себя восхитительно — немного пьяной, мечтательной, невесомой. Невероятно счастливой.

— Что ж, вынужден признать, что «Керенсия» никогда не выглядела так прекрасно, — сказал Скотт, сбегая по ступенькам и усаживаясь на свое место за столом.

Нина неспешно спустилась за ним. Взгляд у нее был странно пустой.

— Вы, девочки, отлично потрудились. — Скотт дотянулся до открытой бутылки в ведерке со льдом и налил себе полный бокал.

Эмили вспыхнула. От просекко у нее приятно покалывало язык.

— Осталось еще много дел. — Она с улыбкой посмотрела на Нину: — Бывают дни, когда работа у нас продвигается очень медленно, да?

— Не дай себя обмануть словами «у нас», — сказала, обращаясь к мужу, Нина. — Я вообще почти ничего не делаю. Эмили — робот.

Девушка просияла. Она и правда вкалывала с полной самоотдачей. Живые изгороди стали пышнее, цветы — ярче, трава — зеленее. Дорожки на территории «Керенсии» были безупречны (Эмили усердно прошлась по ним граблями сегодня утром так, чтобы на песке не осталось ни листочка, ни лепесточка), а оба особняка сделались еще краше. Со дня приезда она занималась не только интерьером гостиного дома — помимо этого очистила плесень с кирпичной кладки, покрасила ставни и повесила новые ящики для цветов на подоконники. Оконные стекла теперь блестели, лестницы были чисто выметены, а все новые приобретения для декора нашли свое место: хрустящие дверные коврики, бронзовые фонарики и прочая чепуха — все пригодилось. На лужайке отлично смотрелся новый инвентарь для крикета, а только что закупленная садовая мебель — белые кресла и скамеечки с мятно-зелеными подушками — были расставлены так, что окружение вокруг создавалось сказочное.

Скотт поднял бокал:

— Что ж, тогда выпьем за Эмили.

— Ой, ну что ты… — пробормотала девушка, краснея. — Конечно же, работала не только я. Ив очень хорошо потрудился. Без него я бы ни за что не справилась с этой новой системой подсветки. Даже канавки для проводов вырыть не смогла бы.

Скотт пару секунд молчал.

— Система подсветки? — произнес он наконец, покосившись на Нину. — Ив по дороге сюда не упоминал ни о чем таком.

Нина пожала плечами:

— Всего лишь несколько ландшафтных светильников. Здесь по ночам очень темно.

— Сколько именно? — Скотт произнес это вежливо и с интересом, но Эмили заметила, что его голос изменился.

— О, я не помню. — Нина опустила взгляд к сложенным на коленях рукам.

— Нет, правда, сколько?

Нина молчала.

Эмили перевела взгляд на нее, затем обратно на Скотта.

— Кажется, четырнадцать, — подсказала она, гордая своими достижениями. — Не волнуйся, мы все надежно укрепили.

Скотт вскинул бровь.

— Выглядит потрясающе, — добавила Эмили. — Сам увидишь.

Он посмотрел на нее, и от взгляда этих черных глаз у нее по позвоночнику пробежала приятная дрожь. Эмили скользнула пальцами по шелку платья, по сиденью стула, по полированной столешнице. Взяла ложку и провела изогнутым металлом по предплечьям, по подбородку, по губам. Ощущения были восхитительные.

Она внимательно наблюдала за Ниной, подмечая все ее движения — как она проводит рукой по волосам или покусывает губу, когда кого-нибудь слушает. Эмили повторяла ее жесты, примеряя их к собственному телу. Сейчас она то и дело бросала взгляды на Скотта, мысленно запрещая себе таращиться на него, но вина этим вечером было слишком много, а она так восхищалась этой парой. Супруги Денни, казалось, ее пристального внимания не замечали — вероятно, привыкли, что все на них смотрят. Они были как кинозвезды — сногсшибательные, но при этом их образ казался размытым, иллюзорным. И вели они себя тоже как кинозвезды, словно играли в сериале, состоящем из быстро сменяющихся сценок: становились то мрачными и задумчивыми, а то вдруг веселыми. Эмили вспомнила разговор, подслушанный в «Проуэме»: «Он ее ненавидит… Еще бы…» Вот это определенно была неправда, у Эмили не возникло такого впечатления. Наоборот — супруги Денни не могли оторвать глаз друг от друга.

Однако было что-то странное в языке тела Нина. Она то подавалась к мужу, при этом крепко обхватив себя руками, то широко улыбалась ему, развернувшись боком, словно закрываясь от него. Эмили научилась анализировать движения и жесты в актерской школе, и сейчас вокруг нее мелькало множество безмолвных противоречивых посланий.

Эмили смотрела, как они смотрят, как она на них смотрит, и не могла разобраться в собственных чувствах — ревность это была или обожание. «Возможно, немножко того, немножко другого», — решила она в конце концов. Откинувшись на спинку стула, девушка вытянула ноги под столом и уставилась на огонь в жаровне. Искры взлетали вверх, как бумажные фонарики, и ей почему-то вспомнился короткий документальный фильм, который она видела в одном музее. В фильме диктор бархатистым глубоким голосом рассказывал о непостижимой бесконечности Вселенной и ничтожности планеты Земля по сравнению с ней. Еще он говорил, что однажды Солнце погибнет, а вместе с ним и все человечество, и Эмили стало дурно от страха, когда она представила себе бесконечно великое и ничтожно малое, осознав вдруг бессмысленность всего. Теперь, сидя за столом на летней кухне в «Керенсии», она снова вспомнила о бесконечности, но теперь вместо страха у нее были радость, надежда и уверенность в прямо противоположном — в том, что все исполнено смысла.

Она закрыла глаза, поддавшись чарам момента.

Где-то рядом, во мраке, едва различимо звучали голоса. Она услышала скрип ножек стула на каменных плитах, затем шаги босых ног. Что-то легко коснулось ее плеч — пальцы, — а под столом к ее бедру прижалось чье-то колено.

Глава двадцать шестая. Скотт

Утром Скотт проснулся в одиночестве. Он не помнил, как добрался до постели, но сейчас он лежал здесь, голый, завернувшись в простыню. Нины нигде не было видно, и признаков того, что она спала с ним на одной кровати, тоже не наблюдалось.

Поежившись, он перекатился с мокрого отпечатка, оставленного вспотевшим телом, скинул пропитанную потом простыню и свесил ноги с края кровати. Через окно долетали смех и звон тарелок. Он взглянул на часы и удивился, что уже так поздно — начало одиннадцатого.

Скотт побрился, оделся и спустился на первый этаж. В кухне его встретили аромат кофе и стол, уставленный едой. Там были свежеиспеченный багет, масло, варенье, булочки разных форм и размеров, мюсли и разноцветная гора фруктов. На блюде, накрытом колпаком, обнаружились бекон и два яйца-пашот, еще теплые. Он поел стоя, прислушиваясь к едва различимым голосам, доносившимся снаружи, но из окна девочек не было видно.

Через полчаса они так и не появились, и Скотт отправился на поиски — обошел оба особняка вокруг, пробежался по саду, открывал и закрывал двери, заглядывал во все углы и за живые изгороди. Он по-прежнему слышал их — девочки были где-то поблизости, но оставались невидимыми. Тогда он начал злиться, решив, что они дразнят его — специально спрятались в каком-то укромном уголке, наблюдают, как он тут суетится, и хихикают. Но потом наконец, услышав визг с окраины участка, Скотт догадался, где нужно искать.

У самой стены, отделяющей «Керенсию» от утесов на берегу океана, было местечко, где отвесный склон становился пологим и образовывал плоскую площадку. Нагромождения валунов там, словно гигантские пальцы, тянулись к приливным волнам, а узкая тропинка вела к шаткому деревянному настилу на сваях, в конце которого стояла старая рыбацкая хижина. Этот обветшавший, выбеленный солнцем и покоробленный ненастьями домик служил Скотту излюбленным прибежищем, порой он пропадал там часами. А Нина хижину ненавидела — у нее здесь сразу начиналась морская болезнь, потому что вода плескалась прямо под полом. Так что Скотт одновременно удивился и обрадовался, когда, спустившись со стены и зашагав к настилу, увидел, что жена стоит там, облокотившись на перила, и, широко улыбаясь, показывает на океан. Рядом с ней были Эмили и Аврелия — они устроили веселую возню около лебедки, которая опускала и поднимала рыболовную сеть. Заржавевший механизм скрежетал и визжал на все лады, заглушая звук шагов, поэтому Скотту удалось подобраться к Нине незамеченным, обхватить ее сзади за талию и поднять в воздух. Ее радостный смех разнесся над скалами и улетел в лазурное небо, распугав чаек, которые панически заметались над хижиной.

Они провели там несколько часов, вчетвером забрасывая сеть и доставая улов. Наловили креветок, сельди, окуней и даже угря, но всех выпустили обратно в воду по безмолвному, однако же решительному требованию Аврелии. После рыбалки Эмили достала из плетеной корзины все, что нужно для ланча: копченое мясо, сыр, багет и охлажденную бутылку «Сансер»[38].

Потом они играли в крокет, жизнерадостно и шумно, на лужайке между особняками. Эмили была очаровательна, в воздухе мелькали ее локти и коленки, но ей ни разу не удалось послать мяч в нужном направлении.

После этого все нырнули в бассейн, и Эмили увлекла их играми и состязаниями — марко-поло, гонки на надувных матрасах, «акулы и пескари». Скотт не переставал удивляться — сначала тому, как хорошо научилась плавать Аврелия (в последний раз, когда они вместе купались в бассейне, девочка едва держалась на воде), а потом тому, что сам получает от этой возни в воде удовольствие. Здорово было орать и поднимать брызги, бултыхаться, как мальчишка, и ощущать, как все тело слабеет от хохота.

Он снова чувствовал себя молодым, и воздух вокруг словно дрожал от перенасыщенности энергией, как в школьных лагерях и на подростковых вечеринках. Он поймал себя на том, что часто прикасается к Нине, закидывает руку ей на плечо или кладет ладонь на талию, украдкой бросая взгляд на Эмили, чтобы убедиться, что она смотрит на них. Она всегда на них смотрела.

* * *

К половине седьмого вечера Скотт изменил свое мнение о жене. Возможно, она и правда была счастлива. Наверное, его план все-таки сработал. А может, дело было в количестве выпитого джина. Так или иначе, дела налаживались.

Он лежал на шезлонге, потягивал алкогольный коктейль — третий или четвертый по счету, — качал бокалом в руке, слушая веселый перезвон кубиков льда о стеклянные стенки, и медленно погружался в полудрему. Он смутно осознавал, что сейчас на его губах блуждает сонная улыбка, веки сами собой закрываются, а голова клонится набок, но ничего не мог поделать с собственным телом. Да его это и не заботило. Все было просто здорово. Здорово, здорово, здорово…

Слева раздался взрыв смеха.

— На звездном небе, если постараться, можно различить множество картинок и узоров, Аврелия. Ты что-нибудь видишь?

— Большую Медведицу!

— Садись, Эмили, пять. Но, может быть, мы дадим Аврелии ответить на следующий вопрос?

— Ой, извини, я просто не сдержалась!

— Ты помнишь Большую Медведицу, Земляничка? Вон те звездочки, которые складываются в рисунок ковша. Сначала найдем первую…

Девочки сидели за столом в патио, на столе стоял огромный астрономический телескоп. Чуть раньше выяснилось, что на крыльцо, как космический корабль пришельцев, приземлилась здоровенная черная коробка. Но скорее всего ее доставил Ив, пока они были в бассейне. В другое время Скотт непременно взбесился бы, узнав об очередном бесполезном приобретении, но сегодня его раздражение куда-то исчезло при виде Нины, Аврелии и Эмили, скачущих вокруг этой коробки, как малышня вокруг фургончика с мороженым. Телескоп, заказанный онлайн по причине того, что Аврелия якобы проявляет интерес к домашним урокам астрономии, был гладкий, блестящий и явно очень сложно устроенный. По крайней мере, девочки очень долго разбирались с инструкцией — Скотту показалось, несколько часов.

Сквозь дрему он слышал их голоса.

— Это так круто! — восхищалась Эмили. — В детстве я любила разглядывать звезды. Но телескопа у нас, к сожалению, никогда не было. Мы просто выходили на улицу и смотрели на небо.

— В давние времена по звездам ориентировались мореплаватели и путешественники, — сказала Нина. — Ты знаешь об этом, Аврелия? Днем моряки определяли направление по солнцу, а ночью они смотрели на звездное небо и так находили путь. Теперь, конечно, для этого есть компьютеры и спутники, но у первооткрывателей ничего подобного не было.

— Представляешь, Аврелия? — подхватила Эмили. — Много веков назад мне бы тоже пришлось прокладывать путь по звездам, если бы я захотела вернуться домой.

Голос Нины прорвал звон и лязг деталей телескопа, как черный плавник — воду:

— Не говори глупости, дорогая. Ты уже дома.

Глава двадцать седьмая. Эмили

— Подлить?

Эмили кивнула и так быстро подставила свой бокал, что он чуть не разбился, ударившись о толстое зеленое горлышко бутылки.

— Блин… — Смешок, вырвавшийся у нее, был похож на икание. — Это от жадности.

Скотт перевернул бутылку над ее бокалом, вытряхивая последние капли.

— Еще одна выбыла из строя, — прокомментировал он.

Они сидели на краю бассейна, опустив ноги в воду, так близко друг к другу, что соприкасались плечами. Плиты под ними были еще теплыми — впитали за день солнечный жар, хотя само солнце уже давно спряталось за горизонтом. Над их головами живописно сияла полная розовая луна. Ночной воздух был бархатистый и серебрился от лунного света, а Эмили болтала в воде левой ногой, то и дело задевая правую лодыжку Скотта и вдыхая исходивший от него мускусно-древесный запах.

Она потягивала просекко, хоть и знала, что этот бокал точно будет лишним. Сегодня Эмили твердо решила не пить (утром она проснулась в своей спальне, лежа на покрывале в оливково-зеленом платье, со смутным воспоминанием о том, что поднималась сюда по лестнице, цепляясь за Нину, как малыш, который учится ходить). Но день выдался такой чудесный, просто идеальный, и в итоге от ее решимости оставаться трезвой не осталось и следа еще перед ланчем.

— Ты сегодня облажалась в крокете, — хмыкнул Скотт.

— Я-то в крокете, а ты — в марко-поло, — игриво отозвалась Эмили, осушив бокал.

— Ты шутишь? Я же был в ударе!

— Ты никого не поймал! Даже Аврелия оказалась для тебя слишком шустрой.

— Я специально поддавался, потому что не хотел никого напугать своими супер-пупер-способностями.

— Супер-пупер-способностями?!

— Ну или как там современные детишки это называют. — Он рассмеялся. — В следующий раз я тебя уделаю!

— Это что, вызов? — слегка отстранилась Эмили.

Он повернул голову и смерил девушку взглядом. Затем поставил на бортик свой бокал и встал:

— Мне нужен реванш.

Сердце у Эмили гулко забилось.

Он снял футболку.

Эмили ничего не могла с собой поделать — вытаращилась на него во все глаза.

Скотт возвышался над ней, уперев одну руку в бедро; лунный свет четко обрисовывал весь рельеф его торса. У Эмили так свело живот, что она поспешно отвернулась, но было поздно — ей уже отлично удалось рассмотреть и грудные мышцы, и полоску темных волос, небрежно спускающуюся к пупку. Она снова украдкой покосилась на Скотта — и увидела V-образный узор из мускулов, уходящий острием под пояс шортов. Что-то гулко запульсировало у нее внутри, и это было уже не сердце. Эмили пришлось закусить внутреннюю поверхность щеки, чтобы не захихикать, как школьница.

Тем временем Нина бесшумно выскользнула из тени и стояла, наблюдая за ними обоими.

— Аврелия заснула, — вдруг сказала она, и девушка отвернулась с виноватым видом, словно говоря: «Кто глазел на голый торс твоего мужа? Я? Вот уж нет. Точно не я. Ни в коем случае. Ни-ни». — Собираетесь искупаться? — поинтересовалась Нина.

— Есть такая мысль, — отозвался Скотт. — Вот она предложила, — добавил он, указав на Эмили.

Та сердито нахмурилась. Возможно, ее слова о вызове и можно было расценить как предложение, но она пьяна и вовсе не думала, что он вскочит и сразу начнет раздеваться. А теперь Скотт, похоже, ждет того же самого от нее. «Ну нет, — мысленно сказала Эмили, схватившись обеими руками за платье, как будто боялась, что сейчас оно само с нее соскользнет. — Никому не надо видеть то, что у меня под одеждой».

Но тут раздался шорох, всплеск — и Нина исчезла, на ее месте остался лишь ворох голубого шелка. Через пару секунд она вынырнула из воды на середине бассейна, сияя белозубой улыбкой, контрастирующей с загорелой кожей. Под мерцающей бликами поверхностью воды на ее смуглом теле были видны три молочно-белых треугольника. Эмили совсем смутилась и не знала, куда прятать глаза. Никакого намека на купальник или хотя бы на нижнее белье там явно не было.

Скотт бомбочкой прыгнул в бассейн, завопив как сумасшедший и подняв фонтан серебристых брызг.

— Тише, ты разбудишь Аврелию! — сказала Нина, но ее слова потонули в плеске.

После этого они выжидательно повернулись к Эмили. На лицах обоих блуждали отсветы подсвеченной снизу качающейся воды, и вдруг — возможно, виной тому было просекко, или водка с мартини, или адреналин, — Эмили почувствовала, как все ее комплексы исчезают, растворяясь в ночном мраке. «О, да какая разница!» — подумала она, а может быть, произнесла это вслух, потому что Скотт и Нина дружно расхохотались. Они оба были так прекрасны, что рядом с ними Эмили тоже стала казаться себе прекрасной, потому что теперь она принадлежала к их обществу, сделалась частью этого безумного райского великолепия, и, раз уж они ее приняли, значит, и этот сладостный ночной воздух, и мерцающая вода, и бесстыдная луна тоже примут ее.

Эмили скинула с плеч бретельки — и платье соскользнуло с нее, как кусочек масла с раскаленной ложки. Прикрыв обнаженную грудь ладонями и нимало не заботясь о том, что на ней дурацкие хлопковые трусы, резинка которых впивается в пухлый живот, она засмеялась, довольная собственной смелостью.

— Я свобо-о-о-одна! — пропела Эмили, бросившись бежать к бассейну. — ЛЕЧУ В БЕЗДНУ!

И прыгнула.

На мгновение она зависла в воздухе, и мир вокруг закружился, а потом над головой с громким всплеском схлопнулась водная гладь.

Почудилось вдруг, что кожи коснулись чьи-то скользкие руки.

«О боже, я пьяная. Вдре-без-ги!» — промелькнула мысль.

Вода сама вынесла ее на поверхность, вытолкнула в фиолетовую ночь, и Эмили зажмурилась, внезапно испугавшись того, что может там увидеть. Но она услышала голоса — сначала Скотта, потом Нины, — долетевшие, словно издалека.

— Марко!

— Поло!

Они были везде и нигде. Одновременно.

Глава двадцать восьмая. Скотт

Скотт стоял на лужайке и смотрел на листья, не зная, что делать с самим собой. Сейчас, после того как съел горсть парацетамола и целых два раза принял душ, он чувствовал себя получше, чем пару часов назад, но тело все еще казалось ему грязным, а в голове пульсировала боль. Таинственным образом из них троих жертвой похмелья стал только он — и Нина, и Эмили выглядели свежими, бурлили энергией. Они даже успели расправиться с половиной хозяйственных хлопот еще до того, как он проснулся.

— С добрым утром, соня! — прощебетала Эмили, когда Скотт после завтрака вышел наконец из дома и побрел куда глаза глядят по дорожке. Она догнала его с граблями в одной руке и воздуходувкой в другой.

Этот веселый голосок и радостная улыбка ударили под дых, как пропущенный мяч.

Скотт, чувствуя себя здесь лишним, побродил по саду, очнулся от задумчивости около сарая, рассеянно перебрал все инструменты, остановился на садовых ножницах и решил сделать что-нибудь полезное. Однако единственное, чего он достиг к трем часам дня, — это пара срезанных веток на живой изгороди. Все остальное время было посвящено созерцанию виноградных лоз, увивших решетку у южной стены гостиного дома. Скотт никак не мог привести мысли в порядок. Что, черт возьми, случилось в бассейне этой ночью? Они правда все были голые? А потом втроем заснули на садовом диванчике, пристроив головы друг у друга на плече и сплетясь ногами? Или ему это приснилось? Если не приснилось, тогда как он оказался в своей комнате? В памяти были такие огромные провалы, что через них легко проехал бы автобус.

Тем не менее в целом ощущения были неплохие. Да просто отличные. Лучше, чем когда-либо за последние годы. Пересохший язык и капризничающий желудок — ерунда. Он чувствовал легкость. Радость жизни. Цельность.

Скотт стоял и смотрел на виноградные лозы в ожидании, когда наконец мозг установит полный контакт с телом, и тут появилась Аврелия. Только что он был один, а потом рядом возникла она — эдакая крошечная старая леди в балахонистом платье до земли, которая стояла босиком на траве, прижав руки к бокам.

Скотт машинально огляделся в поисках Нины, но ее не было.

— Ну, привет, мартышка, — произнес он наконец. — Чего задумала?

Аврелия буравила его ничего не выражающим взглядом.

За кухонным окном возникло какое-то движение. Повернув голову, Скотт увидел жену — она стояла около раковины с бокалами для вина в руках и наблюдала за ними.

Нина вскинула брови и качнула головой, потом, решив, что этого недостаточно, поставила бокалы на стол, чтобы освободить руки, и жестами показала — мол, давай, поиграй с дочерью.

Скотт мысленно застонал — новое необычное ощущение счастья немедленно испарилось. Его ловко застали врасплох.

— Что ж… — сказал он соломенной шляпе на голове Аврелии. — Я слышал, мама купила тебе пони.

Девочка по-прежнему молча его разглядывала.

Скотт покосился на кухонное окно — Нина никуда не ушла.

— Может, навестим его вместе?

Аврелия задумалась над вопросом так, будто это была сложная загадка. Затем, видимо так ее и не разгадав, она развернулась и направилась к загончикам для животных.

Скотт со вздохом последовал за ней.

Пони вроде бы звали Себастиан. Он оказался маленьким, шоколадного цвета, а при их появлении замахал хвостом и отвернулся. «О господи, — подумал Скотт. — Лошадь? Серьезно? И какой от нее толк?»

Аврелия посмотрела на Скотта, словно ожидала, что он сейчас сделает что-нибудь умное — к примеру, оседлает Себастиана и перепрыгнет на нем через изгородь.

— Ты будешь его кормить? — спросил он.

Девочка покачала головой.

— А верхом ты уже каталась?

Она покачала головой еще раз.

— Хочешь прокатиться?

И снова последовал тот же ответ.

Некоторое время они постояли в молчании. Скотт, не знавший, что делать, решил погладить Себастиана и протянул к нему руку:

— Эй, приятель!

Себастиан одарил его взглядом, ясно говорившим: «Отвали», — и отошел в дальний угол стойла.

— Ну, это было весело, — подытожил Скотт. — Чем теперь займемся?

Они пошли обратно к дому. Скотт вспомнил о спортивных играх.

— Может, поиграем в теннис? — предложил он.

Аврелия пожала плечами.

— Вот и отлично!

На теннисном корте Скотт сразу направился к деревянному ящику для инвентаря.

— Вот, держи. — Он протянул девочке маленькую розовую ракетку, а себе достал большую зеленую и прихватил несколько мячей. — Итак, Серена Уильямс[39], давай посмотрим, на что ты способна.

Аврелия безучастно посмотрела на него, он ее слегка подтолкнул, и девочка направилась на другую половину площадки, отделенную сеткой. Скотт занял позицию напротив. Как только у него в руках оказалась ракетка и мяч застучал по земле, настроение сразу улучшилось. Скотт любил теннис. Они с Эдди в детстве часто играли, пока семья Денни не лишилась своего дома. Возможно, и с отцом он тоже играл. В памяти сохранился смутный образ Терренса с белой спортивной повязкой на голове и в белых шортах, но Скотт уже не мог сказать, реальные это воспоминания или фокусы воображения. Он мог это выдумать.

Скотт сделал осторожную подачу. Аврелия, не шелохнувшись, проследила взглядом, как мяч перелетел сетку. Затем мяч упал и заскакал у нее за спиной.

— О,кей. Хорошо, что ты внимательно смотришь на мяч. Теперь попробуй его отбить. — Он подал еще раз, и Аврелия неуклюже махнула ракеткой.

— Отличная попытка. — Скотт поднял вверх большой палец. — А теперь попробуй взмахнуть повыше и посильнее. — Он показал взмах и постарался подать мяч так, чтобы девочке было легко отбить. Но мяч попал прямо в нее.

Она на мгновение застыла неподвижно, потом сердито отшвырнула ракетку и шагнула к сетке, нахмурив брови.

— Эй, полегче, Макинрой![40] — засмеялся Скотт. — Не надо кипятиться!

Но Аврелия даже не улыбнулась. Она свирепо буравила его взглядом, на ее щеках проступили красные пятна.

— Да ладно, не расстраивайся. Я тебя научу. — Скотт перешел на ее сторону площадки и потрепал девочку по голове. — Не переживай, у тебя скоро все полу…

Пинок в ногу оказался крайне неожиданным. А в следующую секунду Аврелия уже набросилась на него, молотя кулачками, кусаясь, царапаясь, пыхтя от злости и оскалив зубы. По барабанным перепонкам ударил пронзительный, полный ненависти визг, от которого у него свело челюсти.

— Да что ты… — Он попятился, стараясь ухватить ее за тонкие ручки, но они мелькали так быстро, с такой лютой яростью, что ему удалось лишь блокировать пару ударов.

Вокруг него словно разбушевался крошечный ураган, завывающий, ревущий, неуправляемый, атакующий без передышки со всех сторон. Скотт совсем растерялся. Что с ней делать? Схватить и обездвижить? В последний раз, когда он так поступил, у нее на коже остались синяки, и Нина потом несколько месяцев его за это казнила.

— Эй! Перестань! Хватит! — рявкнул он, продолжая отступать и стараясь удерживать ее кулачки на расстоянии, но девочка преследовала его со звериной жестокостью, царапая его ногтями. Теперь Аврелия крепко зажмурилась, и Скотт понимал, что она не только ничего не видит, но и не слышит, тем не менее кричал: — Прости меня! Прости!

За спиной хрустнули ветки и зашуршали листья — Аврелия загнала его в угол площадки, к кустам. Она наконец открыла глаза и завизжала еще оглушительнее. Из ее рта по подбородку стекала слюна.

Скотт чувствовал, как его собственное тело слабеет, сдается под напором этой ненависти и готовится смириться с карой, которую он заслужил. Перед глазами поплыли образы из прошлого — подушка, пухлая, мягкая… хрупкая рука и выпрямленный палец, указующий прямо на него.

— Прости, — повторил он тихо и повысил голос, пытаясь перекричать Аврелию: — Прости, прости, прости, прости, прости, ПРОСТИ!

Глава двадцать девятая. Эмили

— Если хочешь жить во Франции, — сказала Нина, — нужно разбираться в вине и найти свой вкус.

На столе в обеденном зале гостиного дома выстроились в ряд старые, запыленные бутылки, а перед ними стояло десять сверкающих бокалов — пять для Эмили и пять для Нины.

— Давай начнем с патриарха всех красных вин — бордо! Основные сорта винограда бордоских вин — мерло, каберне-совиньон и каберне-фран, но, как правило, их смешивают. К примеру, тебе может попасться вино, состоящее по большей части из мерло и каберне-совиньона с добавлением пти-вердо или какого-нибудь другого сорта. Ты слушаешь?

Эмили кивнула, совершенно завороженная, и не только вином. Смутные воспоминания о гладкой коже и сверкающей воде кружились и мерцали у нее в голове, как волшебная пыльца фей. Подробностей прошедшей ночи она не помнила — была слишком пьяна, — но точно знала, что было чертовски весело. Раньше Эмили никогда не купалась голышом. Это было так дико, так глупо и сказочно! Память по капле выдавала новые образы, и девушка даже прижала ладонь ко лбу. Она вспомнила, как пыталась выбраться из бассейна с грацией и достоинством, но пошатнулась и рухнула обратно в воду; как потом подобрала на бегу свое платье и попыталась юркнуть за садовый диван с высокой спинкой; как опять потеряла равновесие и свалилась в кусты; и как безудержно хохотала до рези в животе.

— Слово «бордо» для обозначения красных вин — не совсем правильное, потому что они производятся по всему региону Бордо на разных виноградниках. Иногда на этикетке пишут просто «Бордо», но в большинстве случаев добавляют «апелласьон», то есть наименование по району производства. Видишь, вот здесь напечатано Haut-Medoc — «О-Медок». А здесь — Pauillac. Произносится «Пойяк», двойная «эль» не читается.

— «Пой-як», — повторила Эмили, как смогла.

— Молодец. Для более подробной классификации уточняется название шато.

— Шато?

— Винодельческого хозяйства, где конкретное вино изготовлено. Итак, давай приступим к дегустации. Это у нас «Шато Понте-Кане» урожая двухтысячного года. — Нина налила вина в бокал Эмили на пару дюймов и в свой на дюйм. — Прежде всего нужно оценить цвет. Он темно-красный или ближе к алому? С коричневатым оттенком или, может быть, оранжевым?

— Гм… я бы сказала, цвет красно-бурый.

— Верно. Это хороший способ определения возраста вина — оттенки красного меняются по мере того, как оно стареет, появляются оранжевые и коричневые тона. Дальше немного взбалтываем вино в бокале и оцениваем аромат. Ну, что чувствуешь?

Эмили сунула нос в бокал, вдохнула и постаралась подавить рвотный позыв.

— Спирт? — выдохнула она, а мысленно уточнила: «Псиной воняет. Лучшее лекарство от запоя».

— Да, а что еще?

Девушка понюхала снова. Никаких пресловутых «фруктовых ноток» там не было. Вино смердело, но Эмили стеснялась об этом сказать.

— Ну так что же ты чувствуешь? — не отставала Нина. — Ошибиться тут невозможно, потому что запах — дело субъективное.

— Честно? — виновато улыбнулась Эмили. — Воняет, как на скотном дворе.

Нина расхохоталась:

— Ну, я бы сформулировала немножко по-другому — запах дубленой кожи и специй, но на самом деле аромат старых вин слишком сложен, чтобы дать ему точное определение. Будем считать, что мы справились. О,кей, а теперь набери немного вина в рот, покатай его во рту, подержи на языке и сплюнь туда. — Она указала на пустое ведерко для льда.

Обе отпили из бокалов, Эмили сделала все, как было велено, и энергично прополоскала рот, как после зубной пасты. Сразу появилось ощущение, что зубы покрылись густым налетом, а запах скотного двора стал невыносимым. Она сплюнула в ведерко и провела языком по зубам.

— М-м-м… Очень вкусно, — солгала Эмили. — Кажется, я уловила какой-то ягодный привкус. Может, ежевики? — Она подняла взгляд на Нину, ожидая подтверждения, но та на девушку не смотрела — что-то за окном привлекло ее внимание.

И тогда Эмили тоже услышала — голос. Вернее, крик. Кто-то во всю глотку повторял одно и то же слово.

— Это Скотт? — спросила Эмили.

Нина сделала шажок к двери. С ее нижней губы скатилась капля вина и упала на сарафан. Лицо у нее было белое как мел.

— Нина? Что с тобой?

Но Нина уже бросилась бежать — выскочила из обеденного зала в коридор и помчалась дальше — в прихожую, на крыльцо, вниз по ступенькам на лужайку. На бегу она что-то бормотала, но Эмили не могла разобрать слов.

А потом, выглянув в окно, она увидела какое-то движение за деревьями слева от гостиного дома.

Люди.

Много людей. Они шли через парк.

* * *

На лужайке Нина кричала:

— Вы кто такие?! Что вы здесь делаете?!

Эмили, догнав ее, остановилась и тоже всмотрелась в заросли. Она насчитала шесть или семь человек — мужчин и женщин. Все они шли со стороны леса, утопая в высокой траве за баскетбольной площадкой.

— Что вы себе позволяете? Это частная собственность, вы не имеете права здесь находиться!

Нина так стремительно метнулась из дома, что Эмили понадобилось не меньше минуты, чтобы осознать происходящее, но теперь она тоже примчалась на место и переминалась рядом с ноги на ногу, как боксер.

Люди приближались, и она замерла. Их уже можно было разглядеть — незагорелые, почти все седые. В руках они несли какие-то вытянутые предметы. Ружья? Нет, слишком тонкие… Какие-то колья.

У Эмили зудело все тело — хотелось удрать отсюда со всех ног и спрятаться, но она не могла так поступить. Потому что оцепенела.

А потом она увидела, что люди улыбаются и машут им руками. Один весело крикнул:

— Ohé![41]

На всех были шорты и рубашки цвета хаки, гольфы и банданы, а колья у них в руках оказались тростями для пешего туризма.

— Нина, все в порядке, — сказала Эмили. — Я думаю, это туристы. Наверное, они заблудились.

Но на Нину эти слова не подействовали. Она металась туда-сюда по лужайке — бежала к незнакомцам, поворачивала обратно, и снова, и снова. Затем закружилась на месте, оглядываясь вокруг бешеными глазами. Она то и дело запускала пальцы в волосы и тяжело дышала.

Эмили нахмурилась. Это ведь были всего лишь люди. Чего тут бояться?..

— Bonjour, — сказал один из туристов, когда вся группа приблизилась. — Désolé, nous sommes perdus[42].

— Вот видишь? — прошептала Эмили. — Они заблудились.

Странно было видеть столько людей на участке после долгой уединенной жизни.

Туристы замедлили шаг и остановились в нескольких метрах. Белобородый мужчина в красной кепке вышел вперед.

— Nous voulions faire une balade au bord de la mer[43], — осторожно проговорил он, обращаясь к Эмили. — Nous pensions qu’il était possible d’escalader les rochers, mais…[44] — Старик беспомощно развел руками. — La carte devait être fausse[45].

— Что? — выдавила Нина со слезами в голосе. — Что вы говорите? Эмили, что они говорят?

Девушка с удивлением воззрилась на нее. Она была уверена, что Нина владеет французским. Аврелия ведь понимала его, значит, мать давала ей уроки… И как вообще можно так долго прожить во Франции, не выучив языка?

Эмили покосилась на французов. Белобородый выглядел вполне безобидно, даже казался симпатичным.

— По-моему, они ищут дорогу к морю, — сказала она Нине. — Они думали, что смогут… преодолеть скалы вроде как.

— Ложь! — выпалила Нина. И туристы вздрогнули.

Эмили вдруг охватил страх:

— Нина, ну правда же, все хорошо. Они просто заблудились…

По щекам Нины хлынули слезы, она снова завертелась на месте, вытянув шею, — кого-то высматривала в зарослях. Наверное, Скотта. «Отличная идея, — решила Эмили. — Небольшая помощь нам не помешала бы», — и отступила на шаг, чтобы не столкнуться с беспокойно топчущейся Ниной.

— Все нормально, я с ними поговорю. — Снова повернувшись к туристам, девушка постаралась изобразить ободряющую улыбку и пустила в ход свой неуверенный французский: — Pardonnez-moi. Je comprends. Je vais vous montrer la…[46] — Она замолчала, пытаясь вспомнить, как по-французски «дорога». — Э-э… la sortie[47].

Туристы с видимым облегчением заулыбались и загомонили:

— Ah, merci. Merci bien[48].

Белобородый взмахнул рукой:

— Moi, je m’appelle Guillaume, et voici…[49]

— ВАЛИТЕ ОТСЮДА НА ХРЕН! — вдруг оглушительно заорала Нина, рванувшись к туристам и потрясая сжатыми кулаками.

Группа шарахнулась назад, кто-то даже взвизгнул.

— Так, идемте скорей, — заторопилась Эмили, подгоняя французов, как перепуганное стадо, к подъездной дороге, ведущей к воротам.

Гийом на ходу бормотал извинения. Когда они оказались на достаточном расстоянии от Нины, чтобы та не услышала, Эмили сказала ему:

— Je suis désolée. Elle est… malade[50].

Туристы, заметно побледневшие, закивали и поспешно ретировались.

Глава тридцатая. Скотт

Со своего наблюдательного пункта на теннисном корте Скотт видел всю эту сцену в подробностях. Поначалу он даже не поверил своим глазам. Было столько шума — они с Аврелией вдвоем орали во всю глотку, она осыпала его ударами, которые не ослабевали — наоборот, становились все сильнее и яростнее. Скотт уже думал, эта беспощадная атака никогда не закончится. Но потом, слава богу, он увидел, как из гостиного дома вылетела Нина — конечно же, спешила ему на помощь. Он позвал жену по имени, тем самым отвлек Аврелию и в результате ухитрился ухватить ее наконец за цыплячьи запястья. Теперь можно было отдышаться и придумать разумное объяснение для жены, которая вот-вот добежит до них… Но чувство облегчения тотчас испарилось — Нина бежала в другом направлении.

А потом Скотт увидел людей за деревьями и похолодел. Кто это такие? Как они сюда попали? Он смотрел, как Нина по-спринтерски мчится к ним, пронзительно крича, как ее догоняет Эмили с полурастерянным-полуиспуганным выражением лица, и пришел к выводу, что лучше не вмешиваться — он все равно ничего не сможет сделать, надо просто подождать. Поэтому Скотт сгреб Аврелию в охапку и вместе с ней присел за кустами, мысленно призывая Нину образумиться, пока все не испортила. Он крепко сжал губы и постарался не шевелиться. Аврелия, к счастью, последовала его примеру — села рядышком на траву, прижав локти к подтянутым к подбородку коленям и накрыв ладошками голову. Он положил руку ей на спину.

Лишь когда заблудшее стадо туристов благополучно убралось восвояси, Скотт выпрямился и вышел из своего укрытия, подталкивая перед собой Аврелию. Он знал, что выглядит странно (чувствовал, как горят на лице красные полосы), но ничего не оставалось, как прикинуться идиотом — мол, какие царапины? Что-что? Футболка порвана? Кровь на губе? Да ну?

Однако Нина на него даже не обратила внимания — сразу ринулась к Аврелии, подхватила ее на руки, не останавливаясь, и устремилась к дому.

Эмили выглядела такой перепуганной, что Скотту сразу захотелось обнять ее и погладить по голове, но вместо этого он принялся на ходу сочинять глупую историю о том, как ему взбрело в голову продраться сквозь живую изгородь во время игры в прятки с дочерью.

— Только посмотри на меня, — вздыхал он. — Проклятые колючки. Они острее, чем я думал.

Можно было поспорить, что это звучит неубедительно, но у него уже не осталось сил придумать что-то еще. Он извинился и пошел в дом искать Нину.

На втором этаже в коридоре были слышны звуки диснеевского мультика — они доносились из-за двери в ванную, мешаясь с плеском и бульканьем. Скотт открыл дверь и обнаружил Аврелию, сидевшую в ванне, наполненной пеной. Рядом с ней на стуле стоял включенный айпад.

Нину он нашел в спальне. Ее точеный силуэт вырисовывался на фоне окна.

— Прости, — прошептала она, не оборачиваясь.

Скотт осторожно прикрыл за собой створку.

— Ничего, ты ведь не могла…

— Прекрати, — сказала Нина. Она кусала ногти, и каждый раз, когда ее зубы сжимались, раздавался тихий щелчок.

Скотт молча ждал.

Когда она наконец обернулась, ее лицо было пепельно-серым.

— Ты ей нравишься.

— Что?..

— Ты нравишься Эмили. — Голос у жены был ровный, взгляд — ледяной. — Можешь переспать с ней, если хочешь. Если это поможет.

В открытое окно влетел ветер, взметнул занавески, и на мгновение показалось, что Нина исчезла без следа в тумане.

Скотт ничего не сказал. Дрожь охватила все его тело. Он представил себя Орфеем, выходящим из царства мертвых. Орфеем, который обернулся лишь для того, чтобы увидеть, как Эвридика, замерцав, рассеивается в воздухе, как пыль на ветру.

Я сижу одна в неизменном полумраке-полусвете. Ничто здесь не дает представления о течении времени, ничто, кроме отдаленного скрипа каталок в коридоре. Мне кажется, сейчас должен быть вечер. Моя девочка спит, но это не ориентир. Она спит уже несколько дней.

Муж ушел прогуляться. Сказал, ему нужно подышать свежим воздухом. В палате дышать нечем — воздух спертый. Не представляю, куда он пошел. Я даже не помню, что за стенами больницы. Вообще ничего не помню. Я отказываюсь думать о чем-либо, кроме плавного движения ее грудной клетки, которая поднимается и опускается. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.

А о чем думает она? Моя девочка боится? Она слышит хоть что-нибудь? Знает ли она, что я здесь, рядом с ней, что я покидаю ее лишь на несколько лихорадочных минут, которые нужны, чтобы добежать до туалета и обратно?

Да, она знает. Конечно же, знает.

Недавно приходила врач. «Мне жаль, — сказала она, печально глядя в сторону, — ее организм не реагирует на антибиотики в той степени, на которую мы рассчитывали». Она говорила что-то еще. Что-то уклончивое, бессмысленное, бесполезное. Но одно слово мне запомнилось.

«Повреждения».

Повреждения, повреждения, повреждения, повреждения.

Странно, как глубоко это слово засело в моей голове. Повреждения мозга. Контроль повреждений. Необратимые повреждения.

Я отрываю локоть от перил кроватки и встаю. Расправляю плечи, вытягиваю руки. Делаю несколько мелких шажков по линолеуму, как будто это я больна. Я прохаживаюсь от одной стены неопределенного цвета до другой, втягивая воздух крохотными порциями через полусомкнутые губы, сухие и растрескавшиеся. Я слабая. Жалкая. Я не Чудо-женщина. И никогда ею не была.

На окраине сознания мелькает смутная мысль, что пора бы вернуться к таблеткам, но здесь их взять негде. Я не могу уйти и не могу попросить мужа съездить за ними — сейчас не время для признаний. Я смотрю на дверь, прикидывая, где медсестры держат лекарства. «Вода, вода, кругом вода, но не выпьешь ни капли»[51].

Краем глаза я замечаю вспышку света на столе у дальней стены.

Это его телефон. Экран загорается от уведомлений — эсэмэски приходят одна за другой. Послания от людей, о которых я никогда и не слышала. Ликующие, восторженные послания. «Поздравляю, дружище!» «Я так рад за тебя!» «Ты это заслужил!»

Я читаю начало эсэмэсок во всплывающих окнах, когда они появляются, и не могу взять в толк, с чем тут можно его поздравлять… А потом вспоминаю про церемонию награждения. Должно быть, его компания удостоилась первого приза.

Экран опять загорается. И опять. И снова. Я почти сочувствую мужу из-за того, что он пропустил такое важное событие, что он сидел все это время здесь, в больнице с затхлым воздухом, вместо того чтобы стоять на подиуме. Но теперь это не важно. Все, что за пределами этой палаты, не имеет значения.

Позже, когда включилась сирена тревоги и в палату набежали медсестры с врачами, столпились вокруг кроватки так, что я уже не вижу свою девочку за стеной из людей и медицинского оборудования (мужа я не вижу тоже, потому что его здесь нет, он пошел подышать, мать его, гребаным свежим воздухом), вот тогда все мое внимание концентрируется на этом телефоне. Я сосредоточенно слежу за маленьким экраном — он загорается и гаснет в углу, как свет в домике лилипутов. Телефон исправно доставляет добрые слова от счастливых людей, смеющихся и поднимающих бокалы на красном ковре в зале, который находится за миллион километров отсюда.

Глава тридцать первая. Эмили

Эмили в одиночестве вернулась в гостевой дом. Похлопотала на кухне, потом убрала со стола забытые бутылки для дегустации, протерла столы, смахнула пыль, но от уборки на душе легче не стало. Что за ерунда сегодня случилась? Разумеется, никто не любит, когда вокруг дома бродят чужаки, но это ведь были всего лишь туристы, не маньяк с топором. А как стремительно Нина выскочила на лужайку и начала орать… Складывалось впечатление, что она была готова, более того — даже ожидала внезапного вторжения.

После инцидента никто и не подумал это обсудить — Скотт и Нина извинились перед ней и удалились в семейный особняк, как будто ничего не произошло.

Эмили, выглянув из окна, долго смотрела на непроницаемую стену из листьев и ветвей. Раньше она думала, что к «Керенсии» ведет только одна подъездная дорога, но, должно быть, есть и другие, скрытые, разбросанные по всему лесу. Она мысленно взяла себе на заметку, что надо будет прихватить с собой телефон, когда в следующий раз отправится на рынок, и изучить карту местности.

Девушка взялась чистить камин, но через некоторое время поймала себя на том, что просто сидит на полу и смотрит невидящим взглядом на решетку. Чтение тоже не помогло — мысли блуждали где-то далеко от книги. В конце концов она налила бокал вина, подогрела остатки еды со вчерашнего вечера и, взяв все это с собой, побрела на ту самую площадку, откуда открывался сказочный вид на закат.

Было еще светло и тепло, но на горизонте клубились пухлые черные тучи. Эмили аккуратно поставила тарелку на низкую каменную стену, села рядом, свесив ноги над обрывом, и затаила дыхание, обводя взглядом панораму. Сейчас ей казалось, что прошло много лет с тех пор, как она сидела в ресторане в Сохо и слушала Скотта, который рассказывал ей о «Керенсии». Тогда она не могла поверить, что такое место действительно где-то существует, а потом реальность превзошла ее ожидания. Приезд сюда как будто открыл для нее врата в рай. Эмили зажмурилась и постаралась вспомнить свои впечатления в тот, первый, день, когда она все это увидела. Но волшебство уже сделалось привычным, и, если не считать волнения из-за визита Скотта, теперь она ничего особенного не ощущала. Пыльца фей рассеялась. Собственно, так и должно было случиться. Ничто не совершенно.

Эмили сделала добрый глоток старого вина, прилежно отметив, что на вкус оно как кончик карандаша, если его погрызть, и принялась размышлять, в чем же причина ее дискомфорта. Похоже, виной тому было не только происшествие с туристами. Все выходные вопреки бешеному веселью и приятному нервному возбуждению, что-то подспудно не давало ей покоя. Это было как-то связано с семейным особняком и странным чувством, которое возникало у нее всякий раз, когда она туда заходила. Причина крылась в таблетках Аврелии, в грязной ванной и в самих хозяевах — Скотте, Нине и их дочери. В том, как они вели себя друг с другом.

Девушка с удивлением обнаружила, что ни разу не видела, как Скотт обнимает дочь. Единственный знак внимания к Аврелии, который он себе позволял, — погладить ее по голове. Это напомнило Эмили о том, как к ней самой относился приемный отец. Впервые с той встречи на улице слепое обожание, которое у нее вызывал Скотт, несколько ослабело. Быть может, он испытывал стыд, и это была истинная причина его желания держаться подальше от «Керенсии»? Возможно, он стеснялся Аврелии. Теперь уже перепады настроения и ночные кошмары, которыми страдала девочка, не казались Эмили такими уж необъяснимыми.

Ну разумеется, ничего странного в них не было. Эмили и сама в детстве пережила нечто подобное. Чем больше она думала об этом, тем больше общего находила между собой и Аврелией: страшные сны, приступы ярости, неуравновешенное социальное поведение. Эмили тоже через все это прошла. И чем больше времени она проводила с Аврелией, тем больше привязывалась к этой необычной маленькой девочке. Как там говорила Нина? «Мы как инопланетянин и Эллиот — одна чувствует то же, что и другая». Эмили это очень хорошо понимала. Иногда она почти на физическом уровне ощущала реакцию Аврелии на внешние раздражители — на прикосновение, к примеру, или на громкие звуки. И то, как она визжала в первое время, когда Эмили подходила слишком близко, и ее страх во время шторма. Даже ее рисунки в тот день, когда они готовились к приезду Скотта… Все это почему-то было знакомо ей до боли.

И тут в памяти опять возник образ доктора Форте — поразительно четкий и ясный. Доктор Форте наклонялась к ней, протягивая руки, и с ее губ слетали слова: «Закрой глаза, Эмили. Что ты видишь?»

Эмили поежилась и снова обвела взглядом океан. Его поверхность была безмятежной, почти ровной, лишь кое-где ее расчерчивали белые рубцы — пенный след рыбацких катеров, возвращавшихся домой на ночь. На линии прибоя то выныривали, то снова погружались в воду гладкие острые обломки скал. Вдали сверкнула молния.

А за спиной хрустнула ветка под чьей-то ногой.

Эмили резко обернулась, случайно столкнув со стены вилку — та полетела вниз, звеня на валунах.

— Кто здесь?

Опять возникло какое-то движение — за оливковыми деревьями переместилась тень.

Эмили перекинула ноги на другую сторону стены и встала на плиты. Сердце учащенно билось.

Тень замерла. Она была чернильно-черной с кровавой кромкой, и на секунду Эмили подумала, что это каприз ее воображения. Но тут тень заговорила.

— Прости, не хотел тебя напугать, — сказал Скотт, выходя на свет.

Эмили с облегчением выдохнула:

— О боже, это ты! А я-то думала, сюда еще кто-то забрел! — Она заулыбалась и подавила желание поправить прическу. — Что-то случилось?

— О, я просто так заглянул тебя навестить.

Он шагнул вперед, и Эмили увидела, что глаза у него налиты кровью, а веки порозовели и опухли. Щеки отекли, будто он ударился лицом. Верхние три пуговицы на рубашке расстегнуты.

— Выглядишь не очень, — констатировала девушка. — Ты что, только проснулся? — Она подошла ближе — и в нос ударил крепкий запах перегара. — О боже. — Эмили уперла руки в бока, как школьная училка. — Похоже, я пропустила очередной сабантуй.

С темнеющего неба грянул раскат грома. Скотт моргнул и пошатнулся.

— Оп-ля! — засмеялась Эмили. — По-моему, тебе лучше присесть.

Теперь он стоял неподвижно, и девушка тоже замерла в нерешительности. О прошлой ночи у нее сохранились волшебные воспоминания, и она не прочь была бы повторить, но сейчас атмосфера была совсем другая. Шуточный флирт и призывные взгляды исчезли. На сей раз от пьяного Скотта исходила некая опасная энергия.

Эмили размышляла, не отвести ли его к жене, но Нина сейчас, наверное, укладывает спать Аврелию, и вряд ли ей понравится, если по дому будет шататься упившийся муж, шуметь и производить разрушения. Лучше отвести его в гостиный дом, решила девушка, и сварить кофе.

— Идем, я тебя провожу. — Она шагнула к нему, чтобы взять под руку, но Скотт вдруг сграбастал ее за плечи и привлек к себе.

Эмили чуть не поперхнулась; скакавшее галопом сердце пустилось рысью.

Скотт смотрел на нее странным, напряженным взглядом, его губы дрожали, будто он хотел что-то сказать, но сдерживался изо всех сил, и Эмили вдруг охватило всепоглощающее волнение, какое она испытывала лишь в старших классах школы — жгучее, головокружительное чувство, похожее на праздничную лихорадку в дни Рождества или на горячечный сон. Словно загорелось все тело.

— Слушай… — проговорил Скотт, и, к изумлению Эмили, по его щеке скатилась слеза. — Ты веришь в призраков?

А потом он качнулся вперед и начал падать. Все произошло так быстро, что у Эмили не хватило времени удивиться вопросу. Ее тело тоже растерялось — она машинально выставила руки вперед, словно для того, чтобы его подхватить, и одновременно отступила назад, чтобы освободить место для падения. В результате они оба двинулись по направлению к стене. Столкнувшись с каменной кладкой, Эмили схватилась за локти Скотта, а он навалился ей на плечо. Несколько секунд они цеплялись друг за друга, опасно балансируя над пропастью.

Эмили удалось отступить от стены и восстановить равновесие, но Скотт повис на ней, как восьмидесятикилограммовая тряпичная кукла. Их руки переплелись, словно древесные корни, и Эмили разглядела на коже Скотта целую россыпь маленьких красноватых пятнышек, похожих на ожоги, — пунктир из этих пятнышек покрывал его запястья, предплечья и локтевые сгибы.

— Ты поранился?

Этот вопрос Эмили прозвучал, когда по ним ударил порыв ветра, лишив едва обретенного шаткого равновесия, а в следующую секунду губы Скотта скользнули по ее шее, затем по щеке в дюйме от ее собственного рта, и она порывисто вдохнула запах его одежды, кожи, волос. Все ее органы чувств перестали вдруг воспринимать окружающий мир — остался только шорох его щетины, задевшей кожу у нее на щеке, и карамельно-винный аромат его дыхания. Момент был настолько чарующий, что Эмили закрыла глаза.

Она чувствовала весь рельеф его тела. Скотт застонал на низкой ноте — это было похоже на зов, обращенный к ней, на вопрос, и только она могла на него ответить. Их губы встретились…

А потом Скотт снова начал падать, накрывая ее всем телом, опрокидывая на землю всем весом. Эмили сопротивлялась падению, пытаясь его удержать.

— Скотт… я не могу… не могу дышать.

Опять сверкнула молния, и на секунду все вокруг превратилось в контрастную картинку из света и резких теней, затем их снова окутала ночь, и Эмили, хрипло дыша, пыталась сбросить с себя обмякшего Скотта, отворачиваясь от душной волны перегара. Вспышка — и она вдруг опять оказалась на лондонской улице в нескольких дюймах от красного автобуса, который неумолимо накатывал, визжа тормозами, а в небе, как птицы, кружились белые листы сценария, и Эмили накрывала паника, росла и ширилась в груди, пока не лопнули ребра… После этого она оказалась в каком-то другом месте, незримом и неведомом, но почему-то смутно знакомом — там были только мрак, и одиночество, и страх. В следующий миг она сдалась, обмякла, раскинув ноги, расплылась, как тесто, под навалившейся тяжестью.

А потом ее руки сами дернулись, отталкивая этот груз. Ладони уперлись в грудь Скотта, и Эмили толкнула изо всех сил, оглушительно завопив: «Нет!» Между их телами образовалось пустое пространство.

Скотт откатился по земле, прижав ладони к ушам, и Эмили мгновенно почувствовала раскаяние. Она открыла рот, чтобы извиниться, но у нее не оказалось ни слов, ни голоса — все забрала паника и не собиралась возвращать. Тогда девушка впилась ногтями в собственную шею, словно хотела вырвать из нее то, что нужно.

Прямо перед ней Скотт неуклюже пытался встать на ноги. Наконец ему это удалось, он застыл на секунду, затем развернулся и, шатаясь, бросился по высокой траве прочь, к семейному особняку. Он исчез так быстро, что Эмили на секунду озадачилась вопросом, а был ли он тут вообще. Она сидела в полном одиночестве у каменной стены на краю обрыва, прижав ладони к сердцу. Звук ее тяжелого дыхания смешивался со свистом ветра; потом с океана налетел ливень, и с неба громыхнуло так, будто выстрелили из пушки.

А со стороны семейного особняка сквозь шум грозы донесся безошибочно различимый плач маленькой девочки.

Глава тридцать вторая. Скотт

Скотт закинул дорожную сумку в багажник внедорожника и сел за руль, болезненно осознавая, что Нина с Аврелией торжественно стоят на крыльце и наблюдают за ним. Проверив, застегнуты ли манжеты рубашки — нельзя, чтобы рукав опять задрался, открыв обожженную кожу, — он высунул руку в окно и помахал им, крикнув:

— Пока! Скоро увидимся!

Никто не помахал ему в ответ.

Приподняв стекло окна, он повернул ключ в замке зажигания, и двигатель зарокотал. Скотта охватило привычное чувство облегчения, когда он вдавил педаль газа и машина покатила по подъездной дороге, унося его все дальше и дальше от «Керенсии».

Скотт чувствовал себя разбитым. У него ныло все тело. Память о прошлом вечере тонула в тумане. Он более или менее помнил, как опустошал содержимое бара, а затем жег себя зажигалкой для барбекю, но больше в голове не осталось ровным счетом ничего. Проснулся он сегодня лежа ничком на полу игровой комнаты Аврелии.

На пассажирском кресле рядом со Скоттом, обхватив себя руками, словно защищаясь от него, сейчас сидела Эмили. Почему-то в ее обществе он сегодня с самого утра испытывал странную неловкость, будто робел, но понятия не имел о причине. Эта девушка снилась ему ночью, ее лицо было так близко, что он мог пересчитать ресницы. По крайней мере, Скотт надеялся, что это был сон.

Он вдруг пожалел о своем решении попросить Эмили проводить его в аэропорт вместо Ива. Вчера он пробежал глазами список ее задач на ближайшие дни и знал, что сегодня ей нужно съездить за продуктами, поэтому решил что таким образом можно будет убить двух зайцев — на обратном пути она завернет на рынок. Скотт думал, поездка в одной машине — хорошая возможность поговорить наедине. Он хотел обсудить прошедшие выходные и выяснить, что Эмили по этому поводу думает. Однако теперь он упрекал себя за то, что не удержал язык за зубами.

Они выехали за ворота на ухабистую лесную дорогу в полном молчании. Пока Эмили тыкала пальцем в кнопки на приборной доске, пытаясь поймать какую-нибудь радиостанцию, Скотт то и дело бросал взгляды на свое отражение в зеркале заднего обзора. Под левым глазом у него наливался синяк, правую щеку пересекали две тонкие царапины и еще одна, довольно широкая, шла вдоль носа. Эмили его вид пока что не прокомментировала. Да и вообще она сегодня была на удивление молчалива, что для нее совсем нехарактерно. Неловкость становилась все ощутимее.

В конце ухабистой дороги сомкнутые кроны деревьев разошлись, как будто над ними откинулась крыша кабриолета. Скотт включил поворотник. Сквозь треск помех в динамике пробилась песня — убогий хит восьмидесятых. Внедорожник вырулил на асфальтовую дорогу, и Эмили, откинувшись на спинку сиденья, уставилась в окно. Вокруг начали попадаться признаки нормальной жизни, их становилось все больше — скамейки, дорожные знаки, фонари — и Скотту стало интересно, думает ли Эмили сейчас, как и он, о том, какое это каждый раз потрясение: обнаруживать, что вокруг ничего не изменилось. «В этом отношении, — подумал Скотт, — «Керенсия» похожа на Нарнию. Там можно прожить недели и даже месяцы, а вернувшись в реальный мир, узнать, что время в нем не сдвинулось с места».

Скотт откашлялся. Ему надо было кое о чем поговорить. Требовалось разобраться со всей этой белибердой и вернуть доверие Эмили.

— Да уж, — начал он, — веселый выдался уик-энд. — И замолчал, не зная, какую тактику выбрать.

Эмили определенно была напугана — либо скандалом с туристами, который вчера устроила Нина, либо тем, что он сам сказал или сделал прошлым вечером. А может, и тем и другим. Или чем-то еще.

Внедорожник быстро катил по гладкой дороге и вскоре влился в интенсивный трафик на шоссе. Скотт молчал, чувствуя, что Эмили хочет что-то сказать, но не может или не решается. Она даже открыла рот наконец, но рассудила, что будет лучше его закрыть.

— Слушай, — продолжил Скотт, — насчет того, что случилось вчера… Понимаю, это было странно.

Эмили кивнула. Помогать ему как-то иначе в этом разговоре она явно не собиралась. Так с чего же ему начать? Важнее всего, решил он, чтобы Эмили продолжала доверять Нине. В конце концов, им с Ниной нужно заботиться друг о друге. Может, просто рассказать ей правду или, по крайней мере, предложить несколько улучшенную версию этой правды?

— Тебе надо кое-что знать о Нине. Она пережила много потрясений. Детство у нее было… э-э… трудное.

Эмили нахмурилась:

— Нина говорила, что детство у нее было скучное. Она выросла на берегу океана, в богатом пригороде Сиднея. Сказала: «Обзеваешься».

— Н-да. Она всегда так говорит малознакомым людям. Но за этим скрывается нечто большее.

Эмили молчала, опустив голову.

Скотт опять задумался на пару секунд.

— Ей очень хотелось иметь детей. Для нее это было невероятно важно. Но у нас не получалось. Мы обращались к врачам, прошли через множество медицинских процедур и уже почти перестали надеяться. Так что Аврелия… она была для нас чудом. — Посигналив правым поворотником, он перестроился в соседний ряд. В голове эхом отдавались слова Нины: «Ты ей нравишься». — А потом Аврелия заболела. — Скотт покосился на Эмили. — Мы это пережили все вместе, но тяжелый опыт оставил свой отпечаток. Не сомневаюсь, ты и сама все понимаешь.

«Ты ей нравишься».

— Нина всегда говорила, что хочет жить во Франции, где-нибудь вдали от городов, на берегу океана, и когда мы нашли «Керенсию», это местечко показалось нам идеальным. Мы думали, что сможем тут начать жизнь с чистого листа.

«Ты ей нравишься».

— Однако с годами мне стало казаться, что такое уединенное существование приносит вред. Моя жена всегда была очень чувствительной натурой, а в последнее время… — Он вздохнул. — Не знаю… Мы же всего лишь люди. Мы все совершаем ошибки. И порой что-то принимаем слишком близко к сердцу, поэтому остро реагируем на обстоятельства. И еще мы стараемся делать все, чтобы защитить тех, кого любим. Правда ведь?

«Ты ей нравишься».

Скотт бросил очередной быстрый взгляд на Эмили. Как бы могла сложиться их совместная жизнь? Если у них начнется роман и они вместе убегут куда глаза глядят, сумеют ли сделать друг друга счастливыми? Окажутся ли родственными душами? Он вспомнил свой первый отпуск, проведенный вместе с Ниной, стер на этих запечатленных в памяти кадрах жену и поставил на ее место Эмили. Вот они отдыхают на частной вилле, потягивают коктейли, ее голова покоится у него на плече. Гладкое мягкое тело прижимается к нему. Ее язык скользит по его губам, ее пальцы зарываются в волосы у него на затылке…

Нет. Он все равно не сможет уйти от Нины. Никогда. Под ложечкой засосало от тоскливого безнадежного чувства. Скотт сжал рулевое колесо так, что побелели костяшки пальцев.

— Постарайся не судить ее слишком строго, Эмили. Ты ей нравишься. — Он помолчал в ожидании ее реакции, затем добавил: — Нам всем.

И, к его великому облегчению, Эмили кивнула.

— Теперь ты часть нашей семьи, — продолжил Скотт. — Тот самый кусочек пазла, которого нам не хватало для цельной картины. Каковы бы ни были наши проблемы в прошлом, ты поможешь нам все исправить, а мы надеемся, что сумеем взамен помочь тебе. Мне бы хотелось, чтобы мы все вместе уладили наши жизненные неурядицы. Но нам удастся это сделать, только если мы будем принимать друг друга такими, какие мы есть — со всеми изъянами и пороками.

Ему казалось, что эти слова канули в пустоту. Но в следующий миг он краем глаза заметил, как Эмили поправляет прическу.

— С изъянами и пороками? — произнесла она наконец, спустя, как ему почудилось, целую вечность. — Ну это вряд ли. Ничего подобного я не заметила.

Скотт заулыбался и ослабил хватку на рулевом колесе. Он вернул ее доверие.

Не вполне уверена, но думаю, что я на небесах.

Никогда в жизни не видела столько красивых людей. Красивых и добрых. Дружелюбных. Мне хочется спросить, что они здесь делают, но когда я открываю рот, из него выползает паук. Я оглядываюсь вокруг, хотя прекрасно понимаю, что мои глаза закрыты.

Я слышу голоса, которые звучат совсем рядом. Разговаривают двое. Двое красивых врачей. Они обращаются ко мне, задают вопросы. Разрезают меня, лезут внутрь — хотят посмотреть, что у меня под кожей. Но фокус в том, что эти врачи пытаются меня обмануть. Они притворяются моим мужем, чтобы я дала им ответы. Поделилась информацией… о чем-то. О чем-то важном.

Да только обманули они в итоге самих себя. Потому что я не желаю говорить, особенно с мужем. Я его ненавижу. Его не было там. Он нас бросил. Он всегда нас бросает. И он не хочет меняться телами. Отказывается занимать мое место. Поэтому он никогда не узнает, каково быть мной. Он никогда не поймет.

Красивые врачи сдаются и уходят.

Мать везет меня домой. Мы едем по длинному пустому участку дороги. Я маленькая и злая. Мать на меня кричит. Я кричу еще громче. Она меня достала. Я хватаюсь за ручку дверцы.

Мать резко поворачивает руль.

А там дерево.

Машина взрывается — разлетается на куски в разные стороны. Обломки, кружась, летят в небо. И я тоже лечу. А потом не лечу.

Я сижу и жду. У моих ног валяется искореженный кусок металла. И еще там осколки оранжевого стекла. Я опускаю взгляд и вижу такую же искореженную, распухшую голову матери у себя на коленях. По-моему, ей неудобно так лежать. Я пытаюсь ее передвинуть, но руки у меня скользкие от крови. Она издает какой-то хлюпающий звук, а потом говорит: «Не бойся, милая. Все хорошо. Мама с тобой».

Я глажу ее развороченное лицо. Мне так грустно. Я так сожалею. Это случилось из-за меня. «Не волнуйся, мам. Я положу тебя поудобнее. Я о тебе позабочусь».

Яркие огни, синие и красные, вспыхивают в отдалении. Становится шумно от топота и криков. Тяжелые кожаные ботинки грохочут по асфальту.

Я снова смотрю вниз. Мои руки чисты и пусты. Я одна.

Глава тридцать третья. Эмили

Эмили воткнула корнеудалитель в почву и повернула рукоятку, стараясь получше ухватить то, что находилось под землей. Пока они с Ниной увлеченно занимались приготовлениями к приезду Скотта, сорняки в нижнем саду были предоставлены самим себе и теперь всецело завладели территорией. Корни у них были толстыми, упрямыми и наотрез отказывались вырываться. Эмили хмурилась и вытерла испарину со лба, воюя с ними.

После отлета Скотта обратно в Лондон прошло десять дней. Все это время Эмили безостановочно перебирала в памяти все подробности его визита, обдумывала их и анализировала до головной боли. Его прибытие, ночь в бассейне, происшествие с туристами, поцелуй на площадке для любования закатом — какой скрытый смысл был в каждом из этих эпизодов?

А поездка в аэропорт? В ней вообще не было смысла. Скотт настоял, чтобы Эмили поехала с ним, и она думала, он хочет побеседовать наедине, но в этой беседе не было ни признаний, ни объяснений, ни даже извинений. Всю дорогу он говорил о Нине, и Эмили чувствовала себя преданной. Как он мог сделать вид, что никакого поцелуя не было? Эмили пребывала в замешательстве и испытывала вину — по возвращении в «Керенсию» она не могла смотреть Нине в глаза. Но сейчас, после стольких дней, проведенных в размышлениях, девушка пришла к выводу, что на самом деле она не сделала ничего дурного. И скорее всего Скотт тоже не сделал.

Теперь, когда Эмили тысячу раз прокрутила в голове сцену с поцелуем, это все меньше походило на поцелуй и все больше на недоразумение. Она уже удивлялась, как могла вообразить себе бог знает что на пустом месте. Скотт тогда был пьян и еле держался на ногах. Он пошатнулся, упал и ткнулся в нее лицом. А она после того вечера приписала случайному эпизоду романтический смысл и превратила его в своей голове в сцену из «Грозового перевала». Придала слишком важное значение прикосновению губ Скотта и совершенно забыла об ожогах у него на руках. Запомнила его возбуждение и проигнорировала его страх. И старалась не думать о том, как оттолкнула его — даже отбросила — на землю. Все это окончательно стало ясно Эмили пару дней назад, и она уже не видела в том инциденте на закате ничего романтического.

После стольких размышлений девушка пришла к выводу, что будет лучше выкинуть весь уик-энд со Скоттом из памяти. Искать там скрытые смыслы бесполезно, к тому же у нее от этого начинает болеть голова. Так что она простила себя, простила Скотта и даже простила Нину за то, что та напугала бедных французских туристов, — простила и забыла, поскольку было очевидно, что и супруги Денни, и она сама были слишком взбудоражены, вымотаны и чересчур много пили два дня подряд. Эмили велела себе успокоиться и жить дальше.

Но это оказалось на так-то просто. Во-первых, у нее случилась еще одна паническая атака — вторая за три месяца, — и этот факт вызывал тревогу. Когда пьяный Скотт, потеряв равновесие, упал на нее, Эмили накрыла та же волна черного ужаса, что и в тот день, когда она чуть не попала под автобус в Лондоне. До этого ничего подобного с ней не происходило много лет, но она знала — это был тот самый страх, что мучил ее в детстве, когда она была уверена, что в ней есть что-то дурное, испорченное — частица зла. После нескольких лет терапии доктор Форте заявила, что теперь Эмили психически и эмоционально здорова, но девушка знала, что та частица никуда не делась, она осталась на месте, просто затаилась. А теперь, похоже, все вернулось.

Во-вторых, Эмили не могла избавиться от подозрения, что в «Керенсии» происходит нечто такое, о чем ее не ставят в известность. Прежде всего странным казалось поведение Нины. «Не суди ее слишком строго», — сказал Скотт в машине, но Эмили и не собиралась. Она просто не понимала, что творится с Ниной. Конечно, Нина — сверхзаботливая мать. И это, конечно, хорошо, но никак не объясняет ее реакцию на появление туристов. А теперь еще выяснилось, что она была не вполне честна, когда рассказывала о своем детстве, хотя Эмили, со своей стороны, в этом вопросе была с ней предельно откровенна, и ложь Нины казалась ей обидной. Океан, большие особняки, барбекю… Что из этого правда? И что имел в виду Скотт, сказав, что у Нины было трудное детство?

Помимо этого вызывал настороженность шкаф в ванной, набитый медикаментами. Эмили часто задумывалась о недуге Аврелии, потому что не видела никаких его проявлений — ни обмороков, ни приступов рвоты, ни нарушения координации движений. Она говорила себе, что это еще ничего не значит — Нина внимательно следит за тем, чтобы дочь принимала лекарства, и эти лекарства эффективно действуют. А аллергия на солнечный свет, возможно, дает о себе знать лишь в определенное время года. Однако, наблюдая, как Нина самозабвенно намазывает дочь толстым слоем солнцезащитного крема каждое утро и пичкает ее горстями таблеток, Эмили чувствовала, что неприятные подозрения всё укрепляются.

И наконец, третий и самый важный повод для беспокойства: девушка боялась, что ее угораздило влюбиться. С точностью она бы это утверждать не стала, но все признаки были налицо. Скудный предыдущий опыт подсказывал ей, что влюбленность — это горячка (ставим галочку), радость (галочка), желание (галочка) и мучение (галочка); кроме того, это потеря аппетита и эротические сны (галочка и — о да! — галочка). Все это тревожило Эмили тем сильнее, что поцелуй на площадке для любования закатом мог оказаться и вполне преднамеренным, как бы она себя ни убеждала в обратном. Что, если Скотт пошел туда за ней специально, потому что она ему тоже небезразлична? И что могло между ними произойти, если бы она тогда его не оттолкнула? Он бы упал на нее, прижав всем весом к земле, и гладил бы ладонями ее тело, а потом, наверное, задрал бы платье и…

«Нет-нет-нет, — приказала себе Эмили, — только не начинай все заново». Нет, она не могла влюбиться в Скотта, потому что это было неприемлемо и отвратительно. Пятьдесят оттенков стыда.

Если бы тут ловился сигнал сотовой связи, она бы залезла в интернет, чтобы отвлечься наконец от всех этих мыслей, и сейчас с удовольствием убила бы несколько часов, листая Инстаграм. Может, стоит еще раз спросить Нину о вай-фае? Но затем Эмили сказала себе, что, дорвавшись до интернета, она наверняка весь день будет искать там только информацию о Скотте Денни, так что это плохая идея.

Девушка снова надавила на корнеудалитель, повернув ручку и не обращая внимания на боль в запястье и в пояснице. Она не уступит каким-то жалким сорнякам! Вытерев лоб рукавом, Эмили попробовала выдрать корни еще раз — крутила и вертела инструмент, пока что-то не хрустнуло. А в следующую секунду она, не удержавшись на корточках, позорно плюхнулась на задницу. Обломок корнеудалителя валялся на грядке — ручка осталась у нее в кулаке. «Вот дерьмо, — огорчилась Эмили. — Теперь придется где-то взять новый».

Она огляделась в поисках Ива — у него наверняка есть замена. Куда он запропастился? После происшествия с туристами Нина велела ему укрепить стену в дальнем конце участка, и француз уже целую неделю этим занимался, сводя Эмили с ума постоянным стуком молотка. Но, разумеется, теперь, когда он ей понадобился, его нигде не было видно.

Нины и Аврелии в поле зрения тоже не наблюдалось. Стояла зловещая тишина.

Эмили, стянув садовые перчатки, встала на ноги. «Чертов участок», — мелькнула мысль. Теперь «Керенсия» казалась ей слишком большой. Зачем одной семье такая здоровенная территория? Тут ведь никогда никого не найдешь. Она бросила на землю обломок ручки. Что ж, придется решать проблему самой. В сарае с инструментами должно быть что-нибудь подходящее.

Она зашагала к особнякам, чувствуя нарастающее раздражение и оглядываясь по сторонам.

— Эй! — позвала Эмили. — Нина!

Поверхность воды в бассейне была словно стеклянная, кусты лаванды вокруг не шевелились. Казалось, даже океан затаил дыхание. Она опять позвала Нину, но ответа не последовало.

Сарай с инструментами, загоны для животных и гараж для квадроциклов стояли в дальнем конце участка, неподалеку от главных ворот. Проходя мимо семейного особняка, Эмили сердито посмотрела на закрытую дверь и задернутые занавесками окна. А ведь ее до сих пор не пускают в хозяйский дом — это же смешно! Она здесь уже два месяца и до сих пор не удостоилась приглашения! Даже не смешно, а попросту глупо. «Ты часть нашей семьи, — сказал ей Скотт в машине. — Мне бы хотелось, чтобы мы все вместе уладили наши жизненные неурядицы». Если бы Нина тоже этого хотела… «Ты ей нравишься. Нам всем». Вообще-то Эмили они тоже нравились. И она бы сделала для них все, что в ее силах. Если бы только Нина приняла ее. «Что бы с тобой ни происходило, — могла бы сказать Нина, — какие бы проблемы у тебя ни возникали, я не стану тебя осуждать. Я буду рядом». Эмили задумалась, сумеют ли они…

Какой-то звук привлек ее внимание.

Она остановилась и прислушалась.

Звук был тихий и тонкий. Он доносился… Непонятно, откуда. Эмили повернулась вокруг своей оси, напрягая слух. Было похоже на мяуканье, только слабее и жалобней.

И вот опять тот же звук, к которому добавился едва различимый треск со стороны семейного особняка. Эмили сделала пару шагов к входной двери.

И снова — треск и приглушенное хныканье.

Она поспешила к крыльцу, подергала ручку, но дверь была заперта. Девушка заглянула в окна первого этажа. Теперь звук был похож на плач. Но кто там плачет? Нина или Аврелия? Плач становился все громче и отчаянней. У Эмили защемило сердце. Она повернулась вправо и снова прислушалась. Затем бросилась бежать вокруг дома, завернула за угол и замедлила шаг, приближаясь к патио. Поначалу ей показалось, что этот маленький дворик пуст, но потом она заметила какое-то движение в дальнем углу, за жаровней-барбекю. В тени деревянного навеса в полном одиночестве стояла Аврелия, странно согнувшись.

— Эй, детка! — позвала Эмили. — Что ты там делаешь?

Аврелия вскинула голову — и Эмили ахнула. Лицо у девочки было красное, заплаканное, искаженное гримаской боли. Внезапно она выпрямилась и громко закричала. Эмили сделала шаг к ней — Аврелия вздрогнула, задергалась и, прижавшись к стене, начала извиваться, прижимаясь к камням.

— Ы-ы-ы! — завыла она.

— Что с тобой? — выпалила Эмили.

Казалось, Аврелия бьется в агонии. Ее вой стал еще громче.

— Тихо, тихо, тихо, — забормотала Эмили, подбежав к ней и схватив за руки. — Скажи мне, что случилось!

Удержать девочку было сложно — она дергалась всем телом и вырывалась.

— Милая, что с тобой?!

Вдруг Эмили услышала слабое жужжание. Аврелия дергалась не просто так — она пыталась сорвать с себя одежду. Что, если под платье забралась оса?

— Так, не двигайся.

На ней было длинное платье с рукавами — оса могла затаиться где-то в его складках. Эмили схватилась за подол и попыталась стянуть платье через голову девочки, но та извернулась и высвободилась из ее хватки.

— Стой спокойно! — попросила Эмили, снова схватив ее.

Аврелия шарахнулась в сторону, и они обе закружились на середине патио.

— Аврелия! Подожди! Мне надо…

Девочка начала трястись, и Эмили приняла радикальное решение — рванула ткань платья, и оно разъехалось по шву до самого подола. Стащив наконец разорванное платье с девочки, Эмили швырнула его на землю и попрыгала для верности, затем подняла ткань и несколько раз встряхнула ее. Наконец оттуда вывалилось скрюченное тельце осы.

Внимательно осмотрев Аврелию, Эмили обнаружила десяток красных бугорков у нее на спине, на животе и на ребрах.

— О боже мой… — выдохнула она, с ужасом пытаясь вспомнить, сколько осиных укусов может выдержать человек. — Ты можешь дышать?

Аврелия дышала быстро и часто.

— Открой ротик, милая.

Ни горло, ни язык у нее не распухли, а лицо, вместо того чтобы посинеть и раздуться от осиного яда, постепенно обретало естественный цвет. Значит, никакой аллергической реакции укусы не вызвали, но сами по себе причиняли боль.

— Стой здесь, я сейчас вернусь.

Эмили бросилась на кухню и принялась распахивать дверцы шкафчиков, морщась от уже знакомого запаха гнили. Она выдвигала и задвигала ящики, рылась на полках в поисках стакана или чашки, но не находила ничего годного — там были только какие-то декоративные вазочки и тарелки. Где Нина держит нормальную посуду? Наконец Эмили добралась до двери кладовки в дальней стене. Внутри она обнаружила полки с рядами сверкающих бокалов, стаканов, кружек, чашек, блюд, горшков, кастрюль, сковородок и столовых приборов — там было все, что только может пригодиться на кухне. И то, что не может, — тоже. Причем посуда выглядела новенькой, как будто только из магазина.

Наполнив стакан водой из-под крана, Эмили достала из морозилки поддон для льда и завернула пригоршню кубиков в полотенце, затем выбежала обратно в патио, дала девочке выпить воды и приложила лед к укусам. Сейчас им пригодилось бы антигистаминное средство. У Нины в ее гигантской «аптечке» оно наверняка есть…

Лишь теперь до Эмили дошло, что Аврелия сидит в одних трусах прямо на солнцепеке. Реакция была мгновенной, на уровне инстинкта — Эмили подхватила девочку под мышки и оттащила ее в тень. А потом замерла, ожидая, что сейчас произойдет нечто ужасное.

Но ничего не произошло.

Сидеть на неровных плитах было неудобно — Эмили попросила Аврелию пойти в дом и прилечь, а сама хотела отправиться на поиски Нины. (Где она, в конце концов пропадает? Ведь не могла же уйти так далеко, чтобы не услышать крики дочери?) Но Аврелия взяла ее за руку и потянула за собой. Они прошли гостиную, свернули в коридор. Эмили покорно следовала за девочкой — любопытство вновь одержало верх.

Коридор здесь был такой же светлый и с белыми стенами, как на втором этаже. По пути Эмили заглядывала в приоткрытые двери и видела помещения, вероятно служившие обеденным залом, бельевой, туалетной комнатой. Все было изысканно обставлено. Последняя комната, куда и привела ее Аврелия, оказалась игровой с гигантским телевизором. Вернее, это был не просто телевизор, а домашний кинотеатр. Экран, висевший на стене, был самым большим из тех, что Эмили доводилось видеть где-нибудь, кроме городских кинозалов. На противоположной стене полки шкафов ломились от сборников сказок, раскрасок, учебников, энциклопедий, CD и DVD. У третьей стены выстроились рядами до потолка пластиковые прозрачные контейнеры с игрушками и настольными играми. Все свободное пространство на стенах было увешано рисунками в рамках, и каждый был аккуратно подписан именем «Аврелия».

В одном углу комнаты стоял игровой вигвам, в другом — мольберт. Огромный кукольный дом красовался рядом с детской кухней, а из большой коробки торчал ворох маскарадных костюмов. Под потолком висели флажки и волшебные фонарики.

— Офигеть, — вырвалось у Эмили. — Вот это да.

Аврелия с безучастным выражением лица остановилась посреди комнаты. Затем, плюхнувшись на мягкое кресло-мешок, она указала пальцем на гигантский экран.

— Да, сейчас… э-э… Я не знаю, как это включается. — Эмили взяла из коробки платье принцессы и опустилась на колени рядом с девочкой. — Тут нет ни одной осы, даю слово, — заверила она, когда Аврелия отшатнулась.

Эмили помогла ей одеться, показала, как прижимать лед к укусам, и встала.

— Я пойду поищу твою маму, хорошо?

Аврелия схватила ее за подол — видимо, это означало «не уходи».

— О, милая, мне же нужно позвать твою маму. И потом, мне вообще нельзя здесь находиться.

Разговор о «запретной зоне» состоялся уже давно, так что Эмили не знала, как Нина отреагирует сейчас на ее появление в семейном особняке, но выяснять это ей не хотелось. В любом случае, переступая порог этого дома, она чувствовала себя предательницей — возможно, так и было на самом деле.

Но взгляд темных, как у олененка, глаз Аврелии был таким умоляющим, что в следующую секунду Эмили уже сидела рядом с ней на полу. Она уютно облокотилась на кресло-мешок и погладила девочку по голове, внимательно к ней приглядываясь — все еще ждала внезапной аллергической реакции. Вдруг она сейчас в мгновение ока раздуется и лопнет? Или с ней еще что-нибудь произойдет… Нина тогда совсем свихнется.

Аврелия ерзала на кресле и вертелась до тех пор, пока не устроилась под мышкой у Эмили со всем удобством, потом взяла ее за руку и переплела пальцы. Эмили заулыбалась, подумав, как здорово, наверное, когда у тебя есть брат или сестра. Можно вместе объедаться конфетами по ночам, поверять друг другу тайны… «Сестренка», — мысленно сказала она, уютнее прижимая девочку к себе. А спустя некоторое время окликнула ее вслух:

— Эй, ты умеешь разговаривать?

Аврелия, вполне ожидаемо, не ответила.

— Ты можешь произнести свое имя? А можешь сказать «Эмили»?

Молчание.

Эмили посмотрела вниз, на бледные коленки Аврелии. Раньше она не замечала, что у девочки так много веснушек — целая россыпь медовых звездочек.

Шли минуты. Эмили и Аврелия сидели в приятной дремотной тишине; голова к голове, взявшись за руки, рассматривали потолок, дышали в едином ритме, подобном прибою, пока их веки не смежились сами собой, когда под потолком закружились огоньки волшебных фонарей и воздух наполнился светлячками и феями.

* * *

Эмили открыла глаза. Во рту пересохло после долгого сна.

Она заполошно огляделась — та же игровая комната, но Аврелии рядом нет. Девушка привстала, облокотившись на кресло, и попыталась унять бешеное сердцебиение.

Рисунок теней на стенах изменился; свет, льющийся в окно, стал золотисто-оранжевым. Сколько часов она проспала? Никаких признаков того, что Нина вернулась и заглядывала в эту комнату, не было. В доме стояла тишина — ни звука с кухни или из гостиной, — тем не менее Эмили почему-то казалось, что за ней наблюдают.

Она изо всех сил напрягала слух, но не различила даже шороха и принялась разглядывать качающиеся пятна света над головой и рисунки в рамках. Там были собачки и кошечки, феи и ведьмы. Среди них висели таблица умножения, постер со схемой Солнечной системы, мультяшный мишка с надписью «Медвежьи объятия».

И вдруг с ослепительной ясностью Эмили поняла, что именно казалось ей странным в этом доме. Здесь не было фотографий. Ни одной. Ни семейных сборищ, ни первых шагов Аврелии, ни кормления животных в зоопарке. Ни измазанных мороженым счастливых мордашек, ни тортов со свечками, ни гонки на трехколесном велосипеде. И свадебной фотографии супругов Денни тоже не было. «Нина не любит публичность, так что, возможно, это ей тоже не нравится, но хоть несколько памятных снимков должно же быть в доме — в разных комнатах, особенно в спальне», — подумала Эмили. Однако если не считать рисунков в игровой и картин в гостиной, стены в этом доме были голые. Множество квадратных метров пустого пространства.

Липкими пальцами я касаюсь своей щеки. На коже отпечатались ворсинки бледно-розового коврика, волокна попали на язык. Должно быть, я пролежала на полу довольно долго.

Я вытягиваю руку — она кажется хлипкой и полой, как будто это не рука, а бесполезный лоскут кожи. Перекатившись, слышу хруст стекла, и мне в спину упирается деревянная рамка.

Комната опрокинулась набок. Обстановка издевается надо мной: бумажные плафоны тянутся из стены, как бобовые стебли; детская кроватка свисает с потолка. Мягкие игрушки тонут в облаке пуха.

В сторону игрушек расползается лужа крови — черное озеро, несущее на своих волнах стеклянную бутылку с посланием внутри. «Осторожно! — говорю я желтому плюшевому мишке. — Не утони!» — и пытаюсь его спасти, но он слишком далеко.

Я моргаю — и кровавое озеро исчезает.

Глава тридцать четвертая. Эмили

После того случая с осой ничего особенного так и не произошло. Вообще ничего. Уже во второй раз Эмили удалось побывать в семейном особняке и ускользнуть оттуда незамеченной. С Аврелией все было в полном порядке.

Смутные подозрения, зародившиеся у Эмили, росли и крепли. Она поймала себя на том, что стала более внимательно наблюдать за девочкой. В «плохие» дни, когда предполагалось, что Аврелия «отдыхает», Эмили видела, как она бегает вокруг семейного особняка, сидит в игровой комнате или прыгает на диване в гостиной. Начав слежку, Эмили обнаружила, что девочка принимает какое-то немыслимое количество таблеток.

Но большую часть времени малышка определенно чувствовала себя хорошо. Она казалась немного рассеянной, но вполне здоровой. И вскоре Эмили предпочла забыть о своих подозрениях. Про осу она решила ничего Нине не говорить — если та сама не спросит, конечно. Зачем ее тревожить? Возможно, Нина и преувеличивает степень недомогания Аврелии, но лишь из лучших побуждений — просто-напросто, она очень заботливая. А у Аврелии есть все, чего только можно пожелать, ее любят и опекают, кормят и поят. Было бы неплохо, конечно, вывозить ее время от времени куда-нибудь за пределы «Керенсии», чтобы она обзавелась друзьями, но если уж ей суждено соблюдать домашний режим, то лучшего места, чем «Керенсия», для этого не найти. А указывать Нине, как воспитывать родную дочь, не ее дело, в конце концов.

Проанализировать ситуацию и собственные чувства поглубже Эмили не осмеливалась, потому что знала: она определенно не желает, чтобы это стало ее делом.

По ночам, в тишине и спокойствии лежа под одеялом, девушка порой задумывалась о том, чем может закончиться спор с Ниной для их дружбы. Представляла себе, как придется снова вернуться домой к родителям. И думала о Скотте. Она думала о нем каждый день. И теперь жизнь в «Керенсии» казалась ей не просто подарком судьбы, а хрупкой драгоценностью, которая с трудом удерживается у нее на ладони. Эмили не хотела, чтобы эта драгоценность упала и разбилась.

В результате она затолкала опасные мысли подальше на чердак и с головой ушла в работу. Следующие три недели она подстригала лужайки, кормила животных, выгребала навоз из стойла Себастиана и собирала куриные яйца. Покрасила еще несколько стен, почистила пару туалетов и ванных, достала листья из фильтра в бассейне и полила сады. Она помогла Нине навести порядок в погребе и в игровой комнате, чтобы расчистить место для очередной порции неожиданных приобретений: это были пинбол, винтажный музыкальный автомат и — в довершение всего — огромный надувной замок. Эмили также несколько раз ездила за покупками на рынок и в супермаркет. Нина научила ее, как чистить и потрошить рыбу. Они вместе готовили разные блюда, используя ингредиенты, которые всегда были под рукой — росли на участке. Наварили варенья из инжира и абрикосов. Испекли картофель а-ля дофинуаз[52]. Сделали гаспачо и домашнюю пасту со свежими помидорами и базиликом. Эмили проводила много времени с Аврелией. Они катались на квадроциклах, играли в прятки и гонялись друг за другом по всему участку с водяными пистолетами.

Со временем все сомнения Эмили рассеялись сами собой. Ей стало ясно, что Нина никогда бы не причинила вреда дочери и что она ничего не скрывает. А даже если Нина что-то и скрывала, Эмили во время их посиделок была слишком занята вином и вкусной едой, чтобы об этом беспокоиться, слишком сосредоточена на солнечных лучах, золотивших ее кожу, и на горячем океанском песке, щекотавшем пятки. Жизнь в «Керенсии» вернулась для нее в нормальное русло.

* * *

Когда это случилось, они были у бассейна. Устроили битву подушками на садовом диване с пологом. Садовый диван, с четырех сторон окруженный развевающимися белыми занавесками и усыпанный пухлыми рукодельными подушками, был идеальным местом для отдыха, а если вам шесть лет — для того, чтобы часами прыгать на нем.

Был ранний вечер, Эмили оторвалась от чистки креветок к ужину, чтобы помочь Аврелии прикрепить пару крылышек к платью.

— Ну вот, готово, — сказала она, потрепав девочку по спине. — Ты — королева фей!

А едва она повернулась и направилась к летней кухне, прямо между лопаток в нее впечаталась подушка. С этого все и началось.

Эмили впечатлила сила размаха Аврелии — от удара она чуть не опрокинулась в бассейн.

— О-о, ты за это заплатишь! — рассмеялась девушка, хватая самую толстую подушку, и немедленно запустила ее в обидчицу.

Но едва подушка оказалась в воздухе, Эмили поняла, что погорячилась. Подушка попала Аврелии в лицо и отбросила ее назад, на спинку дивана. Голова девочки с глухим стуком ударилась об угол, а в следующую секунду повсюду была кровь.

На мгновение застыв от парализующего ужаса, Эмили кинулась к ребенку:

— О боже! Аврелия! Ты сильно ударилась?

Она перевернула лежавшую на диване девочку, осторожно ощупала ее затылок, раздвинула пряди волос — под ними открылась довольно глубокая рана. Но Эмили видела и похуже — однажды ее сосед по квартире, Спенсер, на вечеринке упал с балкона и так разбил себе голову, что заметна была белая черепная кость. Аврелия дернулась, и кровь полилась у нее из носа, по которому и пришелся удар подушкой. Словно в носу открылся кран. Эмили, причитая: «О боже мой, о боже», — кинулась к ближайшему шезлонгу, принесла оттуда пару полотенец и прижала одно к затылку Аврелии, другое — к носу.

— Прости, детка, — пролепетала она.

Аврелия начала хныкать.

— Все хорошо, — приговаривала Эмили. — Все заживет! Эй, посмотри на меня!

Девочка послушно подняла голову, взглянула ей в лицо — и Эмили замерла.

Сначала она подумала, что это обман зрения из-за игры света и теней, и пригляделась внимательнее. Один глаз Аврелии изменил цвет. Левый был по-прежнему янтарно-карим, правый стал ярко-зеленым.

А потом Эмили заметила поверх спутанных черных волос какой-то световой блик. На подушке лежал маленький, жемчужно переливающийся кружочек. Вернее, это была полусфера — прозрачная, но казавшаяся темной на белой наволочке.

Контактная линза. Цветная.

Взяв Аврелию ладонями за щеки, Эмили наклонилась поближе к ней. Зрачки девочки сузились в ярком свете, и радужки были хорошо видны. Карий глаз был с золотистыми крапинками и темным ободком. Зеленый оказался светлым, с различимым желтым ореолом вокруг зрачка, похожим на солнечную корону.

«Аврелия носит контактные линзы?!» Эмили еще раз всмотрелась в разноцветные глаза, ища вторую линзу на карем. Она переводила взгляд с одного глаза на другой, сравнивая, но второй линзы не было. Оба глаза имели естественный цвет. Один карий, другой зеленый.

Девушка протянула руку к подушке, чтобы взять выпавшую линзу, но тут позади послышался шум, и она обернулась — по каменной лестнице к бассейну мчалась Нина.

— Аврелия! — заорала она, перепрыгивая через несколько ступенек. — Отойди от нее!

Эмили отшатнулась и вскинула руки, почувствовав себя вором, которого застали на месте преступления.

— Все хорошо! Она в порядке! Просто…

— Я сказала — отойди! — Нина бросилась на диван, перетащила Аврелию к себе на колени, и ее руки через секунду были в крови.

— Мне очень жаль, — пробормотала Эмили. — Это был несчастный случай. Она просто упала…

Но Нина не слушала.

— Нет, нет, нет, нет! — завыла она, разинув рот в гротесковой гримасе скорби, и по ее щекам хлынули слезы.

Эмили открыла рот и закрыла его. «Рана выглядит хуже, чем есть на самом деле», — хотела она сказать, но Нина выла так, будто Аврелия умирает.

— Не-е-ет! — рыдала она. — Пожалуйста, не-е-е-ет!

Эмили даже поморщилась — с драматизмом тут был явный перебор.

— Я схожу за ключами и пригоню сюда машину. — Она слезла с дивана.

Но Нина злобно уставилась на нее мутными, будто заспанными глазами:

— Нет-нет, ты останешься здесь.

— Но…

— Нет.

— Ее нужно отвезти в больницу, я…

— Я сказала — нет! Никаких больниц! — Нина принялась гладить дочь по черным волосам. — С ней все хорошо. Все будет хорошо, правда, детка? Мамочка тебе поможет. Мамочка о тебе позаботится. — Подхватив девочку на руки, как ворох выстиранного белья, она встала.

— Но я ведь могу… — начала Эмили.

— Оставь нас в покое, мать твою!

Этот вопль был как удар в солнечное сплетение.

Нина, развернувшись спиной, поднялась, покачиваясь, по лестнице и исчезла на тропинке к семейному особняку, оставив девушку в одиночестве у дивана. Эмили совсем поникла, не в силах оправиться от потрясения. Кровь, пропитавшая наволочку, капала на плиты и растекалась лужицей у ее ног. Сквозь слезы она посмотрела на белую подушку, заляпанную красными брызгами, — искала цветную контактную линзу.

Но линзы как не бывало.

Глава тридцать пятая. Эмили

Эмили дрожащими руками сдернула с подушек наволочки и отнесла их в прачечную гостиного дома, закинула в стиральную машину и насыпала столько порошка, сколько влезло. Затем взяла губку, ведро с водой и вернулась к бассейну. Там она отмывала спинку дивана и туфовые плиты вокруг, пока не осталось ни единого, даже крошечного, пятнышка крови.

Покончив с этим делом, Эмили медленно побрела к семейному особняку. Цепочка из красных капель бежала по ступенькам и дальше, по песчаной дорожке. Промокший от крови песок скатался в маленькие темные шарики. Эмили опять охватила дрожь, перед глазами неумолимо прокручивался один и тот же эпизод: Аврелия, как в замедленной съемке, отлетает назад и с глухим стуком ударяется головой о спинку дивана; под тусклыми черными волосами вокруг раны темнеет огромный синяк — кажется, что он накрывает всю голову… Выглядело это действительно скверно. Но совсем не смертельно. Не настолько страшно, чтобы завывать, как по покойнику на ирландских похоронах.

А если Нина и правда думает, что все так плохо, почему отказалась отвезти ребенка в больницу? Если рана серьезная, это же первое, что нужно сделать. Эмили опять вспомнился набитый медикаментами шкаф в ванной. Неужели Нина уверена, что сама справится? Эмили необходимо было удостовериться, что Аврелия будет в полном порядке, и выяснить, не может ли она все-таки чем-нибудь помочь.

Цепочка из капель крови вела к двери семейного особняка. У нижней ступеньки натекла целая лужица, и мелкие пятнышки бежали дальше, по каменной лестнице и деревянному настилу крыльца, как вереница муравьев. По этому красному следу Эмили прошла на кухню. След таинственным образом прерывался у двери кладовки.

Девушка заглянула внутрь. В кладовке никого не было, но весь пол был усеян каплями крови, и еще одна лужица растеклась на стойке, рядом с микроволновкой.

Эмили уже собиралась уйти и поискать Нину с Аврелией в комнатах, но тут заметила что-то странное в расположении полок у дальней стены кладовки. Целая секция стояла под небольшим углом к остальным, не стыкуясь с соседними. Эмили подошла, толкнула доски рукой, и вся секция слегка качнулась. Тогда она уцепилась за край и потянула полки на себя — они развернулись единым блоком.

Открылся проход.

А за ним вниз вела лестница, и на каждой ступеньке виднелись кровавые пятнышки.

«Что за черт?!..»

Снизу доносился приглушенный шум, будто там что-то передвигали, и Эмили замерла, внезапно испугавшись. Что она вообще здесь делает, в этом доме? Зачем явилась без приглашения в очередной раз? Известно зачем — ищет неприятностей на свою голову. Но в самом низу потайной лестницы был виден свет, и Эмили отчаянно захотелось посмотреть, что там такое, найти ответ хотя бы на один из мучивших ее вопросов.

Осторожно, стараясь, чтобы под ногами не скрипнули доски, она двинулась вниз по ступенькам.

Первым впечатлением стал запах. Слабый запах гнили, тот самый, что наполнял весь особняк, здесь был гораздо сильнее, и по мере того как Эмили спускалась, превращался в вонь. Воздух был застоявшийся и сырой.

Лестница упиралась в площадку размером как пол в лифте. Это был тупик — глухие стены со всех сторон. Вернее, так Эмили показалось сначала, а потом глаза привыкли к полумраку, и стало ясно, что это не стены, а штабели картонных коробок, высящиеся до потолка. Она огляделась. Повсюду громоздились пирамиды и башни из коробок, деревянных ящиков, пластиковых контейнеров, заполняя собой, судя по всему, довольно большое помещение.

Девушка поморщилась — гнилью здесь воняло невыносимо.

Она пригляделась к ближайшим коробкам. На каждой было что-то написано, но прочитать не удавалось — все вокруг тонуло в тени; сероватый рассеянный свет исходил откуда-то из дальнего угла комнаты.

Донесся голос Нины — тихий, но настойчивый. Прикрыв нос ладонью, Эмили шагнула вперед, всматриваясь в просветы между штабелями и стараясь оставаться в тени.

В дальнем конце, за ящиками и коробками, была приоткрыта толстая дверная створка. Серый свет лился оттуда, мигая через короткие интервалы. За дверью угадывались какие-то силуэты. Эмили напрягла зрение. Она различила краешек кресла и ножки стола. «Что там такое? Офис? Это склад? Может, у Нины свой бизнес по производству упаковочной тары, и она руководит делами отсюда?»

Вдруг в проеме двери мелькнула тень, и Эмили отшатнулась к стене. Из-за двери показалась Нина, прижимающая к уху телефон. Она тяжело дышала, как будто только что пробежала спринтерскую дистанцию. Застыла на пороге, приоткрыв створку пошире, окинула взглядом коробки и хрипло выдохнула:

— Я не могу.

Эмили вздрогнула — на одно ужасающее мгновение ей почудилось, что Нина ее заметила. Но та продолжила разговор по телефону:

— Я так и сделала. Вымыла и переодела.

Она ушла обратно в комнату.

Эмили затаила дыхание. Где Аврелия?

После небольшой паузы вновь раздался голос Нины:

— Умоляю, заплати ему, сколько потребует.

У Эмили закружилась голова. Что, если Нина все-таки ее заметила? И зачем только она сюда сунулась — надо было сразу вернуться в гостиный дом и не лезть в чужие дела…

«Но это мое дело, — сказала себе Эмили. — Потому что здесь происходит что-то странное. Потому что Нина что-то скрывает в этом подземном бункере. Потому что она мне лгала».

— Как можно скорее, — отрезала Нина. Исчезнув в комнате, она захлопнула за собой дверь, и помещение с коробками погрузилось в темноту.

Медленно и осторожно Эмили пробралась между штабелями к лестнице, поднялась по ступенькам и выскользнула из семейного особняка.

* * *

Пять минут спустя Эмили стояла в своей спальне, грызла ногти и пыталась придумать объяснение тому, что увидела: «Так. Нина — шопоголик, это факт. Комната — рабочий кабинет, в котором она готовится к домашним урокам для Аврелии, а сероватый свет исходил, конечно же, от компьютера. Все эти коробки в подвале — результат шопинг-терапии, которая помогает ей удержаться на плаву. И ничего странного в этом нет.

Однако где-то в доме, возможно в том же подвале, сейчас истекает кровью Аврелия, у которой наверняка сотрясение мозга, а мать не хочет отправить ее в больницу. Нина ведет себя ненормально. И та комната за толстой дверью совсем не похожа на рабочий кабинет. Она похожа на крепость. Или на лабораторию».

Девушка уставилась в окно на семейный особняк. Он подмигивал ей освещенными окнами сквозь листву деревьев.

В половине двенадцатого ночи Эмили услышала, как вдалеке жужжит механизм главных ворот, и вскоре с подъездной аллеи к особняку свернул автомобиль с погашенными фарами. Она выглянула из окна, но было темно, а деревья загораживали обзор. Потом включилось охранное освещение, и Эмили рассмотрела белый грузовичок Ива. Он остановился у самого крыльца и некоторое время ничего не происходило. Машина просто стояла там с темными окнами. Затем с сухим щелчком распахнулась дверца со стороны водителя, вышел Ив, обогнул грузовичок и открыл пассажирскую дверцу.

Оказалось, он приехал не один. Из машины вылез низенький лысый мужчина в джинсах и футболке. Он держал одной рукой за короткие лямки вещмешок. Ив поспешно отвел мужчину в дом, и входная дверь за ними захлопнулась.

Эмили задумчиво побарабанила пальцами по подоконнику. Спустя некоторое время она спустилась из спальни на первый этаж, погасив везде свет, чтобы ее не было видно за окнами.

Ровно через двадцать шесть минут входная дверь семейного особняка растворилась. Вышел Ив, за ним — лысый мужчина с вещмешком. Эмили попыталась рассмотреть лицо незнакомца, но было темно, а шагали они оба очень быстро — опустив головы, направлялись к грузовичку. Лысый сел на пассажирское кресло, Ив открыл дверцу со стороны водителя, но, уже занеся стопу над подножкой, остановился. У Эмили по коже побежали мурашки. На таком расстоянии его глаз не было видно, однако она могла поклясться, что француз смотрит прямо на гостевой дом. На нее.

Прячась за занавесками дома, который уже считала почти родным, девушка вдруг почувствовала, что ее одолевает злость. Или ревность. Нина доверила свои тайны Иву, а не ей. Ее как будто не взяли в игру на школьном дворе: «А ты не участвуешь! Без тебя обойдемся!»

Ив напряженно застыл, поставив ногу на подножку и одной рукой держась за дверцу грузовичка. Он смотрел в сторону Эмили, и та вдруг потрясенно поняла, что ничего не знает об этом человеке. Она принимала его присутствие как должное — чернорабочий, мастер на все руки, садовник. Безобидный парень. Но кто он такой на самом деле? Чужак. Незнакомец. Эмили и раньше-то ему не доверяла.

Продолжая размышлять об этом, она вышла в прихожую и распахнула входную дверь — над ней тотчас включился сенсорный светильник. Девушка переступила порог, остановившись в круге света. Ив дернулся так, будто получил разряд из электрошокера, и взмахнул руками, восстанавливая равновесие. У Эмили возникло ощущение, что воздух между ними сгустился. Потом Ив дернул дверцу машины, а в следующий миг он уже сидел за рулем — Эмили не успела и глазом моргнуть.

— Стой! — спохватилась она. — Подожди!

Но ее крик потонул в реве мотора — грузовичок развернулся и помчался к главным воротам.

Я держу в руках серебристый блистер и большим пальцем выдавливаю из него таблетку. Она похожа на маленький голубой глаз. Это не тот препарат, который я обычно принимаю, но близкий по свойствам. По крайней мере, так заявлено в описании на веб-сайте. Чудеса, чего только нельзя купить онлайн в наши дни. Ну правда. Удивительно, что кто-то до сих пор ходит за таблетками к врачам.

Я закидываю голубой глаз в рот и открываю кран. Наклоняюсь и запиваю прямо из-под крана. А в этот самый момент раздается звонок в прихожей. И сразу еще один. Несколько секунд я не могу пошевелиться. Вода течет у меня по подбородку. Наконец я открываю дверь ванной и подхожу к окну в спальне. Выглядываю из него, смотрю вниз. Вижу курьерский фургончик у тротуара и женщину у моего крыльца.

Спускаюсь, пошатываясь, по лестнице и открываю дверь. Вернее, приоткрываю — выглядываю в щелку.

— Да-да? — говорю я.

Женщина низенькая, с седеющими волосами. На ней светоотражающая куртка.

— Куда поставить, милая?

— Что?

— Ваши покупки. Пакеты вот эти все — куда? — Она вытягивает шею, пытаясь заглянуть поверх моего плеча в дом.

— На крыльцо, пожалуйста, — говорю я, старательно придерживая дверь, чтобы та не открылась шире.

— Уверены? Я могу занести их внутрь, если хотите. Для вашего удобства.

— Нет.

— Да мне нетрудно, милая. Это бесплатная услуга.

— Я сказала — нет.

Коротышка изображает недовольную гримаску:

— Ну, как хотите, — ставит пакеты на крыльцо и, развернувшись, идет к фургончику.

Я смотрю вниз, на пакеты. Из одного высовывается веселенькая коробка с картинкой на крышке. Жемчужные зубки. Ямочки на щеках. Золотистые кудряшки. Я сажусь на корточки и протягиваю к картинке руки, провожу по ней пальцами и почти физически ощущаю бархатистую кожу, нежную, как лепестки розы. Пухлые ножки. Десять крошечных пальчиков. Этот пальчик в лес пошел, этот пальчик гриб нашел…

— Сколько лет вашему ребеночку?

Я вздрагиваю. Женщина из службы доставки вернулась, у нее в руках электронный планшет.

— Что?

— Ребеночку, говорю, вашему, — она кивает на коробку с картинкой, — сколько лет?

Я чувствую, что она на меня смотрит — таращится на мои забинтованные запястья. Я одергиваю рукава и поднимаю голову. Наши взгляды встречаются, и она вздрагивает. Я пытаюсь представить, как она будет выглядеть с проломленной головой. «Как лопнувший арбуз!» — прихожу к выводу, и сама лопаюсь от смеха.

Глава тридцать шестая. Эмили

На следующее утро Эмили проснулась под нестройное пение птичьего хора в рассеянном утреннем свете. Оторвала голову от подушки — волосы противно облепили щеку, веки отекли, в глаза будто песка насыпали. И еще болели челюсти — верный признак того, что во сне она скрипела зубами.

Сев на кровати, девушка протерла глаза.

Ив и лысый незнакомец.

Потайная лестница.

Кровь на песке и светло-зеленый глаз.

Может, ей все это приснилось? Несмотря на жару, Эмили поежилась. Ее вдруг затошнило от страха.

Завернувшись в одеяло, она подошла к окну и выглянула. «Керенсия» была прекрасна, как прежде. Все вроде бы осталось на месте — зеленые, подстриженные лужайки, деревья, цветы и бассейн. Ничего необычного и ничего зловещего. Однако для Эмили здесь что-то неуловимо изменилось.

Через десять минут она уже выбежала из гостиного дома и направилась к внедорожнику. Никакого плана у нее не было, только жгучее желание оказаться подальше отсюда — в одиночестве, но среди толпы людей. Просто для того, чтобы удостовериться — они есть где-то рядом.

На пути к воротам Эмили, не сумев справиться с порывом увеличить скорость, так разогналась, что чуть не врезалась в железную решетку, проскочив мимо панели управления воротами. В последнюю секунду она затормозила и сдала назад. Затем вытянула из окна руку и набрала код на серебристой клавиатуре. Подождала, барабаня пальцами по рулевому колесу, но ничего не произошло.

Эмили нахмурилась. Снова дотянулась до панели и еще раз нажала на нужные кнопки, теперь уже помедленнее. Механизм не запустился, ворота стояли закрытые. Лампочка в уголке панели должна была гореть красным и менять огонек на зеленый перед их открытием. Но лампочка вообще не горела.

Девушка вышла из машины и уставилась на кодонаборную панель — электронный экран на ней тоже не работал. Тогда Эмили посмотрела сквозь решетку на вторую панель, на въезде. Там тоже не было огонька. Даже видеокамеры, вмонтированные с двух сторон в высокую стену по бокам от створок, неподвижно застыли. Что-то произошло со всей системой.

Эмили схватилась за прутья и подергала. Створки были надежно заперты. Она уже готова была поддаться панике, но тут вспомнила слова Скотта: «Это ключи от дома и вашей машины. Самый маленький — от въездных ворот, но у нас там электронная система безопасности, так что вряд ли он вам понадобится». И правда — ключ в течение всего ее пребывания в «Керенсии» был настолько бесполезным, что она про него забыла. Добежав до машины, Эмили выдернула из замка зажигания всю связку. Самый маленький ключик подошел к механическому замку в центре створки и легко повернулся в скважине. Открыв ворота, Эмили выехала за них и вернулась, чтобы запереть замок.

Раздолбанная дорога через лес оказалась сухой. Девушка втопила педаль газа, и внедорожник закачался на ухабах, поднимая облака пыли. Над головой солнечные лучи пытались пробиться сквозь густые, сплетенные кроны деревьев, окрашивая все вокруг зловещим зеленым цветом всех оттенков. Вокруг были зеленая трава, зеленые стволы, зеленый мох и россыпи зеленых листьев.

«Все зеленое. Как глаз Аврелии», — подумала Эмили.

Она никак не могла отделаться от мыслей об этом глазе. Он словно отпечатался у нее на сетчатке, как солнечный зайчик, как само солнце, если посмотреть на него, а потом смежить веки. И мысли о нем вызывали странное чувство — ощущение дежавю, словно она знала что-то важное, связанное с этим зеленым глазом, но забыла.

Эмили нахмурилась и тряхнула головой. «Хватит, это превращается в навязчивую идею. Я устала. Надо подумать о чем-нибудь другом», — убеждала она себя. Но всякий раз, закрывая глаза, видела колечко света вокруг черного кружка. Маленькую бледно-зеленую корону. Солнечное затмение.

* * *

Эмили ехала на север около часа, и наконец впереди показался очаровательный городок, приютившийся в изогнутой бухте. Она уже видела этот городок раньше — мельком, когда они с Ивом проезжали мимо по дороге из аэропорта в день ее прилета во Францию, а потом разглядела его получше во время той странной поездки со Скоттом. Эмили помнила, с какой завистью она тогда смотрела на людей, пивших кофе на открытых террасах и читавших газеты на раннем утреннем солнышке.

В городке были маленький песчаный пляж и мощеная эспланада с магазинчиками. То, что нужно. Первым пунктом ее не вполне определившегося плана было усесться за столик в кафе, заказать какой-нибудь шоколадный десерт с кофе и любоваться окружающим миром. Еще она отчаянно нуждалась в хорошей дозе интернет-серфинга — значит, требуется заведение с вай-фаем. В голове у Эмили кружился суматошный хоровод мыслей — надо было отвлечься, почитать сплетни о знаменитостях и выяснить, что ее друзья ели на обед и где провели выходные. Когда она насытится чужой фальшивой жизнью, можно будет прогуляться по пляжу и поесть мороженого. И вот тогда ей точно станет лучше.

Эмили полезла за телефоном — и замерла. «Черт!» Опять она забыла достать его с верхней полки платяного шкафа. «Ладно, ничего страшного», — подумала девушка, слегка подкорректировав свой план.

Она покружила немного по городку, пока не нашла симпатичное кафе со светло-бирюзовыми креслами, мозаичными столиками и объявлением на витрине: «Кибер-кафе». Подойдя к стойке, заказала café au lait и pain au chocolat[53]. Официантка, приняв ее заказ и деньги, включила старый запыленный компьютер, притулившийся на столике в углу.

Эмили села за столик и принялась ждать, когда загрузится древний агрегат.

Наконец принесли ее заказ. Слоеное тесто с шоколадным муссом оказалось именно тем, чего ей не хватало: с каждым восхитительным проглоченным кусочком напряжение отпускало тело. Жизнь и работа в «Керенсии» казались воплощенной мечтой, и за проведенные там одиннадцать недель Эмили ни разу не отлучалась, чтобы провести время в свое удовольствие — раньше у нее просто не возникало такой потребности. Однако сейчас, сидя в кафе и глазея в окно на незнакомую улочку, по которой куда-то деловито спешили незнакомые люди, она поняла, как все-таки угнетающе на нее действовала уединенная жизнь. Давно надо было совершить такую вылазку. Само по себе сознание того, что она покинула участок, не пре-дупредив Нину, наполняло душу ощущением легкости.

«Нина…»

Последние месяцы выдались такими насыщенными, что Эмили почти забыла о своей прошлой жизни. «Керенсия» и ее владельцы стали для нее всем. Никто и никогда не относился к Эмили с таким участием, как супруги Денни, никто, кроме них, не принимал ее такой, какая она есть. Как там говорится? Родителей не выбирают. Может, это и правильно, но если бы месяц назад Эмили предложили подписать официальный документ, который обязал бы ее разорвать все отношения с Джулиет и Питером и навечно связал бы ее с семьей Денни, она бы сделала это не задумываясь.

Месяц назад. Но не сейчас.

Эмили откинулась на спинку кресла. Нервное напряжение, одолевшее ее вчера вечером, схлынуло, и теперь она могла мыслить более или менее ясно. Вдали от «Керенсии» было проще сформулировать вопросы и обдумать каждый из них. И прежде всего нужно было попытаться понять, что все-таки творилось на участке прошлым вечером. Зачем приезжал Ив? Кем был тот лысый мужчина, которого он привозил с собой? Зачем нужны потайная лестница и жуткий склад со штабелями ящиков и коробок? И запах гнили — откуда он взялся?

Девушка не могла не признать, что сейчас, при ярком солнечном свете, в кафе, оформленном в приятных бирюзовых тонах, многое в «Керенсии» кажется ей еще более подозрительным. Отсутствие вай-фая. Сломанный стационарный телефон. И даже уик-энд со Скоттом. Повеселились они, конечно, на славу, но где это видано, чтобы домработницы купались голышом со своими нанимателями? С Ниной у нее сложились близкие дружеские отношения, так что в тот вечер совместное купание без одежды она приняла как должное… Но разве это нормально? А Скотт? Он что, получил на это «добро» от жены? Расскажи Эмили об этом подругам, те решат, что она попала в полигамную секту.

Но самым важным был вопрос, действительно ли Нина выдумала, что Аврелия больна. Некоторым людям свойственно такое поведение. «Для этого даже есть какой-то термин. Там еще немецкая фамилия… Точно, делегированный синдром Мюнхгаузена!» Впрочем, такое объяснение показалось Эмили несколько натянутым. Она поразмыслила над этим еще некоторое время, рассмотрела со всех ракурсов и пришла к выводу, что Нину нельзя заподозрить ни в чем подобном. Нина — хороший человек. Она ни за что не причинит вреда Аврелии. Это ее родная дочь. Хотя всякое бывает…

Однако, если Нина действительно страдает делегированным синдромом Мюнхгаузена, тогда в ее инсценировках должны участвовать Ив и Скотт. Получается, они защищают Нину и облегчают ей задачу. Но почему? Зачем это нужно им обоим?

Эмили вздохнула и закрыла глаза. Под веками опять вспыхнула солнечная корона. Затмение. Вспомнилась полупрозрачная линза. Зеленый, карий, зеленый, карий…

Компьютер бипнул — мол, готов к работе. Эмили схватила мышку и кликнула по экрану. Через несколько секунд установилось соединение с Гуглом.

Совершенно позабыв о своем намерении полистать соцсети и насладиться сплетнями о знаменитостях, девушка набрала в поисковой строке несколько слов.

Гугл подсказал ей, что различие в цвете левого и правого глаз называется heterochromia iridis — «гетерохромия радужной оболочки». Оказалось, это довольно распространенное явление, у многих знаменитостей глаза разного цвета — у Милы Кунис, у Кейт Босуорт, у какого-то бейсболиста по имени Макс Шерзер. Некоторые думают, что у Дэвида Боуи тоже была гетерохромия, но это не так (у него в результате травмы один зрачок потерял способность сужаться).

Эмили проштудировала несколько медицинских веб-сайтов и выяснила, что гетерохромия часто бывает наследственной, но один глаз у человека может поменять цвет и при определенных обстоятельствах. Приобретенная гетерохромия возникает в результате некоторых заболеваний или опухолей. Гугл выдал целый список недугов, сопровождающихся изменением окраски радужной оболочки — синдром Штурге — Вебера, болезнь Реклингхаузена, болезнь Гиршпрунга, синдром Блоха — Сульцбергера… Такую патологию могут обусловить туберкулез и герпес, а также доброкачественные новообразования. Есть еще такая штука, как синдром Ваарденбурга — генетическое заболевание, вызывающее глухоту и нарушения пигментации глаз, волос и кожи.

С тревогой Эмили прочитала о том, что на изменение цвета радужки влияют глазные капли, и похолодела, узнав, что оно может быть связано, помимо прочего, с повреждением тупым или острым предметом.

Она переходила по ссылкам, открывала страницы, пролистывала новые сайты, пока у самой не заболели глаза. Наконец отпустила мышку и заказала еще кофе. Губы пересохли, но она не притронулась к чашке, когда ее принесли, и, погрузившись в задумчивость, смотрела в окно.

Теоретически разный цвет глаз Аврелии может быть следствием физического насилия. Ее ударили в лицо или толкнули, и она упала на что-то тупое либо острое. Но Нина никогда бы не сделала с дочерью ничего подобного. Так что теперь делегированный синдром Мюнхгаузена казался более правдоподобной версией. Возможно, Нина боролась с какой-нибудь воображаемой глаукомой у дочери и заливала ей в глаза лечебные капли? Она ведь упомянула в первый день, что глаза у Аврелии очень чувствительные. Это отлично вписывается в картину других выдуманных симптомов — крапивница, тошнота, слабость, из-за которой девочка якобы вынуждена соблюдать постельный режим целыми днями. Почему бы не добавить сюда проблему со зрением?

«Но Нина не может причинить дочери вред. Просто не может», — мысленно твердила Эмили. Она вытерла рукавом испарину, выступившую на лбу.

Не исключено также, что у Аврелии действительно есть медицинские отклонения, но Нина лжет об их истинной природе. Если у девочки, к примеру, синдром Ваарденбурга, затрагивающий слух, глаза, кожу и волосы, то это врожденное заболевание не влияет на общее самочувствие — его симптомы имеют лишь внешнее проявление, за исключением глухоты, в остальном это физические маркеры. Эмили подумала о застенчивости Аврелии, о том, что девочка никогда не разговаривает, но никаких признаков того, что она плохо слышит, не нашла.

«Слух, глаза, кожа, волосы», — мысленно повторяла девушка.

«Кожа и волосы». В памяти вспыхнула вчерашняя сцена у бассейна. Когда Аврелия ударилась головой, Эмили бросилась осматривать место ушиба под волосами, и ей показалось, что огромный синяк темнеет не только вокруг раны — он покрывает всю голову. Но нельзя же так удариться, чтобы вся голова превратилась в сплошной кровоподтек?

«Вся голова…» У Аврелии черные волосы. Ванная в семейном особняке — серо-бурого цвета, а на полотенце, валявшемся там на полу, были темные пятна.

И тут до Эмили дошло. Догадка так ее поразила, что она чуть не грохнулась с кресла. «Нина красит Аврелии волосы!»

Если у Аврелии синдром Ваарденбурга, значит, согласно Гуглу, у нее может быть седая прядь в волосах, изменения в пигментации кожи и радужные оболочки разного цвета. Эмили нашла на одном веб-сайте статью, в которой устанавливалась связь между синдромом Ваарденбурга и умственной отсталостью, а также говорилось, что для этого заболевания характерны «приступы неспровоцированной агрессии». Теперь Эмили видела в своей версии гораздо больше смысла. У Аврелии крашеные волосы, цветная контактная линза, кожа всегда покрыта толстым слоем крема от загара, и она носит длинную одежду. В ее поведении есть странности. И все это категорически не соответствует образу безупречной семьи, который стараются создать Нина и Скотт. Эмили пришла к выводу, что она правильно догадалась — Скотт стыдится Аврелии. Они оба стыдятся. Нина не смогла смириться с тем, что люди будут показывать пальцами на их больного ребенка, и спрятала дочь в сказочном мире, где она может любить Аврелию, не боясь сплетен и пересудов.

У Эмили по щеке скатилась слеза. А что такого, если ребенок не похож на других детей? Она снова развернулась на кресле к компьютеру и принялась яростно скроллить картинки в Гугле. Там была целая толпа крутых знаменитостей с гетерохромией. Мила Кунис? Великолепна. Кейт Босуорт? Ослепительно прекрасна. А тот бейсболист, как-его-там? Дико сексуальный! Разноцветные глаза делали их еще более привлекательными. Перед Эмили мелькали фотографии Джейн Сеймур, Элизабет Беркли, Кифера Сазерленда, Элис Ив…[54]

И маленькой девочки.

Эмили убрала палец с колеса прокрутки на мышке.

Последняя фотография показалась ей знакомой. Совсем не такая, как другие. Это был непрофессиональный снимок, и в качестве фона на нем не наблюдалось ни красной дорожки, ни ликующей толпы. На слегка размытой фотографии с передержанной экспозицией была милая кроха со светло-рыжими волосами, носиком-пуговкой и дырками между белоснежными молочными зубами. На шее у нее красовались желтые пластиковые бусики, а в пухлых ручках она держала игрушечного пони с крылышками. В левый нижний угол кадра попал розовый рюкзак.

Эмили вдруг почувствовала, что не может дышать. Ее бросило в жар, живот свело так, будто она только что выпала из набравшего высоту самолета. А в следующую секунду девушка вскочила с кресла, с грохотом поставила чашку с недопитым кофе на стол и бросилась вон из кафе, не разбирая дороги — главное было оказаться сейчас подальше от компьютера.

* * *

В конце эспланады Эмили спрыгнула на пляжный песок и, домчавшись до воды, забрела в океан по колено. «Нет! Нет! Нет! — металось в голове. — Этого не может быть… не может… быть…» На нее во все глаза смотрели отдыхающие, но Эмили было наплевать. В груди бушевала буря.

Фотография девочки показалась ей знакомой, потому что она уже видела эту фотографию раньше. Вернулись зыбкие воспоминания трехлетней давности: она с пересохшим ртом и дикой головной болью валяется на кушетке в доме своей подруги Реи, обводя взглядом сборище каких-то незнакомых заросших парней. Парни курят траву и таращатся в телевизор. По телевизору показывают новости — бесконечные репортажи о стрельбе, насилии над детьми, убийствах и… о рыжеволосой трехгодовалой девочке.

Над океаном медленно росло черное месиво из туч. Сквозь взвесь воспоминаний пробилось имя.

«Амандина».

В свое время это дело вызвало громкий резонанс. Эмили оно запомнилось, потому что тем же утром Рея заманила ее на дурацкий день рождения племянницы. Эмили стояла в саду возле чистенького домика сестры своей подружки, вокруг весело скакала малышня, а она смотрела в одну точку и думала о фотографии, увиденной по телевизору, и о том, что как-то неуместно было тащить собственные грустные переживания и устойчивую вонь травы сюда, на этот праздник.

Крупная капля дождя упала ей на щеку; порыв ветра швырнул волосы в лицо. Наползавшие тучи разразились раскатом грома.

Опять надвигался шторм.

Эмили затошнило.

L’enfant d’orage. «Дитя шторма».

Эта фотография обошла все газеты в Европе. И не только там. Ее знали во всем мире. Особое внимание привлекало то, что глаза у девочки были разного цвета — один карий, другой зеленый.

Муж разворачивает ко мне ноутбук, и я смотрю на экран. Он показывает мне фотографию дома. Нет, двух домов, один напротив другого, в окружении деревьев, высокой травы, цветов. Еще там есть плавательный бассейн.

— Вот в этом особнячке восемь спален и четыре ванные комнаты. Подойдет для гостей. Нужен ремонт, но не слишком масштабный.

Мы стоим на кухне. Поверх ноутбука я бросаю взгляд в гостиную — там на стене висит зеркало, и мы в нем отражаемся. Идеальная пара в идеальной квартире обсуждает покупку поместья за бутылочкой пино.

— Я уже представляю себе, как это будет, — говорит он. — Можно открыть гостиницу. Отдельная кровать и завтрак. Большую часть реконструкции сможем провести сами. Я построю кухню твоей мечты — на свежем воздухе, у бассейна. Будешь готовить и смотреть на океан.

Лилии на нашей кухонной стойке умирают. Лепестки у них сделались тоненькими и поникли. Один начинает дрожать, словно его щекочет невидимый палец, и падает на стойку. На мраморе — пятнышки оранжевой пыльцы.

Муж проводит пальцем по тачпаду на ноутбуке, и картинка на экране меняется.

— Второй дом поменьше, в нем всего пять спален. Очень уютный. Представь себе: будем ездить на рынок с утра по субботам и в Париж на длинные выходные. Как ты всегда и мечтала. Для нас это возможность начать все заново. Полностью забыть о прошлом.

«Начать». «Забыть». Я обкатываю эти слова в голове, пока они не утрачивают всякий смысл.

— С покупкой не возникнет никаких сложностей, сделка утрясется быстро, я уверен. О вещах не беспокойся — я все упакаю и организую перевозку. Тебе и пальцем не придется пошевелить.

У меня в голове слабо позвякивает тревожный колокольчик.

— Нет! — слышу я собственный голос, прозвучавший громче, чем надо. — Я упакую.

— Ладно, как скажешь. А потом поедем в отпуск.

Моя голова сама кивает. Его голос становится тише:

— Вещи отправим морем, их доставят, пока мы будем в отпуске, так что нам уже не надо будет сюда возвращаться. Из отеля ты сразу попадешь в новый дом.

— Что? — переспрашиваю. — Я тебя не слышу.

— Может, остановимся на время в Ницце? В Ницце классно.

Боковое зрение застит туман. Я чувствую, как подкатывает тошнота. Руки у меня дрожат. Должно быть, с последней дозы прошло уже много времени. Я поворачиваюсь к мужу спиной и спешу в ванную.

* * *

Отпуск начался с того, что на первый взгляд было похоже на дурные знамения.

Вечерний рейс из аэропорта Гатвик перенесли на более поздний час — это означало, что, когда мы приземлились, приличные конторы по прокату автомобилей были уже закрыты. В итоге мы все-таки нашли какой-то дешевый автопарк, и сомнительного вида мужик с усами, не менее грязными, чем договор аренды у него под мышкой, вручил нам ключи от «Порше Кайена». Муж открыл дверцу — а там детское сиденье. Он сказал усатому, что это ошибка, и попросил убрать. Но усатый отказался — мол, ему некуда деть эту штуку, — так что, когда мы ехали в отель, позади нас сидело пустое детское сиденье. Как призрак.

Подъехали к отелю. Девица на ресепшен оказалась возмутительно беременной. Ее огромный живот дергался и колыхался, пока она записывала наши данные и рассказывала о предоставляемых услугах.

Когда той ночью я наконец стала засыпать, в соседнем номере разорался младенец и не унимался до рассвета. А стоило мне, невыспавшейся, с красными глазами, утром выйти на улицу, выяснилось, что прямо напротив находится бутик, где продаются дизайнерские игрушки, детская одежда, обувь и коробочки для ланча.

Мой муж был в ужасе, его лицо все больше багровело и искажалось гримасой злости, по мере того как вселенная одно за другим подбрасывала нам болезненные напоминания. Но я-то знала, что делать. Я закрывала глаза и призывала на помощь свои сверхспособности. Я захлопывала дверь собственного сознания и пряталась за ней, оставляя пустое тело болтаться где-то рядом с мужем, как воздушный шарик на веревочке. После этого ничто уже не могло меня потревожить. И не тревожило. До того самого дня, когда я неожиданно осталась одна.

А потом вдруг дурные знамения поменяли знак и стали казаться благими.

* * *

Я откидываю одеяло и залезаю в постель, когда муж, открыв балконную дверь, возвращается в комнату.

— Можно с тобой поговорить? — спрашивает он, постукивая по ладони мобильным телефоном. — Это Верити звонила. У нас проблема с одним из проектов.

Я молча смотрю на него.

Он садится на край кровати.

— Без меня они не смогут разобраться. Прости, но, похоже, мне придется слетать в Лондон. Всего на пару дней.

Я скребу ногтями запястье. Шрамам уже почти год, но они все еще чешутся.

— Тебе со мной ехать необязательно… То есть я подумал, что ты не захочешь… — Он умолкает.

Я киваю. Представляю себе возвращение в Лондон, и мне становится дурно.

— По проекту все должно решиться в понедельник, так что наш отпуск не сильно пострадает. Однако это означает, что нам надо будет сократить маршрут путешествия на машине. — Он берет меня за руку. — Предлагаю тебе доехать до аэропорта, оставить «Порше» там и сесть на самолет до Бордо. А оттуда я организую другую машину.

— Я не хочу ничего сокращать, — слышу я свой голос.

— Мне очень жаль, — вздыхает муж. — Я знал, что ты расстроишься.

— Нет, я хочу сказать, что поеду на машине одна.

— О… Ну не знаю… — Он проводит рукой по волосам — эта привычка появилась у него совсем недавно. — Мне будет спокойнее, если ты полетишь на самолете.

— Нет, я правда хочу прокатиться.

— Уверена?

— Да. Побыть немного в одиночестве даже неплохо.

Он трет подбородок:

— Поездка будет долгой. Ты точно к этому готова?

— Точно. Со мной все будет в порядке. Сделаю остановки там, где мы с тобой наметили. Всегда мечтала увидеть Марсель.

Он молчит. Улыбается мне:

— До чего же приятно слышать, что ты так говоришь. Ты давно ни к чему не проявляла интереса.

Это правда, не проявляла. Но Чудо-женщина вернулась. А она способна на всё.

* * *

Я просыпаюсь в пустой комнате, в звенящей тишине. Его чемодана нет. Его сторона кровати холодна. Балконная дверь приоткрыта, и занавески трепещут, как крылья, как отраженья образов из моего сна.

Я заказываю завтрак в номер и ем на балконе — жую яичницу, не чувствуя вкуса. Смотрю на переходящую дорогу стайку девчонок в коротких юбках. Седовласая пара в одинаковых поло пастельных тонов неспешно шагает следом рука об руку. Женщина в бежевом платье и туфлях на каблуках выгуливает на поводке мелкую шавку. Дальше по улице из-за угла показывается целое семейство. Пятеро детишек нестройной вереницей скачут за тощей рыжеволосой теткой с противным лицом. Тетка направляется к пешеходному переходу, дергая за руку такого же тощего мальчишку лет девяти в бейсболке. За ним шагают два мальчика помладше — близнецы? — им в спину дышит четвертый, толстенький, пятилетний. А в хвосте процессии топает совсем маленькая девочка в малиновом купальном костюмчике.

Я переключаю все внимание на нее. Мой балкон на пятом этаже, но мне видна каждая деталь. Малышка ковыляет, как утенок, мелкими, неровными шажками. Золотисто-рыжие локоны пляшут вокруг личика, когда она вертит головой из стороны в сторону, жадно впитывая взглядом все вокруг: проезжающие машины, проходящих туристов, дома, магазины. Она то спешит вдогонку за братьями, то отвлекается на что-нибудь и останавливается. Сначала разглядывает собаку, потом находит что-то на асфальте, наклоняется подобрать — и я напрягаюсь всем телом. «Не трогай, милая, — шепчу я. — Это бяка». Меня передергивает, когда девочка тянет в рот то, что подняла.

Впереди рыжеволосая тетка оборачивается и раздраженно всплескивает руками — близнецы устроили потасовку. Отпустив старшего мальчика, тетка незаметно подкрадывается к драчунам сзади и отвешивает одному из них шлепок. Тем временем девочка в купальном костюмчике опять остановилась и рассматривает сувенирный прилавок на другой стороне улицы. Там, под полосатым красно-белым навесом, качаются разноцветные воздушные шарики и крутятся ветряные мельницы. Она зачарованно делает шаг к краю тротуара.

Я изо всех сил сжимаю перила балкона.

В блаженном неведении о проносящихся мимо в обоих направлениях машинах девочка садится на корточки, упирается ладошками в асфальт, спускает с бордюра на проезжую часть одну пухлую ножку — и я с мучительным всхлипом втягиваю воздух, парализованная ужасом. Но тут на помощь бросается мужчина в гавайской рубашке — схватив девочку под мышки, он ставит ее обратно на тротуар под рев автомобильных гудков. Я выдыхаю с облегчением.

Рыжая тетка, услышав наконец шум, идет к ним. Не удостоив и взглядом незнакомца, который только что спас жизнь ее дочери, она наклоняется, приблизив к девочке красное лицо, и орет на нее так, что слышно у меня на балконе. Потом она вскидывает ладонь и с размаху звонко шлепает девочку по попе.

С этого все и начинается. Я смотрю на сморщенное от боли крошечное личико, я чувствую, как от этого удара горит моя собственная плоть, и вдруг снова становлюсь живой — меня словно с шипением и свистом выбрасывает из бурлящей воронки на поверхность. Со дна пучины — на воздух. Я снова могу дышать.

* * *

Я хватаю чемодан и тащу его в фойе. Оплачиваю счет и прошу, чтобы мою машину отогнали на стоянку в переулок, ведущий к пляжу.

— Надеюсь, вам у нас понравилось, мадам, — говорит администраторша. — Будьте осторожны — приближается шторм.

— Шторм?

— Да, мадам. Сегодня утром объявили штормовое предупреждение.

Я смотрю в окно на чистое синее небо.

— Пока вроде бы ничто не предвещает, — говорю администраторше. — Успею искупаться напоследок.

— Как скажете, мадам. Хотите оставить чемодан в нашей камере хранения?

— Нет, спасибо, я закину его в машину.

«Порше» уже ждет меня в переулке, рядом с отелем. Положив чемодан в багажник, я закидываю на плечо пляжную сумку и шагаю на пляж. По дороге заворачиваю в супермаркет на углу, чтобы купить корзинку земляники.

* * *

На пляже полно народу — даже удивительно, сколько тут людей, если учесть, что сегодня утро понедельника.

Я очень тщательно выбираю себе местечко. Устраиваюсь на шезлонге и надеваю солнечные очки. Очень хочу ее увидеть. Хочу быть рядом.

Девочка с золотисто-рыжими локонами и молочно-белой кожей не слишком похожа на мою дочь — по крайней мере, так кажется поначалу. Она старше, чем была Аврелия, но, несмотря на это, у них есть схожие черты. То, как она склоняет голову набок и опускает подбородок, если что-то захватывает ее внимание. Нижняя губа, похожая на лепесток. Форма ушей. Расставленные локотки при ходьбе. Озабоченный вид, как у хлопотливой домохозяйки, — нет времени прохлаждаться, столько нужно успеть…

Я достаю из сумки корзинку с земляникой. Любимое лакомство Аврелии. Ставлю корзинку на лежак и выбираю самую большую и сочную ягоду. Протягиваю ее на открытой ладони, а указательный палец второй руки прижимаю к губам — тс-с-с, это секрет! Но никто на нас не смотрит — большинство загорающих лежат с закрытыми глазами, а рыжая тетка уткнулась в телефон — свайпит и скроллит без устали. Девочка с золотисто-рыжими локонами делает шаг ко мне, не сводя глаз с земляники. Я улыбаюсь, и она подходит ближе. Наконец она набирается смелости и хватает ягоду с моей ладони. А потом, увидев корзинку, берет еще и еще. Набивает полный ротик, так что сок течет у нее по подбородку. Ей, наверное, два с половиной, максимум три, но она уже знает толк в воровстве.

— Иди сюда, земляничная девочка, — смеюсь я, доставая салфетку, чтобы стереть улики с ее мордочки, и у меня замирает сердце. У нее глаза разного цвета. Два драгоценных камешка — золотисто-карий и зеленоватый, оттенка морской волны на мелководье.

Перед моим мысленным взором возникает лицо Аврелии, реальное до боли. Блестящий шоколадно-коричневый цвет радужной оболочки разбавлен голубым пятнышком. Как лужица среди камней.

Ошеломительное открытие. Это знак.

* * *

Через полчаса рыжая тетка, валявшаяся на лежаке, садится. Лицо и плечи у нее приобрели болезненный оранжево-розовый оттенок. «Спеклась, мумия», — злорадствую я.

И поворачиваюсь к Земляничке. Она все больше и больше становится похожа на Аврелию. Если прищуриться, почти можно поверить в то, что это моя дочь. Она прекрасна, изумительна, и никто больше этого не замечает. Сотни уникальных мгновений, которые стоит запечатлеть, — вот она улыбается, хмурится, восклицает от удивления, — мелькают во времени, как свадебные букеты, а ловлю их только я. Мне хочется закричать Спекшейся Мумии: «Оторвись от своего кофе, женщина! Посмотри, что ты упускаешь!» Но я этого не делаю. Я рада, что Земляничка принадлежит только мне.

Мы играем в «ку-ку», закрывая лицо ладонями. Она собирает мне в подарок круглые камешки. Я нахожу на дне сумки старые квитанции, она рисует на обороте каляки-маляки и отдает их мне, как любовные послания. Я наблюдаю за Спекшейся Мумией, которая опрокидывает одну чашку кофе за другой, словно рюмки текилы. За все время она лишь пару раз покосилась в сторону дочери.

* * *

Уже пора обедать, и Спекшаяся Мумия начинает нервничать. Сплетает и расплетает пальцы, дрыгает ногой, хватает телефон и названивает кому-то, но ей не отвечают. Ругаясь себе под нос, она смотрит на океан, потом, похоже, принимает какое-то решение. Кладет телефон на лежак, суетливо забрасывает пожитки в пляжную сумку, что-то орет по-французски детям, сдувая рыжие кудряшки, падающие на глаза.

Один за другим четверо мальчишек с недовольным видом вылезают из воды.

Я не двигаюсь, но внутри у меня бушует паника. Оглядываюсь в поисках Землянички, но ее нигде нет. Я не хочу с ней расставаться.

Спекшаяся Мумия пребывает в ажитации. Она хватает сумку, закидывает ее на плечо и устремляется к набережной, прижимая к уху телефон. По пути она рявкает несколько грозно звучащих слов в сторону своих отпрысков, но Земляничкиным братьям, взбудораженным купанием, наплевать — они скачут между лежаками, толкают отдыхающих, визжат, пререкаются и норовят поставить друг другу подножку.

Я по-прежнему нигде не вижу Земляничку. Сажусь на шезлонге. Где она? А потом я вдруг слышу хихиканье, и что-то касается моей ноги. Соскользнув с шезлонга, я встаю на четвереньки, заглядываю под него. Вот она. Свернулась в клубочек. На очаровательном личике — озорная улыбка.

— Эй, обезьянка, — шепчу я. — Тебе пора. Они так уйдут без тебя.

Земляничка прижимает пальчик к губам: тс-с-с!

— Вылезай, — ласково прошу я. Перевожу взгляд с девочки на ее быстро удаляющуюся мамашу и обратно. Я знаю, что нужно окликнуть рыжую тетку: «Эй! Стойте! Вы кое-что забыли!» — но слова застревают у меня в горле. — Вылезай, — повторяю я, вытирая слезы. Протягиваю к ней руку, но Земляничка мотает головой и опять прижимает пальчик к губам: тс-с-с-с…

И на этот раз я повторяю ее движение, как отражение в зеркале.

Холодный порыв ветра вдруг раздувает мои волосы — я с удивлением выглядываю из-под бело-голубого полосатого тента и вижу клубящийся в небе багровый массив грозовых туч. Откуда они взялись? Вокруг меня другие люди тоже ошарашенно смотрят в небо.

Земляничка выползает из-под шезлонга.

Опять налетает ветер — с еще большей злостью. Несколько полотенец сдуло с лежаков. На террасе ресторана листы меню взвились со столиков и спланировали на настил.

Наступает короткое затишье — и шторм, как оркестр, постепенно разыгрываясь, начинает набирать силу. Океан выгибается и с ревом выдувает на берег пенистую волну. Словно по команде, раздается оглушительный раскат грома, и к оркестру присоединяется дождь — сначала отбивает легкий ритм вступления по тентам и зонтикам от солнца, потом его музыка становится громче и мощнее; наконец крупные капли исполняют грохочущую партию на всех поверхностях, превратив их в ударную секцию.

Земляничка кричит и протягивает ко мне руки.

Дождь хлещет потоками, обрушиваясь водопадами по краям тентов. Люди, только что безмятежно валявшиеся на лежаках, вскакивают и накрывают головы полотенцами. Обгоняя друг друга, петляя между белыми шезлонгами, они бегут в надежде спрятаться под крышей ресторана.

Прямо передо мной какая-то женщина заворачивает своего маленького сына в полотенце с головы до ног, подхватывает его на руки и со всех ног мчится прочь; только носик малыша виднеется под пушистым «капюшоном». Вслед за ними спешит семья — отец с матерью несут точно так же завернутых отпрысков. Один из малышей завывает, как сирена тревоги. Отец перехватывает мой взгляд и заговорщически улыбается — мол, ох уж эти детки, да?

Барабанная дробь дождя сменяется оглушительным грохотом, будто падают тяжелые предметы, — с неба сыплется град. Земляничка взвизгивает — кто-то толкнул ее на бегу.

— Maman![55] — кричит она.

Я даже не успеваю подумать — хватаю ее на руки и прижимаю к себе.

— Все хорошо, детка, — говорю я, обнимая ее еще крепче. — Я о тебе позабочусь.

Раскат грома ударяет прямо у нас над головами.

Я о тебе позабочусь…

Я наклоняюсь, чтобы подобрать полотенце, и набрасываю его на голову Землянички по примеру той женщины, укутавшей маленького сына.

Я о тебе позабочусь…

Земляничка тыкается носиком мне в плечо… а в следующую секунду у меня на руках уже опять моя девочка, моя Аврелия, и я бегу к машине, оставив за спиной праздничный торт и подарки на день ее рождения, а потом я оказываюсь в больничной палате, беспомощная и перепуганная. Я заново переживаю тот страшный, мучительный момент, когда ее глаза расширились от страха, потому что она потеряла надежду, потому что поняла, что мамочка ее не спасет. Я снова вижу, как она безвольно лежит на руках врача; много лет назад на моих руках точно так же безвольно лежала мама. Я вижу, как у моей девочки закатываются глаза, сереет кожа, и понимаю, что я ее подвела.

Больше не подведу.

— Все хорошо, милая, — говорю я, вдыхая нежный запах Аврелии. — Все будет хорошо. Мамочка здесь.

Я бегу к ресторану, разрывая плечами упругий поток ветра. В помещении нет места — оно битком набито мокрыми, гомонящими туристами. Я пытаюсь пробиться внутрь, но никто не может подвинуться. Тогда я бегу обратно.

У ступенек лестницы валяется потерянный кем-то лиловый зонт, и я подбираю его с земли. Передвинув Аврелию на бедро и обняв ее одной рукой, второй я открываю этот зонт и выставляю его перед нами, как щит от ветра.

Я бегу вверх по ступенькам, на набережную. Отвожу зонт в сторону и осматриваюсь на местности. Град прекратился, и дождь слегка утих, но вода бурными потоками льется по плитам, по сточным канавкам. Я ищу за пеленой дождя огни проезжающих машин и вздрагиваю, когда прямо перед нами ударяет молния, озаряя светом всю дорогу.

Раздается чудовищный грохот и треск — у меня от этих оглушительных звуков перехватывает дыхание.

Я шарахаюсь назад, а треск превращается в рев, и вот уже весь мир залит ослепительным оранжевым светом. Аврелия визжит, а мне на одно страшное мгновение кажется, что набережная раскололась прямо у меня под ногами. Я слышу громкие крики и шум, как будто что-то огромное рвется и разламывается. Земля трясется, но она не треснула, мы не падаем. Новый порыв ветра оказывается на удивление горячим — я чувствую на своей коже холодные капли и жар одновременно. В воздухе кружат алые искры, жалобно шипят, падая на мокрый бетон.

Я, обернувшись, вижу пожар всего в нескольких метрах от себя — молния ударила в пальму, и расщепленный, опрокинутый ствол растянулся на всю ширину улицы. Длинные листья хрустят, пожираемые пламенем. Я смотрю, как огонь борется с дождем, и не сразу понимаю, что Аврелия тоже смотрит — она парализована ужасом, ротик широко открыт, лицо испачкано золой. Она смертельно напугана.

Слева долетает голос — кто-то кричит по-английски: «Вы целы? Не пострадали?»

Я оглядываюсь в поисках нашего спасителя, чтобы ответить, но очередной порыв ветра бросает мне в лицо клуб дыма, забивает рот пеплом, и я закрываюсь зонтом, как щитом.

На несколько мгновений я слепну. Зову на помощь, но рядом, похоже, уже никого нет, и я бегу, подскальзываясь на плитах. Переулок близко. Я смогу.

Я крепче прижимаю к себе дрожащее тельце дочери и бегу, теряя по пути одну сандалию в бурном потоке.

— Уже недалеко, детка, держись! — кричу я, перебираясь на другую сторону потока. Сворачиваю направо и бегу, бегу, пока впереди не показывается знакомый угол дома. Я снова сворачиваю — в переулок, и вот уже мы рядом с машиной, с моей машиной, с арендованным «Порше».

На миг появляется неприятное чувство, что мне необходимо сделать что-то важное или куда-то поехать, но я не могу вспомнить, а дождь всё льет как из ведра, и Аврелия всё плачет. Она такая тяжелая — уже совсем большая девочка — и промокла насквозь. Нужно посадить ее в салон, а то она простудится…

Не выпуская из рук Аврелию и зонтик, я изворачиваюсь, выкручивую руку, чтобы залезть в пляжную сумку, болтающуюся у меня на плече, и достать ключи. Мне это удается, я отключаю блокировку дверей, открываю заднюю — и то самое детское сиденье, от которого мы пытались избавиться, приветствует меня, как добрый друг.

Отпустив зонт на волю ветра, я втискиваю свою хнычущую дочь в детское сиденье и тщательно пристегиваю. Затем пристраиваю сумку на полу, захлопываю дверцу со стороны Аврелии, обегаю машину и залезаю на место водителя.

На секунду теряю ориентиры — не могу понять, где я.

Что происходит? Что я делаю? И что мне делать дальше?

Дождь колотит по крыше «Порше», заливает лобовое стекло, слегка запотевшее изнутри.

Путешествие на машине…

Да! Точно. Теперь вспомнила. Я еду на машине в свой новый дом. В новую жизнь. Там меня встретит муж. Я собираюсь сделать остановку в Марселе — полюбоваться знаменитой базиликой на холме.

Вставляю ключ в замок зажигания.

На заднем сиденье кто-то всхлипывает.

Я замираю. До боли сжимаю челюсти.

— Maman!

Мое тело парализовано. Я не могу обернуться.

Аврелия?..

Вдох. Выдох.

Я закрываю глаза.

И говорю:

— Тише, милая. Все хорошо. Мамочка здесь. Сейчас мы поедем домой, да?

Я завожу двигатель, повернув ключ дрожащими пальцами, и включаю кондиционер. Дымка на лобовом стекле почти сразу рассеивается.

Глава тридцать седьмая. Эмили

Эмили сидела за рулем внедорожника с работающим мотором и сосредоточенно смотрела на входные двери коричневого здания. Стеклянные створки то и дело распахивались, пропуская людей, снующих туда-обратно. Эмили кусала нижнюю губу, вглядываясь сквозь залитое дождем лобовое стекло.

Из здания вышел мужчина в темно-синих форменных брюках и голубой рубашке. Он направился к припаркованному у тротуара автомобилю. Эмили мгновенно выпрямилась и взялась за ручку дверцы, но в последнюю минуту отдернула ладонь и проводила взглядом отъезжающий автомобиль. А что бы она сказала этому человеку?

«Я знаю, где Амандина Тессье».

Девушка открыла рот, чтобы проговорить эти слова вслух, проверить, как они будут звучать, но слова застряли в горле сухими крошками.

«Дерьмо!»

Она уткнулась лбом в руки, сложенные на рулевом колесе. Что, черт возьми, она вообще тут делает? Примчалась к полицейскому участку только потому, что нашла какие-то сведения в интернете? Или думает, что нашла. Она может ошибаться. Она же постоянно ошибается.

«Это ненормально, — сказала себе Эмили. — Ты — ненормальная». Если какая-то девица лезет в океан, стоит там по колено в воде, глядя в одну точку, затем бежит обратно, запрыгивает, мокрая, в машину и битый час ездит кругами по городу, что-то бормоча себе под нос, — как еще ее можно назвать? Сумасшедшая. Сначала она хотела остановиться и обратиться к кому-нибудь за помощью, но при мысли о том, что придется заговорить с незнакомцем, с французом, который скорее всего вообще не поймет, о чем она толкует, ей сделалось плохо. Ее сочтут пьяной или чокнутой, а то и вовсе позвонят в полицию, чтобы ее арестовали. И тогда Эмили Праудман окажется в камере, как будто это она преступница.

Дыхание участилось, и девушка никак не могла его унять. Что будет дальше, если полицейские ее арестуют? Вдруг они обвинят ее в соучастии? Запрут в камере и позвонят родителям, или, хуже того, — они позвонят Нине, которая в этом случае успеет избавиться от всех улик. Что тогда произойдет?

Стоп. Никаких арестов не будет, потому что она, Эмили, наверняка ошибается. Та девочка на фото — не Аврелия. Ни в коем случае. Это уединенная жизнь на нее так подействовала — воображение от скуки разыгралось, она вспомнила какую-то запутанную старую историю и сочинила по ее мотивам целую пьесу.

«О боже, я просто хочу домой», — подумала девушка, чувствуя острую потребность в том, чтобы ее сейчас обняла Джулиет, как обнимала в детстве. Родители помогут. Они подскажут, как правильно поступить. Эмили одной рукой взялась за ключ в замке зажигания, другую положила на рычаг коробки передач, решив, что надо немедленно ехать в аэропорт, а еще лучше — в Кале, на север, чтобы сесть там на паром, который перевезет ее через суровое серое море.

Но она никуда не могла уехать — ее паспорт остался лежать в платяном шкафу, в спальне гостиного дома в «Керенсии».

«Тогда иди и поговори с полицейскими», — велела себе Эмили, выключая мотор. Нужно просто войти в коричневое здание и поделиться своими подозрениями. Полицейские пошлют в «Керенсию» патруль посмотреть, что да как. Они могут сослаться на какую-нибудь «плановую проверку», или как это у них называется. Скорее всего они ничего не найдут, кроме обычной семьи, занимающейся своими делами.

Но если она все-таки права, если Скотт и Нина действительно совершили нечто ужасное, если их Аврелия — это на самом деле Амандина Тессье и ее удерживают против воли… Тогда все уладится. Аврелия… то есть нет — Амандина вернется в свою настоящую семью, а Нина…

«Нина окажется в тюрьме».

Внезапно на Эмили обрушилось осознание всех последствий. «О боже, Нина, что ты наделала? А Скотт…» Скотт тоже пойдет под суд. И потеряет все, над чем работал многие годы, все, что построил за свою жизнь. Он лишится всего, что имеет, и умрет в тюрьме, потому что не вынесет позора. В один злосчастный день его найдут болтающимся в петле, привязанной к лампочке в камере без окон.

Эмили всхлипнула. За окнами машины усилился дождь. Нет, она не может так поступить с супругами Денни. Не может предать этих прекрасных, удивительных людей, которые, по сути, подобрали ее на улице, приняли к себе и относились к ней так, будто она им ровня. «Керенсия» стала для нее новым домом, а Денни были к ней добры, и она полюбила их всем сердцем…

Тук-тук-тук.

Размытый силуэт заслонил свет за окном со стороны пассажирского сиденья. Кто-то стоял, наклонившись, на тротуаре, протирал мокрое стекло черным рукавом и заглядывал в салон внедорожника. Эмили от неожиданности подскочила на кресле.

— Allo, ça va?[56] — раздался снаружи женский голос.

«Скажи ей. Скажи ей!» — мелькнуло в голове.

– Ça va? — повторила офицер полиции.

«Скажи ей».

Эмили в смятении повернула голову обратно к лобовому стеклу. И увидела белый грузовичок. Он стоял прямо впереди, на углу, с включенными фарами. За рулем угадывался огромный темный силуэт.

Эмили выпрямила спину.

— Madame? Puis-je vous aider?[57]

Девушка повернула ключ в замке зажигания. Нащупав другой рукой рычаг переключения скоростей, она рванула внедорожник с места и вырулила на проезжую часть, оставив женщину-полицейского стоять с открытым ртом под дождем.

Глава тридцать восьмая. Эмили

Эмили мчалась обратно в «Керенсию», охваченная паникой, разговаривала сама с собой, спорила с собственной совестью, съезжала с дороги, разворачивалась и через несколько метров опять меняла направление.

«Успокойся, — твердила она себе. — Думай».

Девушка была уверена, что за рулем того белого грузовичка сидел Ив, что он за ней следил. И убеждала себя, что это смешно… Ведь правда смешно? Она вспомнила тот день, когда встретила его на рынке. Тогда он тоже следил за ней? Сколько раз он вот так сидел у нее на хвосте, когда она отправлялась за покупками? Каждый раз? Получается, ее никогда не оставляли одну?

«Не будь дурой, это не шпионский боевик, никто за тобой не следит, никто не сидит на хвосте. Скотт и Нина ничем тебе не угрожают, они никогда не причинят тебе вреда». Но, как ни убеждала себя, Эмили чувствовала сомнения.

Встряхнувшись, она сделала очередной разворот, снова решив ехать в полицейский участок. И опять повернула обратно. «Трусиха!»

Однако дело было не в трусости и не в страхе. Даже тот договор о конфиденциальности, подписанный в Лондоне, был ни при чем, хотя теперь Эмили начинала понимать его назначение. Нет, причина, по которой она никак не могла решиться пойти в полицию, заключалась в том, что у нее не было уверенности в собственных подозрениях.

Вот если бы она прямо сейчас могла поговорить со Скоттом… Он непременно все объяснил бы. Эмили снова подумала о телефоне, валяющемся на полке в платяном шкафу.

Круговерть мыслей в голове невозможно было унять, поэтому она включила местное радио и сосредоточилась на болтовне французского диктора, которую понимала с пятого на десятое — речь шла о собаках и состоянии дорог. Стараясь дышать глубоко и ровно, она поглядывала по сторонам на проплывающий мимо ландшафт и медленно расслабляла напряженные мышцы. Расправила плечи, опустила стекла в машине, представила собственные тревоги в виде огромного воздушного шара, улетающего в небо. К тому времени, когда внедорожник свернул на дорогу, ведущую прямиком к воротам «Керенсии», дождь уже прекратился, а у Эмили высохли слезы на глазах, и она была вполне убеждена, что вела себя иррационально, мелодраматично и совершенно неправильно.

На фотографии, которую она видела в Гугле, была не Аврелия. Ну что за дурацкая идея? Только временное помешательство могло привести ее к полицейскому участку. И как ей только в голову пришла такая ерунда? Потом они с Ниной вместе над этим посмеются.

«Чего-чего ты хотела сделать?» — переспросит Нина.

«Ну да, представляешь? — разведет руками Эмили. — Скажи, я спятила!»

«Чокнулась!»

«Ага, слетела с катушек!»

Эмили, подъезжая к воротам, еще хихикала себе под нос над этим воображаемым диалогом, но ее улыбка исчезла, когда она вспомнила, что утром ей пришлось открывать эти ворота с помощью ключа для обычного, механического, замка. Сейчас она посмотрела на панель управления и увидела, что там горит красная лампочка. Нерешительно протянула руку, набрала код — и вздрогнула, когда механизм зажужжал, приведенный в действие. Ворота открывались целую вечность. Петли скрежетали на все лады, и черные буквы названия покачивались, когда под ними расходились железные створки. Одолев песчаную подъездную дорогу, Эмили припарковалась на своем обычном месте возле гостиного дома. Может, всему виной была пасмурная погода, но оба особняка показались ей сейчас более грязными и ветхими, чем утром.

Девушка вышла из машины и остановилась, прислушиваясь. Где может быть Нина? Как и в свой самый первый день в «Керенсии», Эмили обошла лужайку по спиральной тропинке и прогулялась по дорожкам вокруг. Все это время она слышала лишь звук капающей воды.

«Наверное, Нина и Аврелия в доме», — решила она наконец и подумала, что неплохо бы пока принять душ — от этого в голове прояснится. Поднялась на крыльцо гостиного дома, скинула босоножки и, войдя в прихожую, щелкнула выключателем.

— О черт!

Там, напротив входной двери, стояла Нина, уперев руки в бока.

— Ну наконец-то, — сказала она с улыбкой. — Ты вернулась.

Эмили раскрыла рот. Сумка соскользнула у нее с плеча и с глухим стуком грохнулась на пол.

— Привет! — выпалила девушка. Слишком громко.

Нина покачала головой:

— Ты всех нас заставила понервничать сегодня утром, уехав без предупреждения. Мы думали, у тебя что-то случилось.

— О нет… Я просто… прокатилась.

«Она очень высокая, — подумала Эмили. — И крепкая. Я видела, как быстро она бегает».

— Куда прокатилась?

Эмили смотрела на Нину, выискивая у нее на лице… хоть что-нибудь: тень вины, намек на панику, огромные красные буквы ПД — «похитительница детей». А потом до нее дошло, что она не позаботилась сочинить убедительное оправдание для своей отлучки.

— Я… э-э… съездила в супермаркет, — промямлила Эмили. — Провела ревизию запасов и обнаружила, что не хватает… кое-чего. Встала я рано, так что подумала… — Она замолчала, осознав, какую глупость сморозила — при ней не было ни покупок, ни чеков.

Нина, словно прочитав ее мысли, покосилась на дверь.

— Отличная идея, — кивнула она, шагнув вперед. — Давай я помогу тебе достать пакеты из багажника.

— О, видишь ли, там оказалось закрыто. То есть я хочу сказать, что супермаркет сегодня не работает. Не знаю почему. — Девушка почувствовала, что ее охватывает дрожь. «Соберись, Эмили. Ты же актриса, верно? Так ИГРАЙ!» Сделав вдох, она посмотрела Нине прямо в глаза спокойным взглядом и продолжила: — Рядом с супермаркетом стояла пожарная машина. В магазин никого не пускали, так что я посидела в кафе, выпила кофе и немного погуляла по городу. Надеюсь, ты не против? Я давно никуда не выбиралась с участка.

— О, конечно, иногда всем надо развеяться, — кивнула Нина. — Только в следующий раз предупреждай меня, если куда-то отлучаешься, хорошо?

— Хорошо.

Последовала пауза, за время которой Эмили пришло в голову, что Нина, возможно, тоже играет. Что, если Нина точно знает, куда она ездила? Что, если за рулем того белого грузовичка у полицейского участка действительно был Ив?

— Эмили, послушай… — Нина взяла ее за локоть. — Я хотела с тобой поговорить о вчерашнем.

— О вчерашнем?..

— О несчастном случае с Аврелией.

Эмили невольно закрыла рот рукой. Она совершенно об этом забыла.

— О боже, Аврелия! Как она? С ней все нормально?

— Она в порядке. Просто царапина. — Нина весело улыбнулась. — Сама знаешь, ранка на голове может быть крошечной, а кровь так и хлещет. Но я не об этом. Я хотела извиниться за свое вчерашнее поведение. Мне не следовало так на тебя кричать. Просто день был тяжелый, а когда я еще увидела всю эту кровь, совсем потеряла контроль над собой.

— Ничего страшного. — Голос Эмили прозвучал тоненько и жалко.

— Нет, правда извини. Ты ни в чем не виновата.

— О… — Девушка неуклюже махнула рукой. — Без обид, подруга.

Они помолчали, фальшиво улыбаясь друг другу.

— Ну ладно, — сказала Нина, — Аврелия ждет меня у бассейна. Обед почти готов. Присоединишься к нам?

— Конечно! Только быстренько приму душ.

— Тогда увидимся на летней кухне. — Нина направилась к двери, обогнув по пути Эмили. На пороге она остановилась вполоборота. — Кстати, хотела спросить… Как ты выехала за ворота сегодня утром?

— Что, прости?

— У нас ночью отключилось электричество. Ничего не работало. Разве ворота не были закрыты?

— О… — Эмили покраснела, хотя сама не знала почему. — Они были закрыты. Но у меня есть ключ от замка.

— А, понятно. — Нина покивала, разглядывая обои у дверного косяка. — У тебя есть ключ. Конечно. — И уже безо всякой улыбки она шагнула на крыльцо.

Глава тридцать девятая. Скотт

— А, вот вы где, — раздался голос Верити, и ее каблучки зацокали по бетонному полу мезонина. — Что делаете?

— Ничего, — отозвался Скотт, оторвав взгляд от понорамы, открывавшейся отсюда: серые здания, плоские крыши и пухлый ковер из облаков. — Просто смотрю. Ты не пошла обедать? Значит, слухи не врут — твой рацион питания состоит из воздуха и работы?

— Ха-ха. — Верити остановилась рядом с ним и посмотрела на улицу далеко внизу, по которой туда-обратно сновали машины. — Хотела вам сказать, что опять звонили с Четвертого канала, интересовались, не передумали ли вы насчет интервью для документального фильма. Очень надеются вас заманить.

Скотт фыркнул.

— Я так и думала, — кивнула Верити. — Еще я хотела показать вам вот это. — Она протянула ему глянцевый журнал с несколькими завернутыми страницами. — Однако вы знаменитость.

У Скотта свело живот. А потом он увидел фотографию — три человека на красном ковре. Двое из них, ослепительно прекрасные, стояли обнявшись. Третий застыл с посеревшим, измученным лицом. «Надо было побриться», — подумал он, вспомнив, как в тот вечер ловил такси сразу после тяжелого трудового дня и переодевался в машине.

Пожав плечами, Скотт снова перевел взгляд на панораму.

Верити покачала головой:

— Ну нет, на этот раз вам не удастся разыграть полное равнодушие к собственным успехам. — Она постучала пальцем по фотографии. — Это ведь вы.

— Наверное.

— А вы в курсе, кто рядом с вами?

Скотт, конечно же, был в курсе. Любой человек на планете узнал бы в лицо и эту женщину, и ее мужа.

— Как вы оказались в их обществе? — Верити мгновенно потеряла всю свою надменность и величавость — сейчас она умирала от любопытства, разглядывая фотографию всемирно известных людей. — О чем вы говорили? Какие они? О боже, я их поклонница! Где это снято?

— На каком-то концерте несколько недель назад. — Скотт вздохнул, обругав себя идиотом. Не надо было туда ходить. — Это было благотворительное мероприятие.

— О да, она известна в этой сфере. Фонд называется «Спасите детей», верно?

— Что-то вроде того.

— Кстати об этом… — Верити, сунув журнал под мышку, торжественно протянула ему лист бумаги.

— Это что? — спросил Скотт.

— Это из фонда «Фэр». Вы удостоились их главной награды за год — премии Лоудстера. — Она заулыбалась. — Поздравляю.

Скотт посмотрел на лист бумаги, и Верити вскинула бровь:

— Это очень важное событие, знаете ли. В прошлом году премию получила Тейлор Свифт[58].

— И что же она такого сделала?

— Пожертвовала уйму денег людям, пострадавшим от природных катастроф.

— Да ну?

— Ага. А вы что сделали?

— О, да так… Что-то похожее.

— Кому-то пожертвовали деньги? Кому?

— Не помню.

— Весьма любопытно, потому что здесь написано, что вы неоднократно перечисляли «беспрецедентные суммы в благотворительные фонды и организации, специализирующиеся на защите детей». Общий объем пожертвований составляет… — Верити замолчала. — Ого. Вы просили их о неразглашении?

Скотт похрустел пальцами.

— Ну, видишь ли, компания приносит неплохой доход, а у меня уже есть яхта, так что… — Он подошел ближе к панорамному окну. Под темнеющим небом люди сновали по земле, как паразиты.

— Вы очень хороший человек, Скотт, — сказала Верити спустя некоторое время.

Он поморщился.

— Это правда, — продолжила она, шагнув к нему ближе. — Вы много помогаете людям и не требуете благодарности. Вы очень помогли мне и даже не отдаете себе в этом отчета.

— О, перестань, — попросил Скотт, отстраняясь. Он не был хорошим человеком, и деньги, пожертвованные нескольким благотворительным фондам, не могли этого изменить.

— Я не хочу вас смущать, но мне необходимо поговорить с вами об этом. Я еще ни разу не поблагодарила вас как следует.

Скотту вдруг стало трудно дышать. Не заслужил он никаких благодарностей. Он трус, неудачник. Не лучше своего гнусного папаши.

У него в кармане завибрировал мобильный телефон.

— Вы дали мне шанс, когда от меня все отвернулись, — продолжала Верити, которую разобрало на откровенность. — Вы помогли мне встать на ноги. Вы меня спасли.

— Верити, хватит. Не надо. — Скотт сунул руку в карман. По коже бежали мурашки. Он отошел от помощницы подальше.

— Что с вами? — встревожилась она.

Скотт знал, что ведет себя невежливо, но он не мог дышать. Ему нужно было немедленно выйти отсюда. Телефон жег ладонь, как раскаленные угли.

— Прости, мне надо… э-э… — Он выбежал на лестничную площадку и бросился вниз по ступенькам в свой кабинет, захлопнул дверь и нажал на переключатель — стеклянные стены сделались матовыми, непрозрачными. Лишь после этого Скотт достал из кармана телефон. Они были там — слова, заключенные в рамки полей сообщений. Те самые слова, которые он надеялся никогда не прочитать и не услышать.

Она знает.

Сердце пропустило удар, во рту пересохло.

За первой последовала вторая эсэмэска:

Она расскажет.

Скотт чуть не выронил телефон — вспотевшие ладони стали скользкими.

Не паникуй, — набрал он текст. — Я ей заплачу.

Внизу экрана появились три точки — это означало, что Нина сейчас печатает, но сообщение всё никак не появлялось. Он представил жену в подвале, как она сидит там, склонившись над макбуком и занеся пальцы над клавиатурой.

Словно на автопилоте, Скотт пересек кабинет тремя широкими шагами, схватил графин с виски и хрустальный бокал с полки шкафа. Налил щедрую порцию и опрокинул в рот.

Прошло несколько минут, а Нина так и не ответила. Тогда он совершил еще одну попытку.

Сиди тихо. Ничего не делай. Я еду.

Опять пауза. И вторая порция виски.

Нет, — наконец ответила Нина. — Мне надоело поступать по-твоему. Я сама разберусь.

Скотт почувствовал слабость во всем теле, будто внезапно оказался под водой.

А потом он размахнулся и запустил бокал в стену с такой силой, что хрусталь разлетелся на тысячу сверкающих осколков.

Глава сороковая. Эмили

На обед было горячее, исходящее паром и лоснящееся бразильское рагу из морепродуктов.

Нина хлопотала на летней кухне у бассейна — расставляла на столе миски и вазочки с цветами, раскладывала столовые приборы, переливала лимонад в кувшин. Закончив, она отступила на пару шагов и обвела удовлетворенным взором плоды своих трудов. На ее лице застыла улыбка куклы Барби, глаза были широко открыты, взгляд лихорадочно метался туда-сюда.

— Аврелия сама выжимала лимоны, — сказала Нина, кивнув на лимонад. — Правда, Земляничка? — Она налила напиток в стакан и протянула его Эмили дрожащей рукой. Содержимое чуть не выплеснулось.

Не обращая внимания на напряженную атмосферу, Аврелия уселась за стол и аккуратно расставила вокруг своей тарелки маленькие игрушки: лошадок, фей, ведьм и драконов. Под глазами у девочки были круги, но никаких других последствий вчерашнего инцидента не наблюдалось, а рана на голове была скрыта извечной соломенной шляпой. Оставалось лишь надеяться, что Нина тщательно обработала эту рану.

— Она сегодня немного вялая, — сказала Нина, перехватив взгляд Эмили. — Плохо спала ночью, бедняжка. — Она взяла нож и принялась нарезать багет на тонкие круглые кусочки.

Аврелия подняла голову, словно удивилась: «Кто? Я?»

Эмили поставила стакан с лимонадом на стол, не сделав ни глотка. «Все хорошо, — твердила она себе. — Я ошибалась», — и попыталась улыбнуться, но рот свело судорогой.

— Ну-ка, милая… — Нина, стоя позади Аврелии, пододвинула ее поближе к столу. — Тебе надо поесть.

Эмили села напротив. Солнце, повисшее прямо над головой, припекало спину и так нагрело серебряные приборы, что до них невозможно было дотронуться.

«Я была не права. Все хорошо».

Она уставилась на свою миску с бразильским рагу. Выбившиеся на поверхность креветки были похожи на скрюченные пальцы.

Нина разломала хлеб на маленькие кусочки и поднесла один к губам девочки. Поглощенная игрой Аврелия машинально открыла рот, начала жевать и похлопала Нину по руке, напоминая, что игрушки тоже ждут, когда их накормят. Нина покорно поднесла кусочек хлеба ко всем по очереди — к лошадке, к ведьме, к феечке…

Эмили посмотрела на руки Аврелии. Каждый ноготочек был похож на крохотный розовый лепесток. На указательном пальце у нее было лиловое пятнышко от фломастера, на левом запястье красовались веселые переводные картинки со словом «Умница!». А на предплечьях под густым слоем солнцезащитного крема предательски проступали веснушки. И теперь уже Эмили, начав разглядывать девочку, не могла остановиться. Корни волос Аврелии не видно было под соломенной шляпой, но Эмили казалось, что кончики имеют какой-то нестественный для черных волос оттенок — красноватый. Она вспомнила фотографию из «Гугл имаджес» и мысленно наложила ее на сосредоточенное личико Аврелии. Совпало идеально.

«Нет! Я ошибаюсь. Это не может быть правдой».

Но вдруг все встало на свои места так быстро и решительно, что Эмили пришлось вцепиться руками в край столешницы, чтобы не рухнуть со стула. Аврелия — не Аврелия. Это Амандина Тессье, маленькая французская девочка, которая пропала на пляже в Ницце три года назад. И все три года ее прячет в «Керенсии», нянчит, балует и окружает безумной любовью женщина, которая ей не мать. Она изменила внешность девочки до неузнаваемости и выдумала «проблемы со здоровьем», оправдывающие все странности — то, что ребенка держат вдали от людей, не водят в детский сад и заставляют носить на жаре длинную одежду. У Амандины отобрали душу и родной язык, заменив их чем-то невероятно чуждым. Девочка не разговаривает из-за психологической травмы. Она в буквальном смысле потеряла дар речи.

А Нина… Горькая ирония — Нина, уже лишившаяся один раз самого дорогого, что у нее было в жизни, каждый день страдает от страха, что кто-то придет и снова отберет это у нее.

Эмили вдруг охватило болезненное чувство, что она сейчас находится там, где ее не должно быть. Она не принадлежит этому месту, не имеет ничего общего с этими людьми. Ей захотелось домой, но она поняла, что не знает, где ее дом. Впервые в жизни у нее возникло желание найти родную мать. Прикоснуться к телу, которое выносило ее. Обнять женщину, для которой она плоть от плоти. Без матери Эмили чувствовала себя крошечной и одинокой в этом мире, астронавтом, вышедшим за борт космического корабля.

«Пожалуйста, не надо, — мысленно взмолилась она. — Я хочу обо всем забыть. Хочу, чтобы все стало как прежде».

Под столом ее пнули в ногу. Эмили подняла голову и наткнулась на взгляд Аврелии. Та внимательно смотрела на нее и протягивала на ладони лошадку: поиграй со мной. Глядя девочке в глаза, Эмили обнаружила, что теперь она не может не замечать на одном из них контактную линзу — вокруг левой радужки видно тонкую окантовку, которую разглядит лишь тот, кто знает, что искать. А черты лица Аврелии… Эмили поняла, что ее обдурили с самого начала. Не было там никакого сходства ни с Ниной, ни со Скоттом. Нос у девочки слишком крупный, глаза слишком большие и круглые.

Теперь Эмили одолело неприятное, горькое чувство, что ее предали. «Эти люди никогда мне не доверяли, — подумала она. — Ни капельки».

— Ты в порядке, Эм?

Одного взгляда на прекрасное лицо Нины, полное любви и участия, было достаточно, чтобы девушка чуть не потеряла над собой контроль.

— По-моему, ты плохо выглядишь.

— Да, я… лучше пойду прилягу.

— Обязательно приляг. — Нина взглянула на нее еще внимательнее. — Надеюсь, ты не отравилась.

У Эмили внутри все напряглось. Она посмотрела на Нину, затем перевела взгляд на рагу в своей миске.

— Может, тебе таблеточку дать? — спросила Нина. Она по-прежнему смотрела на девушку не моргая.

— Нет, спасибо. — Эмили отодвинула нетронутую еду и встала, проскрежетав стулом по плитам. — Отдохну немного, и все пройдет.

Поворачиваясь к лестнице, она подняла голову, и их взгляды встретились. В глазах Нины были тревога, боль, печаль… и что-то еще.

Решимость.

Глава сорок первая. Скотт

«Райанэйр»[59] нужно судить за жестокое обращение с людьми», — думал Скотт, ерзая на сиденье в салоне самолета. Он лично готов был подать иск.

Скотт то и дело хватался за телефон, нажимал по нескольку раз на значок вызова, подносил динамик к уху снова и снова, но ответа не было. «Черт возьми, Ив, ты где?!»

Он чувствовал себя курицей на птицефабрике, зажатой в одной клетке с множеством других зловонных и грязных пернатых. Сиденье было невыносимо узким, а подлокотники такие тоненькие, что, казалось, его руки упираются в лезвия бритвы. Туалет здесь был размером с отсек для ручной клади; в салоне — Скотт принюхался и скорчил гримасу — воняло ногами и едой, перегретой в микроволновке. Он обвел взглядом пассажиров — переругивающихся супругов и парочки, с довольным видом читающей бесплатные журналы. Похоже, только он здесь был шокирован полным отсутствием комфорта. И некоторые граждане проявляли куда больше внимания к его собственной персоне, чем к ужасающим условиям, в которых все они оказались на борту.

Надо признать, он выглядел здесь лишним в своем костюме от Тома Форда, сверкающих «ролексах» и «рейбанах». Но у него не было времени переодеться. Скотт сказал Верити, что возникло срочное дело, при этом его личный самолет стоял в ангаре на техосмотре, а билетов на ближайшие рейсы уже не было в продаже. Более того, никаких рейсов с полным обслуживанием не предвиделось до самого утра, и единственную возможность вылететь во Францию немедленно давали только бюджетные авиакомпании.

По счастью, Верити успела купить для него билет в последнюю секунду. Он примчался к стойке регистрации взмокший, взбудораженный и совершенно растерявшийся из-за отсутствия привычного VIP-обслуживания. Отстоял в очереди к воротам на посадку битый час среди толпы людей, навьюченных пластиковыми пакетами и дурацкими дорожными подушками для шеи. У него подскакивала температура с каждой минутой ожидания, и он никак не мог привести в порядок сердцебиение. Уже подумывал снять пиджак, но пиджак давал психологическую защиту от толпы, он был как доспехи. Солнцезащитные очки тоже немного помогали — неплохой сдерживающий барьер для тех, кому может приспичить завязать с тобой светскую беседу.

«Ну же, ну же, ну же, — вертелось в голове. — Что за задержка?» Он проторчал на площадке уже целую вечность.

Наконец самолет откатился от терминала, и несколько человек издали радостные возгласы. Скотт мысленно подсчитал время прибытия в «Керенсию». Он проведет в воздухе один час тридцать пять минут. Еще пятнадцать минут уйдет на высадку и паспортный контроль. Вещей у него с собой нет, так что не придется терять время у багажной карусели, однако возрастала вероятность, что добираться до участка из аэропорта ему придется самостоятельно.

Когда заработали двигатели и самолет покатился вперед, Скотт в очередной раз задался вопросом, как он дошел до жизни такой. Каким образом его угораздило превратиться из мужа, обожающего и боготворящего свою жену, в того, кто ее смертельно боится? Это была та самая женщина, в которую он когда-то влюбился, та самая красавица, сразившая его с первого взгляда, и вместе с тем это была уже не она, а кто-то другой — незнакомка, способная совершать немыслимые поступки.

Он и до свадьбы знал, что у нее есть психологические проблемы. Возможно, отчасти это его и привлекло. Нина была сломлена, но воспряла к жизни. Так старинные японские вазы повышаются в цене, когда их реставрируют, заполняя трещины золотом. Однако причины психологических проблем были туманны. Скотт пытался ее разговорить на эту тему, когда они только начали встречаться, но она ловко уклонялась от ответов. Из того, что ему все-таки удалось выведать, следовало, что у Нины сохранились болезненные воспоминания о прошлом и что она больше не общается со своей семьей. Он мог ее понять, как никто, и предпочел больше не докучать расспросами. Правда открылась, когда они уже были помолвлены и готовились к свадьбе. Не было у Нины никакой семьи. Она оказалась единственным ребенком матери-одиночки, а мать трагически погибла. После этого Нина кочевала из одной приемной семьи в другую, выросла наконец и нашла свое место в жизни — устроилась на работу, накопила денег, а на свой двадцать третий день рождения отправилась в кругосветное путешествие и никогда не оглядывалась назад.

Скотт тогда решил, что станет для нее всем. Она больше не останется одна. Он покупал ей дорогую одежду, во-зил ее в дорогих машинах, и мало-помалу Нина оттаяла. Трещины затянулись золотом. Она снова стала нормальной. Добро пожаловать в жизнь, прекрасная леди!

Ему и в голову никогда не приходило, что этого может быть недостаточно. Что все гораздо серьезней.

Скотту понадобилось несколько лет на то, чтобы осо-знать весь масштаб ее поступка. Он должен был вызвать полицию в ту самую минуту, когда вернулся в «Керенсию» и увидел чужую маленькую девочку. Возможно, тогда еще можно было бы все исправить, Нина получила бы настоящую помощь, в которой нуждалась. Но теперь думать об этом уже слишком поздно.

Скотт скрючился на узком сиденье, вытирая покрывшийся испариной лоб. Хотелось крикнуть пилотам, чтобы прибавили скорость. Он снял темные очки и вытер глаза рукавом, стараясь не слишком активно шевелиться.

— Приятель, ты в порядке? — прозвучал сбоку голос.

Скотт открыл глаза.

Мужик на соседнем сиденье развернулся и разглядывал его с прищуром.

— Выглядишь не очень, — констатировал мужик. — У меня есть таблетки от укачивания. Хочешь одну? Или тебе сразу две?

— Со мной все нормально, — сказал Скотт.

— Уверен?

— Я сказал — нормально.

— Ну ладно, не вопрос. Если передумаешь, таблетки никуда не денутся.

Скотт опять закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Не исключено, что с ним и правда не все в порядке. Он чувствовал себя так, будто в любую минуту может отключиться. Что, если это начинается сердечный приступ? Сейчас он прямо на борту потеряет сознание, и тогда мужик справа вскочит и заорет: «Здесь есть врач?!» — а на посадочной площадке будет ждать бригада «Скорой помощи», парамедики затолкают его в машину и отвезут в ярко освещенную больницу, где вокруг него сразу засуетятся медсестры и накроют мягкой белой простыней.

Сосед опять наклонился к нему:

— Прости, что беспокою, приятель, но я вроде тебя где-то видел.

Скотт огромным усилием воли повернул голову. Сосед был жирный, красномордый, с поросячьими глазками. Тройной подбородок накрывал воротник дешевой рубашки-поло, вся кожа была усыпана мелкими родинками.

— Да-а, точно видел, — покивал жирный. — По телику. В каком-то ток-шоу. Как его там? Ты вещал про фондовые рынки.

Скотт посмотрел на него, мысленно пообещав: «Побеспокой меня еще раз, мешок дерьма, и я твои поросячьи зенки вырву голыми пальцами».

Улыбка вдруг исчезла с мясистых губ, мужик растерянно нахмурился, а Скотт отвернулся, уставившись в иллюминатор на легкие перистые облака в небе над французским побережьем. Он прикидывал, через сколько минут умрет, если сейчас откроет аварийный люк и выпрыгнет из самолета.

Глава сорок вторая. Эмили

В своей спальне Эмили стянула со шкафа чемодан. У нее крутило живот, в носу стоял густой запах бразильского рагу — казалось, он стекает по носоглотке как масло.

«Какая же ты дура, — ругала она себя. — Доверчивая, слепая, малахольная дуреха. Как можно было так долго себя обманывать?»

Она принялась вытаскивать ящики один за другим, доставать из них одежду, потом передумала и схватила пляжную сумку, стоявшую у двери, решив, что надо взять с собой только самое необходимое. И вдруг замерла — а как добраться до аэропорта?

«Ну, на машине, конечно. Сяду за руль и просто поеду в аэропорт. А если придется долго ждать вылета? Вдруг Нина погонится за мной или пошлет Ива, чтобы привез меня обратно?»

Она представила, как мчится по аэропорту со скоростью Джейсона Борна[60], расшвыривая с дороги ничего не подозревающих людей. Значит, надо ехать в какой-нибудь крупный аэропорт, чтобы смешаться с толпой. Подойти к стойке и купить билет на первый же рейс в Великобританию — до Лондона, Манчестера, Глазго, без разницы. Деньги есть на кредитке Скотта, той самой, которой она расплачивается за покупки в супермаркете.

«Нет. Плохая идея». Они отследят транзакцию и узнают, на самолете какой авиакомпании она собирается лететь. Нужны наличные. У нее есть небольшой запас купюр в ящике для носков, а по дороге можно остановиться у банкомата и снять еще. А как только она вернется в Англию, родители сумеют ее защитить. Они подскажут, что делать дальше.

Тени за окном стали длиннее, начали сгущаться сумерки, и Эмили принялась мерить шагами комнату, дожидаясь момента, когда можно будет выйти из дома без риска нарваться на Нину. С каждым часом она чувствовала себя увереннее и сосредоточеннее, осторожно наблюдала в щелку между занавесками за окрестностями и отходила подальше, едва заметив какое-нибудь движение. Потом легла на пол и, как опытный спецназовец, выползла на балкон — оттуда можно было продолжить наблюдение между балясинами, оставаясь незамеченной.

Внизу Нина, похоже, не торопилась возвращаться в семейный особняк. Они с Аврелией убрали со стола на летней кухне, унесли тарелки и приборы, потом купались в бассейне и долго прогуливались мимо гостиного дома. Нина постоянно поглядывала на окно Эмили, но ни разу не попыталась войти в дом.

Только после того как она с девочкой удалилась наконец к себе, Эмили осмелилась открыть дверь своей спальни и вый-ти в коридор. Втянув голову в плечи, она торопливо спустилась по лестнице в холл и огляделась в поисках своей сумки. Вернувшись из города, она бросила сумку где-то здесь — Эмили отлично помнила об этом. Но сумки нигде не было.

«Где она, где же?..» Девушка поискала под вешалкой, на полу у входной двери и даже на крыльце. Может, она взяла сумку, когда поднималась в спальню? Нет, совершенно точно бросила ее здесь, на первом этаже. Наконец сумка нашлась в гостиной — висела там на спинке стула. Эмили порылась в сумке, не смогла нащупать ключи и вытряхнула все содержимое на стол.

У нее отвисла челюсть. На блестящей столешнице из полированного дуба лежали маленький кошелек для мелочи, несколько выпавших из него монеток, блеск для губ, старый список покупок, розовое пластмассовое колечко, подаренное ей Аврелией, кредитная карточка Скотта… и больше ничего.

Вернувшись в спальню, Эмили схватила стул и поставила его так, чтобы спинка подпирала дверную ручку.

Нина забрала ее ключи от внедорожника и ворот. Наверно, теперь носит их на шее. Как надзирательница в тюрьме.

«Фиг тебе, — подумала Эмили, стараясь себя приободрить. — Я не намерена сидеть взаперти. Я не беззащитная дошкольница, меня ты похитить не сможешь. Что ж, на машине уехать отсюда на получится. Отлично. Без проблем. Изменим план». Она приняла решение уйти пешком.

Переодевшись в джинсовые шорты и футболку, девушка посмотрела на часы. Окончательно стемнеет часа через три с половиной. Тогда Нина отправится спать. А пока можно собрать вещи. «Телефон! — щелкнула пальцами Эмили. — Не забудь его опять, черт побери!» Открыв дверцы платяного шкафа, она встала на цыпочки и пошарила на верхней полке. Сбросила оттуда одежду и снова ощупала голые доски.

В груди сгустился холод и распространился оттуда по всему телу. Эмили бросилась к стулу, выдернула его из-под дверной ручки и поставила к шкафу. Встала ногами на сиденье, выпрямилась. Верхняя полка была пуста. Ее мобильный телефон исчез.

Тогда Эмили, спрыгнув со стула, подбежала к комоду, вытащила средний ящик, переворошила в нем старые бумажки, квитанции, британские банковские карты, уже зная, чего там точно нет. Там не было ее паспорта. Он тоже исчез.

Девушка сделала несколько шагов по спальне, схватившись руками за голову, словно боялась и ее потерять. За окном стрекотали цикады. Заходящее солнце подсветило оранжевым сиянием самые высокие сосны, превратив их в огромные свечки на торте в честь дня рождения. Небо было еще светлое, но охранное освещение уже зажглось — лучи прожекторов прочесывали заросли, разгоняя мельчайшие тени. Послание было ясное: «Я тебя вижу».

Эмили, прижавшись лбом к оконной раме, перестала сдерживать слезы.

— В гостях хорошо, а дома лучше, — прошептала она. — В гостях хорошо, а дома…

Глава сорок третья. Скотт

Таксист — усталого вида мужчина лет сорока, с мешками под глазами и глубокими складками по бокам рта — был явно недоволен, когда Скотт постучал в стекло его машины и сказал, что ему нужно добраться до места в двух часах езды дальше по побережью. Таксист не подобрел, даже когда Скотт помахал перед ним толстой пачкой наличных, но все же согласился отвезти. Наверное, у водилы уже закончился рабочий день и он рвался домой, к жене и детям. Скотт представил себе, как этот человек распахивает входную дверь после долгого трудового дня за рулем, сбрасывает ботинки, падает на диван и обнимает загрустившую без него жену. Потом он, должно быть, с хрустом откроет банку пива и посмотрит новую серию своего любимого детективного сериала, а затем поднимется по скрипящим ступенькам на второй этаж и, прежде чем завалиться в постель, осторожно подкрадется к детской и заглянет проверить, заснули уже его малыши или нет.

Взгляд Скотта мог бы прожечь дыру в бритом затылке таксиста.

Воспоминания подкрались, как всегда, незаметно и неожиданно, как змея. Эта змея проскользнула ему под кожу, обвилась вокруг сердца и медленно сдавила.

Он въезжает в ворота «Керенсии», и в душе пробуждается надежда, которая, как ему казалось, уже умерла. Из густой листвы выныривают два дома, зыбкие, как миражи. Он входит в семейный особняк и зовет жену. Ему отчаянно хочется ее увидеть. Эти несколько дней в Лондоне он был как на иголках, но в посланиях от Нины читался позитивный настрой. Казалось даже, она счастлива. Путешествие на машине прошло отлично, базилика в Марселе великолепна. И теперь он сам ликовал, как альпинист, покоривший самую высокую гору.

— Нина!

Он бежит вверх по ступенькам, как дурак, улыбаясь стенам, солнечным лучам, льющимся в окно, ставням и потолку. «Керенсия» — именно то, о чем он мечтал, и даже больше. Здесь они возродятся к жизни, начнут все заново.

— Иди сюда! — Крик Нины отдается эхом, будто она зовет его из огромной пещеры.

Скотт выскакивает на площадку второго этажа. Дверь в дальнем конце коридора открывается, словно во сне; за ней светлая, наполненная солнцем комната, а в комнате — Нина, ангельски прекрасная.

Но она не одна.

Рядом с Ниной сидит ребенок. Маленькая рыжеволосая девочка с сердитым румянцем на пухлых щечках и с перепуганными глазами. Девочка, которую Скотт никогда в жизни не видел, сидит там, окруженная игрушками и книгами.

Он замирает на пороге. Нина и девочка одновременно поворачивают головы к нему.

— А вот и папочка! — кричит Нина так радостно, что девочка тоже расплывается в улыбке.

Две белозубые улыбки адресованы ему. Перед ним два одинаково счастливых лица.

— Аврелия, — говорит Нина, — иди обними папочку.

Скотт отвел глаза от затылка таксиста и уставился в окно. Уже начинало темнеть. Он взглянул на часы — почти половина девятого вечера — и со вздохом побарабанил пальцами по сиденью. Надо было надеть кроссовки вместо этих жестких кожаных «оксфордов». Впереди долгий путь пешком.

* * *

Час спустя Скотт уже внимательно вглядывался сквозь стекло машины, выискивая участки дороги, которые могли послужить ориентирами. Он не привык отслеживать здесь нужные повороты, поскольку всего один раз добирался от аэропорта самостоятельно, и это было три года назад. В остальное время его встречал Ив и довозил до двери.

Показался огромный расщепленный дуб, за ним второй, тоже полусгнивший и черный, но с двумя круглыми наростами над узким разломом — как будто два глаза и нос. Когда-то Скотт мысленно окрестил его стражником, стерегущим зарытые в землю сокровища, и с тех пор каждый раз приветствовал кивком, как верного слугу. Но сегодня дуб был похож скорее на ангела смерти.

— Остановите здесь, — велел Скотт.

Таксист удивленно покосился на него в зеркало и сбросил скорость, вглядываясь в сумрак.

— Mais il n’y a rien ici[61].

— Я сказал — остановите.

Таксист, включив правый поворотник, свернул на обочину. С первого взгляда действительно казалось, что здесь ничего нет — только черная лента дороги и стена деревьев по обеим ее сторонам. Но таксист ошибался. Здесь было всё.

Скотт бросил стопку купюр на переднее пассажирское сиденье и открыл дверцу. Его сразу окутал душный влажный воздух, наполнив легкие болезненно знакомым запахом сосновых шишек и морской соли.

Глава сорок четвертая. Эмили

Воздух был теплый, густой от влаги, но песок на подъездной дороге казался холодным под ступнями Эмили. Хлопчатобумажную пляжную сумку она держала за ремешок, и та хлопала ее по бедру при каждом шаге.

Чуть раньше, перестав плакать, девушка опять разозлилась. Она никому не позволит запереть себя в «Керенсии» вопреки собственной воле. И пусть Нина забрала ее телефон и паспорт — ее это не остановит. Так или иначе, она найдет дорогу домой.

Эмили планировала прокрасться по периметру участка тихо и незаметно, как вор, до самых ворот. Но сильных дождей не было несколько недель, и землю под деревьями укрывали сухие листья, трава тоже засохла — ее услышат. А судя по тому, что свет на втором этаже семейного особняка не зажигался, Нина к себе в спальню не поднималась — наверное, сидела сейчас в потайной комнате, перебирая пальцами, как злодеи из фильмов о Джеймсе Бонде.

Нет, решила Эмили, лучше она пойдет прямо по подъездной дороге и посмотрит, что случится дальше. Возможно, взвоет сирена тревоги, или она споткнется о протянутую над песком колючую проволоку. А если ничего не случится — отлично, тогда она доберется до ворот гораздо быстрее. Хотя, возможно, они опять обесточены — дошло вдруг до нее. Остается надеяться, что Нина обнаружит ее отсутствие только утром.

Но если Нина попытается ее остановить прямо сейчас… Эмили пока не знала, что делать при таком раскладе. Наверное, бежать. Перелезть через ворота и спрятаться в лесу, а потом выйти к шоссе. Там она поймает машину и доедет до ближайшего полицейского участка или до британского консульства.

«Ты собираешься ловить машину на шоссе? Да тебя убьют!»

Ладно, в таком случае она пойдет пешком, а когда устанет, найдет в лесу какое-нибудь укрытие.

«Укрытие в лесу? Ты кем себя возомнила? Медведем Гриллсом[62], блин?»

Эмили замедлила шаг, стремительно теряя уверенность в себе. Сейчас, на открытом пространстве, а не в уютных стенах спальни, идея побега уже казалась ей не столько смелой, сколько глупой. Может, стоит вернуться назад, залезть под одеяло, а утром, на свежую голову, придумать план получше?

«Ну нет. Нельзя здесь оставаться. Нужно уносить ноги».

Когда она проходила мимо пепелища, где раньше стоял игровой домик, в тишине послышался какой-то шорох. Эмили замерла и оглядела лужайку, сдерживая тяжелое, шумное дыхание. Сердце у нее грозило вот-вот взорваться. Отступив в тень ближайшего дерева, она немного подождала. Две минуты… три… пять.

Ничего не происходило. Наверное, это птица вспорхнула с ветки.

Эмили оглянулась на внедорожник, припаркованный в обычном месте около гостиного дома. Его темный силуэт вырисовывался на фоне освещенных снизу стволов деревьев — такой солидный, уютный. Будь у нее ключи, внедорожник унес бы ее отсюда за пару секунд. У Нины не было бы шансов ее поймать, даже если бы она выскочила из постели и бросилась в погоню на квадроцикле.

«На квадроцикле…»

Два квадроцикла с толстыми шинами стояли в гараже напротив загончиков для животных. Эмили каталась на них всего дважды и не очень умело, но у этих машинок были и педали, и двигатель. На квадроцикле легко доехать до ближайшего городка, и даже не надо сразу заводить мотор — можно выкатить его за ворота и некоторое время крутить педали.

Девушка не сомневалась, что Нина надежно спрятала ключи от внедорожника вместе с ее телефоном и паспортом, но ключи от квадроциклов хранились в деревянном шкафчике в семейном особняке вместе с ключами от сараев, загонов и защитной крышки для бассейна. Шкафчик висел на стене рядом с дверью в патио — Эмили видела, как Нина не раз открывала его. Возможно, там найдется и ключ от ворот.

Девушка взглянула на окна особняка. Попасть туда — дело двух секунд, если входная дверь не заперта.

Подкравшись к углу дома, Эмили застыла, почувствовав всплеск адреналина. Она справится. Вскочит на квадроцикл и умчится вдаль, как чертов Сын Анархии[63]. А может, и не придется. Может, ей повезет, и ключи от внедорожника тоже окажутся в этом шкафчике. Так или иначе, уже скоро она будет далеко от «Керенсии».

Распластавшись по стене, как матерый спецагент, Эмили выглянула из-за угла. В патио было тихо, и почему-то ей вдруг вспомнился старый фильм, который она видела в детстве. После того фильма ей впервые приснился кошмарный сон. Это был какой-то японский ужастик, она забыла название, но точно помнила, что перепугалась тогда до смерти.

«Отлично. Японский ужастик. Только этого мне сейчас и не хватало».

Она медленно двинулась дальше вдоль стены, стараясь ступать легко и бесшумно, как учили в школе драматического искусства. Сначала на пятку, потом осторожно перенести вес на мысок. «Не топай по сцене, — говорил ей преподаватель. — Эмили, ну в чем дело? Когда это режиссер просил вывести слона?» Девушка мысленно показала ему большой палец. Сегодня ночью она — его лучшая ученица.

Возле двери, ведущей из патио в дом, Эмили затаила дыхание, положила ладонь на дверную ручку и нажала.

Заперто.

«Мать твою!»

Сквозь стекло в двери было видно ключ, вставленный в замочную скважину с другой стороны. Эмили посмотрела на него и, не отпуская дверную ручку, представила себе, как она бредет по раздолбанной дороге через лес, выбирается на шоссе и вытягивает руку с поднятым вверх большим пальцем; вдалеке появляются пятна света от фар приближающегося автомобиля; автомобиль останавливается рядом с ней, со стороны водителя медленно опускается стекло, и на нее таращится бандюганского вида мужик с плотоядной ухмылкой.

«Нет уж, спасибо. Лучше залезть в дом за ключами».

Деревянный шкафчик соблазнительно маячил за стеклом на стене у самой двери. Отступив на пару шагов, Эмили обвела взглядом окна особняка — ближе к углу одно было приоткрыто. Она на цыпочках двинулась туда. Это оказалось окно игровой комнаты Аврелии — большая квадратная рама, состоящая из двух поднимающихся и опускающихся стеклянных панелей. Приоткрыта была правая, и щель выглядела достаточно большой, чтобы просунуть в нее руку.

Даже не успев хорошенько все обдумать, Эмили дотянулась до металлической задвижки левой половины окна, открыла ее и подняла стекла, насколько это было возможно. Внутри прямо у окна стоял книжный шкаф. Она перекинула ремень сумки на шею, взялась обеими руками за подоконник и подпрыгнула. Уже сидя на подоконнике, пару секунд восстанавливала равновесие, затем нырнула внутрь, держась одной рукой за оконную раму, другой — за книжный шкаф, почти легла на подоконнике, подогнув ноги, скрючилась в форме буквы «С» и полусползла-полуспрыгнула на пол комнаты. Посидела некоторое время под окном, стараясь отдышаться.

Готово, она в доме.

В ночном полумраке игровая комната выглядела зловещей. В ней качались длинные тени, отбрасываемые неведомо чем, а флажки под потолком, днем казавшиеся такими праздничными и веселенькими, теперь свисали, как сталактиты в жуткой пещере.

Снова закинув сумку на плечо, Эмили встала и двинулась к двери, боясь потревожить даже неподвижный воздух. В холле белели ступени лестницы. Сверху не доносилось ни звука; и света в доме тоже нигде не было.

Эмили свернула на кухню, подкралась к двери в патио и дрожащими пальцами открыла деревянный шкафчик. Разочарование выбило из легких весь воздух, как удар в солнечное сплетение. Ключ от гаража с квадроциклами и два золотистых толстеньких ключа от их замков зажигания были на месте, но ни ее паспорта, ни ключей от внедорожника на полках не оказалось.

«Ладно. Квадроцикл так квадроцикл».

Медленно и осторожно Эмили сняла ключи с крючочков и опустила их в карман шортов. Но вместо того чтобы немедленно покинуть семейный особняк, она обернулась к двери в кладовку. Мысли о внедорожнике не давали ей покоя. Помимо всего прочего, квадроцикл будет бесполезен, если ей не удастся открыть ворота. А они наверняка заперты. Значит, ей в любом случае нужны другие ключи. И наверняка их нужно искать в потайной комнате.

«А что, если Нина там?»

Эмили, стоя в полумраке, закусила губу, поражаясь тому, как это все могло с ней случиться: она влезла ночью в дом Нины, чтобы своровать ключи и сбежать из «Керенсии».

Но в следующую секунду ноги сами понесли ее в кладовку, к тому самому месту, где полки не стыковались друг с другом. Она ухватилась за край и потянула на себя, как в прошлый раз, но секция не сдвинулась с места. С колотящимся сердцем Эмили принялась ощупывать полки в поисках рычага или кнопки, но ничего не нашла. Тогда она обшарила полки с нижней стороны, залезла пальцами во все углы и обследовала задние стенки за кухонной утварью. Наконец, ничего не найдя, навалилась плечом и надавила.

Секция слегка подалась. Нажав сильнее, девушка почувствовала, как секция еще немного качнулась от нее и с тихим щелчком отскочила назад.

Проход был открыт.

Эмили встала на верхней ступеньке и посмотрела вниз. На этот раз здесь было темнее. В замкнутом пространстве собственное дыхание казалось ей оглушительным.

Ноги, сами принесшие ее сюда, больше не желали двигаться, и Эмили заставила себя медленно, шажок за шажком, спуститься по ступенькам в полутьму. Силуэты пирамид из ящиков и коробок были огромными; они отбрасывали длинные страшные тени. Вонь была еще сильнее, чем раньше. «Что, черт возьми, здесь хранится?»

На секунду поддавшись слепой панике, Эмили лихорадочно зашарила по стене в поисках выключателя, то и дело попадая пальцами в паутину, и наконец нащупала край пластиковой панели. Нашла кнопку, вдавила ее, и над головой зажглась флуоресцентная трубка.

Помещение оказалось больше, чем она думала поначалу. И, кроме узкого прохода в середине, все пространство здесь было заполнено вещами — в основном коробками, но были и разные предметы без упаковки, сваленные в углах прямо у сырых кирпичных стен. Детские высокие стульчики, плетеные колыбельки, кроватки и столики для пеленания. Подушки, матрасы, лошадки-качалки. Все было покрыто слоем плесени.

Те коробки, которые были ближе к Эмили, выглядели почти новыми, они блестели упаковочной лентой и наклейками с логотипом службы доставки. На некоторых были приклеены картинки — игрушки, велосипеды, товары для рукоделия и спорта. Горами громоздилась новенькая мебель.

Эмили протиснулась по проходу в глубь подвала, и чем дальше она забиралась, тем более старыми были вещи. Там стояли деревянные ящики с написанной на них фамилией Денни, с адресом в западной части Лондона и лейблом компании, занимающейся международными морскими перевозками. Крышки на некоторых были сдвинуты, и она осторожно заглядывала внутрь. В одном ящике лежала детская одежда, отсыревшая и полусгнившая. В другом — бутылочки для кормления грудничков, грязная муслиновая скатерть и молокоотсос. Все это тоже было покрыто плесенью.

Эмили огляделась. Здесь хранилось столько вещей — понадобились бы недели, чтобы все разобрать, и комната была так плотно набита, что приходилось перелезать через завалы. На полу валялись коричневые катышки. Несомненно, вонь, пропитавшая особняк, исходила отсюда — Эмили вспомнила мертвого грызуна, которого она нашла в гостином доме. Что угодно могло пробраться на этот склад и сдохнуть.

За всей этой рухлядью было видно, что дверь потайной комнаты приоткрыта и в щель проникает зловещий бледный свет. Девушка двинулась туда, хотя воображение тотчас предоставило ей ворох страшных картинок. Что она найдет за этой дверью? «Пожалуйста, — взмолилась Эмили, — пусть там никого и ничего не будет, кроме ключей. Пожалуйста, пожалуйста, мне очень нужны эти ключи».

Добравшись до двери, она потянула ее на себя — створка была тяжелая и толстая. По краю торчала дюжина цилиндрических штырей, подходящих по расположению и форме к отверстиям на косяке. Раздался тихий скрежет, и Эмили попятилась, внезапно осознав, что за дверью могут быть Нина с Аврелией. Она представила их перед столиком с медицинскими инструментами, затем прикованными к стене, пристегнутыми к больничным кушеткам, спящими в гробах…

Тишина. Девушка прислушивалась еще некоторое время. Дом издавал разные звуки: потрескивание, шорохи, тиканье. Чуть слышно гудела система горячего водоснабжения.

«Найди ключи».

Эмили опасливо заглянула в щель и увидела комнату — маленькую и вполне обыкновенную, похожую на городскую квартирку-студию. Там были диван и кухонная стойка, стол с телефоном и ноутбуком «Эппл», и даже туалет с ванной за шторкой в нише.

Слово всплыло откуда-то из подсознательного: «бункер».

Переступив порог, Эмили обнаружила, что бледный сероватый свет исходит от стены, состоящей из небольших телеэкранов с черно-белым изображением. Пункт видеонаблюдения.

Она мгновенно вспомнила о видеокамерах, которые заметила еще в свой первый день в «Керенсии», — маленькие серебристые коробочки с глазком смотрели на нее со стен особняка и гостиной, тревожно подмигивая красными лампочками — мол, стоять, вход воспрещен. Были и другие — над воротами и на крыльце гостиного дома. Сначала это показалось Эмили странным, но потом она рассудила, что безопасность для Нины чрезвычайно важна — когда живешь в такой глуши, вполне можно свихнуться на этой почве. И с тех пор девушка перестала обращать на видеокамеры внимание — они сделались для нее частью обстановки.

На соседней стене, перпендикулярной стене с экранами, был прикреплен айпад. «Система управления», — догадалась Эмили. Она обвела взглядом экраны. Картинки на них менялись. Девушка увидела ворота, лесную и подъездную дороги, лужайку, потом бассейн, загоны для животных и каждую комнату семейного особняка, включая очаровательную спальню, в которую она раньше не заглядывала. Там стояли кровать с пологом на четырех столбиках, огромный кукольный домик и шкафы с полками, забитыми игрушками. Это была комната Аврелии.

Затем Эмили нашла на экранах площадку для любования закатом, комнаты гостиного дома и собственную спальню.

«Черт, черт, черт!»

Видеокамеры были повсюду, спрятанные в таких местах, где ей и в голову не пришло бы их искать. Нина вела непрерывное наблюдение за всем участком. Эмили вспомнила, как расхаживала без спросу по семейному особняку, открывала двери и заглядывала в шкафы. Вспомнила хрустящие белые простыни Нины. Ванну на ножках, испачканное полотенце и «аптечку» с медикаментами. А потом вспомнила, как Скотт обнял ее на площадке для любования закатом и они вместе упали на землю. Нина видела всё.

Девушка лихорадочно зашарила взглядом по экранам — искала спальню Нины и успела заметить ее на одном мониторе, пока не сменилась картинка. Кровать была пуста и так же аккуратно заправлена, как в тот день, когда Эмили там побывала. Она снова принялась рассматривать экраны и наконец в комнате Аврелии нашла то, что ей было нужно: на полу, возле кровати, мелькнул край одеяла, а из-под него торчала голая ступня. Эмили мгновенно поняла, почему спальня Нины показалась ей нежилой. Потому что Нина спала в комнате Аврелии — на полу, как сторожевая собака.

Ступня на экране пошевелилась, и девушка вышла из оцепенения.

«Ключи!»

Она повернулась к столу, принялась торопливо выдвигать ящики, рыться в аккуратно разложенных там блокнотах, шариковых ручках, коробочках со скрепками: «Ну же, ну же, они должны быть где-то здесь…» — обыскала полки и кухонные шкафчики, даже заглянула в холодильник, но нигде ничего не нашла, кроме пыли. Наконец в маленьком шкафу над унитазом обнаружился зеленый кошелек. Внутри лежали ее телефон и паспорт. Эмили чуть в обморок не упала от радости. «Да!» — выдохнула она, схватив свои вещи и прижав их к груди. Но радость тотчас испарилась, потому что пришло окончательное осознание: все, что происходит, — реально. Она не ошиблась насчет Нины.

Вдруг она спиной почувствовала какое-то движение за дверью и услышала едва различимый шорох, как будто с кожи оторвали пластырь.

Эмили резко обернулась.

В дверном проеме «бункера» стояла Аврелия с широко раскрытыми глазами. В белой ночной рубашке она казалась призраком.

Эмили, застыв на месте, уставилась на нее. «Проклятие», — внезапно мелькнуло в голове. Это было название того японского фильма ужасов.

Аврелия склонила голову набок и нахмурилась.

— Привет, милая, — прошептала Эмили пересохшим ртом. — Что ты здесь делаешь?

Откуда-то сверху донесся шум — тихое поскрипывание, — и взгляд девушки метнулся к потолку.

— Тебе пора спать. Пойдешь в кроватку?

Личико Аврелии погрустнело. Из-под подола ночной рубашки торчали крошечные костлявые коленки, и бледные ножки переминались на полу — ступни смотрели друг на друга, как два полумесяца.

«За что это ей? — подумала вдруг Эмили. — Почему забрали ее, а не кого-то другого? Чем она заслужила такое несчастье?» Порывисто бросившись к девочке, она молча обняла худенькое тельце, погладила по голове — и представила себе, какой шум поднимется, когда Нина обнаружит, что ее помощница пропала. Что тогда? Нина будет сидеть в «Керенсии» и ждать приезда полиции? Нет, она сбежит. Возьмет Аврелию и исчезнет вместе с ней, может быть навсегда. У них со Скоттом достаточно денег. Возможно, они знают людей, которые спрячут их или помогут иным способом. Они даже могут избавиться от Аврелии — кто знает, на что готовы супруги Денни, чтобы спастись от тюрьмы.

«Что тогда будет с тобой, сестренка?»

Наверху опять послышался шум — на этот раз громче.

Скрипели половицы.

Девушка, обернувшись, взглянула на экраны. Ступни и одеяла уже не было рядом с кроватью Аврелии.

Эмили без размышлений схватила девочку за руку и шепнула:

— Идем. Давай сыграем в игру.

Глава сорок пятая. Скотт

«Ад похож на бесконечную раздолбанную дорогу», — пришел к выводу Скотт.

Он брел в кромешной темноте, выхватывая тонким лучом фонарика на корпусе телефона переплетения корней и кучи листьев под ногами. Пиджак болтался у него на сгибе руки. Скотт шел так уже несколько часов — а может быть, дней или недель.

На пятках вздулись пузыри, кожа ступней саднила в жестких туфлях, будто они были сделаны из наждачной бумаги. Он спотыкался о корни и колдобины; под ногами хрустели сухие ветки, а вокруг ничего не менялось — ему казалось, он в сотый раз проходит мимо одного и того же дерева. Цикады стрекотали без умолку, филин ухал каждые тридцать секунд (Скотт считал). Как будто на проигрывателе заело пластинку с «расслабляющими» звуками природы.

Он замедлил шаг и огляделся. Где эти чертовы ворота? Дорога до них, конечно, длинная, но не настолько же. Может, он где-то не туда свернул? Или изначально пошел не по той дороге? Что, если весь этот лес изрезан ухабистыми колеями, ведущими к уединенным домикам, где прячут похищенных детей? Здесь может скрываться целое сообщество киднепперов. Жаль, что не успели познакомиться. Нина устраивала бы званые вечера.

Скотт почувствовал, как в животе нарастает ледяной ком страха. Он повернул назад, прошел несколько шагов, передумал и снова изменил направление. Деревья тянулись к нему длинными ветками-щупами, зондируя чужака. Он попытался припомнить карту местности — тщетно. Что тут еще должно быть поблизости, кроме «Керенсии»? Какие ориентиры? В какой стороне океан? Где север? Он поднес телефон ближе к лицу — в приложениях наверняка есть компас, — но взгляд сразу упал на значок батареи. Один процент зарядки.

— Нет, — выдохнул Скотт.

Экран погас.

— Нет!

Он забарабанил по экрану, вдавил кнопку влючения, хлопнул телефоном по ладони. Ничего не произошло. Батарея разрядилась.

Скотт посмотрел вверх — ночь накрыла его, будто на голову набросили мешок.

— Мать твою!!! — заорал он во всю глотку.

И где-то вдалеке, слева за деревьями, ему ответили.

Скотт развернулся в том направлении, напряженно прислушиваясь.

— Эй! — позвал он.

Тишина… а потом опять послышался человеческий голос, на этот раз громче.

В отдалении кто-то кричал.

Скотт бросился бежать.

Глава сорок шестая. Эмили

— Аврелия! Аврелия!!!

Эмили промчалась по лужайке и свернула на подъездную дорогу под неистовые вопли Нины, преследовавшие ее как стая волчиц. В одной руке девушка сжимала ключи зажигания от квадроцикла, в другой — взмокшие пальчики Аврелии.

Девочка сначала тоже бежала изо всех сил, но по мере приближения к загончикам для животных она перешла на шаг и даже стала упираться, поэтому Эмили приходилось ее за собой тащить.

Когда они наконец добрались до гаража, девушка полезла в карман за ключом от навесного замка и вытащила его — в липких пальцах он скользил, как серебристая рыбка.

— Аврелия!

Между деревьями позади заплясал луч фонарика.

Эмили схватила замок. Ключ легко вошел в скважину, но поворачиваться отказался. Она пыталась крутить его и вправо, и влево — «Давай! Давай же!» — железо скрежетало, однако чертова штуковина не собиралась открываться. А потом ключ выскользнул из пальцев и упал. Эмили, присев на корточки, принялась шарить в траве, но ключа не было. Ключ исчез. Встав на четвереньки, она заглянула под нижние ветки куста.

Нина стояла посреди лужайки, размахивая фонариком, как световым мечом.

Уже стемнело, но даже без света ей не составило бы труда найти беглянок. Кусты вокруг них были жиденькие и низкие — стоит сделать шаг, и они обе окажутся как на ладони.

Эмили посмотрела на траву, перевела взгляд на висячий замок. Времени добывать квадроцикл не было.

— Скорее, милая, бежим, — шепнула она, повернувшись к Аврелии, но та ее не услышала.

Лицо девочки было пепельно-серым, она покрылась испариной, но при этом дрожала, словно от холода, в своей тонкой ночной рубашке. И тихо подвывала, крепко зажмурившись.

Эмили понимала, что действовать нужно быстро. Она пыталась придумать какой-то способ завладеть вниманием Аврелии, как-то ее успокоить, заставить улыбнуться… А потом вспомнила.

Схватив девочку за руки, Эмили быстро зашептала в надежде неизвестно на что:

— Ecoute. Tout va bien. Je promets[64].

Девочка перестала подвывать — и открыла глаза.

Эмили затаила дыхание.

— Аврелия! — раздался крик Нины — уже ближе.

Все тело требовало от Эмили вскочить и бежать. Три-дцать метров открытого участка подъездной дороги отделяли их от ворот. Чтобы добраться до выхода, нужно было двигаться чрезвычайно быстро, поскольку им придется себя обнаружить. «Боже, пожалуйста, пусть ворота будут открыты, путь электроника работает!» Она погладила Аврелию по щеке, призывая саму себя успокоиться.

— Tout va bien, — снова сказала Эмили. Французский определенно помог привлечь внимание девочки, но все слова вдруг улетучились из памяти. — Je ne te… je ne te ferai…[65]

— Аврелия!

Девочка заморгала и обернулась на пронзительный крик Нины.

— Нет, смотри на меня, пожалуйста, — взмолилась Эмили. — S’il te plaît, je… je besoin que…[66]

«Давай же, думай, вспоминай слова!» — лихорадочно взывала она к самой себе.

Аврелия опять начала хныкать и зажмурилась, пытаясь высвободить руку из хватки Эмили.

— Амандина… — У девушки задрожал подбородок. — Амандина, пожалуйста. Мне нужно отвезти тебя домой.

Эти слова возымели мгновенный и неожиданный эффект. Глаза Аврелии расширились, личико исказил смертельный ужас. Она медленно оскалилась, как животное, разинула рот и оглушительно завизжала.

Эмили, вскочив, бросилась бежать, не отпуская руку девочки, думая только о воротах, о том, чтобы прорваться за пределы участка и оказаться как можно дальше от Нины.

В темноте блеснула серебристая кодонаборная панель. Они были уже так близко, Эмили почти могла до нее дотянуться, а в следующую секунду ее пальцы коснулись металла и застучали по кнопкам клавиатуры. Но лампочка не горела — механизм был обесточен.

К ужасающим крикам Аврелии добавился топот, пока звучавший в отдалении — тяжелые шаги быстро приближались.

— Бежим! — Эмили потащила Аврелию за собой в сторону, осматривая стену в поисках приступок или трещин, чтобы перелезть через нее, но девочка дернулась в противоположном направлении, вырвалась и со всех ног кинулась к женщине, которую считала своей матерью.

— Нет! Вернись! — закричала Эмили, но Аврелию было уже не догнать.

Эмили ничего не оставалось, как шмыгнуть в кусты слева от ворот. Пробившись через переплетение веток, она побежала вдоль стены, разыскивая какую-нибудь приступку, и вскоре заметила, что один кирпич наверху выступает из кладки, а в нескольких метрах у ящика с компостом стоит тачка Ива. Эмили перевернула ящик, вытряхнув из него содержимое, поставила его вверх дном на тачку и подкатила к стене.

Далеко позади Нина выкрикивала ее имя.

Эмили, разбежавшись, заскочила на шаткую конструкцию, допрыгнула до кирпича, ухватилась за него одной рукой, подтянулась и, обдирая голые колени о кладку, ухитрилась достать другой рукой до края стены. Каким-то чудом ей удалось в конце концов лечь на кромку стены животом и перекинуть одну ногу на другую сторону. Оседлав стену, девушка выпрямилась и оглянулась на семейный особняк.

В лучах прожекторов охранного освещения Нина мчалась к ней.

Пятно света от ее фонаря поймало Эмили в прицел, на мгновение ослепив. Но еще до этого девушка успела разглядеть напряженное злое лицо Нины — и какой-то блестящий предмет в ее руке.

У Нины был пистолет.

Эмили недоверчиво ахнула. Образ доброй, заботливой Нины, обожающей детей и животных, комически не сочетался с оружием. Нина с пистолетом была как Белоснежка с мачете. Рациональное мышление подсказывало, что вся эта безумная ситуация должна разрешиться в течение нескольких секунд, потому что такого просто не бывает в реальной жизни: люди, которых ты знаешь — и любишь, — не превращаются в чокнутых лунатиков с пушкой наперевес. Сейчас видение исчезнет.

Но это была реальность. Нина бежала по песчаной дороге, ее лицо было искажено яростью. А потом она замедлила шаг, вскинула пистолет — и вдруг он тоже стал до боли реальным, и все вокруг сделалось невыносимо настоящим, неподдельным, существующим здесь и сейчас. И тогда в голове Эмили будто щелкнули тумблером. Она в то же мгновение спрыгнула за стену и еще в полете услышала оглушительный звук, будто молотком шарахнули по листу железа.

Приземление было жестким — она тотчас сгруппировалась и покатилась по траве. Боль прошила ногу от лодыжки до бедра, но Эмили все равно вскочила и заковыляла по растрескавшейся от солнца земле. В голове вихрем кружились оголтелые мысли: «Она выстрелила в меня неужели попала я ранена истекаю кровью не могу бежать она догонит выстрелит снова я умру она меня убьет уже догоняет куда мне мать твою бежать бежать бежать бежать бежать бежать…»

Эмили ничего не слышала, кроме собственного бешеного сердцебиения и гула крови в ушах, а потом вдалеке клацнули ворота.

«Она идет!»

Девушка бросилась бежать. Позади гасли за деревьями огни «Керенсии», она петляла между кустами, выискивая в темноте ухабистую дорогу. Где-то впереди — за много миль от нее — пролегало шоссе.

Эмили в темноте спотыкалась о камни и корни деревьев, наткнулась на толстую, низкую ветку и, отпрянув, угодила в колючий куст — шипы впились в голые ноги. Она выставила руки перед собой, пытаясь защититься от других препятствий, но из мрака со всех сторон, снизу и сверху появлялись новые угрозы — ветки, крапива, кочки, полусгнившая изгородь. Слева долетел какой-то рокот, и она остановилась: «Это что, океан? Я бегу не в том направлении!» Повернула обратно и угодила в яму ногой, уже травмированной прыжком с ворот. Ступня вывернулась, и девушка вскрикнула от боли, принялась звать на помощь, хоть и знала, что никто не придет.

Она поковыляла дальше, по колено влезла в заросли папоротника. Теперь отовсюду слышались шорох и треск.

А потом вдруг что-то коснулось ее руки — что-то теплое и упругое. Человеческое тело. Эмили шарахнулась в сторону, попыталась бежать, но чьи-то пальцы сжались у нее на запястьях, и прозвучал голос:

— Стой, все в порядке, стой-стой-стой, это я, я…

Скотт. Это был Скотт. Девушка понятия не имела, откуда он тут взялся, но ее белый рыцарь, ее супергерой был рядом, снова пришел на помощь. Сознание Эмили словно разделилось пополам — она почувствовала облегчение, но вместе с тем не перестала сопротивляться, словно знала, что здесь никому нельзя доверять.

Позади шорох и треск не смолкали — наоборот, становились все громче, и наконец из зарослей выскочила Нина с пистолетом в руке. Встав как вкопанная, она прищурилась:

— Скотт? Как ты здесь…

Эмили, дернувшись, высвободилась из объятий Скотта и попятилась. Нина вскинула оружие. Девушка чувствовала, что дуло пистолета следует за каждым ее движением. Она вгляделась в темноту. Они стояли на поляне. Тонкие деревья с серебристой корой окружали их, как прутья клетки.

Эмили переводила взгляд со Скотта на Нину и обратно, стараясь разглядеть на их лицах хоть тень осмысленности, но черты обоих были искажены и блестели от пота. Втроем они образовали шаткий, неровный треугольник, все затаили дыхание и перетаптывались на месте, как спринтеры, занимающие позицию на стартовых колодках. Все чего-то ждали.

— Какого черта, Нина? — проговорил наконец Скотт.

Она посмотрела на оружие в своей руке и словно удивилась, обнаружив его там.

— Отдай мне пистолет. — Голос Скотт звучал спокойно и убедительно. — У меня все под контролем.

— Под контролем? — Нина нацелила ствол на Эмили и оскалилась в злобной усмешке. — Она хотела забрать моего ребенка!

Эмили снова покосилась на деревья. Если прямо сейчас броситься в лес, как далеко ей удастся убежать?

Нина обернулась в сторону «Керенсии» — огни особняка маячили далеко за деревьями.

— Мне надо вернуться, Аврелия там совсем одна.

— Отличная идея, Нина, — сказал Скотт. — Иди, я тут разберусь.

Но Нина свирепо качнула головой:

— Нет, я сама с этим покончу. — Ее взгляд метался между Эмили и особняком.

У девушки снова участилось дыхание. Где-то там, за воротами, Аврелия совсем одна, она напугана и сбита с толку. «Сестренка…» Она еще в саду или убежала в дом, залезла под кровать и скрючилась там на полу, накрыв голову руками? Внезапно вернулось чувство дежавю — смутное воспоминание на уровне ощущений.

Скотт сделал шажок к Нине, протянув руку:

— Отдай мне пистолет. Я все улажу.

— Нет, — процедила она сквозь зубы. — Ты необъективен. Тебе кажется, что ты знаешь ее, но это не так. Она хитрая. Я видела, как она ходила по дому.

— Она домработница. — Скотт сделал еще один шажок вперед. — Мы ей за это платим.

— Да ну? А мы ей платим за то, чтобы она ошивалась у полицейского участка? — Нина с гадкой ухмылкой уставилась на Эмили. — Да, я знаю, где ты была сегодня утром. Ив за тобой проследил.

Скотт замер и повернулся к Эмили:

— Это правда?

У нее внутри будто что-то оборвалось. Девушка поняла, что бежать бесполезно — здесь, кроме них, никого нет. Никто не услышит и не спасет.

— Мне жаль, — вырвалось у нее. — Извините. Мне жаль, что я все случайно узнала.

Налетел ветер, подбросил вверх ворох сухих листьев.

— Тебе жаль? — Нина отошла подальше от Скотта, чтобы пистолет оказался вне пределов его досягаемости. — Ты залезла в мой дом. Ты пыталась похитить мою дочь. Ты вытащила ее из кроватки посреди ночи и потащила в лес. — Она скривила рот от отвращения. — А мы тебе доверяли!

— Нет! — выпалила Эмили; натянутые нервы звенели от напряжения. — Нет, не доверяли! Это я доверяла вам! Я полюбила вас. Вас всех! А вы мне лгали. — Она всхлипнула, горло перехватило. — Как ты могла? Как ты могла забрать чужого ребенка?

Нина отшатнулась, будто получила пощечину, и Эмили вдруг охватила ярость при виде ее оскорбленного лица.

— Хватит притворяться! Я знаю, что Аврелия — не ваша дочь. Это даже не ее имя! — Эмили посмотрела на Скотта — он стоял, уставившись в землю, не мог поднять на девушку взгляд.

Нина помотала головой. Подумала — и снова помотала.

— Ты что-нибудь скажешь или нет?! — заорала Эмили, замечая краем сознания, что боковое зрение медленно окрашивается багровым. — Как ты это сделала? Как похитила чужого ребенка? Забралась в детскую через окно? Подманила малышку на улице?

Нина заморгала:

— Ты сама не понимаешь, что говоришь…

— О, понимаю! Я говорю об Амандине, мать ее, Тессье!

— Нет, — прошептала Нина, схватившись свободной рукой за горло. — Ты ничего об этом не знаешь. Ты не понимаешь…

— Тогда объясни мне! Расскажи, что случилось!

— Ты…

— Говори!

— Хватит! — У Нины изо рта вместе с этим криком вырвались брызги слюны. — Ты все равно не поймешь! Ты даже не представляешь…

— Ты должна вернуть девочку. — Эмили почувствовала, как внутри поднимается страшная черная волна, словно мутный прибой. — Ты должна ее отпустить.

Нина сделала шаг вперед, дрожа мелкой дрожью.

— Нина, стой! — прозвучал голос Скотта. — Я сам все сделаю.

— Ты слышал ее, Скотт? — спросила Нина, продолжая идти в сторону Эмили. — Она сумасшедшая.

— Я сказал — стой.

— Это надо сделать прямо сейчас, Скотт. Мне пора к Аврелии. Я ей нужна.

Эмили обхватила голову руками — на нее опять накатило. В голове, одновременно захлопав крыльями, взвилась стая из тысячи птиц, все перед глазами поплыло и задрожало, ее охватила паника.

— Я дала клятву защищать Аврелию. — Нина снова подняла пистолет.

— Так защити ее, — сказал Скотт. — Если ты нужна Аврелии, иди к ней. Обещаю, я обо всем позабочусь.

Эмили втягивала воздух, пила его огромными глотками, вдох длился и длился, пока не возникло ощущение, что ее грудная клетка сейчас лопнет. Чудовищный черный шквал, бушевавший внутри, сокрушил ее, смял, поволок туда, где она когда-то уже бывала и страшно боялась оказаться снова. Шквал тащил ее, как океанский отлив, в то место, где нет слов, нет воздуха, а есть только неизъяснимая тьма.

Ее глаза закрылись и снова открылись. Закрылись. Открылись. Закрылись. Открылись.

— Ты точно все сделаешь как надо, Скотт?

— Точно, клянусь.

— Потому что, если ты этого не сделаешь…

— Я знаю.

— У нас нет другого выхода.

— Знаю.

Эмили смотрела, как Нина разжимает пальцы на рукоятке пистолета, как Скотт забирает у нее оружие и она, развернувшись, уходит. Теперь Скотт стоит неподвижно. С пистолетом в руке. Нина оборачивается. Лишь однажды. У Скотта подрагивают плечи. Взгляд у него мертвый.

Пистолет.

Пистолет.

Пистолет…

Мир вокруг перевернулся, Эмили забилась под навалившимся грузом — как тогда, раньше. Попыталась оттолкнуть его, но не смогла. Перед глазами поплыли зеленые и оранжевые пятна, она осела на землю, и земля стала небом, а небо — землей, которая обрушилась на нее, с треском разламывая тело, словно поверхность обледеневшего озера…

…и в тот же самый миг над ее правым ухом оглушительно взорвался фейерверк — нет, не фейерверк, это был еще один пистолетный выстрел, — а потом затрещала древесина. Боль пронзила каждую клетку тела. Эмили закричала.

Ее голова ударилась обо что-то с тошнотворным хлюпающим звуком, и вокруг стало черным-черно.

* * *

Вскоре она очнулась.

Между деревьями мелькал свет. Боль никуда не исчезла. В спину что-то давило.

— Лежи. Не двигайся, — шепнули ей на ухо.

Лужи света от фар машины разливались на опавших листьях.

Тишина. Шаги. Голоса.

— Она уже…

— Да.

— Я пригнала машину. Вот лопата.

— Где Ив?

— Не знаю. Никак не могу с ним связаться после его утреннего звонка.

— Ну и ладно. Не звони ему больше и не пиши. Давай не будем его втягивать.

Кто-то подхватил Эмили под мышки и потащил. Потом ее подняли на руки и положили на кожаное сиденье.

Клацнула дверца, закрываясь; звякнули ключи и зарокотал мотор.

Глава сорок седьмая. Скотт

На полпути по раздолбанной лесной дороге Скотт нашел лужайку, достаточно большую и ровную, чтобы припарковать внедорожник. Он развернулся, лавировал некоторое время между деревьями и кустами, затем остановился.

Глядя сквозь лобовое стекло, Скотт представил себе растянутую между деревьями сигнальную ленту, раскопанную землю, толпу людей в защитных костюмах — и прикусил губу так, что почувствовал во рту вкус крови. Какого черта происходит? Что он делает здесь, в машине, посреди ночи в глухом лесу с телом на заднем сиденье? Зачем жена с изменившимся до неузнавания лицом дала ему лопату?

Позади него тихо лежала Эмили. Ее лицо сейчас казалось гладким и безмятежным, как у ребенка. Рот приоткрыт, нижняя губа отвисла. И вдруг на него волной нахлынули воспоминания. Скрипучий линолеум, накрахмаленные простыни и жесткие белые покрывала, застиранные до дыр. Писк медицинского оборудования и грохот упавшего на пол планшета. Вслед за этим — голые стены и паркетные полы «Керенсии», все их вещи, упакованные в ящики и оставленные гнить в подвале.

Эта волна вынесла на поверхность еще одно воспоминание. Оно подплыло тихо и незаметно, а потом вдруг сделалось ярким и отчетливым, заслонив все остальные. Скотт крадется по лужайке в предрассветной дымке, думая о тех ящиках, об их содержимом, обо всех этих мягких, легких, нежных вещицах, из которых уже выветрился ее запах. В розовой спальне он аккуратно переступает через разбросанные игрушки и останавливается в изножье кровати. Из-под одеяла видна маленькая ручка, сжатая в кулачок, лишь один палец, тоненький, деликатный, вытянут, как указующий перст. Палец нацелен прямо на него — и на подушку, которую он тискает в потных, трясущихся ладонях. Скотт поднимает подушку. «Ты — не она, — думает он, приближаясь, поднимая подушку выше, занося ее над кроватью. — Ты никогда ею не станешь…»

Но в последнюю секунду он слабеет, подушка падает из рук на пол, а указующий перст исчезает под одеялом, когда его обладательница перекатывается на бочок, сладко посапывая во сне.

Скотт скорчился, навалившись на руль и разинув рот в безмолвном крике.

Глава сорок восьмая. Эмили

Эмили, открыв глаза, увидела знакомую обивку и тонированное стекло окна. Она лежала навзничь на заднем сиденье внедорожника; под коленки ей была подсунута сложенная скатерть для пикника. Снаружи было по-прежнему темно.

Девушке удалось с трудом, маленькими рывками, приподняться на локте.

Скотт сидел за рулем.

Эмили ощупала свой затылок — пальцы стали мокрыми.

— В меня стреляли? — Голос прозвучал хрипло, будто она до этого молчала годами. И собственный вопрос поставил ее в тупик, мелькнула мысль: «Стреляли? Кто стрелял?»

Скотт закашлялся и потер глаза.

— Нет. Я стрелял мимо. В дерево. Ты упала в обморок и ударилась головой о камень. Да и когда по лесу бегала, вся исцарапалась о ветки и стволы.

Эмили попыталась сесть, и ей это удалось. В голове пульсировала боль. Она коснулась рукой левого плеча и опять почувствовала мокрое — там была ободрана кожа.

— Выглядишь жутковато, — продолжал Скотт. Их взгляды пересеклись в зеркальце заднего обзора. — Еще ты, наверное, ногу подвернула — лодыжка распухла.

Эмили посмотрела на ногу — он был прав.

— Что происходит? Где Нина?

— Вернулась в дом. Не беспокойся, здесь только мы.

«Только мы…» Эмили никак не могла сосредоточиться. Озноб пробирал до костей. Снова ощупав затылок, она обнаружила набухшую здоровенную шишку. Смутно вспомнилось, как ее волокли по земле, и она машинально схватилась за ручку дверцы, готовая бежать.

— Не заперто, — сказал Скотт, наблюдая за ней в зеркальце.

Эмили нажала, и дверца действительно открылась, впустив в салон влажный ночной воздух и запах опавшей листвы. Память мгновенно перенесла ее в Хоксли, на поле за железнодорожной станцией, в день ее первого поцелуя. Эмили тогда было пятнадцать, в одной руке она сжимала бутылку сидра, другую запустила в спутанные волосы на затылке парня. «Мой дом. Мой родной дом. Настоящий». Она подумала о родителях — как они беспокоятся о ней и ждут звонка.

— Все будет хорошо, — сказал Скотт, когда Эмили начала плакать. — Давай выйдем на воздух. Я здесь задыхаюсь.

Они оба медленно и осторожно вылезли из внедорожника и встали друг напротив друга. Под ногами похрустывали сухие листья. Скотт стоял, засунув руки в карманы и опустив голову, как школьник в кабинете директора.

— Я не знаю, с чего начать, — проговорил он.

Эмили вытерла глаза тыльной стороной ладони. У нее и вовсе пропал дар речи. Все тело сковало невыносимое напряжение, челюсти крепко сжались сами собой.

Скотт некоторое время рассматривал землю у себя под ногами, потом небо и крышу машины.

— Может, с того дня, когда мы с женой ехали в аэропорт? — продолжил он наконец. — Я сказал тебе правду. У нас действительно была дочь, ее звали Аврелия, и она заболела. Только вот так и не выздоровела. — Он медленно вздохнул. — После смерти дочери все изменилось. Нина была раздавлена, сломлена и… Это сложно понять, если у тебя никогда не было… — Он замолчал, подбирая слова.

Эмили охватила дрожь; она чувствовала себя беззащитной в шортах и тонкой футболке.

— Как долго Нина была в… в таком состоянии? — спросила она.

Скотт пожал плечами:

— Честно сказать, не знаю. Она многое скрывала от меня, и это продолжалось очень долго. Понимаю — звучит странно. Ты, наверное, думаешь, как я мог быть таким слепым? Но она ходила к врачам втайне от меня и лгала мне о своих таблетках… То есть я хочу сказать, что после похорон ей было плохо, но я даже не подозревал, насколько… Понял, когда было уже слишком поздно… Ты не должна судить ее строго, — продолжил он. — Нина не помнит, что случилось в Ницце, а если помнит, то очень смутно. Она так долго жила во лжи, что в конце концов сама в нее поверила. Долгое время она не сомневается, что это наша дочь.

— Но как ты сам мог с этим жить? Почему не пошел в полицию?

Скотт пожал плечами:

— Сначала я ударился в панику. Не знал, что делать. Но я не мог ее предать. Просто не мог. Поэтому не сделал ничего. Я стал ей подыгрывать — из страха. А в один злосчастный день понял, что пути назад уже нет.

— Это неправда. — Эмили трясло от холода, и она обхватила себя руками, пытаясь согреться. — Ты в любой момент мог все исправить.

— О да. Тюрьма уж точно все исправила бы.

— Но если бы ты сам все рассказал, я уверена, что…

— Что нас оправдали бы, потому что мы пришли с повинной? Что судья, увидев, какие мы прекрасные люди, похлопал бы нас по плечу и отпустил на все четыре стороны? — Скотт внезапно подался вперед, мышцы у него на шее напряглись, вены проступили, как канаты. — Ты понятия не имеешь, что бы я потерял. Никто себе этого представить не может. Никто об этом не знает и не узнает.

Слова повисли между ними в воздухе, как снежная завеса.

— Ив знает, — тихо сказала Эмили.

— Да. Ив знает. Но двое его сыновей сейчас учатся в хорошем частном пансионе, а третий внесен в список претендентов на пересадку сердца, так что я сомневаюсь, что Иву захочется исполнить гражданский долг.

— Значит, вот как ты собираешься избавиться от меня? Тоже заплатишь за молчание?

Скотт несколько секунд ее рассматривал:

— Ты подписала договор о неразглашении, позволь напомнить.

Эмили горько рассмеялась:

— Ты и сам понимаешь, что этот договор не имеет силы.

Скотт задумчиво кивнул:

— Тогда да, я тебе заплачу.

— А если я не продаюсь?

Взгляд Скотта стал колючим, челюсти плотно сжались.

Эмили отвернулась. «Мне не нужны твои деньги, — печально подумала она. — И не были нужны. Дело вообще не в деньгах». Ей было так холодно, что дрожь усилилась и коленки почти в буквальном смысле стучали друг о друга.

— Зачем… зачем ты привез меня сюда?

Скотт резко втянул воздух.

— Тогда мне это казалось хорошей идеей, — медленно произнес он на выдохе. — Нине нужна была компания. Я видел, что уединенная жизнь стала приносить больше вреда, чем пользы. Она оказалась здесь один на один со своей бедой, своей виной, своими кошмарами… Я каждый день умирал от страха, что она сделает какую-нибудь глупость. — Он посмотрел в небо. — Нужен был кто-то, чтобы за ней присматривать, но сам я не мог находиться рядом. Не мог жить с ней. С ними. Я так устал и уже наделал столько ошибок… Мне просто хотелось вернуть свою жизнь. И я думал, что это сработает. Так и вышло — все уладилось… на какое-то время. — Он наклонился, упершись ладонями в колени, сделал несколько глубоких вдохов и выпрямился. — Знаешь, она иногда звонила мне по двадцать, а то и по тридцать раз в день. Плакала. Угрожала. Умоляла вернуться домой. «Нельзя столько работать, — твердила она. — Приезжай, проведи время с дочерью». — Последнее слово Скотт произнес с отвращением. — И все эти годы она тратила, тратила, тратила мои деньги — на оборудование для видеонаблюдения, на охранную сигнализацию, на каких-то долбаных пони. Поэтому мне приходилось работать еще больше, чтобы ее содержать. А потом она вдруг звонила среди ночи и говорила, что хочет себя убить. И все начиналось заново.

Скотт провел пальцами по волосам. Когда он опять заговорил, его голос стал тихим и ровным, будто он забыл о присутствии Эмили:

— Меня все это бесило, но вместе с тем мое сердце разрывалось от жалости к ней. Ведь я ее любил когда-то. Я так ее любил… Нина была забавной, веселой, счастливой. По крайней мере, мне так казалось. — Он помолчал и тряхнул головой. — Я почему-то решил, что, если сумею дать ей все, о чем она мечтает, подарить ей пространство и время, она поправится. Я был уверен, что прежняя Нина вернется и мы вместе начнем все сначала. Но прежняя Нина не вернулась. Все стало только хуже. Тогда я подумал, что ей нужна компания. Добрый друг. И я нанял Ива, чтобы он за ней приглядывал, помогал на участке и вообще всегда был рядом. Но быстро выяснилось, что Ив не годится на роль сиделки.

— Так вот, значит, какова была моя роль? — нахмурилась Эмили. — Я должна была стать ее сиделкой?

Скотт уставился на свои ботинки.

— Нине нужен был человек, который ее понимает. Тот, кто сумел бы вернуть ее, прежнюю. И, встретив тебя, я подумал, что ты идеально для нее подходишь. Но я не ожидал, что ты окажешься идеальной и для меня.

Когда он поднял взгляд, Эмили увидела в его глазах только боль. А когда он протянул к ней руки, она не задумываясь сжала его ладони в своих. Они стояли так несколько мгновений в мрачной и торжественной тишине. Девушка закрыла глаза, ей отчаянно захотелось, чтобы Скотт притянул ее к себе, захотелось прижаться щекой к его груди и услышать — нет, ощутить, — как их сердца бьются в унисон. Она обнимет его, окутает, как воск, защищая от сырого холода ночного леса…

«Лес!» — мелькнуло в голове.

Эмили открыла глаза. В темноте между деревьями расползался туман. Земля исходила влажными мутными испарениями. Объятия Скотта, сомкнувшиеся вокруг нее, были такими теплыми, такими уютными, такими интимными. И такими фальшивыми.

Девушка резко отстранилась — как будто вынырнула со дна на поверхность.

— Нет… Нет. Я спросила, зачем ты привез меня сюда. — Она указала подбородком на деревья, чьи тонкие ветви отсвечивали белесым сиянием в лучах фар.

Лицо Скотта окаменело. Он долго молчал, прежде чем ответить:

— Мне нужно было кое-что выяснить.

— Что?

— Продаешься ли ты.

Эмили даже не успела понять, что он сказал. Взгляд Скотта был устремлен куда-то поверх ее плеча, она обернулась и увидела огромный, поросший мхом ствол дуба.

А к стволу была прислонена лопата.

Глава сорок девятая. Скотт

Скотт, стремительно шагая по песчаной дорожке, споткнулся о поливальный шланг и неуклюже упал на колени. Затрещала ткань — порвались брюки. Вроде бы ничего страшного, но это стало последней каплей. Он в ярости шарахнул кулаком по песку, набрал целую горсть и швырнул в воздух со сдавленным криком. Ветер, подхватив песок, бросил его Скотту в лицо — песчинки попали в глаза и в нос, налипли на губах.

Впереди высился семейный дом, и светильник над крыльцом горел ярко, как маяк. Скотт поднялся, чувствуя, что каждый мускул его тела пульсирует болью. Прихрамывая, он поднялся по ступенькам, рванул дверь — и в ноздри ударил привычный запах ароматических свечей. Здесь все было идеально, как на картинке, аккуратно и чистенько, как в кукольном домике. Изящные изгибы ножек у стола; обтянутые бархатом мягкие кресла. Все сделано напоказ. Декорации для спектакля.

В этих декорациях, за обеденным столом, сидела Нина в серебристом платье до колен. На столе перед ней стояли бокал красного вина, блюдце с сыром — бри, конте, блё-д’овернь, — крекеры, виноград и айва.

Нина изобразила сочувственную улыбку.

— Бедненький, — выдохнула она, отодвигая стул.

— Перестань, — отрезал Скотт, вскинув руку.

Она поколебалась, хотела что-то сказать, но он не позволил:

— Я все сделал. — И опустил руку. Он в жизни не испытывал такого приступа ярости. — Все, как ты хотела. Сделал то, что ты велела. Готово.

Нина воззрилась на него, округлив глаза. «Да-да, смотри, — подумал Скотт. — Вот именно таким долгим изум-ленным взглядом. Видишь, что ты натворила? Видишь, кто я теперь? Кто ты?»

А потом ярость, ослепительно вспыхнув сверхновой, исчезла, и он начал падать на колени.

Нина, бросившись к нему, попыталась его поддержать. Скотт разрыдался, вместе с женой оказавшись на полу.

— Тс-с-с, — приговаривала Нина, пристроив его голову у себя на коленях. — Тихо. Я с тобой. Я здесь.

Она гладила его по волосам, вытирала слезы пальцами, и в конце концов он капитулировал. Свернулся калачиком на полу и зарылся лицом в подол ее платья.

— Не надо так переживать, — шепнула Нина. — Будь благодарен. У нас есть все, о чем мы мечтали.

Ее голос согревал, как теплый шарф в морозный день, и Скотт уже не сопротивлялся. Она была права. Конечно же, права. Не о чем волноваться. Эмили была незначительной помехой на их пути, и он разобрался с ней как подобало.

И да, он должен быть благодарен. Ведь в конце концов они с Ниной есть друг у друга, у них обоих есть «Керенсия», а весь остальной мир где-то очень-очень далеко. Они незримы и неуловимы для всех. Как пузырек воздуха в океане, как иголка в стоге сена. Никто их не найдет. Никто до них не доберется.

Они в безопасности.

Глава пятидесятая. Эмили

В салоне автобуса, идущего в аэропорт, было тепло и уютно после предрассветной прохлады. Водитель покосился на Эмили, когда она, пошатываясь, ввалилась в салон, бросила сумку на первое же свободное сиденье и плюхнулась рядом, прижавшись лбом к оконному стеклу.

Автобус тронулся с места, и девушка постаралась выкинуть из головы мысли обо всем, что случилось ночью, настроиться на приятный лад, но лес не собирался ее отпускать. Лесная земля осталась у нее под ногтями, лесные тени запутались в волосах.

Когда Эмили увидела прислоненную к дубу лопату, первой мыслью было: «Вот оно. Вот как я умру». Она зажмурилась в ожидании того, что грязный острый металл вонзится ей в череп… но ничего не произошло. На несколько мгновений время застыло. А когда Эмили открыла глаза, она увидела слезы на щеках Скотта.

— Прости, — выговорил он.

Скотт извинился за то, что привез ее во Францию, за то, что втянул ее в свои дела, за то, что слишком мало сделал, чтобы ее защитить. И еще он попросил прощения за то бремя, которое из-за него ляжет на ее совесть и полностью изменит ее жизнь. Но, добавил он, каждый грамм этого бремени будет оплачен. Она получит все, что пожелает.

По мере того как до Эмили медленно доходило, что сейчас она не умрет, ее все сильнее охватывала дрожь. Рухнув на колени, девушка уперлась ладонями во влажную землю, будто собиралась молиться.

Скотт обещал отпустить ее при условии, что она сохранит секрет семейства Денни. Она должна забыть все о «Керенсии», о самом существовании этого участка и никогда ни с кем об этом не заговаривать. Взамен он обеспечит ей уровень жизни, которого сама она не сумела бы достичь. Ее жизнь станет легкой и простой — больше не придется бегать по собеседованиям и искать жалкие подработки. Не надо будет думать о долгах. Не придется платить за съемное жилье — он купит ей дом. Она сможет делать что угодно, быть кем угодно. Он все оплатит.

— Это будет правильный выбор, — добавил Скотт. — Не только для тебя, но и для Аврелии тоже. — Он помедлил, но все-таки поправился: — Для Амандины.

Эмили молчала, и тогда он начал говорить быстро и многословно, похрустывая пальцами. У Аврелии Денни счастливое детство, заверил Скотт. Она ничего не помнит о своих первых годах жизни и о том, что с ней случилось на пляже в Ницце. Нина — единственная мать, которую она знает, и у нее есть все, о чем может мечтать маленькая девочка. О ней заботятся, ее безумно любят и защищают. Она накормлена, напоена, одета и получает хорошее образование. А когда придет время, пообещал Скотт, она тоже будет свободна. Ей не придется до конца дней оставаться пленницей в «Керенсии». Так или иначе, он вернет Амандину Тессье в реальный мир — под именем богатой наследницы Аврелии Денни.

— Ее опознают, — покачала головой Эмили.

— Нет, — отрезал Скотт. — Она вырастет, твердо веря в свою болезнь, поэтому всегда будет носить длинную одежду и контактные линзы.

Впервые у Эмили возникло сомнение в психическом здоровье Скотта. «Они с Ниной оба себя обманывают», — подумала она. Взрослая Аврелия быстро выяснит, что ее физическое состояние в норме и что ей лгали, иначе и быть не может.

Скотт, вероятно, заметил, что Эмили с ним не согласна.

— Представь себе, что будет, если эта история получит огласку, — сказал он. — Хотя бы краткосрочные последствия. Девочку увезут в какую-нибудь больницу, начнут делать анализы. Ей придется давать свидетельские показания. Она во второй раз за свою короткую жизнь лишится семьи, ее отберут у родителей и отдадут незнакомцам. Но на этот раз она уже все будет понимать, все запомнит. И будет с этим жить до конца своих дней. — Скотт вытер глаза. — Не поступай так с ней, Эмили. И с Ниной. Они обе не заслужили новых страданий. Я думаю, ты одна из немногих, кто способен все понять.

«Я — одна из немногих? — удивилась Эмили. — Почему я? Что это значит?»

Но задать вопрос она не успела — Скотт продолжил свой монолог, начал приводить один довод за другим, и надо было признать, что он оказался весьма убедителен. Эмили не могла себе представить Аврелию в руках чужих людей. Думать о том, как девочку приводят в незнакомый дом, кормят непривычной едой, одевают в непривычную одежду, заставляют спать в непривычной постели, было невыносимо. Да и в конце концов, кто ее родная мать? Какая она? Была ли она добра к Амандине? Как она разговаривала с дочерью? По-французски, как же еще. Амандина Тессье понимала французский, но Аврелия Денни за последние три года не слышала на этом языке ни слова.

Эмили тряхнула головой:

— Нина меня найдет.

— Нет. Она даже не станет искать.

Разумеется, Нина не станет ее искать. Нина будет уверена, что Эмили мертва. Нина поверит, что Скотт выстрелил в нее, убил и закопал в лесу.

Эмили резко отвернулась, и ее вырвало. Вытерев рот рукой, она кивнула Скотту, принимая его предложение. «Да, я сохраню твою тайну! — хотелось ей крикнуть. — Жизнью клянусь. Чтоб мне сдохнуть. А теперь, если ты не против, я помогу тебе вырыть бутафорскую могилу. Второй лопаты не найдется?»

Скотт сказал, что она может оставить себе его кредитку, и пообещал, что первый «взнос» поступит на ее собственный банковский счет в течение двух-трех рабочих дней. Если Эмили станет честно выполнять условия сделки, он будет перечислять ей определенную сумму регулярно. Под конец Скотт довольно улыбнулся и кивнул одобрительно — мол, с тобой приятно иметь дело. А потом отправился собирать между деревьями большие камни. Набросал их в яму и сверху накинул покрывало для пикника, до этого лежавшее на заднем сиденье «Ленд Крузера».

— На случай, если Нина решит проверить, — пояснил он.

Эмили опять вырвало.

Забросав землей яму с камнями и покрывалом, Скотт повез девушку в Ла-Рошель. По пути они не обменялись ни словом.

* * *

Внедорожник съехал на обочину рядом с автобусной остановкой у порта. На горизонте едва начинала проступать тонкая полоска солнечного света.

— Из аэропорта отправляйся в отель «Синклер» в Ковент-Гарден, — сказал Скотт. — Там уже будет готов для тебя номер. — Развернувшись, он взял с заднего сиденья свой пиджак и накинул его Эмили на плечи. — Жди меня там. Я приеду через несколько дней, и мы обсудим все подробнее.

Девушка попыталась представить себя в номере отеля, но она так свыклась с жизнью в «Керенсии», так приросла к ней душой, что не могла думать ни о чем другом. Она вспомнила день своего приезда во Францию, вспомнила, как счастлива была, как благодарна судьбе за такой подарок.

Когда первые лучи солнца позолотили океан, Скотт повернулся к Эмили и тихо попросил:

— Пожалуйста, обдумай хорошенько все, что я тебе рассказал.

Момент был важный и даже торжественный, но ей нечего было сказать в ответ. Страх и злость схлынули, оставив за собой пустоту.

Эмили бросила на Скотта последний взгляд, внимательно подмечая мельчайшие детали, будто хотела их взять с собой как сувениры. Родинка над правой бровью, аккуратная тонкая бородка под нижней губой. Ногти — сейчас обломанные и испачканные в земле. Тени под глазами и покрасневшие от усталости веки.

Наконец она открыла дверцу и вышла из машины. Закуталась поплотнее в пиджак Скотта, обернулась, и абсурдная, наивная мысль взялась непонятно откуда: «Пожалуйста, не покидай меня».

— Я был прав, — сказал Скотт с едва заметной улыбкой. — Ты действительно идеальна. Для всех нас. — Он захлопнул дверцу, и внедорожник тронулся с места.

* * *

Оказаться снова в знакомой обстановке было таким облегчением, что Эмили чуть не бросилась целовать грязную лондонскую мостовую. Проносящиеся мимо машины, взвесь выхлопных газов, сердитые горожане — что может быть приятнее в этом мире?

Она, прихрамывая, ввалилась в фойе отеля «Синклер» и, не обращая внимания на любопытные взгляды, благополучно зарегистрировалась у стойки администратора. В номере, приняв горячий душ, бросилась на комически огромную кровать и долго рыдала в подушки. Ее всхлипы и подвывания метались между стен, оклеенных текстурными обоями, и затихали в складках тяжелых штор. Мраморная статуя обнаженной женщины наблюдала за ней гладкими затуманенными глазами.

«Жди меня там. Я приеду через несколько дней».

Эмили представила, как открывается дверь и входит Скотт. Шампанское, клубника, обед в каком-нибудь приличном ресторане… Как долго он намерен прятать ее в отелях? Вечно?

Основательно нарыдавшись за два часа, девушка встала, высморкалась и закинула свою грязную сумку на плечо. Оставив пиджак Скотта на кровати, она выписалась из номера, отправилась на Юстонский вокзал и села на первый же поезд, идущий на север.

* * *

Такси остановилось напротив двухквартирного дома из песчаника с красной дверью, и у Эмили задрожали губы при виде ярко освещенных окон. Родители оказались дома, как она и ожидала. Была среда, а значит, посиделки у телевизора за просмотром «Истории дизайна»[67] и ранний ужин. Все как по часам.

Эмили протянула карточку Скотта таксисту, тот приложил ее к мобильному терминалу, и раздался писк. Деньги списались. Таксист удивленно вскинул бровь, и Эмили не могла его за это осуждать — царапины и синяки она кое-как обработала, но все еще выглядела не лучшим образом.

Плакать она начала еще до того, как приемная мать открыла дверь.

Джулиет ахнула:

— О боже мой, ты откуда? Как ты здесь оказалась? — И бросилась обнимать дочку. — Надо было позвонить!

«Когда я могла позвонить? — подумала Эмили. — Когда лежала на заднем сиденье машины? Когда в меня стреляли? Или когда я собиралась копать себе могилу?»

— Господи, у тебя кровь?! — выпалила Джулиет, схватив ее за руку.

Эмили посмотрела на свое голое, разодранное ветками плечо.

— Дай-ка мне взглянуть. — Из-за спины Джулиет показался Питер, поправляя бифокальные очки в черепаховой оправе, достал из кармана платок — наверное, он был единственным человеком на земле, кто еще пользовался матерчатыми платками, — и, наклонившись, промокнул рану, а Эмили снова почувствовала себя семилетней девчонкой.

Затем Питер выпрямился и тяжело вздохнул:

— Что случилось, Эмили?

Девушка открыла рот. «Я чуть не погибла», — хотела она сказать, но таким словам не было места в этом доме, в этом храме обыденности.

От родителей пахло бисквитами; с кухни доносился аромат корицы; из гостиной звучал голос Кевина Маклауда[68], который делился заключительными мыслями.

«Не важно, что случилось, — подумала Эмили. — Все это ерунда. Я дома».

* * *

Следующие несколько дней Джулиет ухаживала за Эмили, как за больным ребенком, а та была счастлива, что ее опекают и балуют. Девушка так и не дала никаких объяснений своему внезапному появлению на пороге, но по семейной традиции Праудманов их никто и не потребовал. Джулиет и Питер ходили по дому на цыпочках, непрерывно заваривали чай, и Эмили, оказавшись в русле привычной жизни, была благодарна им за полное отсутствие умения общаться.

Она много спала, вернее, находилась в состоянии полудремы, наполненной смутными зловещими видениями. Три ночи подряд вскакивала вся в поту с ощущением, что кто-то пытается пробраться в дом. Плакала каждый день. Под ложечкой сосало, будто она голодала неделями, но это неприятное чувство не исчезало даже после сытной еды.

Еще она постоянно смотрела телевизор. Залезала под одеяло и обещала себе, что никогда оттуда не вылезет.

Спустя пару дней, однако, Эмили отважилась выйти на улицу, прогулялась по местным магазинам и сходила с Джулиет в парк. Но каждый раз, покидая дом, она умирала от страха. Ей повсюду мерещился Скотт — за рулем проезжавших мимо машин, с метлой в руках на тротуаре, в очереди в мясной лавке. Что он сделает, когда обнаружит, что она сбежала из отеля «Синклер»? А может, уже обнаружил? Он с ней как-нибудь свяжется — Эмили не сомневалась. Но как? И когда?

Через четыре дня после возвращения в Англию Эмили получила эсэмэску с неизвестного номера.

Жаль, что отель тебе не понравился. Но я понимаю — ты хочешь собраться с мыслями. Надеюсь, первый взнос тебя приободрит.

У Эмили свело живот. Она тотчас открыла приложение своего банка и увидела, что на ее текущий счет поступила огромная сумма. Через несколько минут пришла вторая эсэмэска.

Наслаждайся отдыхом. У твоих родителей чудесный дом.

Вскочив с кровати, девушка бросилась к окну, обшарила взглядом тротуар, автобусную остановку, кусты и припаркованные машины, ожидая увидеть, что где-то мелькнут золотые часы или шелковый галстук. Но улица была пуста.

Без колебаний Эмили позвонила на этот незнакомый номер и принялась ждать. Сначала в динамике была тишина, потом механический голос сообщил ей, что абонент недоступен. Тогда она набрала обычный номер Скотта — не смогла заставить себя его стереть, — и получила тот же результат. Недоступен.

* * *

В последующие дни Эмили не вылезала из интернета. Она лихорадочно пролистывала страницы, выданные Гуглом по запросу «Амандина Тессье», прочитала о ней все, что там было — статьи, заметки, интервью. Посмотрела старые записи новостей, в которых показывали мутные кадры пострадавшего от шторма приморского города. Репортеры рассказывали об ужасающих погодных условиях, о том, что сначала полицейские думали, Амандину унесло в океан или раздавило каким-нибудь сорванным навесом, поэтому маленькое тело не нашли в общей сумятице среди разрушений. Но потом появились два человека — отец семейства, который отдыхал с детьми на пляже, и турист, проходивший по набережной. Они сказали, что видели девочку.

«Это была она, — заявил отец семейства. — Я уверен».

«Она сидела на руках у какой-то женщины, — сообщил турист. — Потом дерево рухнуло на дорогу и чуть не раздавило их обеих. Я пытался помочь. Там повсюду был огонь».

Однако дать внятное словесное описание той женщины никто из свидетелей не смог. Ее лица они не видели, потому что она несла огромный зонт, а на голове у нее была шляпа. Свидетели даже не сумели определить ее возраст.

«Она была в темных очках», — сказал отец семейства.

«Сложно было что-то рассмотреть сквозь дождь и дым», — развел руками турист.

Записи уцелевших наружных видеокамер тоже не пригодились — на них горели деревья, сверкали молнии, рушились ограды, и сотни людей в капюшонах и накинутых на голову полотенцах ныряли в дверные проемы и в салоны машин. Многие несли на руках детей.

Судя по всему, Нине очень повезло.

Разумеется, как только исчезновение Амандины было признано похищением, на полицию обрушился шквал телефонных звонков — все звонившие видели маленькую рыжеволосую девочку на пляже, в магазине или в кинозале. Сообщали о мужчине, тащившем упирающегося ребенка, о женщине, шлепавшей ребенка по попе, о малышках, которые гуляли без присмотра, переходили дорогу, садились в машину, уплетали мороженое, бежали, кричали, падали, плакали… В соцсетях люди постили фотографии соседей, рассказывая всему миру, что у каких-нибудь Дюпонов, или Уилсонов, или Гарсиа, недавно переехавших в их район, есть маленькая дочка, или внучка, или племянница с гетерохромией — может, это Амандина? Ни в чем не повинных граждан задерживали в торговых центрах или в клиниках и допрашивали из-за того, что у их дочерей глаза разного цвета. Полиция три года прорабатывала сотни версий, но поразительным образом ни одна из них ни к чему не привела.

«Если у вас есть хоть какая-то информация, — увещевал аккуратно причесанный диктор, сидящий в яркой, красочной студии, — звоните на горячую линию».

Эмили прочитала все блоги, сообщения на форумах групп поддержки и даже пролистала безумные конспирологические сайты. Смотрела бесконечные видео с пресс-конференций; видела родителей Амандины с бледными восковыми лицами, щурившихся от вспышек фотоаппаратов; ее братьев, маленьких и грустных. Прокручивала ролики снова и снова, пока не выучила наизусть. Николетта Тессье бессчетное количество раз рыдала перед охапкой микрофонов.

Эмили без устали переходила по новым ссылкам. Знаменитый во всем мире певец, известный своими пожертвованиями в фонды помощи детям, несколько раз публично высказался об этом деле, и Дитя Шторма обрело международную известность. Об Амандине заговорили в вечерних ток-шоу и в соцсетях. Но вся эта шумиха не смогла вернуть девочку, а споры и обсуждения не дали ни одной зацепки, которая помогла бы определить ее местонахождение. Тело так и не нашли, и в конце концов было решено, что она все-таки утонула в океане.

Несмотря ни на что, Эмили скучала по Нине. Вспоминала ее смех, манеру говорить. Нина всегда знала, что сказать, когда Эмили впадала в уныние. И во время их многочисленных доверительных бесед девушка делилась с ней своими самыми сокровенными тайнами. Рассказывала ей обо всем. О биологических отце и матери: «Они, судя по всему, не были хорошими людьми. Били меня, и все такое. Но я этого не помню». Никогда в жизни она ни с кем из знакомых это не обсуждала.

И о ее курсе психотерапии тоже никто не знал, кроме приемных родителей. «Они думали, мое тело может помнить о жестоком обращении. Именно тело, а не мозг. Это не те воспоминания, которые формируются у взрослых людей или у детей постарше. Есть даже какой-то специальный термин…» Потом Эмили вспомнила этот термин — «имплицитная память». Доктор Форте однажды попыталась ей объяснить, что речь идет об опыте, сохранившемся только на подсознательном уровне. Психологическая травма преобразуется в картинки или в физические ощущения, и ее отголоски в таком виде остаются в мозге. «Само тело становится складом воспоминаний», — сказала доктор Форте.

После этого Эмили вернулась в поисковик Гугла и стала искать информацию о ранних детских психологических травмах. В результате она поняла, что вряд ли трехлетняя Амандина могла запомнить тот шторм в Ницце не на подсознательном уровне, а вполне осознанно, однако скрытая, имплицитная память у нее никуда не исчезла, и она почти каждый день заново переживает свое похищение. Всякий раз, когда девочка слышит гром, или попадает под дождь, или к ней прикасается чужой человек, ее тело все вспоминает и реагирует соответственно. Иногда эта реакция принимает форму эмоционального всплеска, истерики; в других случаях она проявляется как обострение фобии или навязчивой идеи. К примеру, у нее возникает непреодолимое желание устроить пожар. Так или иначе, у нее это связано с тем, что случилось тогда, в Ницце. И Эмили не могла не задаваться вопросом о собственных поведенческих паттернах и скрытых детских воспоминаниях. Приступы ярости, кошмарные сны, визиты к доктору Форте, панические атаки, ощущение, что на нее наваливается тяжелый груз, угрожающий расплющить… О чем пытается ей рассказать таким образом собственное тело? Что оно помнит?

* * *

На двенадцатый день после возвращения в Англию Эмили проснулась с четким осознанием, что она должна выполнить свой долг. Девушка встала, оделась и провела утро за компьютером родителей, проглатывая одну чашку растворимого «Нескафе» за другой. Попутно она делала записи в блокноте на пружинке. Затем кое-куда позвонила. После чего схватила свой кошелек и отправилась на автобусную остановку. Нужно было добраться до центра городка.

В супермаркете Эмили закинула в корзинку филе трески, жасминовый рис и сыр фета. Еще взяла помидоры, чеснок, кабачки, баклажаны, пышный пучок мяты и самую дорогую бутылку вина. На платежном терминале она провела карточкой по картридеру, и на сей раз, конечно, проблем с оплатой не возникло.

После супермаркета Эмили пошла в банк. Передав свою карточку кассирше через узкое окошко, она продиктовала номер счета. Кассирша поджимала губы, все время отводила глаза, и Эмили задумалась, что эта женщина скрывает. «Какая у тебя история? — гадала она, глядя, как кассирша что-то быстро набирает на клавиатуре. — Какие секреты в прошлом?» Она уже начинала понимать, что секреты есть у всех без исключения. Мир определенно был куда мрачнее и сложнее, чем она себе всегда представляла.

— Вы действительно хотите закрыть счет, дорогая? — с сомнением протянула кассирша.

Эмили кивнула.

— А что вы собираетесь делать с… э-э… наличными?

Эмили объяснила.

Кассирша аж побледнела:

— Все деньги?!

— Все. — Девушка передала ей через окошко лист бумаги. — Вот здесь реквизиты.

Кассирша вскинула брови и пробормотала что-то на тему «бывают же в мире чудеса».

Эмили никогда не занималась благотворительностью, если не считать пары монет, брошенных в ящики для сбора пожертвований, и теперь ее охватило чувство, сравнимое с тем, что испытываешь, опускаясь в горячую ванну. Она решила сосредоточиться на этом чувстве и не обращать внимания на внутренний голос, который лихорадочно нашептывал: «Что ты делаешь, дура набитая? Совсем спятила?»

«Я делаю доброе дело», — ответила Эмили внутреннему голосу, мысленно захлопнув перед ним дверь.

Сегодняшний телефонный разговор с представителем фонда ее очень воодушевил. «Хотелось бы, чтобы таких людей, как вы, было побольше, — сказал представитель, как только до него дошло, что она не шутит. — От имени «Британского фонда поиска пропавших людей» сердечно вас благодарю».

На выходе из банка Эмили окинула взглядом свое отражение в огромном квадратном окне. Ей показалось, что она выглядит выше, стройнее и воздушнее.

* * *

На родительской кухне девушка достала из ящика со столовыми приборами ножницы, разрезала банковскую карту Скотта с логотипом «Американ Экспресс» на четыре кусочка и выбросила их в мусорную корзину. Затем принялась разгружать пакеты из супермаркета. Разложила все ингредиенты в миски, расставила миски в нужном по рецепту порядке, как ее учила Нина. Отступив от стола, посмотрела на стенные часы. Оказалось, у нее еще целый час до прихода Питера и Джулиет с работы. «Отлично. Полно времени».

Эмили не сомневалась, что сумеет приготовить великолепный ужин. Потом она откроет вино и проведет время с родителями. А после этого… Что делать после этого, никаких идей у нее не было. Придется как-то зарабатывать деньги. Найти работу — возможно, не связанную с актерской профессией, но что-нибудь себе по душе. В мире тысячи возможностей, одни более доступны, другие менее, но они точно есть. Она сама выстроит свое будущее, какое пожелает.

Но сначала, до того, как все это произойдет, и перед тем, как начать готовить ужин, ей нужно было сделать кое-что еще.

* * *

Эмили, прихватив куртку, вышла из дома через заднюю дверь. Солнце по-прежнему стояло высоко в небе, но во второй половине дня заметно похолодало из-за прилетевшего северного ветра. Близилась осень, к огромному облегчению британцев. Как говорил Питер, это лето выдалось самым знойным в истории Европы, солнечных дней было гораздо больше, чем когда-либо, и местные жители наслаждались жарой — первые пару недель; а потом все стали мечтать о дождях. Некоторым не угодишь.

Эмили прошла по садовой тропинке, наклонилась под аркой, оплетенной душистым горошком, и открыла калитку. На этой стороне улицы все дома примыкали задними двориками к пешеходной дорожке, идущей по берегу бурного ручья от самого дальнего коттеджа до города. Повернув налево, Эмили дошла вдоль стремительно текущего потока вдоль вереницы ухоженных садиков до узкого бетонного мостика, который в прежние времена служил ей с одноклассниками местом старта для забегов наперегонки по пути домой из школы. Нырнув под выкрашенные зеленой краской железные перила, Эмили спустилась по склону к выбеленному дождями и ветрами старому бревну. В середине бревна была удобная ложбинка. Девушка села и вытянула ноги. Потом достала из кармана куртки телефон и сняла с него чехол. Вытащив из чехла сложенный лист бумаги, который засунула туда утром, Эмили расправила его и пробежала глазами по длинному ряду цифр, записанных ее торопливым почерком.

Когда она набирала эти цифры на клавиатуре телефона, в груди что-то болезненно сжалось. «Сейчас или никогда», — подумала Эмили. Как только она нажмет на кнопку вызова, пути назад не будет. Одно легчайшее движение пальцем — и все кончено.

Девушка подумала о Скотте. Теперь ей было стыдно, что она так поддалась его обаянию с самого начала, и неловко было признать, что ей страшно хотелось уцепиться за него, как за соломинку, получить помощь, стать избранной. Как же слепа она была… Видела только то, что хотела видеть, и превратила Скотта в своем воображении в того, кем он совсем не являлся. Эмили было обидно. Она чувствовала себя преданной. И тем не менее не до конца рассталась с симпатией к нему.

Перед глазами замелькали картинки воспоминаний, как слайды в проекторе. Восходящее солнце освещает лицо Скотта возле автобусной остановки в Ла-Рошели. Он выходит из машины, и звучит его голос: «Тщательно обдумай все, что я тебе рассказал». Его мальчишеская улыбка в лондонском ресторане: «Какой-нибудь пустяк может полностью перевернуть жизнь. И ничто уже не будет таким, как прежде». Ее собственное лицо с крошками от печенья возле рта отражается во всех сверкающих поверхностях его кабинета. «Я думаю, вы сможете дать нам то, что мы не получим от персонала, нанятого через агентство…» И, наконец, она, Эмили, за столиком в ресторане, с восхитительным вкусом мороженого во рту, с надеждой в сердце, протягивает руку за ключами. И финал: «Я знал, что ты окажешься идеальной. Для всех нас».

Он расставил столько белых флажков, столь щедро разбросал сигнальные маячки, что теперь Эмили недоумевала, как она могла их не замечать так долго.

Над головой закружила птица, и девушка попыталась представить себе, каково это — уметь летать. Как здорово было бы взвиться в воздух прямо в эту минуту, воспарить под самые облака, над холмами и дорогами, бухтами и мысами. Умей она летать, сейчас закрыла бы глаза и доверилась ветру, позволив ему унести себя, куда сам пожелает. Она бы путешествовала над синим океаном и зелеными морями лесов. А если бы посмотрела вниз, увидела бы крошечные, с булавочную головку, огоньки, просвечивающие сквозь густую листву, как крупицы алмазов в горной породе. Тогда она опустилась бы ниже и увидела дом и женщину, сидящую во дворике, мощенном каменными плитами, с бокалом пузырящейся жидкости в руке.

Возможно, из тени деревьев выступил бы мужчина и подошел к ней. Мужчина с темно-каштановыми волосами и черными глазами. На руках он нес бы ребенка.

Если бы Эмили опустилась совсем низко, она бы услышала, как мужчина говорит: «Я услышал ее плач. Ей приснился плохой сон». Тогда женщина встала бы, и они обняли бы друг друга и ребенка, соприкоснувшись головами. Истинное воплощение любви. Идеальная семья.

Тут Эмили бесшумно удалилась бы, чтобы не нарушить их счастье, и взвилась бы в ночное небо, как Питер Пен. Она снова полетела бы над водой и кронами деревьев, над извилистыми лентами дорог и мозаикой полей, и летела бы, пока не добралась до высоких зданий с яркими огнями на побережье. Покружив над домами и башенками, она могла бы найти другую женщину — с рыжими волосами и с вопросами без ответов. Эта женщина сидела бы в другом дворике, глядя на оживленную улицу. Она была бы одна, а ее руки — пусты.

Эмили посмотрела на экран мобильного телефона и занесла над ним палец.

«Стой. Подожди еще немного».

Мир мог измениться в любую секунду. Одно движение — и ее собственная жизнь, как и жизни многих других людей, уже не будет такой, как прежде. Но сейчас, именно в этот момент, все тихо и безмятежно, словно кто-то поставил мир на паузу.

«Еще чуть-чуть. Всего одну минутку».

Вдалеке, у нее за спиной, зазвенела посуда, из открытого окна в ближайшем коттедже донеслись голоса и взрыв смеха. Счастливые звуки безопасного, уютного дома.

Глава пятьдесят первая. Скотт

Когда за ним пришли, Скотт был на втором этаже гостиного дома в «Керенсии».

Он стоял в бывшей спальне Эмили, привалившись плечом к балконной двери, и смотрел на океанский простор. Стаи птиц вились над горизонтом; черное облако из тысяч пернатых вихрилось, сжималось и разжималось, создавая непрерывно меняющийся узор; они двигались, как единый организм. Скотт, застыв на месте, следил за этим движением, покачивая руками, следуя ладонями извивам стаи, и его мысли тоже кружились в ее ритме — мозг, затуманенный горстью транквилизаторов, был ни на что не способен, кроме как зачарованно наблюдать за красотой матери-природы.

Час назад Скотт нашел целый склад таблеток у Нины в ванной комнате — вроде бы валиум, рассеянно отметил он, но это могло быть что угодно, — и проглотил сразу несколько штук.

Скотт страдал долгие годы, однако раньше никогда не принимал никаких препаратов. Он пил алкоголь — еще как! — и находил разнообразные, весьма изобретательные способы заглушить душевную боль. Следы этого «самолечения» сохранились в виде шрамов по всему телу. Но согласиться на медикаменты он не мог, поскольку это означало бы признать, что его психическое состояние не лучше, чем у Нины.

А потом ушла Эмили. Бросила его. Вернее, они бросили друг друга.

Ему пришлось солгать жене — сказать, что он убил Эмили. Это оказалось тем труднее, что у него возникли и укоренились в душе сложные чувства к бывшей сотруднице. Эмили заставила его снова почувствовать себя молодым и полным энергии, поверить, что он может начать жизнь с нуля. Эта девушка напомнила ему, каким он был когда-то.

Но теперь она ушла и забрала с собой последнюю искру надежды на то, что он способен стать прежним. Он навечно оказался в ловушке «снежного шара», застыл в нем до конца дней и не сумеет вырваться, как бы ни старался разбить стекло.

Так что таблетки пригодятся. Приятно было знать, что в кармане лежит пакетик с транквилизаторами, которые он набрал себе про запас.

Скотт обнаружил, что валиум — если это так называется, — ему понравился. Сейчас его охватило восхитительное спокойствие, кровь текла по венам, пузырясь, словно газировка. Он чувствовал такую легкость во всем теле, что мог бы оторваться от пола. Скотт так и сделал — поднял одну ступню, другую и парил в воздухе, покачиваясь слегка, как воздушный шарик.

Он поднялся чуть выше, и его внимание снова сосредоточилось на стае птиц. Скотт задумался, а не птица ли он сам. Так или иначе, явно не человек. Кожа на нем начала лопаться и сползать шелухой — из-под нее вырывались на волю черные перья, росли, как шипы, протыкая плоть. Скотт посмотрел на свои руки — они плавились, на глазах превращаясь в гигантские черные крылья. Крылья простерлись над ним, и птичья стая, прервав кружение, заколыхалась на месте, любуясь им, а потом, развернувшись, птицы дружно двинулись к нему, чтобы поприветствовать, как одного из своих.

Скотт прищурился. Птицы действительно приближались. Одна, самая огромная, отделилась от стаи и неслась прямо на него, становясь все больше и больше. Она издавала своеобразный звук — несмолкаемый стрекот, странное жужжание. Скотт протянул к ней руку — «Забери меня с собой, птица-исполин!» — но страшный порыв ветра толкнул его назад, взвихрив волосы. И тут Скотт понял, что ошибся: это была не птица.

Прогремел чей-то голос, усиленный мегафоном. Скотт посмотрел вниз со своей головокружительной высоты и с удивлением увидел людей — целую толпу, сбежавшуюся на участок. Крошечные черные твари сновали по всей его территории, разоряя клумбы, раздирая их на части, как муравьи — дохлых тараканов в лондонском офисе. «Надо будет позвонить Иву, сказать, чтобы привез спрей от вредителей», — отметил для себя Скотт.

Но потом он вспомнил, что Ив со всей семьей уехал без предупреждения. Скотт заходил к нему домой и обнаружил, что там пусто, как в мавзолее. «Touché[69], приятель», — подумал он тогда, ступая по голому полу.

Появился другой странный звук — вдалеке что-то завыло. Ворота в конце подъездной дороги были распахнуты, и в них одна за другой въезжали машины, мигая симпатичными огоньками. Они остановились вокруг семейного особняка, дверцы открылись, и наружу посыпались новые черные твари.

Среди них выделялась одна женщина с короткими темными волосами и в очках с толстой оправой. Она раздавала приказы. «Муравьиная матка», — определил для себя Скотт.

Он с отстраненным любопытством принялся наблюдать за развитием событий. Смотрел, как Муравьиная матка разговаривает по телефону, как армия муравьев роящейся толпой вползает в дверной проем дома, словно в разинутый рот трупа. Смотрел, как они вытаскивают оттуда его жену, а она орет и брыкается, дергая красивой головой. Ее лицо было красным и сморщенным, как у новорожденного ребенка. Нина сопротивлялась так яростно, что муравьям приходилось держать ее со всех сторон и тянуть за собой. Муравьи пытались сомкнуть вокруг жертвы кольцо и вытирали мокрые от ее плевков щеки. Она кричала, скаля зубы, отсвечивающие белыми бликами:

— Аврелия-а-а-а-а-а-а-а!

Потом появилась Аврелия, и Скотт задохнулся, словно получил удар в грудь. Нина и Аврелия были похожи на животных, которых ведут на убой.

Девочка отбивалась так, будто и правда чувствовала смертельную опасность. Она кусалась и царапалась, лягалась изо всех сил, раздавая пинки всем, до кого могла дотянуться, истерически визжала без умолку, запрокинув голову, и оглушительный крик ужаса уносился в небо.

Нине удалось дотянуться до призрака их мертвого ребенка в последний раз, перед тем как маленькие муравьи растащили их в разные стороны и затолкали в две полицейские машины. Дверцы захлопнулись так, будто могильные плиты легли на место.

И за всей это сценой Скотт наблюдал с высоты, бесстрастный и неуязвимый. Но из самого сердца хаоса Муравьиная матка вдруг подняла взгляд, увидела его крылатый силуэт, и этот взгляд его ошеломил, вывернул наизнанку.

Муравьиная матка открыла рот, выставила перед собой ладонь и крикнула:

— Стоять!

А когда она бросилась к дому, Скотт устремил взор на величественную поверхность океана. Он обнаружил, что думает не о том, как спастись самому, а об Эмили. Он еще чувствовал тепло ее рук, слышал ее голос. «Почему я здесь?» — спрашивала она. В то время ответ был простым — Скотт нанял ее, потому что ему нужна была помощь. Потому что Эмили была слабой, легко поддающейся внушению личностью, которая не стала бы задавать лишние вопросы. Она заблудилась, и ее нужно было найти. Скотт помнил исступленный восторг, охвативший его, когда он у себя в кабинете прочитал содержимое оранжевого конверта: стенограмму судебного заседания, отчеты о социальном обеспечении, психологический профиль. Он понял тогда, что сорвал джекпот — нашел единственного человека в мире, который все поймет, впишется в его семью и увидит истинные мотивы их поступков.

Но теперь, на балконе, стоя с раскинутыми в стороны руками, Скотт осознал правду во всей ее кристальной ясности. С самого начала он все истолковал неверно. Шиворот-навыворот. Эмили действительно оказалась правильным выбором. Но не потому, что она могла ему помочь, а потому, что не стала бы этого делать. Из содержимого оранжевого конверта следовало, что Эмили, ассоциировав собственный забытый опыт с тем, что пережила Аврелия, испытает гнев и возмущение. Она увидит этот кошмар таким, какой он есть. И положит ему конец.

Скотт, не отдавая себе отчета, нанял Эмили именно для этого. Заглянул в ее душу и понял — эта девушка сделает то, на что сам он никогда не решится.

Скотт ощутил под ступнями что-то металлическое. Он посмотрел вниз и понял, что стоит босиком на перилах балкона. Его ноги ничуть не походили на птичьи. Это были розовые, беззащитные лапки, как у мышонка.

«Все кончено», — подумал он, слушая доносившийся с лестницы топот. И удивился, что не чувствует ни грусти, ни злости. Страха и сожаления тоже не было.

Он чувствовал себя свободным.

Эпилог

Эмили нашла родителей в саду — они сидели в беседке у вишневого дерева. На столике перед ними стояли пустые тарелки. Джулиет читала вслух новости из газеты, наклонив ее так, чтобы на страницы падал свет лампы. Питер слушал, откинувшись на спинку кресла и сцепив пальцы на животе.

— Как дела, милая? — поинтересовался он, взглянув на дочь поверх очков. — Выглядишь усталой.

Эмили сделала глубокий вдох; в голове роились тысячи вопросов. «Ну вот, — подумала она, — как раз сейчас у меня есть отличная возможность их задать».

Полная луна взошла рано — ее бледное лицо уже виднелось между ветвями деревьев. Но девушка смотрела на лицо матери, на ее руки, вспоминая, сколько раз Джулиет укладывала ее в постель, подхватывала, когда она спотыкалась, и хлопала в ладоши, когда у нее, маленькой, что-нибудь хорошо получалось впервые. А глаза отца, которые когда-то были ярко-голубыми, столько раз наблюдали, как она смеется и плачет, танцует и бегает, падает и встает. Теперь под этими глазами набухли темные мешки, и скулы покрылись сеточкой лопнувших капилляров. Когда он успел так постареть?..

До Эмили вдруг дошло, какой она была эгоисткой. Считала своих родителей чудовищами, хотя на самом деле они были всего лишь слегка надоедливыми — не в большей степени, чем все мамы и папы в мире. И неправда, что они никогда ее не слушали — она попросту сама не давала им такого шанса. Зато теперь этот шанс у них есть. Прямо сейчас.

— Ты прав, — кивнула она. — Чувствую себя не очень. Но знаешь, что меня приободрит?

— Что же, дорогая?

Она чуть не сказала это — слова уже готовы были сорваться с губ: «Ваш рассказ о том, что со мной случилось в раннем детстве. Откуда я взялась? Кто я?» Но ласковый взгляд Джулиет заставил Эмили задуматься. Приемные родители сделали для нее все, что могли, и она выросла нормальным человеком. Нет у нее никаких отклонений, и зла в душе тоже нет. Разумеется, раньше возникали психологические проблемы, но она отправила их прогуляться лесом, в прямом и переносном смысле, и снова сделает то же самое, если они вернутся. Она считала себя жертвой, но больше так не считает. Возможно, и правда не стоит ворошить прошлое.

Девушка широко улыбнулась:

— Большая чашка чая!

— Отличная идея! — воскликнул Питер. — Сама поставишь чайник, милая?

Она зашагала ко входу в дом, и, когда уже открывала заднюю дверь, Джулиет крикнула ей вдогонку:

— Там на противне бисквиты, детка! Твои любимые!

Эмили замерла, держась за дверную ручку. В душе вдруг что-то произошло — как будто она годами собирала кусочки своей разваливающейся жизни, а теперь все они оказались у нее в руках. И хотя по-прежнему не было окончательного понимания, как их сложить в цельную картину, она точно знала, что когда-нибудь у нее все получится.

— Спасибо, мама, — сказала Эмили.

Запрокинув голову, она принялась наблюдать за сиреневыми облаками, которые беззвучно скользили, сливаясь друг с другом и снова разделяясь, на небе, забрызганном крошечными мерцающими огоньками.

На небе проступили звезды.

Примечания

1

«Керенсия» (Querencia) — многозначное испанское слово, которое можно перевести как «пристанище», «укромный уголок», «сладостное уединение», «воплощенная мечта», «любовь и привязанность» (исп.). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Ну вот (фр.).

3

Дороти и жевуны — персонажи детских книг американского писателя Л.Ф. Баума (1856–1919) о чудесной Стране Оз.

4

Сохо и Мейфэр — районы в центре Лондона.

5

Джейми Оливер — популярный английский повар, владелец сети ресторанов, автор популярных кулинарных книг и телешоу.

6

«Бакарди Бризер» — слабоалкогольный фруктовый напиток в маленьких бутылках.

7

Макиато — итальянский эспрессо со взбитым молоком.

8

Пикколо — австралийский кофе с молоком.

9

ДЛМ (Доклендское легкое метро) — линия легкого метро, охватывающая несколько районов Лондона.

10

Национальный фонд (полное название — Национальный фонд охраны объектов исторического интереса и природной красоты) — некоммерческая организация, действующая на территории Англии, Уэльса и Северной Ирландии.

11

«Прет» — сокращенное название сети дешевых, специализирующихся на сэндвичах закусочных «Прет-а-Манже» в Великобритании.

12

Вест-Энд — район в Лондоне, центр театральной и музыкальной жизни; там находятся театры «Ковент-Гарден», «Друри-Лейн», «Олдвич» и др.

13

Шоукейс — спектакль, который играют для того, чтобы актеры могли показаться на сцене режиссерам и директорам коммерческих театров.

14

Приятного аппетита (фр.).

15

Лонг-блэк — популярный в Австралии кофейный напиток, двойная порция эспрессо, добавленная в горячую воду.

16

Джелато — итальянский десерт ручной работы из замороженного свежего молока, сливок, сахара, шоколада, орехов и фруктов.

17

«Загадочная история Бенджамина Баттона» — фильм режиссера Дэвида Финчера с Брэдом Питтом в главной роли (2008 г.).

18

Блинчик «сюзетт» с сыром (фр.). Настоящий блинчик «сюзетт» подают с соусом из апельсинового варенья и ликера.

19

«Сэлфриджес» — сеть дорогих универсальных магазинов в Великобритании.

20

Персонаж «семейки Аддамс» из комиксов американского художника Чарлза Аддамса (1912–1988), по которым сняты одноименные сериалы и фильмы.

21

Имеется в виду городок Степфорд из триллера Айры Левина «Степфордские жены».

22

Чатни — индийский соус из фруктов и овощей.

23

Примерно 3,5 кг.

24

Калпол — жаропонижающий препарат.

25

Имеются в виду персонажи фантастического фильма С. Спилберга «Инопланетянин» (1982).

26

Здесь: Разойдись! Живо! (фр.)

27

«Шейла» (шила) — «девушка» в австралийском варианте английского языка.

28

«Волшебный сад» — британский мультсериал для дошкольников.

29

Да. Добрый день, мадам (фр.).

30

Имбирные цукаты, розовый лукум, маринованный чеснок (фр.).

31

Мясная лавка (фр.).

32

Танк (фр.).

33

Том Хэнкс и Шелли Лонг — американские актеры, исполнители главных ролей в комедии «Долговая яма» 1986 г. режиссера Ричарда Бенджамина.

34

Солнечно! (фр.)

35

Очень хорошо (фр.).

36

Ты очень способная (фр.).

37

Просекко — итальянское сухое игристое вино.

38

«Сансер» — столовое, как правило белое, французское вино.

39

Серена Уильямс — американская теннисистка, победительница всех четырех турниров «Большого шлема».

40

Джон Макинрой — американский теннисист, семикратный победитель турниров «Большого шлема», известный своей раздражительностью.

41

Эй! (фр.)

42

Здравствуйте… Извините, мы заблудились (фр.).

43

Мы хотели прогуляться по берегу моря (фр.).

44

Думали, тут можно спуститься по скалам, но… (фр.)

45

Должно быть, карта неточная (фр.).

46

Извините. Я понимаю. Я покажу вам… (фр.)

47

Выход (фр.).

48

О, спасибо. Большое спасибо (фр.).

49

Меня зовут Гийом, а это… (фр.)

50

Мне очень жаль. Она… нездорова (фр.).

51

Строчка из «Поэмы о старом мореходе» Сэмюэла Тейлора Кольриджа (1772–1834).

52

Тонко нарезанный картофель, запеченный в молоке или в сметане с сыром.

53

Кофе с молоком… шоколадную слойку (фр.).

54

Джейн Сеймур — британская актриса, исполнительница главной роли в американском сериале «Доктор Куин, женщина-врач». Элизабет Беркли — американская модель и актриса. Кифер Сазерленд — канадский актер и режиссер. Элис Ив — британская актриса.

55

Мама! (фр.)

56

Эй, у вас все в порядке? (фр.)

57

Мадам? Я могу вам помочь? (фр.)

58

Тейлор Свифт — американская певица кантри, автор песен и актриса.

59

«Райанэйр» — ирландская бюджетная авиакомпания.

60

Джейсон Борн — персонаж шпионских триллеров американского писателя Роберта Ладлэма и их многочисленных экранизаций.

61

Но здесь же ничего нет (фр.).

62

Эдвард Майкл Гриллс, по прозвищу Медведь — британский путешественник, ведущий документального сериала «Выжить любой ценой» на телеканале Discovery.

63

«Сыны Анархии» — американский сериал о байкерском клубе, выходивший в 2008–2014 гг.

64

Послушай. Все будет хорошо. Я обещаю (фр.).

65

Я тебе не… я тебе не причиню… (фр.).

66

Пожалуйста, я… мне нужно… (ломаный фр.).

67

«История дизайна» — британская телепередача о дизайне и архитектуре, выходящая с 1999 г.

68

Кевин Маклауд — британский дизайнер, ведущий телепередачи «История дизайна».

69

Туше, укол шпагой в фехтовании (фр.).

Content

Анна Даунз
Укромный уголок

Пролог

Глава первая. Эмили

Глава вторая. Скотт

Глава третья. Эмили

Глава четвертая. Скотт

Глава пятая. Эмили

Глава шестая. Скотт

Глава седьмая. Эмили

Глава восьмая. Скотт

Глава девятая. Эмили

Глава десятая. Скотт

Глава одиннадцатая. Эмили

Глава двенадцатая. Скотт

Глава тринадцатая. Эмили

Глава четырнадцатая. Эмили

Глава пятнадцатая. Эмили

Глава шестнадцатая. Скотт

Глава семнадцатая. Эмили

Глава восемнадцатая. Эмили

Глава девятнадцатая. Эмили

Глава двадцатая. Скотт

Глава двадцать первая. Эмили

Глава двадцать вторая. Скотт

Глава двадцать третья. Эмили

Глава двадцать четвертая. Скотт

Глава двадцать пятая. Эмили

Глава двадцать шестая. Скотт

Глава двадцать седьмая. Эмили

Глава двадцать восьмая. Скотт

Глава двадцать девятая. Эмили

Глава тридцатая. Скотт

Глава тридцать первая. Эмили

Глава тридцать вторая. Скотт

Глава тридцать третья. Эмили

Глава тридцать четвертая. Эмили

Глава тридцать пятая. Эмили

Глава тридцать шестая. Эмили

Глава тридцать седьмая. Эмили

Глава тридцать восьмая. Эмили

Глава тридцать девятая. Скотт

Глава сороковая. Эмили

Глава сорок первая. Скотт

Глава сорок вторая. Эмили

Глава сорок третья. Скотт

Глава сорок четвертая. Эмили

Глава сорок пятая. Скотт

Глава сорок шестая. Эмили

Глава сорок седьмая. Скотт

Глава сорок восьмая. Эмили

Глава сорок девятая. Скотт

Глава пятидесятая. Эмили

Глава пятьдесят первая. Скотт

Эпилог

Примечания