Чарльз Р. Кросс

Тяжелее небес. Жизнь и смерть Курта Кобейна, о которых вы ничего не знали прежде

© Перевод с английского А. Фасхутдиновой, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Предисловие к изданию 2014 года

Эта книга была впервые опубликована в сентябре 2001 года, с «официальной» датой выхода 24-го числа упомянутого месяца, совпадающей с десятилетней годовщиной Nevermind. Об этом юбилее Nevermind практически не говорилось в прессе, потому что атаки, случившиеся 11 сентября, затмили мир в том месяце, включая любую годовщину, связанную с Nirvana.

За годы, прошедшие с момента первой публикации книги «Тяжелее Небес», я получил тысячи бумажных и электронных писем от читателей, но ни одно из них не было более памятным, чем то, которое пришло всего через неделю после сентябрьских терактов. Человек, написавший его, работал в одной из башен Всемирного торгового центра. Он сидел за своим столом и читал книгу «Тяжелее Небес» в тот момент, когда первый самолет врезался в соседнюю башню. Мужчина эвакуировался и выжил, но ему хотелось, чтобы я знал, что он оставил свой экземпляр «Тяжелее Небес» в башне. Я попросил своего издателя отправить ему еще один экземпляр книги, поскольку он сказал, что не дочитал ее. Это был странный, сюрреалистический поворот, который каким-то образом связывал эту конкретную творческую работу с трагедией или, по крайней мере, заставлял меня чувствовать пусть и слабую, но связь.

Это чувство личной причастности, которое возникало даже во время невообразимой трагедии или на огромном расстоянии, отражает то, что многие читатели этой книги выражали на протяжении многих лет о связи, которую они чувствуют с Куртом Кобейном. Вряд ли кто-то из них знал Курта, но тем не менее его смерть ощущалась как личная потеря. В некотором смысле это и было чем-то личным, потому что смерть Курта была также и смертью Nirvana, и каждый, кто любил эту группу, тоже что-то потерял. Это огромная потеря, которую ощутили не одно и даже не два поколения, но и те, кто ни разу не видел концерт Nirvana, никогда не встречался с Куртом, кто не умеет говорить по-английски или даже еще не родился на тот момент, когда Курт ушел из этого мира двадцать лет назад.

Я ощущаю эту потерю даже через тринадцать лет после публикации этой книги и два десятилетия после смерти Курта. Редко бывает хотя бы одна неделя, когда во мне не просачивается печаль о том, что могло бы быть или как могла бы измениться судьба, не случись этой трагедии.

Поскольку Курт был публичной личностью, с жизнью, прожитой в заголовках газет, легко забыть о том, что его смерть была еще большей трагедией для тех, кто знал его лично. И в процессе написания этой книги многие из этих людей вошли в мою жизнь, и многие остались ее частью. Каждый здравомыслящий биограф знает, что писатель может показать только очень маленькую часть любой жизни – кусочек, – независимо от того, насколько велика его книга. Вирджиния Вулф[1] однажды заметила, что биография «считается завершенной, только если в ней всего шесть или семь «я», в то время как у человека их может быть тысячи». Я стараюсь писать свои биографии для широкого круга читателей, а не только для близких людей моего героя. Тем не менее очень льстит тот факт, что те, кто знал вашего субъекта, говорят, что вы смогли уловить часть его сущности, одно из этих тысяч «я». Вы надеетесь, что ваша книга заставит кого-то почувствовать, хотя бы на мгновение, что они снова встретили своего потерянного друга. Я слышал те самые слова, которые заставили меня ощутить себя достойным этих усилий.

Если бы я писал «Тяжелее Небес» сейчас, то мог бы еще более прямо описать процесс, посредством которого мне был предоставлен доступ к дневникам, письмам и бумагам Курта. Эта книга была написана без «одобрения» кого-либо, хотя иногда я видел противоположные предположения в интернете. Я получил различные материалы из ряда источников, включая Кортни Лав, которая владеет большей частью дневников Курта, но не всеми.

У четырех других источников также были припрятаны дневники и письма. Лав любезно позволяла мне изучать дневники, которые были у нее, не получая ничего взамен. Она не читала эту рукопись заранее и в итоге была недовольна некоторыми моментами в ней.

Действующий менеджер Лав организовал для меня изучение дневников Курта. На три дня я остался совершенно один в доме в каньоне недалеко от Лос-Анджелеса с несколькими вещевыми мешками, полными дневников Курта и Кортни, и с кучей различных бумаг и рисунков. Я не думаю, что кто-то из сторон знал о том, что в них находилось, потому что многое из того, что там лежало, было очень личного характера: медицинские записи и налоговые декларации. Курт и Кортни жили в хаосе, и я предполагаю, что их личные вещи были закинуты в эти сумки, заброшены в шкаф после смерти Курта и оставались нетронутыми до тех пор, пока за них не взялся я.

Дневники были необыкновенными. На многих страницах были пятна, которые могли быть чем угодно: кофе, газировкой и, возможно, даже следами от употребления наркотиков. Также там были и засохшие пятна крови.

Однажды поздно вечером в этом пустом доме я наткнулся на страницы, на которых Курт умолял Бога помочь ему избавиться от своей пагубной привычки. Эти слова были одним из самых жутких и печальных моментов в моей жизни. Я не знаю, как объяснить то, почему кто-то смог, а Курт так и не завязал с наркотиками и алкоголем. Во время написания «Тяжелее Небес» я узнал много информации об истории его раннего детства, которое сформировало личность Курта Кобейна, но также оно оставило у меня много духовных вопросов, на которые невозможно найти ответы.

Если бы сейчас у меня была возможность переписать эту книгу, то я мог бы пересмотреть структуру последней главы. Как читатель я не люблю сноски в тексте, поскольку чувствую, что они выводят меня из транса, в который я надеюсь войти, и из картин, которые я рисую в своем воображении, когда читаю биографию.

Тем не менее у меня было несколько молодых читателей, которые на протяжении многих лет писали мне и спрашивали, как я узнал, например, какой CD слушал Курт, или, может быть, я просто «придумал это».

Я собрал эту книгу по кусочкам из более чем трехсот интервью, а также из обширных полицейских отчетов. Поскольку самоубийство Курта было тщательно расследовано – несмотря на шумиху в интернете, которая предполагает, что это было убийство или заговор, – мне был предоставлен доступ к ряду документов, которые помогли собрать по кусочкам последние дни жизни Курта. Альбом Automatic for the People группы R.E.M. находился в его CD-проигрывателе, который был включен, когда полиция осматривала комнату; однако, когда поисковые группы обыскивали дом за несколько дней до трагедии в поисках Курта, стерео было выключено. Одни только эти подробности, касающиеся данного факта, сделали бы очень длинную сноску к одному предложению.

Также я старался не вставлять себя в текст в качестве рассказчика от первого лица. Я знал, что Курт сильно нажимал на ручку, когда писал свою предсмертную записку, ведь когда я держал настоящую записку в руке, то мог рассмотреть глубокие отпечатки слов на бумаге. Прошло почти полтора десятилетия с тех пор, как я держал эту записку, но я все еще чувствую ее эмоциональную тяжесть. Были места, где он нажимал так сильно, что перо проходило сквозь бумагу. Для этой книги мною были исследованы предсмертные записки, и я заметил, что зачастую их авторы демонстрируют почерк гораздо более аккуратный, чем обычно, так сильно желая в последний раз пообщаться с миром. Опять же, я мог бы добавить эти детали в виде очень длинной сноски, но это было бы вторжением в историю.

Некоторые части истории имеют свое продолжение даже после выхода этой книги в 2001 году. Многие из моих собеседников умерли, в том числе дедушка Курта, которого я хорошо знал на протяжении нескольких лет. Несмотря на то что эта книга частично разоблачает сущность Лиланда Кобейна, он все же пришел на мое дебютное чтение книги в Абердине в сентябре 2001 года. Лиланд сидел в первом ряду, и, учитывая его репутацию человека, время от времени прибегающего к насилию, я подумал, не замахнется ли он на меня. Вместо этого Лиланд с гордостью подписывал экземпляры книги, сидя со мной за одним столом. Я убежден, что он никогда не читал «Тяжелее Небес». Лиланд много раз приглашал меня в свой трейлер, и старение придавало мягкость его напыщенности. Он был удивительно похож на Курта.

Некоторые из тех, кого я процитировал здесь, кто вырос с Куртом в Абердине или бежал с ним в Сиэтл, с тех пор умерли от проблем, связанных со злоупотреблением наркотиками и алкоголем. Это ужасное продолжение этой истории, но оно также свидетельствует о печальной истине, которую я доказывал в течение некоторого времени: борьба Курта с зависимостью была так же укоренена в его раннем детстве и в его генетике, как и в славе.

Я понимаю, что все мы ищем оправдание смерти, особенно самоубийству, и что в случае Курта легче обвинять других, чем принять выбор, который он сделал сам. Если вы любили музыку Курта, значит, вы любили и его. Гнев и разочарование, присущие его самоубийству, трудно переварить. Даже через двадцать лет после смерти Курта трудно понять, где он был в тот день, какие чувства испытывал, какие решения принимал и какими были последние мгновения его жизни.

Но среди этой боли искусство продолжает жить своей собственной жизнью. Оно остается актуальным, дышащим и, я бы сказал, таким же важным, как и более двух десятилетий назад. Я до сих пор нахожу жизнь Курта неотразимой и порой вдохновляющей, учитывая то, над чем он возвышался. Курт переступал через свою боль, чтобы заниматься искусством, и это, несомненно, достойно восхищения. Мы все еще можем многое из этого почерпнуть.

– Чарльз Р. Кросс

Март 2014 года

От автора

Меньше чем в миле от моего дома стоит здание, от которого у меня по спине пробегает кладбищенский холодок, как от фильма Альфреда Хичкока. Серое одноэтажное строение окружено высоким сетчатым забором, необычная охрана в районе среднего класса с забегаловками и квартирами. За оградой находятся три коммерческие организации: парикмахерская, офис State Farm Insurance и Stan Baker, Shooting Sports. Именно в последнем из перечисленных мест 30 марта 1994 года Курт Кобейн и его друг приобрели дробовик «Ремингтон». Позже владелец этой лавки сказал в интервью какой-то газете, что не понял, зачем кому-то покупать такое ружье, когда «сезон охоты» еще не наступил.

Каждый раз, проезжая мимо Stan Baker, я чувствую себя так, словно стал свидетелем ужасного дорожно-транспортного происшествия. События, последовавшие за покупкой Куртом оружия в этой оружейной лавке, вызывают у меня одновременно глубокую тревогу и желание навести справки, которые, как я знаю, по самой своей природе непостижимы. Это вопросы, касающиеся духовности, роли безумия гениального актера, пагубного воздействия наркотиков на душу и желания понять пропасть между внутренним и внешним миром человека. Все они слишком реальны для любой семьи, которую коснулась зависимость, депрессия или самоубийство. Для семей, окутанных такой тьмой, в том числе и для меня, необходимость задавать вопросы, на которые невозможно ответить, что-то вроде своей собственной охоты.

Подобные тайны подпитывали эту книгу, но в определенном смысле ее зарождение началось много лет назад, во время моей юности в маленьком вашингтонском городке, где ежемесячные посылки из Columbia Records и Tape Club предлагали мне спасение от происходящего в виде рок-н-ролла. Отчасти вдохновленный этими альбомами, полученными по почте, я оставил тот сельский пейзаж, чтобы стать автором и редактором журнала в Сиэтле. Несколько лет спустя Курт Кобейн нашел похожую трансцендентность в том же штате и через тот же самый музыкальный клуб и превратил этот интерес в карьеру музыканта. Наши пути пересеклись в 1989 году, когда мой журнал опубликовал первую статью о Nirvana.

Было легко любить Nirvana, потому что независимо от того, насколько велика их известность и слава, они всегда казались неудачниками, и то же самое можно было сказать и о самом Курте. Он начал свою творческую жизнь в сдвоенном трейлере, копируя иллюстрации Нормана Роквелла, и развил в себе дар рассказчика, который придаст его музыке особую красоту. Как рок-звезда он всегда казался неудачником, но мне нравилось то, как он сочетал подростковый юмор со стариковской сварливостью. Видя Курта в Сиэтле, невозможно было не заметить его нелепую кепку с откидными створками на ушах. Он был выдающимся персонажем в индустрии, где было немного настоящих личностей.

Когда я писал эту книгу, этот юмор казался единственным лучом света в этом сизифовом труде[2]. Четыре года исследований, 400 интервью, многочисленные картотеки с документами, сотни музыкальных записей, много бессонных ночей и бесконечные мили езды между Сиэтлом и Абердином – все это было «Тяжелее Небес». Исследования привели меня в такие места (как эмоциональные, так и физические), куда, как мне казалось, я никогда бы не попал. Были моменты большого восторга, как, например, когда я впервые услышал неизданную песню You Know You’re Right, которая, по моему мнению, относится к лучшим песням Курта. И все же после каждого радостного открытия приходило время почти невыносимого горя, как, например, когда я держал в руке предсмертную записку Курта, видя, что она хранится в коробке в форме сердца рядом с памятным локоном его белокурых волос.

При написании «Тяжелее Небес» моя цель заключалась в том, чтобы почтить память Курта Кобейна, беспристрастно рассказав историю его жизни – об этих волосах и этой записке. Такой подход был возможен только благодаря щедрой помощи ближайших друзей Курта, его семьи и товарищей по группе. Почти все, с кем я хотел побеседовать, в конце концов поделились своими воспоминаниями. Исключение составили всего несколько человек, которые планировали написать свою собственную историю, и я желаю им успехов в этих начинаниях. Жизнь Курта была сложной головоломкой, тем более что он скрывал так много деталей, и такое дробление было как конечным результатом зависимости, так и питательной средой для нее. Временами мне казалось, что я изучаю шпиона, опытного двойного агента, который овладел искусством делать так, чтобы никто не знал всех подробностей его жизни.

Моя подруга, которая является выздоравливающей наркоманкой, однажды описала то, что она называла правилом «без разговоров» в таких семьях, как ее. «Мы выросли в семьях, где нам говорили: «Не задавай вопросов, не говори и не рассказывай», – сказала она. Это был кодекс секретности, и от этих секретов и лжи меня охватил сильный стыд». Эта книга – для всех, кто имеет мужество говорить правду, задавать наболевшие вопросы и освободиться от теней прошлого.

– Чарльз Р. Кросс Сиэтл, Вашингтон

Апрель 2001 года

Пролог

Тяжелее небес

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

12 января 1992

Тяжелее Небес

– Рекламный лозунг, используемый британскими концертными промоутерами для описания тура Nirvana 1989 года с группой Tad. Он символизировал как «тяжелое» звучание Nirvana, так и вес Тэда Дойла в 300 фунтов[3].

Впервые Курт увидел небеса ровно через шесть часов пятьдесят семь минут после того, как в него влюбилось целое поколение. Удивительно, но это была его первая смерть. Самая ранняя из многих маленьких смертей, которые последуют за ней. Для поколения, которое было от него без ума, это была страстная, мощная и связующая преданность. Та любовь, которая еще только начинается, а вы уже знаете, что она создана, чтобы разбить ваше сердце и закончиться подобно греческой трагедии.

На календаре было 12 января 1992 года. За окном – ясное, но прохладное воскресное утро. Потом температура в Нью-Йорке поднимется до 44 градусов[4], но в 7 утра небольшой номер отеля Omni был почти обледеневшим. Окно оставили открытым, чтобы выветрился запах сигарет, и манхэттенское утро украло все тепло. Сама комната выглядела так, словно ее захлестнула буря: на полу с хаотичностью слепого торговца были разбросаны груды платьев, рубашек и обуви. У двойных дверей номера стояло с полдюжины сервировочных подносов, усеянных остатками еды. Наполовину съеденные булочки и заплесневелые ломтики сыра валялись на подносе, а над увядшим салатом парила горстка фруктовых мух. Это было не типичным состоянием номера четырехзвездочного отеля, а последствием того, что кто-то попросил горничную держаться подальше от их номера. Они заменили табличку «Не беспокоить» на «Никогда не беспокоить! Мы трахаемся!»

Этим утром никаких сексуальных контактов не было. На огромной кровати спала 26-летняя Кортни Лав. На ней была старомодная викторианская комбинация, и ее длинные светлые волосы разметались по простыне, словно локоны сказочного персонажа. Рядом с ней – глубокий след, где недавно лежал человек. Как во вступительной сцене нуарного фильма, в комнате был труп.

«Я проснулась в 7 утра, а его не было в постели, – вспоминала Лав. – Я никогда не была так напугана».

Исчезнувшим из кровати был 24-летний Курт Кобейн. Менее чем за семь часов до этого Курт и его группа Nirvana выступали на шоу Saturday Night Live[5]. Их появление в программе станет переломным моментом в истории рок-н-ролла: впервые грандж-группа получила прямую трансляцию по национальному телевидению. В тот же уик-энд альбом Nevermind – крупный лейбл-дебют Nirvana – сместил Майкла Джексона с первой строчки чарта Billboard, став самым продаваемым альбомом в стране. Этот успех не был мгновенным, группа существовала уже четыре года, и способ, которым Nirvana застала музыкальную индустрию врасплох, был беспрецедентным. Практически неизвестная годом ранее, Nirvana штурмовала чарты со своей песней Smells Like Teen Spirit, которая стала самой узнаваемой песней 1991 года, и ее начальный гитарный рифф ознаменует истинное начало рока девяностых.

И никогда еще не было такой рок-звезды, как Курт Кобейн. Он был скорее антизвездой, чем знаменитостью, отказываясь ездить на лимузине на NBC и привнося бережливость во все, что делал.

На Saturday Night Live Курт был одет так же, как и в предыдущие два дня: полукеды Converse, джинсы с большими дырами на коленях, футболка с рекламой малоизвестной группы и кардиган в стиле Мистера Роджерса[6]. Он не мыл голову уже неделю, но выкрасил ее клубничным «Кул-Эйдом»[7], отчего его светлые локоны выглядели так, будто они слиплись от засохшей крови. Никогда еще в истории телевидения с прямым эфиром исполнитель не уделял так мало внимания своей внешности или гигиене. По крайней мере, складывалось такое впечатление.

Курт был сложным, противоречивым мизантропом, и то, что иногда казалось случайной революцией, подавало признаки тщательной подготовки. Во многих интервью Курт заявлял, что терпеть не может то, каким его выставляет MTV, однако он неоднократно звонил своим менеджерам, чтобы пожаловаться на то, что телесеть воспроизводит его музыкальный клип недостаточно часто. Курт одержимо – и навязчиво – планировал каждое музыкальное или карьерное направление, записывая идеи в свои дневники еще за много лет до того, как они были воплощены в реальность. Но когда Курту оказывали почести, которых он добивался, Курт вел себя так, как будто для него это было неким неудобством, из-за которого ему приходится встать с постели. Он был человеком внушительной воли, но в то же время движимым сильной ненавистью к самому себе. Даже те, кто был уверен, что хорошо знает Курта, начали в этом сомневаться. И события того воскресного утра подтверждали это.

Завершив выступление на Saturday Night Live и пропустив вечеринку для музыкантов, объяснив это тем, что она «не в его стиле», Курт дал двухчасовое интервью радиожурналисту, длившееся до четырех утра. Его рабочий день наконец-то закончился. По любым стандартам он был исключительно успешным. Курт был хедлайнером на Saturday Night Live и узнал о том, что его альбом стал хитом № 1. Странный Эл Янкович спросил разрешения сделать пародию на Teen Spirit. В совокупности эти события, несомненно, ознаменовали апогей его короткой карьеры, того признания, о котором большинство исполнителей только мечтают и о котором грезил и сам Курт, будучи подростком.

Выросший в маленьком городке на юго-западе штата Вашингтон, Курт никогда не пропускал ни одного эпизода Saturday Night Live и хвастался своим друзьям в средней школе, что однажды станет звездой. Десять лет спустя он стал самой известной музыкальной личностью. Уже после второго альбома его провозгласили величайшим автором песен своего поколения, а ведь всего два года назад его не приняли на работу по уборке собачьих вольеров.

Но в те предрассветные часы Курт не чувствовал ни причин, ни желания праздновать. Даже наоборот, это внимание лишь усилило его обычное недомогание. Курт чувствовал себя физически больным, страдая от того, что он описал как «повторяющиеся жгучие тошнотворные боли» в животе, усугубленные стрессом. Слава и успех, казалось, только ухудшали его самочувствие. Курт и его невеста Кортни Лав были самой обсуждаемой парой рок-н-ролла, хотя некоторые из этих разговоров были на тему злоупотребления наркотиками.

Курт всегда верил, что признание его таланта излечит многие эмоциональные боли, которые определяли его раннюю жизнь. Став успешным, он доказал глупость этой надежды, и стыд, который Курт испытывал, лишь усилился из-за того, что его растущая популярность совпала с растущей наркоманией.

Ранним утром в своем гостиничном номере Курт взял маленький пластиковый пакетик белого китайского порошка, заправил его в шприц и ввел себе в руку. Само по себе это не было чем-то необычным. Курт регулярно употреблял в течение нескольких месяцев, и за те два месяца, что они были вместе, Лав присоединилась к нему. Но именно в эту ночь, пока Кортни спала, Курт опрометчиво – или намеренно – употребил гораздо больше безопасной дозы. Передозировка придала его коже аквамариновый оттенок, остановила дыхание и сделала мышцы твердыми как камень. Курт соскользнул с кровати и упал лицом вниз на груду одежды и как коаксиальный кабель, напоминая труп, случайно брошенный серийным убийцей.

В течение одного-единственного дня Курт родился на глазах публики, умер в уединении своей собственной тьмы и был воскрешен силой любви.

«Дело не в том, что у него был передоз, – вспомнила Лав. – А в том, что он был МЕРТВ. Если бы я не проснулась в семь… Не знаю, может, я просто почувствовала. Это был такой пиздец. Это было чем-то нездоровым и безумным». Лав предприняла отчаянную попытку реанимации, которая вскоре стала для нее обычным делом: Кортни плеснула холодной водой на своего жениха и ударила его в солнечное сплетение, чтобы заставить легкие вновь гонять воздух. Когда ее первые действия ни к чему не привели, Кортни снова повторила весь этот цикл, словно опытный фельдшер, работающий с жертвой сердечного приступа. Наконец, после нескольких минут усилий, Кортни услышала вдох, означающий, что Курт снова дышит. Она продолжала приводить его в чувство, брызгая водой на лицо и массируя ему легкие. Через несколько минут он уже сидел, разговаривал и, все еще будучи под кайфом, самодовольно ухмылялся, словно гордился своим подвигом. Это была его первая близкая к смерти передозировка. Это случилось в тот самый день, когда Курт стал звездой.

В течение одного-единственного дня Курт родился на глазах публики, умер в уединении своей собственной тьмы и был воскрешен силой любви. Это был экстраординарный трюк, неправдоподобный и практически невозможный, но то же самое можно было сказать о столь значительной части его огромной жизни, начиная с того, откуда он был родом.

Глава 1

Сперва вопя что есть мочи

Абердин, Вашингтон

Февраль 1967 – декабрь 1973

Он заведомо добивается того, чего хочет, сперва вопя что есть мочи, а затем плача, если первый способ не работает.

– Отрывок о восемнадцатимесячном Курте Кобейне из школьного доклада его тети

Курт Дональд Кобейн родился 20 февраля 1967 года в больнице на холме с видом на Абердин, штат Вашингтон. Его родители жили в соседнем Хокиаме, но именно Абердин был родиной Курта. Он проведет три четверти своей жизни в десяти милях от этой больницы и навсегда останется тесно связанным с этими местами.

Любой, кто выглянул бы из больницы Грейс-Харбор в тот дождливый понедельник, увидел бы край суровой красоты, где леса, горы, реки и могучий океан пересекались в великолепной перспективе. Покрытые деревьями холмы окружали пересечение трех рек, впадавших в близлежащий Тихий океан. В центре всего этого находился Абердин, крупнейший город округа Грейс-Харбор с населением 19 000 человек. К западу от Абердина располагался маленький Хокиам, где в крошечном бунгало жили родители Курта, Дон и Венди. А южнее, за рекой Чехалис, находился Космополис, откуда была родом семья его матери, Фраденбурги. В день, когда не было дождя, что было редкостью в регионе, где выпадало более 80 дюймов осадков в год, открывалась видимость на девять миль вперед до Монтесано, где вырос дед Курта, Лиланд Кобейн. Это был достаточно маленький мир, и Курт в конечном счете стал самым известным творением Абердина.

Из трехэтажной больницы открывался вид на шестую по загруженности рабочую гавань Западного побережья. В Чехалисе плавало так много бревен, что легко было представить, как с их помощью можно пересечь устье длиной в две мили. На востоке находился центр Абердина, где торговцы жаловались на то, что постоянный грохот грузовиков с древесиной отпугивает покупателей. Это был рабочий город, и его работа почти целиком зависела от превращения дугласовых пихт с окружающих холмов в предмет торговли. Абердин был домом для 37 различных целлюлозных, галечных или лесопильных заводов. Их дымовые трубы затмевали самое высокое здание города, имевшее всего семь этажей. Прямо вниз по холму от больницы находилась гигантская дымовая труба завода Районье – самая большая башня, которая простиралась на 150 футов к небу и извергала бесконечное божественное облако древесных отходов.

Хотя Абердин и гудел от движения, ко времени рождения Курта его экономика постепенно сокращалась. Округ был одним из немногих в штате с сокращающимся населением, поскольку безработные пытали счастья в других местах. Лесная промышленность начала страдать от последствий оффшорной конкуренции и чрезмерной вырубки леса. Ландшафт уже демонстрировал явные признаки такого чрезмерного потребления: за городом простирались полосы вырубленных лесов, напоминающие теперь только о первых поселенцах, которые «пытались все это вырубить», как гласит название местной исторической книги. Отсутствие работы повлекло за собой более тяжелые социальные последствия для общества в виде роста алкоголизма, насилия в семье и самоубийств. В 1967 году здесь было 27 таверн, а центр города включал в себя множество заброшенных зданий, некоторые из них стали публичными домами, пока их не закрыли в конце пятидесятых. Город был печально известен этими местами, и в 1952 году журнал Look назвал его «одной из горячих точек в борьбе Америки против греха».

Тем не менее городская деградация в центре Абердина была сопряжена с тесной социальной общностью, где соседи помогали соседям, родители участвовали в делах школ, а семейные связи оставались крепкими среди разнообразного иммигрантского населения. Количество церквей численно превосходило количество таверн. Это было тем самым местом, как и большинство маленьких городов Америки в середине шестидесятых, где у детей на велосипедах была полная свобода действий в их районах. Когда Курт вырастет, весь город станет его задним двором.

Как и любое рождение первенца, рождение Курта было знаменательным событием как для его родителей, так и для всей семьи. У Курта было шесть тетушек и дядюшек со стороны матери, два дядюшки со стороны отца, и он был первым внуком для обоих генеалогических древ. Это были довольно большие семьи. Когда его мать пошла печатать уведомления о рождении сына, она написала целых 50 до того, как связалась по телефону с близкими родственниками. 23 февраля в колонке о рождении в Aberdeen Daily World появилась заметка, поведавшая миру о появлении Курта: «Мистер и миссис Дональд Кобейн, 28301⁄2 Абердин-авеню, Хокиам, 20 февраля, в городской больнице, сын».

При рождении Курт весил семь фунтов и семь с половиной унций[8], а его волосы и цвет лица были темными. Через пять месяцев детские волосы Курта станут светлыми, как и цвет лица. Семья его отца имела французские и ирландские корни. Они эмигрировали из Скей-Таунленда в графстве Тирон, Ирландия, в 1875 году. Свой угловатый подбородок Курт унаследовал именно от них. От Фраденбургов по материнской линии – немцев, ирландцев и англичан – Курт унаследовал румяные щеки и светлые локоны. Но его наиболее отличительной чертой однозначно являются его невероятные голубые глаза. Даже медсестры в больнице не оставили без внимания их красоту.

Шли шестидесятые годы, во Вьетнаме бушевала война, но, если не брать во внимание редкие новости, Абердин больше походил на Америку 1950-х годов. В тот день, когда родился Курт, газета Aberdeen Daily World сопоставила громкую новость о победе американцев в городе Куангнгай с местными репортажами о размерах заготовки древесины и объявлениями из JCPenney[9], где в День рождения Вашингтона продавались фланелевые рубашки за 2,48 доллара. В тот день в Лос-Анджелесе «Кто боится Вирджинии Вулф?»[10] получил тринадцать номинаций на премию «Оскар», но в Абердине, в кинотеатре под открытым небом, показывали «Девочек на пляже».

21-летний отец Курта, Дон, работал механиком на станции Шеврон в Хокиаме. Дон был красив и атлетично сложен, но из-за своей стрижки «ежик» и очков в стиле Бадди Холли он казался немного странным. 19-летняя мать Курта, Венди, напротив, была классической красавицей, которая выглядела и одевалась практически как Марша Брейди[11]. Они познакомились еще в школе, где Венди носила прозвище «Бриз». В июне прошлого года, через несколько недель после окончания школы, Венди забеременела. Дон одолжил у отца седан и придумал предлог, чтобы съездить в Айдахо и пожениться без согласия родителей.

Когда родился Курт, молодожены жили в крошечном домике на заднем дворе другого дома в Хокиаме. Дон подолгу работал на станции техобслуживания, пока Венди заботилась о ребенке. Курт спал в белой плетеной люльке с ярко-желтым бантом наверху. С деньгами было туго, но через несколько недель после родов им удалось наскрести достаточно денег, чтобы покинуть свой крошечный дом и переехать в другой, побольше, по адресу Абердин-авеню, 2830. «Арендная плата, – вспоминал Дон, – была больше всего на пять долларов в месяц, но в те времена пять долларов были большими деньгами».

Если в доме и случались разногласия, то все они начинались из-за денег. Хотя Дон и был назначен бригадиром в «Шеврон» в начале 1968 года, его зарплата составляла всего 6000 долларов в год. Большинство их соседей и друзей работали в лесной промышленности, где работа была физически тяжелой (одно исследование описывало эту профессию как «более смертоносную, чем война»), но взамен они получали довольно высокую зарплату.

Кобейны изо всех сил старались уложиться в бюджет, но когда дело касалось Курта, они тщательно следили за тем, чтобы он был хорошо одет, и даже делали профессиональные фотографии. На одной из серий фотографий этого времени Курт одет в белую рубашку, черный галстук и серый костюм, будто маленький лорд Фаунтлерой[12] – он еще по-младенчески пухлый и круглолицый, толстощекий. На другом снимке – на нем сочетающиеся между собой синий жилет, пиджачок и шляпа, которая больше подходит Филиппу Марлоу[13], чем полуторагодовалому мальчику.

В мае 1968 года, когда Курту было пятнадцать месяцев, четырнадцатилетняя сестра Венди Мари написала статью о племяннике для своего доклада по домоводству. «Большую часть времени о нем заботится его мама, – писала Мари. – Она показывает свою привязанность, обнимая его, расхваливая, когда он этого заслуживает, и принимая участие во многих его действиях. Когда Курт видит своего отца, он улыбается, и ему нравится, когда отец держит его на руках. Он заведомо добивается того, что хочет, сперва вопя что есть мочи, а затем плача, если первый способ не работает». Мари записала, что любимой игрой Курта была «ку-ку», его первый зуб появился в восемь месяцев, а первая дюжина слов была: «Коко, мама, папа, мяч, тост, бай-бай, хай, малыш, я, любовь, хот-дог и киса».

Мари перечислила его любимые игрушки: губную гармошку, барабан, баскетбольный мяч, машинки, грузовики, кубики, дробилка, игрушечный телевизор и телефон. О распорядке дня Курта она писала, что «его реакция на сон заключается в том, что он плачет, когда его укладывают спать. Курт так привязан к семье, что не хочет покидать ее даже на время сна». Его тетя пришла к выводу: «Он счастливый улыбчивый ребенок, и его личность развивается именно таким образом из-за получаемого внимания и любви».

Венди была заботливой матерью, читала учебники, покупала карточки для обучения чтению и с помощью братьев и сестер заботилась о том, чтобы Курт получал надлежащий уход. Вся большая семья присоединилась к восхвалению этого ребенка, и Курт расцвел от внимания. «Я даже не могу выразить словами ту радость и оживление, которые Курт принес в нашу семью, – вспоминала Мари. – Он был маленьким человечком, таким живым. Уже в детстве Курт был очень харизматичным, забавным и умным». Когда тетя не могла понять, как опустить его кроватку, полуторагодовалый ребенок просто делал это сам. Венди, безумно очарованная выходками своего сына, взяла напрокат камеру Super-8 и снимала его на видео – это были расходы, которые семья с трудом могла себе позволить. Один из фильмов показывает счастливого, улыбающегося маленького мальчика, разрезающего свой торт ко второму дню рождения и похожего на центр вселенной своих родителей.

Ко второму Рождеству Курт уже начал проявлять интерес к музыке. Фраденбурги были музыкальной семьей – старший брат Венди, Чак, играл в группе под названием Beachcombers, Мари играла на гитаре, а двоюродный дедушка Делберт сделал карьеру ирландского тенора и даже снялся в фильме «Король джаза». Когда Кобейны посетили Космополис, Курта очаровали семейные джем-сессии. Его тетушки и дядюшки записали, как он поет Hey Jude группы The Beatles, Motorcycle Song Арло Гатри и тему телевизионного шоу The Monkees[14]. Курт любил сочинять свои собственные стихи, даже будучи малышом. Когда ему было четыре года, вернувшись с Мари с прогулки в парк, он сел за пианино и сочинил примитивную песню об их приключении. «Мы пошли в парк, купили конфет», – гласил текст песни. «Я была просто поражена, – вспоминала Мари. – Надо было включить магнитофон. Вероятно, это была его первая песня».

Вскоре после того, как ему исполнилось два года, Курт придумал воображаемого друга по имени Бодда. Родители вскоре забеспокоились о его привязанности к этому призрачному приятелю, поэтому, когда дядю Курта отправили во Вьетнам, ему сказали, что Бодду тоже призвали вместе с ним. Но Курт совершенно не поверил в эту историю. Когда ему было три года, он играл с магнитофоном своей тети, который был настроен на «эхо». Курт услышал эхо и спросил: «Этот голос говорит со мной? Бодда? Бодда?»

В сентябре 1969 года, когда Курту было два с половиной года, Дон и Венди купили свой первый дом по адресу Ист-Ферст-стрит, 1210, в Абердине. Это был двухэтажный дом площадью 1000 квадратных футов[15] с двором и гаражом. Они заплатили за него 7950 долларов. Жилище эпохи 1923 года находилось в районе, который иногда называли унизительным прозвищем «квартиры уголовников». К северу от дома Кобейнов протекала река Уишка, которая часто выходила из берегов, а к юго-востоку тянулся лесистый утес, который местные жители называли «Холм Думай обо мне» – на рубеже веков там красовалась реклама сигар «Think of me»[16].

Это был дом среднего класса в районе среднего класса, который Курт позже описал как «белый мусор, выдающий себя за средний класс». На первом этаже находились гостиная, столовая, кухня и спальня Венди и Дона, а на втором было три комнаты: маленькая игровая комната и две спальни, одна из которых стала спальней Курта, а другая предназначалась для его брата или сестры – в тот месяц Венди узнала, что снова беременна.

Курту было три года, когда родилась его сестра Кимберли. Даже будучи ребенком, она была удивительно похожа на брата. У нее были такие же завораживающие голубые глаза и светлые волосы. Когда Кимберли привезли из больницы, Курт настоял на том, чтобы он сам внес ее в дом. «Как же сильно он ее любил, – вспоминал отец. – И сначала они оба были очень милыми». Их трехлетняя разница в возрасте была идеальной, потому что забота Курта стала одной из главных тем для разговоров. Это положило начало черте характера, которая останется с Куртом до конца его жизни: он был чувствителен к нуждам и страданиям других, иногда даже чересчур.

Наличие двоих детей изменило развитие домашнего хозяйства Кобейнов, и то небольшое количество свободного времени, которое оставалось у Дона, он посвящал встречам с семьей или занятиям спортом. Зимой Дон играл в баскетбольной лиге, а летом – в бейсбольной команде, и большая часть их личной жизни была связана с посещением игр или послематчевых мероприятий. Благодаря спорту Кобейны встретились и подружились с Родом и Дрес Херлинг. «Они были прекрасной семейной парой и много времени уделяли своим детям», – вспоминал Род Херлинг. Как и другие американцы, переживавшие шестидесятые годы, они были довольно консервативны: в то время никто из их круга общения не курил, а Дон и Венди даже пили довольно редко.

Однажды летним вечером Херлинги играли в карты у Кобейнов, и Дон вошел в гостиную и заявил: «У нас крыса». Крысы были обычным явлением в Абердине из-за низкой расположенности и обилия воды. Дон начал поспешно мастерить копье, прикрепив мясницкий нож к ручке швабры. Это заинтересовало пятилетнего Курта, который последовал за отцом в гараж, где в мусорном баке сидел грызун. Дон велел Курту отойти назад, но это было невыполнимой просьбой для такого любопытного ребенка, и мальчик продолжал медленно приближаться, пока не схватил отца за штанину. План состоял в том, чтобы Род Херлинг поднял крышку бака и Дон воспользовался своим копьем, чтобы заколоть крысу. Херлинг поднял крышку, Дон бросил швабру, но промахнулся, и копье вонзилось в пол. Пока Дон тщетно пытался выдернуть его, крыса спокойно вскарабкалась на швабру, перескочила через плечо Дона, спрыгнула на землю и пробежала по ногам Курта, когда тот выходил из гаража. Это все произошло за долю секунды, и выражение лица Дона в сочетании с размером глаз Курта заставило всех рыдать от смеха. Они несколько часов смеялись над этим инцидентом, и он стал частью семейного фольклора: «Эй, ты помнишь, как папа пытался убить крысу копьем?» Никто не смеялся так, как Курт, но в пятилетнем возрасте он смеялся над всем подряд. Это был прекрасный смех, похожий на тот, когда щекочут ребенка, и он звучал постоянно.

В сентябре 1972 года Курт начал ходить в детский сад при начальной школе Роберта Грея, в трех кварталах к северу от своего дома. В первый день Венди проводила его в школу, но после Курт был предоставлен самому себе; окрестности Ферст-стрит стали его территорией. Учителя отлично знали его как не по годам развитого, любознательного ученика с коробочкой для завтрака со Снупи[17]. В табеле успеваемости в тот год учитель написал «очень хороший ученик». Курт не был застенчив. Когда для школьного занятия «покажи и расскажи» привезли медвежонка, он был единственным ребенком, кто позировал с ним для фотографии.

Больше всего Курт преуспел в рисовании. Уже в пять лет было очевидно, что он обладает исключительными способностями в рисовании: Курт создавал картины, которые выглядели реалистично. Тони Хиршман познакомился с Куртом в детском саду и был впечатлен способностями своего одноклассника. «Он мог нарисовать все что угодно. Однажды мы рассматривали фотографии оборотней, и Курт нарисовал одного из них так, что он выглядел в точности как на фотографии». В серии рисунков, которую Курт создал в течение того года, были изображены Аквамен, Тварь из Черной Лагуны[18], Микки Маус и Плуто. На каждый праздник или день рождения семья дарила ему принадлежности для рисования, и комната Курта становилась похожа на художественную студию.

Бабушка Курта по отцовской линии, Айрис Кобейн, поощряла его интерес к искусству. Она коллекционировала сувениры Нормана Роквелла[19] в виде тарелок Franklin Mint[20] и иллюстрации к ним из Saturday Evening Post. Айрис сама воссоздала многие из изображений Роквелла в своей вышивке – и даже его самая знаменитая картина «Свобода от нужды», изображающая типичный американский обед в День благодарения, висела на стене ее двойного трейлера в Монтесано. Айрис даже убедила Курта присоединиться к ее любимому ремеслу: вырезать зубочистками грубые репродукции изображений Роквелла на шляпках свежесобранных грибов. Когда эти огромные грибы высыхали, оставались царапины от зубочисток, как при резьбе по дереву.

Муж Айрис и дед Курта, Лиланд Кобейн, не был художником – он водил асфальтовый каток и из-за этого почти оглох, но он учил Курта столярному делу. Лиланд был грубым и ворчливым, и когда его внук показал нарисованную им картину Микки Мауса (Курт любил диснеевских персонажей), Лиланд обвинил его в том, что он ее скопировал. «Я этого не делал», – сказал Курт. «Делал», – ответил Лиланд. Он дал Курту новый лист бумаги и карандаш и бросил ему вызов: «Вот, нарисуй мне еще одного и покажи, как ты это сделал». Шестилетний ребенок сел и без образца нарисовал почти идеальную иллюстрацию Дональда Дака и Гуфи. Курт оторвал глаза от бумаги с широкой улыбкой, довольный и тем, что смутил дедушку, и рисованием своего любимого утенка.

Его творческий потенциал все больше и больше стал распространяться на музыку. Несмотря на то что Курт никогда не брал официальных уроков игры на фортепиано, он мог воспроизвести простую мелодию на слух. «Даже когда Курт был еще маленьким ребенком, – вспоминала его сестра Ким, – он мог сесть и просто сыграть что-нибудь, что услышал по радио. Он был способен художественно выразить все, что думал, как на бумаге, так и музыкой».

Чтобы поощрить его увлечение, Дон и Венди купили барабанную установку с Микки Маусом, по которой Курт энергично колотил каждый день после школы. Хотя ему и нравились пластиковые барабаны, настоящие барабаны в доме дяди Чака нравились ему намного больше, потому что они производили гораздо больше шума. Ему также нравилось играть на гитаре тети Мари, хотя она была настолько тяжелой, что у Курта подгибались колени. Он бренчал на ней, сочиняя песни. В том же году Курт купил свою первую пластинку – сентиментальный сингл Терри Джекса под названием Seasons in The Sun.

Курт также любил рассматривать альбомы своих тетушек и дядюшек. Однажды, в возрасте шести лет, он навестил тетю Мари и рылся в ее коллекции пластинок в поисках альбома The Beatles. Они были одной из его любимых групп. Курт вдруг вскрикнул и в панике бросился к тете. Он держал в руках экземпляр The Beatles Yesterday and Today с жуткой «обложкой мясника», на которой красовалась фотография группы с кусками мяса на них. «И тогда я поняла, насколько впечатлительным он был в том возрасте», – вспоминала Мари.

Курт также чувствовал растущее напряжение, которое он наблюдал между своими родителями. В течение первых нескольких лет жизни в доме было не так уж много ссор, но не было и никаких признаков большой любви. Как большинство молодых супругов, Дон и Венди были людьми, подавленными обстоятельствами. Дети стали центром их жизни, и тот небольшой роман, который существовал короткое время до их появления, было трудно возродить. Дона обескураживали финансовые трудности, а Венди была поглощена заботой о двоих детях. Они стали еще чаще спорить и кричать друг на друга в присутствии Курта и Ким. «Ты даже не представляешь, как я много работаю!» – кричал Дон на Венди, а она повторяла жалобу мужа.

И все же раннее детство Курта было наполнено массой радостных моментов. Летом они отдыхали в семейном домике Фраденбургов на Уошэвэй-Бич, на побережье Вашингтона. Зимой катались на санках. В Абердине снег шел редко, поэтому они ехали на восток, на маленькие холмы, мимо лесозаготовительного городка Портер, к горе Фаззи Топ. Семейные поездки на санках всегда следовали одной и той же схеме: они припарковывались, вытаскивали сани для Дона и Венди, серебристую ледянку для Ким и санки Flexible Flyer для Курта и готовились скатиться с холма.

Курт хватал свои сани, разбегался и бросался с холма вниз, как спортсмен, совершающий прыжок в длину. Как только он спускался вниз, то обязательно махал родителям – это сигнал, означающий, что он успешно завершил свой рейс. Остальные члены семьи последуют за ним, и потом все вместе снова поднимутся на холм. Они повторяли это снова и снова в течение нескольких часов до наступления темноты или же пока Курт не падал от усталости. Когда они шли к машине, он брал с родителей слово, что они обязательно вернутся сюда на следующих выходных. Позже Курт вспоминал об этих днях как о самых приятных впечатлениях из своей юности.

Когда Курту исполнилось шесть лет, вся семья отправилась в фотостудию в центре города и позировала для официального рождественского портрета. На фотографии Венди сидит в центре кадра с прожектором, создающим ореол за ее головой. Она восседает на огромном деревянном стуле с высокой спинкой, одетая в длинное викторианское платье в бело-розовую полоску, с кружевными манжетами. На ее шее – черная бархотка, а светлые волосы до плеч разделены пробором посередине, и ни одна прядь не выбивается из прически. А ее идеальная осанка и манера свешивать запястья с подлокотников кресла делают ее похожей на королеву.

Трехлетняя Ким сидит на коленях у мамы. Одетая в длинное белое платье и черные лакированные туфельки, она выглядит, как миниатюрная копия своей матери. Малышка смотрит прямо в камеру, и кажется, что в любой момент она может расплакаться.

Дон стоит позади стула, достаточно близко, чтобы поместиться в кадр, но он растерян. Его плечи слегка сутулятся, а сам он выглядит скорее смущенным, чем улыбающимся. Дон одет в светло-фиолетовую рубашку с длинными рукавами и четырехдюймовым воротником и серый жилет. Такой наряд можно было бы представить на Стиве Мартине[21] или Дэне Эйкройде[22], которые надевают его для скетча «диких и сумасшедших парней» в Saturday Night Live. У Дона отсутствующий взгляд, будто он недоумевает, зачем его вообще притащили в фотостудию, когда в это время он мог бы играть в бейсбол.

«Я даже не могу выразить словами ту радость и оживление, которые Курт принес в нашу семью. Он был маленьким человечком, таким живым. Уже в детстве Курт был очень харизматичным, забавным и умным».

Курт стоит слева, перед отцом, в футе или двух от стула. Он одет в двухцветные полосатые синие брюки с жилетом в тон и красную, как пожарная машина, рубашку с длинными рукавами, которая немного ему великовата. Рукава частично закрывают его руки. Как истинный артист, Курт не только улыбается, но и смеется. Он выглядит особенно счастливым – маленький мальчик, весело проводящий субботу вместе со своей семьей.

Это удивительно красивая семья, и их внешность наводит на мысль о чисто американской родословной – чистые волосы, белые зубы и хорошо выглаженная одежда, стилизованная настолько, что кажется вырезанной из каталога Sears начала семидесятых годов. Однако, если присмотреться, можно обнаружить признаки, которые даже для фотографа оказались до боли очевидными: это фотография семьи, но не фотография семейной пары. Дон и Венди даже не прикасаются друг к другу, и между ними нет ни намека на привязанность, будто они даже не в одном кадре. Курт стоял перед Доном, а Ким сидела на коленях у Венди, и легко можно было взять ножницы и разрезать фотографию, как и семью, пополам. Останутся две отдельные семьи, в каждой из которых есть один взрослый и один ребенок. Фотография разделена по половому признаку: викторианские платья с одной стороны и широкие воротнички с другой.

Глава 2

Ненавижу маму, ненавижу папу

Абердин, Вашингтон

Январь 1974 – декабрь 1979

Ненавижу маму, ненавижу папу.

– Из стихотворения на стене в спальне Курта

В 1974 году, когда Дон Кобейн решил сменить работу и заняться лесопромышленным бизнесом, в семье заметно возросло напряжение. Дон не был крупным мужчиной и не питал особого интереса к вырубке 200-футовых деревьев, поэтому он и занял должность в офисе компании Mayr Brothers. Дон, в конце концов, понял, что на древесине он сможет заработать намного больше денег, чем на станции технического обслуживания. К сожалению, его работа была начального уровня, и платили там всего 4,1 доллара в час, что даже меньше, чем он зарабатывал, будучи механиком. По выходным Дон подрабатывал, проводя инвентаризацию на фабрике, и часто брал с собой Курта. «Он катался на своем маленьком велосипеде по двору», – вспоминал Дон. Позже Курт посмеивался над работой своего отца и утверждал, что ездить с отцом на работу – сущий ад, но в то же время наслаждался тем, что был частью этого процесса. Хотя всю свою взрослую жизнь он пытался доказать обратное, признание и внимание со стороны отца были очень важны для Курта, и ему всегда хотелось большего, но никак не меньшего. Позже он признался, что его ранние годы в такой токсичной семье – это радостные воспоминания. «У меня было очень хорошее детство, – сказал он журналу Spin в 1992 году, добавив: – До девяти лет».

Дону и Венди часто приходилось занимать деньги, чтобы оплатить счета, и это было одним из главных поводов для ссор. Лиланд и Айрис держали на кухне двадцатидолларовую купюру – они шутили, что это двадцатка-путешественница, потому что каждый месяц они одалживали ее своему сыну на продукты, и сразу же после того, как долг возвращался, Дон снова брал ее взаймы. «Он ходил по округе, оплачивал счета, а потом приходил к нам, – вспоминал Лиланд. – Дон отдавал нам 20 долларов и говорил: “Черт возьми, я неплохо поработал на этой неделе. У меня осталось 35 или 40 центов”». Лиланд, которому Венди никогда не нравилась, потому что ему казалось, что она ведет себя «лучше, чем Кобейны», вспоминал, что потом молодая семья отправлялась в закусочную для автомобилистов Blue Beacon Drive-In на Бун-стрит, чтобы потратить эту мелочь на гамбургеры. Дон хорошо ладил со своим тестем, Чарльзом Фраденбургом, который работал в округе водителем грейдера, а вот Лиланд и Венди так и не нашли общего языка.

Напряжение между ними достигло критической точки, когда Лиланд помогал делать ремонт в доме на Ферст-стрит. Он соорудил для Дона и Венди стилизованный камин в гостиной и поставил новые столешницы, но в процессе работы они с Венди ссорились все чаще. В конце концов Лиланд велел сыну заставить Венди прекратить его пилить, иначе он уйдет и бросит работу законченной лишь наполовину. «Я впервые услышал, как Донни возразил ей, – вспоминал Лиланд. – Венди вела себя как стерва, и в конце концов Дон сказал: “Держи свой чертов рот на замке, или он заберет свои инструменты и уйдет домой”. И на этот раз она замолчала».

Как и его отец, Дон был строг со своими детьми. Одной из претензий Венди было то, что ее муж требовал от детей, чтобы они всегда вели себя хорошо – что было практически невозможно – и чтобы Курт вел себя как «маленький взрослый». Временами, как и все дети, Курт был сорванцом. В то время большинство его выходок были незначительными – он писал на стенах, хлопал дверью или дразнил сестру. За эти поступки его часто шлепали, но более привычным и почти ежедневным физическим наказанием Дона было ткнуть Курта в висок или в грудь двумя пальцами. Это было не особо больно, но психическая травма была весомой – это заставляло его сына бояться большего физического вреда и послужило укреплению авторитета Дона. Курт начал прятаться к шкафу своей комнаты. Замкнутые, ограниченные пространства, которые могли бы вызвать у других приступы паники, были теми самыми местами, в которых он искал убежище.

И действительно, были вещи, от которых стоило прятаться: оба родителя могли быть саркастичными и насмешливыми. Когда Курт был недостаточно взрослым, чтобы не поверить им, Дон и Венди предупреждали, что он получит кусок угля на Рождество, если будет плохо себя вести и особенно если будет драться со своей сестрой. В шутку они как-то оставили ему в чулке кусочки угля. «Это была просто шутка, – вспоминал Дон. – Мы делали это каждый год. Курт всегда получал настоящие подарки. Мы никогда не отказывали ему в этом». Однако Курту было не до смеха, по крайней мере когда спустя время он рассказывал эту историю. Курт утверждал, что однажды ему пообещали игрушечный пистолет Старски и Хатча[23], подарок, который он так и не получил. Курт утверждал, что вместо этого он получил только кусок аккуратно завернутого угля. Рассказ Курта был преувеличением, но в своем внутреннем воображении он уже начал интерпретировать свою семью в другом свете.

Время от времени Ким и Курт ладили между собой и иногда даже играли вместе. Ким никогда не обладала художественным талантом Курта – она всегда чувствовала конкуренцию из-за того, что остальные члены семьи уделяли ему так много внимания. И она стала развивать навык пародирования голосов. Особенно хорошо у нее получалось изображать Микки Мауса и Дональда Дака, и эти представления бесконечно забавляли Курта. Ее вокальные способности даже пробудили новую фантазию у Венди. «У моей мамы была заветная мечта, – признавалась Ким, – что мы с Куртом окажемся в Диснейленде и оба будем там работать – он рисовать, а я озвучивать».

В марте 1975 года произошло очень радостное событие для восьмилетнего Курта: он наконец-то посетил Диснейленд и совершил свой первый полет на самолете. Лиланд вышел на пенсию в 1974 году, и в тот год они с Айрис зимовали в Аризоне. Дон и Венди отвезли Курта в Сиэтл, посадили на самолет, а Лиланд встретил мальчика в Юме, прежде чем они отправились в Южную Калифорнию. За два сумасшедших дня они побывали в Диснейленде, в Knott’s Berry Farm[24] и в «Юниверсал Студиос»[25]. Курт пришел в восторг и настоял на том, чтобы они трижды прокатились на аттракционе «Пираты Карибского моря», который находился в Диснейленде. В «Ноттс-Берри Фарм» Курт отважился прокатиться на гигантских американских горках, но когда он сошел с аттракциона, его лицо было белым, как у привидения. Когда Лиланд спросил: «Достаточно?», цвет лица вернулся, и Курт снова побежал на аттракцион. Во время экскурсии по киностудии «Юниверсал» он высунулся из поезда перед акулой из «Челюстей», чем вынудил охранника заорать на его бабушку и дедушку: «Лучше придержите этого маленького белобрысого мальчика, иначе ему откусят голову!» Курт не подчинился приказу и сфотографировал пасть акулы, когда она оказалась в нескольких дюймах от его камеры. Позже, когда машина ехала по пустой дороге, Курт заснул на заднем сиденье, и это была единственная причина, по которой его бабушка и дедушка смогли проскользнуть мимо «Мэджик Маунтин»[26].

Из всех своих родственников ближе всех Курту была бабушка Айрис. Их объединял интерес к искусству и порой некоторая грусть. «Они обожали друг друга, – вспоминала Ким. – Я думаю, что Курт на интуитивном уровне знал, через какой ад ей пришлось пройти». И у Айрис, и у Лиланда было трудное детство, и каждый из них страдал от бедности и ранней смерти своих отцов на работе. Отец Айрис был убит ядовитыми испарениями на целлюлозном заводе Районье; отец Лиланда, который был шерифом округа, погиб от случайного выстрела собственного ружья.

Лиланду тогда было пятнадцать. Он поступил в морскую пехоту и был отправлен на Гуадалканал[27], но после того как Лиланд избил офицера, его отправили в больницу для прохождения психиатрической экспертизы. Он женился на Айрис после выписки, но продолжал бороться с пьянством и гневом, особенно после того, как их третий сын, Майкл, родился умственно отсталым и умер в больнице в возрасте шести лет. «В пятницу вечером отец получал деньги и возвращался домой пьяным, – вспоминал Дон. – Он бил мою маму. Бил меня. Он бил мою бабушку и даже бабушкиного приятеля. В то время это происходило постоянно». Когда Курт повзрослел, Лиланд стал мягче, и его самым серьезным оружием была нецензурная брань.

Когда Лиланд и Айрис были заняты, с ним нянчился кто-нибудь из братьев или сестер Фраденбург – три тети Курта жили в радиусе четырех кварталов. Младший брат Дона, Гэри, также несколько раз оказывался в роли няни, и один раз Курт даже впервые попал в больницу. «Я сломал ему правую руку, – вспомнил Гэри. – Я лежал на спине, а он – у меня на ногах, и я подбрасывал его ногами в воздух». Курт был очень активным ребенком, и родственники удивлялись, что из-за своей беготни он не сломал еще несколько конечностей.

Сломанная рука Курта зажила, и казалось, что травма не мешала ему заниматься спортом. Дон поощрял игру сына в бейсбол почти сразу, как только тот научился ходить, и снабжал его всякими мячами, битами и рукавицами, в которых нуждался маленький мальчик. В детстве Курт считал, что биты больше годятся в качестве ударного инструмента, но, в конце концов, он начал участвовать в спортивных соревнованиях, сперва в своем районе, а затем в организованной игре. В семь лет он попал в свою первую команду Малой лиги. Его отец был тренером. «Он не был лучшим игроком в команде, но и не был самим плохим, – вспоминал Гэри Кобейн. – Мне казалось, что на самом деле Курт не хотел играть. Морально не хотел. Скорее всего, он занимался этим только ради отца».

Бейсбол был примером того, как Курт искал одобрения Дона. «Курт и отец хорошо ладили, когда он был маленьким, – вспоминала Ким, – но Курт был совсем не таким, каким хотелось его отцу».

И Дон, и Венди столкнулись с конфликтом между идеальным ребенком и реальным ребенком. Поскольку у обоих были неудовлетворенные детские потребности, рождение Курта пробудило все их личные ожидания. Дону хотелось настоящих отношений отца и сына, которых у него никогда не было с Лиландом, и он думал, что совместные занятия спортом создадут эту связь. Хотя Курту и нравился спорт, особенно когда отца не было рядом, он интуитивно связывал отцовскую любовь с этим занятием, чем-то, что оставит неизгладимый след на всей его жизни. Курт решил продолжить играть, но делал это исключительно в знак протеста.

Когда Курт учился во втором классе, родители и учитель пришли к выводу, что его бесконечная энергия может быть последствием проблемы со здоровьем. Они обратились к педиатру Курта за консультацией, и тот исключил из его рациона красный краситель номер два[28]. Улучшений не последовало, и родители ограничили Курта в употреблении сахара. Наконец, врач прописал ему риталин[29], который Курт принимал в течение трех месяцев. «Он был гиперактивен, – вспомнила Ким. – Курт прыгал на стены, особенно если ему давали сахар».

Другие родственники предполагают, что Курт мог страдать синдромом дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). Мари вспоминает, как пришла к Кобейнам и увидела Курта, бегающего по окрестностям, стучащего в барабан и орущего во всю глотку. Мари вошла в дом и спросила сестру: «Господи, что он там делает?» «Не знаю, – ответила Венди. – Я не знаю, что сделать, чтобы заставить его остановиться. Я перепробовала все». В то время Венди считала, что Курт таким образом сжигает избыток своей мальчишеской энергии.

Решение начать давать Курту риталин было спорным даже в 1974 году, когда некоторые ученые утверждали, что он вызывает у детей условный рефлекс и увеличивает вероятность аддиктивного поведения в более позднем возрасте; другие, наоборот, считали, что если детей не лечить от гиперактивности, то позже они могут начать заниматься самолечением при помощи запрещенных препаратов. У каждого члена семьи Кобейнов было свое мнение о диагнозе Курта и о том, помог или все же навредил ему тот короткий курс лечения. Позже Курт сказал Кортни Лав, что этот препарат стал важным в его жизни. Лав, которой в детстве также прописали риталин, сказала, что они часто обсуждали эту тему. «Когда ты ребенок и получаешь наркотик, который вызывает у тебя то самое чувство, то куда тебе деваться, когда станешь взрослым? – спрашивала Лав. – Когда ты был ребенком, это дарило эйфорию. Разве это воспоминание не останется с тобой навсегда?»

В феврале 1976 года, всего через неделю после девятого дня рождения Курта, Венди заявила Дону, что хочет развестись. Она объявила об этом в один из будних вечеров и умчалась на своем «Камаро», оставив Дона объясняться с детьми, что ему не особенно удавалось. Несмотря на то что в течение второй половины 1974 года семейные конфликты Дона и Венди заметно участились, ее заявление застало Дона, как и остальных членов семьи, врасплох. Дон впал в состояние отрицания и ушел в себя. Это поведение, которое спустя годы будет скопировано его сыном в переломные времена. Венди всегда была сильной личностью и время от времени впадала в ярость, но Дон был потрясен тем, что она решила разрушить их семью. Ее главная претензия заключалась в том, что Дон постоянно занимался спортом: был судьей и тренером и вдобавок играл в нескольких командах. «В глубине души я не верил, что это может произойти, – вспоминал Дон. – В то время разводы были редкостью. Вот и я не хотел, чтобы это произошло. Она просто захотела уйти».

1 марта Дон съехал и снял комнату в Хокиаме. Он ожидал, что гнев Венди утихнет и их брак удастся спасти, поэтому снял квартиру всего на неделю. Для Дона семья имела очень большое значение, и роль отца первый раз в жизни позволила ему почувствовать себя по-настоящему нужным. «Он был ужасно подавлен разводом», – вспоминал Стэн Таргус, лучший друг Дона. Разрыв был тяжелым, потому что семья Венди обожала Дона, особенно ее сестра Дженис и ее муж Кларк, жившие рядом с Кобейнами. Некоторые из братьев и сестер Венди задавались вопросом, как она будет жить без финансовой поддержки Дона.

29 марта Дону вручили повестку и заявление о расторжении брака. За этим последовало множество юридических документов. Дон часто не отвечал, надеясь, что Венди все-таки передумает. 9 июля он был обвинен в неявке в суд в ответ на ее заявления. В тот же день был заключен окончательный договор, в котором было прописано, что дом переходит в собственность Венди, но Дону был предоставлен залог в размере 6500 долларов, причитающийся ему в случае, если дом будет продан, или когда Венди снова выйдет замуж, или же когда Ким исполнится восемнадцать. У Дона остался его полутонный «Форд»-пикап 1965 года; Венди разрешили оставить семейный «Камаро» 1968 года.

Опекунство над детьми было предоставлено Венди, но Дона обязали выплачивать по 150 долларов в месяц на каждого ребенка в качестве алиментов, плюс покрывать все их медицинские и стоматологические расходы, а также оставили за ним право на обоснованные посещения. Это был обычный суд небольшого городка семидесятых годов, специфика посещения не была прописана, и вся договоренность была неофициальной. Дон переехал к родителям в их трейлер в Монтесано. Он все еще надеялся, что Венди передумает, даже после того, как будут подписаны последние бумаги.

Но ни о чем таком Венди и не думала. Когда она с чем-то покончила, то тут же забывала об этом, и она не могла больше продолжать переживать из-за Дона. Венди быстро сошлась с Фрэнком Фрайничем – красивым портовым грузчиком, который зарабатывал вдвое больше Дона. Кроме того, Фрайнич был склонен к насилию и гневу, и больше всего на свете Венди любила наблюдать за тем, как он изливал свой гнев на Дона. Когда новые водительские права Дона были случайно отправлены по почте в дом Венди, кто-то открыл конверт, натер фекалиями фотографию Дона, запечатал конверт и переслал ему. Это был не развод – это была война, наполненная ненавистью, злобой и кровной местью.

Для Курта это был эмоциональный холокост – ни одно другое событие в его жизни не оказало большего влияния на формирование его личности. Он, как и многие дети, впитал в себя этот развод. Глубина конфликтов его родителей в основном была скрыта от него, и Курт не мог понять причину этого раскола. «Он считал, что это была его вина, и взвалил на себя большую ее часть, – заметила Мари. – Для Курта это было очень тяжело, потому что он видел, как все, во что он верил, – его безопасность, семья и его собственное состояние, – разваливалось у него на глазах. Вместо того чтобы внешне выразить свою боль и горе, Курт замкнулся в себе. В июне того же года Курт написал на стене своей спальни: «Ненавижу маму. Ненавижу папу. Папа ненавидит маму, мама ненавидит папу. И от этого просто очень грустно». Это был мальчик, очень сильно привязанный в детстве к своей семье, и, как написала Мари в своем докладе по домоводству семь лет назад, «он боролся со сном, потому что не хотел их покидать». А теперь его покинули они. Айрис Кобейн однажды описала 1976 год как «год Курта в чистилище».

Курту также было тяжело физически. Мари вспомнила, как он в это время лежал в больнице. Она слышала от матери, что Курт оказался там из-за недоедания. «Я помню, что, когда ему было десять лет, Курт лежал в больнице из-за недоедания», – рассказала Мари. Курт рассказывал своим друзьям, что ему приходилось пить барий и делать рентген желудка. Возможно, то, что считалось недоеданием, было первым симптомом расстройства желудка, которое будет мучить его во взрослой жизни. Его мать страдала болезнью желудка в возрасте двадцати с небольшим лет, вскоре после его рождения, и, когда у Курта впервые начались боли в животе, предполагалось, что это было следствие такого же раздражительного состояния, как и у Венди. Примерно во время развода у Курта тоже непроизвольно подергивались глаза. Семья предположила, что это связано со стрессом, и, вероятно, это так и было.

В то время как родители Курта разводились, его подростковая жизнь, со всеми ее внутренними проблемами, продолжалась. Перед тем как пойти в четвертый класс, Курт начал воспринимать девочек как сексуальные объекты и интересоваться социальным статусом. В июле этого года Курта сфотографировали для Aberdeen Daily World, когда его бейсбольная команда заняла первое место в Лесной лиге Абердина, поставив рекорд из четырнадцати побед и одного поражения. Другим ярким событием лета было то, что он приютил черного котенка, который бродил по окрестностям. Это был первый питомец Курта, и он назвал его Пафф («Дымка»).

Через три месяца после развода Курт изъявил желание жить с отцом. Он переехал в трейлер к Дону, Лиланду и Айрис, но к началу осени отец и сын арендовали свой собственный классический трейлер через дорогу. Курт навещал Венди, Ким и Паффа по выходным.

Жизнь с отцом решила некоторые эмоциональные проблемы Курта – он снова был в центре внимания и единственным ребенком. Дон чувствовал себя достаточно плохо из-за развода, поэтому он компенсировал все материальным способом, купив Курту мини-байк Yamaha Enduro-80, который стал достопримечательностью района. Лайза Рок, жившая в нескольких кварталах, впервые встретила Курта той осенью: «Он был тихим и очень симпатичным парнем. Всегда улыбающимся. Немного застенчивым. Там было поле, где он катался на своем мини-байке, а я ехала рядом с ним на своем велосипеде».

Наблюдение Рок о том, что девятилетний Курт был «тихим», полностью соответствовало описанию его в более зрелом возрасте. Он мог подолгу сидеть в тишине, не испытывая потребности вести светскую беседу. Курт и Лайза родились в один день, и когда им обоим исполнилось по десять, они отпраздновали дни рождения в ее доме. Курт был рад, что он был частью этого праздника, но чувствовал себя неуверенно и неуютно от такого избытка внимания. В четыре года он был бесстрашен, а в десять – на удивление пуглив. После развода родителей Курт был сдержан, всегда ожидая, что другой человек сделает первый шаг.

После развода родителей и с наступлением половой зрелости Курта его отец взял на себя большую ответственность. После школы Курт оставался у бабушки с дедушкой, но, как только Дон возвращался с работы, они проводили остаток дня вместе, и Курт был счастлив делать все, что хотел Дон, даже если это были занятия спортом. После бейсбольных матчей оба Кобейна иногда ужинали вместе в местной солодовой лавке. Этой связью наслаждались оба, но каждый из них не мог не ощущать потери семьи – это словно отрезанная конечность – можно прожить без нее, но всегда будешь о ней помнить. Их любовь друг к другу в тот год была сильнее, чем когда-либо до или после, но и отец, и сын все еще были глубоко одиноки. Боясь потерять отца, Курт попросил его пообещать, что тот больше не женится. Дон пообещал сыну, что так и будет, и сказал, что они всегда будут вдвоем.

Зимой 1976 года Курт перевелся в начальную школу Бикон в Монтесано. Школы тут были меньше, чем в Абердине, и через несколько недель после перевода он обрел популярность, которая раньше ускользала от него, и казалось, что его бесстрашие вернулось. Несмотря на внешнюю самоуверенность, Курт с горечью вспоминал о своих обстоятельствах. «Можно было сказать, что его мучил развод родителей», – вспоминал одноклассник Дэррин Низери.

Осенью 1977 года, к тому времени как Курт перешел в пятый класс, он уже прочно обосновался в Монте – так местные называли этот городок, – и каждый ученик маленькой школы знал его и любил больше остальных.

«Он был симпатичным парнишкой, – вспоминал Джон Филдс. – Смышленым, и все им восхищались». Со своими светлыми волосами и голубыми глазами Курт стал любимчиком девочек. «Определенно, он был одним из самых популярных детей, – заметила Рони Тойра. – Была группа примерно из пятнадцати ребят, которые собирались вместе, и он был важной ее частью. Курт был действительно симпатичным, с белокурыми волосами, большими голубыми глазами и веснушками на носу».

Эта внешняя привлекательность скрывала борьбу за идентичность, которая достигла нового уровня, когда в октябре 1977 года Дон начал ходить на свидания. Курту не понравилась первая женщина, с которой познакомился Дон, поэтому отец бросил ее. Из-за самовлюбленности десятилетнего ребенка Курт не понимал, почему отец так жаждет общения со взрослыми и почему он не был счастлив только с ним одним. В конце осени Дон познакомился с женщиной по имени Дженни Уэстби, которая тоже была разведена и у нее было двое детей: Минди, на год младше Курта, и Джеймс, младше на пять лет. С самого начала ухаживания были семейным делом, и их первым свиданием стала прогулка со всеми детьми вокруг озера Сильвия. Курт был любезен с Дженни и ее детьми, и Дон подумал, что она ему подходит. Так они с Дженни и поженились.

Сначала Курту нравилась Дженни. Она оказывала ему женское внимание, которого ему недоставало. Но положительные чувства Курта к новой мачехе были сведены на нет его внутренним конфликтом: если бы он полюбил ее, то предал бы свою любовь к матери и своей «настоящей» семье. Как и его отец, Курт цеплялся за надежду, что развод – всего лишь временное отступление, наваждение, которое скоро пройдет. Повторный брак отца и теперь уже довольно тесный трейлер разрушили эту иллюзию. Дон был немногословным человеком, и его собственное окружение затрудняло выражение чувств. «Ты же говорил мне, что больше никогда не женишься», – пожаловался Курт Дону. «Ну, знаешь, Курт, все меняется», – ответил отец.

Дженни пыталась достучаться до него, но безуспешно. «Поначалу он был очень привязан ко всем», – вспоминала Дженни. Позже Курт постоянно ссылался на обещание Дона больше не жениться и продолжал замыкаться в себе. Дон и Дженни попытались компенсировать это, сделав Курта центром внимания семьи: он первым открывал подарки, и ему давали свободу действий по хозяйству, но эти маленькие жертвы только усиливали эмоциональную отстраненность Курта. Ему нравилось иногда поиграть со своими сводными братом и сестрой, но он также дразнил их, был безжалостен к Минди из-за ее неправильного прикуса и жестоко передразнивал свою сводную сестру.

На какое-то время ситуация улучшилась, когда семья переехала в собственный дом по адресу Флит-стрит, 413, в Монтесано. У Курта была своя комната с круглыми окнами, что делало ее похожей на корабль. Вскоре после переезда в январе 1979 года Дженни родила еще одного сына, Чэда Кобейна. Теперь двое других детей, мачеха и малыш претендовали на внимание, которое когда-то принадлежало только Курту.

Курт имел полную свободу действий в парках, аллеях и полях Монте. Город был настолько мал, что практически не было необходимости пользоваться общественным транспортом: бейсбольное поле находилось в четырех кварталах, школа – чуть дальше по дороге, а все его друзья – в нескольких минутах ходьбы. В отличие от Абердина, Монте казался чем-то вроде пьесы Торнтона Уайлдера, более простой и дружелюбной Америкой. По средам в доме Кобейнов проводился семейный вечер. Все вместе играли в настольные игры, такие как «Парчиси»[30] или «Монополия», и Курт был в восторге от этих вечеров, как и все остальные.

С деньгами было туго, поэтому большинство каникул семья проводила в походах, но Курт был первым, кто садился в машину, когда они собирались. Его сестра Ким тоже ездила в такие поездки, пока Дон и Венди не поссорились, потому что из-за таких каникул она получала меньше алиментов на ребенка; после этого Ким стала реже видеться с отцом и братом. Курт продолжал навещать мать по выходным, но вместо теплых встреч это превращалось лишь в горькое напоминание о разводе. Венди и Дон были не особо вежливы друг с другом, поэтому поездки в Абердин означали необходимость наблюдать за тем, как его родители сражаются за график встреч. Еще одна печаль постигла его в один из выходных дней: Пафф, его любимый кот, убежал и больше не вернулся.

Как и все дети, Курт был человеком привычки, и ему нравилась структура таких вещей, как семейный вечер. Но даже это маленькое утешение было неоднозначным: он жаждал близости, в то же время опасаясь, что близость приведет к отчужденности в будущем. Курт достиг той стадии полового созревания, когда большинство подростков мужского пола начинают отдаляться от своих родителей, чтобы найти свою собственную индивидуальность. И все же Курт еще оплакивал потерю семейного гнезда, так что отдаление было чревато как бедностью, так и страхом. Он справлялся с этими противоречивыми чувствами, эмоционально отделяя себя от Дона и Венди. Курт говорил себе и своим друзьям, что ненавидит их, и таким сарказмом оправдывал свою отстраненность. Но после целого дня, проведенного с приятелями, и разговоров о том, какие мерзкие у него родители, он снова оказывался участником семейного вечера и был единственным в доме, кто не хотел, чтобы вечерние празднества заканчивались.

Праздники всегда были проблемой. День благодарения и Рождество 1978 года означали, что Курту придется побывать в гостях у полудюжины разных семей. Если его чувства к Дженни были смесью привязанности, ревности и предательства, то чувства к другу Венди, Фрэнку Фрайничу, были чистым гневом. Венди тоже начала сильно пить, и пьянство сделало ее еще более язвительной. Однажды ночью Фрайнич сломал Венди руку – Ким была в доме и стала свидетелем этого инцидента, – и Венди отправили в больницу. Поправившись, она отказалась заявлять на Фрэнка. Ее брат Чак угрожал Фрайничу, но мало кто мог изменить отношение Венди к нему. В то время многие думали, что она осталась с Фрайничем из-за его финансовой поддержки. После развода Венди начала работать клерком в Pearson’s, универмаге в Абердине, но зарплата портового грузчика Фрайнича позволяла им такую роскошь, как, например, кабельное телевидение. До появления Фрайнича Венди так долго не платила по счетам, что ей вот-вот должны были отключить электричество.

Когда Курт был помладше, родители были для него богами, а теперь они стали падшими идолами, ложными богами, и им нельзя было доверять.

Курту в тот год исполнилось одиннадцать, он был маленьким и тощим, но никогда не чувствовал себя таким беспомощным и слабым, как в присутствии Фрайнича. Курт был не в силах защитить свою мать. Напряжение от наблюдения за этими боями заставляло его опасаться за ее жизнь и, вероятно, за свою. Он одновременно жалел свою мать и ненавидел ее за то, что был вынужден ее жалеть. Когда Курт был помладше, родители были для него богами, а теперь они стали падшими идолами, ложными богами, и им нельзя было доверять.

Эти внутренние конфликты начали проявляться в поведении Курта. Он ругался со взрослыми, отказывался выполнять домашние задания и, несмотря на свой маленький рост, стал задирать другого мальчика так сильно, что пострадавший отказывался заходить в класс. В это оказались вовлечены учителя и родители, и все удивлялись, почему такой милый мальчик вдруг стал настолько мерзким.

В конце концов Дон и Дженни отвели Курта к психологу. Была предпринята попытка семейной терапии, но Дон и Венди так и не смогли прийти на встречу вместе. Однако терапевт провел несколько сеансов, беседуя с Куртом. Он пришел к выводу, что Курту нужна одна семья. «Нам сказали, что если Курт собирается быть с нами, то мы должны получить законную опеку, чтобы он знал, что мы принимаем его как часть нашей семьи, – вспоминала Дженни. – К сожалению, все это привело к еще большим спорам между Доном и Венди, поскольку им пришлось обсуждать это».

Дон и Венди развелись несколько лет назад, но их гнев друг к другу не утихал и даже, наоборот, усилился из-за детей. Это была тяжелая весна для Венди: ее отец, Чарльз Фраденбург, умер от внезапного сердечного приступа через десять дней после своего 61-го дня рождения. Мать Венди, Пегги, всегда была затворницей, и Венди беспокоилась, что это событие усилит отчуждение ее матери. Странное поведение Пегги, возможно, стало результатом ужасного инцидента в детстве: когда ей было десять лет, отец Пегги ударил себя ножом в живот на глазах у своей семьи. Джеймс Ирвинг выжил после этой попытки самоубийства и был помещен в ту же Вашингтонскую психиатрическую клинику, где позже проходила шоковую терапию актриса Фрэнсис Фармер. Через два месяца он умер от своей первоначальной травмы: когда рядом не было никого из персонала больницы, он вскрыл свои колотые раны. Как и многие семейные трагедии, психическое заболевание прадеда Курта обсуждалось лишь шепотом.

Но даже несчастье семьи Фраденбург не смогло объединить Дона и Венди в общем горе. Их споры о Курте, впрочем, как и любые другие разговоры, закончились ссорой. Венди наконец подписала документ, который гласил: «Дональд Лиланд Кобейн несет полную ответственность за уход, поддержку и содержание указанного ребенка». 18 июня 1979 года, за три недели до трехлетней годовщины развода Дона и Венди, Дону была предоставлена законная опека над Куртом.

Глава 3

Зануда месяца

Монтесано, Вашингтон

Июль 1979 – март 1982

Его любимое блюдо и напиток – это пицца и кола. Его любимое слово – «прощаю».

– Очерк в Puppy Press

В сентябре 1979 года Курт пошел в седьмой класс средней школы Монтесано. Это был важный этап, и школа стала играть все большую роль в его жизни. Курт начал заниматься музыкой в пятом классе, а к седьмому уже играл на барабанах со школьным оркестром – достижение, которое он старался преуменьшить перед друзьями, одновременно наслаждаясь им. По большей части Курт учился и практиковался в духовом оркестре или на барабанах в маленьком ансамбле, изучая малый барабан и басовый барабан для таких песен, как Louie, Louie и Tequila. Оркестр Монте выступал редко – в основном они играли на собраниях или баскетбольных матчах, – но Курт был неотъемлемой частью любого мероприятия, где бы они ни выступали.

Руководитель группы Тим Нельсон вспоминал его как «обычного, заурядного студента музыкального класса. Курт не был особо выдающимся, но и не был плох». В том году его сфотографировали для ежегодника Монтесано Sylvan, играющим на собрании на малом барабане. У Курта была стрижка «паж», и он немного походил на молодого Брэда Питта. Его одежда всегда была опрятной – стандартный наряд включал в себя расклешенные джинсы Hash, полосатую регбийную рубашку Izod и спортивные кроссовки Nike. Курт одевался так же, как и все остальные двенадцатилетние дети, хотя и был немного низковат и мелковат для своего возраста.

Как одного из самых популярных детей в школе его кандидатуру выбрали для очерка в студенческой газете Puppy Press для выпуска 26 октября 1979 года. Статья вышла под заголовком «Зануда месяца» и сообщала:

Курт учится в седьмом классе в нашей школе. У него светлые волосы и голубые глаза. Он думает, что школа отличная. Любимый урок Курта – оркестр, а любимый учитель – мистер Хепп. Его любимая еда и напиток – пицца и кола. Любимая фраза – «прощаю». Его любимая песня – Don’t Bring Me Down группы E. L. O., а любимая рок-группа – Meatloaf. Его любимое телешоу – «Такси», а любимый актер – Берт Рейнольдс.

«Прощаю», которое произносил Курт, было язвительным ответом на «Прошу прощения» Стива Мартина. Это соответствовало его ироническому, саркастическому чувству юмора, которое включало в себя перестановку фраз или постановку абсурдных риторических вопросов – представьте себе подростка Энди Руни. Типичной из этих шуток была та, когда он кричал на костер: «Как можно портить отличный костер этим дымом?» Когда Курт был маленьким мальчиком, его метод выживания в подростковой мужской культуре состоял в том, чтобы при помощи шуток уходить от конфликтов и унижать любого мучителя своим превосходным интеллектом.

Курт часами смотрел телевизор. Это было настоящее сражение с Доном и Дженни. Они хотели ограничить ему время просмотра телевизора, но Курт умолял и кричал, что хочет больше. Ему отказывали в этой прихоти, и тогда он просто навещал своего лучшего друга Рода Марша, который жил в квартале от Курта, и смотрел телевизор там. Хотя Saturday Night Live шло уже после того, как он ложился спать, он редко пропускал неделю, и в следующий понедельник в школе имитировал все лучшие пародии. Курт также сделал отличную пародию на Латку, персонажа Энди Кауфмана в «Такси».

Прошлым летом Курт выбыл из Малой лиги, но, когда пришла зима, он вошел в юношескую команду по борьбе, которая нравилась его отцу. Дон присутствовал на каждом матче и бесконечно расспрашивал Курта о его успехах. Тренером был Киничи Канно, преподаватель рисования в Монте, и Курт вступил в команду, чтобы проводить больше времени с Канно, а не ради борьбы.

В Канно Курт нашел пример для подражания, который поощрял его творчество, и он стал любимым учеником Канно. Один из рисунков Курта был опубликован на обложке Puppy Press в тот Хэллоуин. На ней был изображен бульдог, талисман Монтесано, вытряхивающий в конуру содержимое рождественского мешка. В типичной для Кобейна манере он спрятал банку пива среди конфет. В тот год на рождественской открытке Курт нарисовал карандашом и чернилами портрет маленького мальчика, который пытался ловить рыбу, но зацепился крючком за спину, – рисунок был так же хорош, как и большинство открыток Hallmark. Как вспоминала одноклассница Никки Кларк, работы Курта «всегда были очень хороши». Канно никогда не приходилось помогать ему, поскольку он создавал впечатление продвинутого ученика. «Даже когда он не был в художественном классе, – вспоминала Кларк, – у Курта всегда под рукой была ручка. На каждом уроке он не переставая рисовал».

Его каракули в основном были изображением автомобилей, грузовиков и гитар, но Курт также начал создавать свою собственную грубую порнографию. «Однажды он показал мне свой набросок, – вспоминал одноклассник Билл Бургхардт, – и это был совершенно реалистичный рисунок вагины. Я спросил его, что это, и он засмеялся». В то время Курт никогда не видел вагину вблизи, разве что в книгах или журналах для взрослых, которыми обменивались мальчики. Еще одной его специализацией был Сатана, фигуру которого он рисовал в своем блокноте во время каждого урока.

Рони Тойра была подружкой Курта в седьмом классе, но это была невинная первая влюбленность, которая не переросла во что-то серьезное. Он подарил ей свой рисунок, чтобы скрепить их союз. «В школе были или явно неблагополучные дети, или изгои, но он не был одним из них, – сказала Рони. – Единственное, что отличало Курта от других, – это то, что он был тише, чем большинство детей. Он не был необщительным, просто был молчаливым».

Дома он вел себя как угодно, только не тихо, громко возмущаясь тем, что, по его мнению, было несправедливым отношением со стороны Дона или Дженни. Немногие вторые браки с детьми когда-либо складывались идеально, но этот всегда существовал на хрупкой основе, и проблемы любимчиков и справедливости будут постоянно преследовать семью. Претензии Курта обычно приводили к ссорам между Доном и Дженни или же усиливали злобу его родителей, которая продолжала кипеть из-за вопросов встреч и содержания детей. Дон жаловался, что Венди заставляла Ким звонить, как только его чек с алиментами задерживался на день.

Ближе к концу седьмого класса позвонила школьная медсестра и сказала, что пропорции Курта, по их мнению, граничат со сколиозом или искривлением позвоночника. Дон и Дженни отвели Курта к врачу, и после тщательного осмотра врач определил, что Курт не страдает этим заболеванием – просто у него были более длинные руки, чем у большинства детей его комплекции, из-за чего первоначальные измерения казались искаженными. Но это не успокоило Венди. Через семейную систему общения, которая напоминала плохую версию детской игры в испорченный телефон, она услышала, что у Курта сколиоз. Она была шокирована тем, что Дона это совершенно не беспокоит, и тем, что Курт не в гипсовом корсете. Курт решил поверить в диагноз своей матери и в последующие годы утверждал, что у него был «незначительный сколиоз в средней школе». Хотя его утверждение расходится с фактами, Курт использовал его как еще один пример того, как подвел его отец.

Как и многие дети после развода, Курт мастерски натравливал одного родителя на другого. В 1980 году Венди работала в Монте в офисе окружного уполномоченного, и Курт часто навещал ее после школы, хотя бы для того, чтобы сообщить о новых пытках, которым подвергли его Дон или Дженни. Когда дела у Курта в Монте пошли хуже некуда, он надеялся, что Венди примет его обратно. Но у его матери в то время были свои проблемы с Фрэнком Фрайничем. Она сказала Ким, что боится. Если Курт увидит разлады в ее доме, то может стать геем. Много лет спустя, когда Курт заговорил об этом с Венди и Ким, мама сказала ему: «Курт, ты даже не представляешь, что это такое. Вы бы попали в колонию для несовершеннолетних или в тюрьму».

Одна из постоянных жалоб Курта Венди заключалась в том, что дети Дженни пользовались большим уважением в семье. Когда бывший муж Дженни дарил подарки Минди и Джеймсу, Курт начинал ревновать. Курт полагал, что любая дисциплина, которую ему предписывали, была связана с тем, что он не был биологическим ребенком Дженни. Он говорил своим друзьям, что ненавидит Дженни, жаловался на ее стряпню и утверждал, что она ограничивает количество газировки, которую ему разрешено пить. Он утверждал, что Дженни «слышит, как открывается банка Pepsi, находясь на расстоянии в три комнаты от него», а на обед ему разрешали «только два куска ветчины Carl Buddig на бутерброд и два печенья от Grandma’s Cookies».

Лиланд Кобейн читал Дону лекцию о том, что он также находил отношение к Курту предвзятым: «На столе могут лежать фрукты, и Минди или Джеймс могут подойти и взять яблоко и начать его есть. А как только Курт пойдет и возьмет одно яблоко, то Дженни тут же устроит ему за это головомойку». Лиланд предположил, что Дон так боялся, что Дженни бросит его, как это сделала Венди, что встал на сторону Дженни и ее детей. Дон признал, что дисциплина была большей проблемой для Курта, чем для детей Дженни, но утверждал, что это было из-за личности Курта, а не из-за предвзятого отношения. Дон и вправду боялся, что Дженни уйдет от него, если Курт станет доставлять слишком много хлопот: «Я боялся, что дело дойдет до “или уходит он, или она”, и я не хотел ее терять».

С возрастом отношения Курта с братьями и сестрами становились все более гармоничными. Он обожал своего единокровного брата Чэда, потому что любил детей. Курт бил Минди, но в то же время, когда не было занятий в школе, он целый день играл с ней. И все же, когда одноклассники говорили о его семье – некоторые из приятелей Курта считали Минди хорошенькой, – он быстро поправлял их, если кто-то называл ее «сестрой». Курт описывал Минди своим друзьям как «не мою сестру, а дочь новой жены моего отца», произнося эти слова так, словно она была мучением, которое ему приходилось терпеть.

С Джеймсом они ладили лучше, возможно, потому, что Курт никогда не был в тени младшего ребенка. Когда мальчик, который был подающим в одной из бейсбольных команд Курта, ударил Джеймса, то он вмешался и даже угрожал нападавшему. Они также разделяли интерес к кино. Летом семья отправлялась в кинотеатр для автомобилистов с двумя экранами. Дон и Дженни брали по машине, затем парковали одну из них с детьми перед фильмом с рейтингом PG[31], в то время как сами смотрели фильм для взрослых на другом экране. Курт научил Джеймса, что вместо того, чтобы смотреть очередную комедию Дона Ноттса[32], они могли бы пойти в туалет и посмотреть фильм для взрослых, стоя рядом со стоянкой. Например, «Тяжелый металл»[33], который так любил Курт. Ему нравилось пересказывать своему младшему сводному брату фильмы, которые он уже видел. В прошлом году он смотрел «Близкие контакты третьей степени»[34] и мог воспроизвести все диалоги из фильма. «За ужином он играл со своим картофельным пюре и придавал ему форму горы из того фильма», – вспоминал Джеймс.

В 1981 году, в четырнадцать лет, Курт начал снимать свои собственные короткометражные фильмы, используя камеру Super-8 своих родителей. Одной из его первых постановок была тщательно продуманная «Война миров» Орсона Уэллса[35], в которой инопланетяне – в исполнении фигур, вылепленных Куртом из глины, – приземлялись на заднем дворе Кобейнов. Он показал Джеймсу этот фильм с инопланетянами, пытаясь убедить младшего брата, что в их дом вторглись чужаки. Другой фильм, снятый им в 1982 году, показывает гораздо более темную сторону его психики: Курт назвал его «Курт совершает кровавое самоубийство», и в нем он, играя на камеру, которую держит Джеймс, притворяется, что режет свои запястья краем разорванной банки из-под газировки. Фильм полон спецэффектов, фальшивой крови, и Курт драматически разыгрывает свою собственную финальную сцену смерти в манере, которую он, должно быть, видел в немом фильме.

Этот ужасный фильм еще больше оправдал опасения родителей о темной стороне Курта, которую они видели внутри него. «Что-то было не так, – говорила Дженни, – что-то было не так с его мыслительным процессом с самого начала, что-то ненормальное». Курт мог спокойно обсуждать события, которые у большинства мальчишек вызывают кошмары: убийства, изнасилования, самоубийства. Он был не единственным подростком в истории, который поднял тему самоубийства, но то, как бесцеремонно он шутил по этому поводу, казалось его друзьям странным. Однажды они с Джоном Филдсом шли домой из школы, и Филдс сказал Курту, что тот должен стать художником, но Курт небрежно объявил, что у него есть другие планы на жизнь. «Я собираюсь стать музыкантом-суперзвездой, покончить с собой и уйти в зените славы», – сказал он. «Курт, это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышал. Не говори так», – ответил Филдс. Но Курт был непреклонен: «Нет, я хочу быть богатым и знаменитым и покончить с собой, как Джими Хендрикс». Ни один из мальчиков не знал в то время, что смерть Хендрикса вовсе не являлась самоубийством. Филдс был не единственным другом Курта из Монте, который рассказал подобную историю. Полдюжины других знакомых рассказывают схожие версии одного и того же разговора, всегда с одним и тем же мрачным исходом.

То, что Курт в четырнадцать лет равнодушно говорил о самоубийстве, никого в семье не удивляло. Двумя годами ранее двоюродный дедушка Курта, 66-летний Берл Кобейн, старший брат Лиланда, взял револьвер 38-го калибра и выстрелил себе в живот и в голову. Тело обнаружил Лиланд. Ходили слухи, что Берлу вот-вот предъявят обвинение в сексуальном домогательстве. Берл не был так близок с семьей, как другие дяди Курта, но Курт постоянно говорил об этом со своими друзьями. Он небрежно шутил, что его дядя «покончил с собой из-за смерти Джима Моррисона», хотя Моррисон скончался десять лет назад.

То, что было лишь шуткой для Курта, стало сокрушительным ударом для Лиланда. За год до самоубийства Берла, в 1978 году, брат Лиланда Эрнест умер от кровоизлияния в мозг. Хотя смерть Эрнеста в 57 лет официально не считалась самоубийством, она наступила после того, как его предупредили, что он умрет, если и дальше продолжит пить. Он упорствовал и в конце концов упал с лестницы, что вызвало аневризму, которая и убила его.

Это были не единственные смерти, которые повлияли на Курта. Когда он учился в восьмом классе, возле одной из начальных школ повесился мальчик из Монтесано. Курт его знал – это был брат Билла Бургхардта. Курт, Бургхардт и Род Марш обнаружили труп, висящий на дереве, когда шли в школу, и они стояли и смотрели на него в течение получаса, пока сотрудники школы, наконец, не прогнали их. «Это была самая гротескная вещь, которую я когда-либо видел в своей жизни», – вспоминал Марш. Из-за истории семьи Курта и этого случая самоубийство стало понятием и словом, которое больше не являлось неприличным. Наоборот, это было просто частью его окружения, как алкоголизм, бедность или наркотики. Курт сказал Маршу, что у него «гены самоубийцы».

Эксперименты Курта с наркотиками начались в восьмом классе, когда он начал курить и употреблять вещества. Курт стал курить на вечеринках, потом с друзьями и, наконец, стал ежедневно курить один. К девятому классу он уже был законченным наркоманом. Дурь в Монте была дешевой и доступной, по большей части местной. Это помогло Курту забыть о домашней жизни. То, что начиналось как социальный ритуал, стало его избранным анестетиком.

В то время, когда Курт начал употреблять наркотики, он стал регулярно пропускать занятия. Когда они с друзьями прогуливали школу, то покупали наркотики или крали выпивку из бара чьих-нибудь родителей. Но Курт начал прогуливать школу один или ходить в школу, но уходить сразу после первого урока. Он все реже виделся со своими друзьями и казался отчужденным от всего, кроме собственного гнева. Тревор Бриггс столкнулся с Куртом в канун Нового, 1980 года, когда тот сидел один в парке в Монте, раскачиваясь на качелях и что-то насвистывая. Тревор пригласил Курта в дом своих родителей, и они вдвоем накурились, смотря по телевизору Дика Кларка[36]. Год закончился тем, что их обоих стошнило от чрезмерного количества выкуренного самосада.

То, что всего пару лет назад казалось идеальным местом, чтобы ходить в школу (имеется в виду город), вскоре стало для Курта своего рода тюрьмой. В разговорах с друзьями он теперь критиковал Монте так же, как и своих родителей. Прочитав книгу Харпер Ли «Убить пересмешника», он объявил ее точным описанием города. К началу 1981 года начал появляться, или, точнее, не появляться, другой Курт: он проводил все больше времени в уединении. В доме на Флит-стрит он переехал в перестроенную спальню в подвале. Курт сказал своим друзьям, что, по его мнению, этот переезд стал изгнанием. В своей подвальной комнате Курт проводил время с пинбольным автоматом Montgomery Ward, подаренным ему на Рождество, стереосистемой, которую ему отдали Дон и Дженни, и стопкой альбомов. В коллекцию пластинок входили Элтон Джон, Grand Funk Railroad[37] и Boston[38]. Любимым альбомом Курта в тот год был Evolution группы Journey.

Его конфликты с Доном и Дженни достигли критической точки. Все их попытки вовлечь его в семейную жизнь с треском провалились. Он начал бойкотировать семейные вечера и, чувствуя себя внутренне покинутым, решил и внешне покинуть свою семью. «Мы делали за него работу по дому, обычная работа, но он не делал ее, – вспоминал Дон. – Мы попытались подкупить его карманными деньгами, но, если он не выполнял определенных обязанностей по дому, приходилось вычитать за это часть суммы. Курт отказывался что-либо делать. Все закончилось тем, что он задолжал нам деньги. Он становился агрессивным, хлопал дверьми и убегал в свою подвальную комнату». А еще у него, кажется, стало меньше друзей. «Я заметила, что некоторые из его друзей отдаляются от него, – сказала Дженни. – Курт проводил больше времени дома, но и тогда он не был с нами. Казалось, что Курт стал гораздо более замкнутым. Он был тихим и угрюмым». Род Марш вспомнил, что в том году Курт убил соседского кота. В этом эпизоде подросткового садизма, который будет разительно отличаться от его взрослой жизни, он заманил еще живое животное в дымоход своих родителей и смеялся, когда оно умирало и воняло на весь дом.

В сентябре 1981 года Курт начал свой первый год обучения в старших классах в Монтесано. Той осенью, в попытке адаптироваться, он оказался в футбольной команде. Он одержал первую победу, несмотря на свой маленький рост, – свидетельство того, насколько крошечной была школа Монтесано. Курт тренировался в течение двух недель, но затем бросил, жалуясь на то, что это слишком трудно. В том году он также стал членом легкоатлетической команды. Учитывая его телосложение, Курт бросал диск с удивительным мастерством, и тот улетал на целых 200 ярдов[39]. Он ни в коем случае не был лучшим спортсменом в команде, Курт пропустил много тренировок, но он был одним из самых быстрых парней и даже попал на общую фотографию команды для ежегодника.

* * *

В феврале того же года в какой-то момент дядя Чак сказал Курту, что на его четырнадцатый день рождения он может получить велосипед или электрогитару. Для мальчика, который рисовал рок-звезд в своем блокноте, выбор был очевиден. Курт уже уничтожил гавайскую гитару Дона: он разобрал ее на части, чтобы узнать, как она устроена. Гитара, которую купил ему Чак, была ненамного лучше: дешевая подержанная японская модель. Она часто ломалась, но для Курта это был воздух, которым он дышал. Не зная, как натянуть струны, он позвонил тете Мари и спросил, как их натянуть в алфавитном порядке. Как только Курт все сделал, то начал постоянно играть на ней и даже носил в школу, чтобы похвастаться. «Все расспрашивали его об этой гитаре, – вспоминал Тревор Бриггс. – Я увидел Курта с гитарой на улице, и он сказал мне: «Даже не проси меня поиграть на ней, она сломана». Это не имело значения – это был не просто инструмент, это была его индивидуальность.

Занятия спортом также были частью его личности. Курт продолжал заниматься борьбой, продвигаясь, как первокурсник, в университетскую команду. «Бульдоги Монтесано» выиграли чемпионат лиги в том году, установив рекорд в двенадцать побед и три поражения, хотя Курт не приложил к этому особых усилий. Он начал пропускать все больше тренировок и матчей, и в университетской команде его рост стал огромным недостатком. Отношение к юниорской команде двумя годами ранее превратило борьбу в забавный способ подраться. Университетская команда, напротив, была крайне серьезно настроена, и тренировки обязывали бороться с парнями, которые мгновенно прижимали его. В конце сезона Курт попал на командный снимок, надев полосатые носки до колен – среди тяжеловесов команды он больше походил на тренера, чем на члена команды.

Именно на университетском борцовском ринге Курт устроил одну из своих величайших битв с отцом. В день матча за звание чемпиона, как рассказывал Курт, он вышел на ринг, намереваясь послать сообщение Дону на дешевые места открытой трибуны. Как позже Курт описал это Майклу Азерраду[40]: «Я ждал свистка, глядя Дону прямо в глаза, а затем мгновенно замкнулся – я сложил руки вместе и позволил парню уложить меня на пол». Курт заявил, что делал это четыре раза подряд, и каждый раз его тут же прижимали к полу, и Дон разозлился и ушел. Дон Кобейн утверждал, что эта история – ложь. Одноклассники Курта не помнят этого и уверяют, что любой, кто намеренно проиграл, был бы отвергнут или избит товарищами по команде. Но Лиланд Кобейн помнил, как Дон рассказывал ему эту историю после матча, говоря: «Этот маленький говнюк просто лежал там. Он даже не сопротивлялся».

«Я собираюсь стать музыкантом-суперзвездой, покончить с собой и уйти в зените славы», – сказал Курт.

Курт был мастером преувеличивать, высказывая эмоциональную, а не фактическую правду. Скорее всего, Курт имел дело с более сильным противником и решил не сопротивляться, чего было достаточно для того, чтобы разозлить его отца-перфекциониста. Но рассказ Курта об этой истории и его описание взгляда, который промелькнул между ним и отцом, свидетельствуют о том, насколько сильно ухудшились их отношения за шесть лет после развода. Когда-то они проводили вместе каждый свободный час, и в тот день, когда Дон купил мини-байк, Курт никого так сильно не любил, как своего отца. Чуть дальше по улице от школы Монтесано был ресторан, где они обычно сидели вдвоем, как единое целое, как настоящая семья, и тихо ужинали вместе, слившись в своем одиночестве. Маленький мальчик, который хотел только провести остаток своей жизни с отцом, и отец, который хотел просто, чтобы кто-то относился к нему с любовью, которая никогда не угаснет. Но шесть лет спустя отец и сын сошлись в битве титанов, и ни один из них не чувствовал, что может позволить себе проиграть. Курт крайне нуждался в отце, а Дон нуждался в том, чтобы сыну его не хватало, но ни один из них не мог этого признать.

Это была трагедия шекспировских масштабов. Как бы далеко Курт ни отходил от борцовского мата, краем глаза он всегда смотрел прямо на отца, или, точнее, на его призрак, поскольку их отношения с отцом после этого инцидента были для Курта фактически мертвы. Почти через десять лет после своего поражения в борьбе на первом курсе Курт выпалил горькую фразу в песне под названием Serve the Servants – еще один ход в его бесконечной схватке с величайшим противником: «Я очень старался, чтоб у меня был отец, но вместо этого был просто папа»[41].

Глава 4

Мальчик с сосиской Prairie Belt

Абердин, Вашингтон

Март 1982 – март 1983

Не бойся ожесточенно спорить, просто приложи усилия.

– Из комикса «познакомьтесь с Джимми, мальчиком с сосиской Prairie Belt»

Это было его решением – в марте 1982 года Курт оставил дом 413 по Флит-стрит, вместе с опекой своих отца и мачехи. Следующие несколько лет Курту предстояло провести, слоняясь по метафорической глуши Грейс-Харбор. Хотя за тот год он сделает всего две остановки длиной в год, в течение следующих четырех лет он будет жить в десяти разных домах, в десяти разных семьях и ни в одной из них не будет чувствовать себя как дома.

Его первой остановкой была знакомая территория трейлера его дедушки и бабушки по отцовской линии на окраине Монтесано. Оттуда он каждое утро ездил на автобусе до Монте, что позволило ему продолжить учебу в той же школе и классе, но даже его одноклассники знали, что этот период был для Курта трудным. У бабушки с дедушкой он пользовался сочувствием любимой Айрис, и бывали моменты, когда они с Лиландом были по-настоящему близки, но большую часть времени он проводил один. Это был еще один шаг к большему, абсолютному одиночеству.

Однажды он помог своему деду смастерить кукольный домик ко дню рождения Айрис. Курт помогал методично скреплять миниатюрную кедровую черепицу на крыше строения. Из того, что осталось, Курт наспех сделал шахматы. Он начал с того, что начертил на дереве контуры фигурок, а затем старательно вырезал их ножом. Посреди этого процесса дед показал Курту, как работать лобзиком, а затем оставил пятнадцатилетнего мальчика наедине с его собственными инструментами, наблюдая из-за двери. Мальчик посмотрел на деда, ожидая одобрения, и Лиланд сказал ему: «Курт, ты молодец».

Но Лиланд не всегда говорил такие теплые слова, и Курт снова оказался в той же самой ситуации отца и сына, через которую он прошел с Доном. Лиланд спешил приправить свои указы Курту критикой. В защиту Лиланда можно сказать, что Курт действительно мог достать кого угодно. В подростковом возрасте он постоянно испытывал его на прочность, и никто из взрослых не имел абсолютной власти над ним; в конце концов Курт измотал своих стариков. У его семьи сложился образ упрямого и своевольного мальчика, которому было неинтересно слушать взрослых или работать. Раздражительность, казалось, была неотъемлемой частью его натуры, как и лень. Чего не скажешь об остальных членах его семьи – даже младшая сестра Ким развозила газеты, чтобы помогать оплачивать счета. «Курт был ленив, – вспоминал его дядя Джим Кобейн. – То ли потому, что он был типичным подростком, то ли потому, что был подавлен, никто не знает».

Летом 1982 года Курт уехал из Монтесано к дяде Джиму в Южный Абердин. Его дядя был удивлен, что на него возложили такую ответственность. «Я был потрясен, что они позволили ему жить со мной, – вспоминал Джим Кобейн. – В то время я курил и не обращал внимания на его потребности, не говоря уже о том, чем, черт возьми, я занимался». По крайней мере, по своей неопытности Джим не был деспотичным педантом. Он был на два года младше своего брата Дона, но более продвинутый и с большой коллекцией пластинок: «У меня была очень хорошая стереосистема и много пластинок Grateful Dead, Led Zeppelin и The Beatles. И я заводил эту штуку погромче». Самая большая радость Курта за те месяцы, что он провел с Джимом, заключалась в модернизации усилителя.

У Джима и его жены была маленькая дочка, и из-за довольно скромных размеров жилплощади они вскоре попросили Курта уехать. После этого Курт жил у братьев и сестер Венди. «Курт передавался от родственника к родственнику», – вспоминал Джим. Он был типичным безнадзорным ребенком. Курт ладил со своими дядями и тетями лучше, чем с родителями, но проблемы отсутствия авторитета преследовали его. Его дяди и тети были менее строгими, но в более спокойных семьях было меньше попыток структурировать семейное единство. У его родственников были свои собственные проблемы и трудности – для него не было места ни в физическом, ни в эмоциональном плане, и Курт это знал.

Он провел несколько месяцев со своим дядей Чаком, где начал брать уроки игры на гитаре. Чак играл в группе с парнем по имени Уоррен Мейсон, одним из самых горячих гитаристов в гавани. Всякий раз, когда они репетировали в доме Чака, – на этих репетициях всегда были наркотики и бутылка «Джека Дэниелса», – Курт наблюдал из-за угла, глядя на Уоррена, словно голодающий на сэндвич с фрикадельками. Однажды Чак спросил Уоррена, не хочет ли тот научить мальчика игре на гитаре, и Курт начал свое официальное музыкальное образование.

Когда Курт рассказывал эту историю, то говорил, что взял всего один или два урока и за это короткое время научился всему, что ему нужно было знать. Но Уоррен вспоминал, что обучение растянулось на несколько месяцев, а Курт был серьезным студентом, который пытался быть максимально старательным. Первое, с чем пришлось столкнуться Уоррену, была гитара Курта. Она больше подходила для демонстрации в школе, чем для игры. Уоррен нашел Курту Ibanez за 125 долларов. Сами уроки стоили 5 долларов за полчаса. Уоррен задал Курту вопрос, который задавал всем своим молодым студентам: «Какие песни ты хочешь выучить?» «Stairway to Heaven», – ответил Курт. Он уже умел играть грубую версию Louie, Louie. Они работали над Stairway, а затем перешли к Back in Black группы AC/DC. Уроки закончились, когда плохие оценки заставили его дядю пересмотреть послеобеденный досуг Курта.

Два месяца своего второго года обучения Курт продолжал ходить в школу в Монте, но затем перевелся в абердинскую старшую школу Уэзервакс. Это была та же самая школа, которую окончили его мать и отец, но, несмотря на семейные корни и близость к дому матери – всего в десяти кварталах, – Курт был там чужаком. Построенная в 1906 году, Уэзервакс простиралась на три городских квартала с пятью отдельными зданиями, и в классе Курта было 30 учеников – в три раза больше, чем в Монте. В Абердине Курт очутился в школе с четырьмя фракциями – травокуры, спортсмены, выпускники дорогих частных подготовительных школ и ботаники – и поначалу не вписывался ни в одну из них. «Абердин был полон группировок, – заметил Рик Миллер, еще один мальчик из Монте, перешедший в Уэзервакс. – Никто из нас по-настоящему никого не знал. Даже если бы Абердин был Хиксвиллом по сравнению с Сиэтлом, он все равно был бы на шаг вперед от Монте. Мы никогда не могли понять, куда вписываемся». Смена школы на втором курсе была бы трудной даже для большинства хорошо приспособленных подростков; для Курта она была мучительной.

В то время как в Монте он был популярен – выпускник частной школы в своих рубашках Izod, да еще и спортсмен, – в Абердине Курт был аутсайдером. Он поддерживал отношения со своими друзьями из Монте, но даже несмотря на то, что он видел своих приятелей почти каждые выходные, его чувство одиночества усилилось. Его спортивных навыков было недостаточно, чтобы стать популярным в большой школе, поэтому он бросил спорт. В сочетании с собственной неуверенностью в себе из-за разбитой семьи и кочевого образа жизни его отчуждение от мира продолжалось. Позже Курт часто рассказывал истории о том, как его избивали в Абердине, и о том, как он постоянно страдал от рук неотесанных старшеклассников. Однако его одноклассники в Уэзерваксе не помнят подобных инцидентов – Курт преувеличил эмоциональную изоляцию, которую испытывал, превратив ее в выдуманные истории о физическом насилии.

В его занятиях была по крайней мере одна благодать: у Уэзервакса была отличная программа по рисованию, и на этом уроке Курт продолжал делать успехи. Его учитель Боб Хантер находил его выдающимся учеником: «Он обладал и способностью рисовать, и большим воображением». Хантер позволял своим студентам слушать радио во время работы – он сам был художником и музыкантом – и поощрял их к творчеству. Для Курта Хантер был идеальным учителем, и, как и мистер Канно, он оказался одним из немногих образцов для подражания, на которые мальчик мог равняться.

В тот первый год в Уэзерваксе Курт изучал промышленный дизайн и полиграфию, пятый и шестой периоды. Эти два 50-минутных занятия, проходившие сразу после обеда, были единственным временем, когда он был уверен, что точно будет в школе. Мастерство Курта впечатляло Хантера и временами шокировало его одноклассников. Для задания нарисовать карикатуру Курт изобразил Майкла Джексона, поднявшего одну руку в перчатке, а другой державшегося за промежность. Во время другого урока классу было предложено показать объект и как он развивается: Курт изобразил сперматозоид, превращающийся в эмбрион. Его навыки рисования были превосходны, но его извращенный ум был тем, что привлекало внимание его одноклассников. «Этот сперматозоид шокировал всех нас», – вспоминала одноклассница Тереза Ван Кэмп. Это было совершенно другое мышление. Люди начали говорить о нем, задаваясь вопросом: «О чем он думает?» Когда Хантер сказал Курту, что иллюстрация Майкла Джексона, скорее всего, не подходит для показа в школьных залах, то вместо этого он нарисовал нелестную иллюстрацию Рональда Рейгана с лицом, похожим на изюм.

Курт всегда рисовал с одержимостью, но теперь при помощи Хантера он начал воображать себя художником. Его каракули стали частью образования. Курт был искусен в рисовании комиксов и таким образом впервые начал изучать искусство повествования. Одним из повторяющихся комиксов этого периода были приключения Джимми, «мальчика с сосиской Prairie Belt», названного в честь мясных консервов. Эти истории описывали болезненное детство Джимми – плохо завуалированного Курта, – который был вынужден терпеть строгих родителей. Одна полноцветная версия с множеством рисунков не очень тонко раскрывала историю конфликтов Курта с отцом. На первом рисунке персонаж-отец поучает Джимми: «Это масло грязное. Я чувствую в нем запах бензина.

Дай мне 9-миллиметровый гаечный ключ, ты, паршивый маленький урод. Если ты собираешься жить здесь, то ты будешь жить по моим правилам, а они так же серьезны, как и мои усы. Честность, верность, преданность, честь, доблесть, строгая дисциплина, Бог и страна – вот что делает Америку номером один». На другой серии рисунков изображена мать, кричащая: «Я рожаю твоего сына и прерываю жизнь твоей дочери. Родительское собрание в семь, гончарный класс в 2:30, бефстроганов, собака к ветеринару в 3:30, стирка. Да, да, ммм, милый, в попку приятно, ммм, я люблю тебя».

Неясно, кто подразумевался под матерью в комиксе – Дженни или Венди, но решение поступить в Уэзервакс также повлекло за собой возвращение к матери в дом 1210 по Ист-Ферст-стрит. Это было недалеко от прежнего дома Курта, а его комната наверху осталась нетронутой, святыня прежних дней в нуклеарной семье. Время от времени Курт проводил там выходные, продолжая украшать стены плакатами групп, многие из которых теперь были нарисованы от руки. Конечно, лучшей частью его комнаты и жизни была гитара. Дом Венди был более пустым, чем остальные его пристанища за эти годы, что позволяло Курту репетировать, ни на что не отвлекаясь. Внутренняя обстановка стала немного лучше – его мама наконец-то ушла от Фрэнка Фрайнича, но Курт и Венди по-прежнему продолжали воевать.

Венди была совсем не той мамой, от которой Курт ушел шесть лет назад. Сейчас ей было 35 лет, но она встречалась с молодыми мужчинами и переживала период, который можно описать только как кризис среднего возраста и который обычно ассоциировался с недавно разведенными мужчинами. Она много пила и стала завсегдатаем многочисленных таверн Абердина – это была одна из главных причин, по которой Курта не сразу отдали под ее опеку после того, как он ушел от Дона. В том же году Венди начала встречаться с 22-летним Майком Медаком. В первые месяцы их знакомства она даже не упомянула о том, что у нее есть дети. В основном Венди жила в его доме, пока их отношениям не исполнилось несколько месяцев и Майк не увидел ее детей. «Казалось, что Венди была одинокой женщиной, – вспоминал он. – В пятницу вечером мы не ждали няню – словно детей вообще не было». Свидания с Венди не сильно отличались от свидания с любой 22-летней девушкой. «Мы ходили в ближайшую таверну или на танцы. И веселились». Венди жаловалась на то, что Фрайнич сломал ей руку, на то, как она боролась с финансами, и на то, что Дон был к ней равнодушен. Одна из немногих историй, которые Венди рассказала о Курте, была о том, как в пять лет он вошел в гостиную, выставив напоказ эректирующий член перед Доном и его друзьями. Дон смутился и вынес сына из комнаты. Этот случай станет семейной легендой, и Венди до сих пор посмеивалась, рассказывая о нем.

Будучи 22-летним парнем, встречающимся с 35-летней женщиной, Медак был в отношениях в основном по физическим причинам. Для него Венди была привлекательной женщиной постарше и идеальной парой как для человека, не нуждающегося в обязательствах. Даже пятнадцатилетний Курт почувствовал это и быстро оценил. Курт обсуждал с друзьями ухажеров своей матери, и его слова были резкими, хотя они не касались психологического конфликта, который Курт, должно быть, испытывал, видя, что его мать завела любовника на семь лет старше него. «Он сказал, что ненавидит свою маму и считает ее шлюхой, – вспоминал Джон Филдс. – Курт не одобрял ее образ жизни. Это ему совсем не нравилось, и он поговаривал о побеге. Курт уходил из дома, если Венди была там, потому что она часто кричала на него».

Братья и сестры Венди помнят, что они были обеспокоены ее пьянством, но, поскольку их семейный стиль общения был довольно неконфликтным, это редко обсуждалось вслух.

Привлекательность его матери также смущала Курта. Все его друзья были влюблены в нее, а привычка Венди загорать в бикини на заднем дворе заставляла их подглядывать через забор. Когда друзья оставались у Курта на ночь, то шутили, что если не хватит места, то они с радостью согласятся спать с Венди. Курт готов был ударить любого, кто так шутил, и делал это очень часто.

Венди также казалась привлекательной для этих молодых парней, потому что время от времени покупала им алкоголь. «Мама Курта пару раз покупала нам выпивку, – вспоминал Майк Бартлетт. – Мы договаривались, что выпьем это дома». Однажды Венди заплатила за пиво для ребят и позволила им посмотреть клип Pink Floyd The Wall. «Как-то раз мы там ночевали, – сказал Тревор Бриггс, – и уговорили его маму купить нам бутылку текилы. Мы напились и пошли гулять. А когда вернулись, его мама лежала на диване и целовалась с парнем. Пьяный пятнадцатилетний Курт заорал на любовника своей мамы: «Брось это, чувак! Ты ничего не получишь. Иди домой!» Это была шутка, но в его желании иметь более правильную семью не было ничего смешного.

В то Рождество главным требованием Курта был альбом Oingo Boingo[42] Nothing to Fear. На рождественском празднике у Фраденбургов его тетя сфотографировала Курта с этой пластинкой в руках. Со своими все еще короткими волосами и мальчишеской внешностью он выглядит намного моложе пятнадцати. Тетя Мари подарила ему альбом Tadpoles группы Bonzo Dog Band[43], в котором была новая песня Hunting Tigers Out in Indiah. Той зимой это была самая любимая песня Курта, и он научился играть ее на гитаре. Прямо перед Рождеством Курт навестил Мари, которая приехала в Сиэтл, чтобы поискать пластинки в магазинах. Одним из пунктов в списке желаний Курта был саундтрек к телевизионному шоу H. R. Pufnstuf, которое он обожал. Курт искал еще один альбом, о котором его тетя никогда не слышала: Hi Infidelity группы REO Speedwagon[44].

В феврале Курту исполнилось шестнадцать, и он сдал на водительские права. Но самое большое событие той весны было для него гораздо важнее, чем водительское удостоверение. Это было важное событие, о котором Курт постоянно говорил в подростковом возрасте и никогда не упоминал, будучи взрослым. 29 марта 1983 года Курт отправился в Seattle Center Coliseum, чтобы увидеть Сэмми Хагара[45] и Quarterflash[46], это был его первый концерт.

Будучи большим поклонником сиэтлской радиостанции KISW, чей сигнал был гораздо лучше ночью, Курт любил «батт-рок» Хагара, а также питал нежность к хиту Quarterflash Harden My Heart. Он поехал с Дэррином Низери, чья старшая сестра отвезла их туда.

«Это было большим событием, потому что это был самый первый концерт, на который мы попали, – сказал Низери. – Каким-то образом мы раздобыли упаковку пива Schmidt. По дороге туда мы с Куртом сидели на заднем сиденье и чертовски хорошо проводили время. Добравшись до шоу, я помню, как стоял у задней стены, где они зажигали свет, после того как Quarterflash отыграли. Мы были в восторге от всего увиденного: от света и постановки. Потом с самого верха слетела бутылка виски и разбилась прямо у нас под ногами. Мы чуть в штаны не наложили. Поэтому нам пришлось выбраться оттуда и найти место на верхних стропилах, чтобы наблюдать за Сэмми. Я купил футболку, как и Курт». Позже Курт исказит эту историю и заявит, что его первым концертом было выступление панк-группы Black Flag. Однако все его одноклассники помнят, как Курт на следующий день пришел в школу в футболке необъятных размеров с Сэмми Хагаром и говорил как паломник, только что вернувшийся из Святой земли.

Когда закончился учебный 1983 год, Курт открыл для себя панк-рок, и футболка Сэмми Хагара была спрятана в нижний ящик комода, чтобы навсегда там и остаться. Тем летом он увидел Melvins, и это событие изменило всю его жизнь. Курт написал в своем дневнике:

Лето 1983 года… я помню, как тусовался в Triftway Монтесано, штат Вашингтон, когда такой коротко стриженный служащий-разносчик, слегка смахивающий на парня из Air Supply[47], вручил мне листовку с надписью: «The Them Festival. Завтра вечером на стоянке за Thriftway. Бесплатная живая рок-музыка». Монте был местом, не привыкшим к живым рок-концертам в их маленькой деревушке, населенной несколькими тысячами лесорубов и покорными женами. Я приехал в фургоне с друзьями-травокурами. А там стоял парень-разносчик – Air Supply, держащий в руках Les Paul[48] с картинкой сигарет Kool из журнала. Они играли быстрее, чем я мог себе представить, и с большей энергией, чем на моих пластинках Iron Maiden. Это было именно то, что я искал. Ах, панк-рок. Другим травокурам было скучно, и они выкрикивали: «Сыграйте Def Leppard». Боже, я ненавидел этих ублюдков больше, чем когда-либо. Я пришел на землю обетованную на стоянке у продуктового магазина и нашел свою особую цель.

Курт дважды подчеркнул: «Это было именно то, что я искал».

Это было его крещение – момент, когда маленький мир Курта внезапно стал большим. «Парнем-разносчиком – Air Supply» был Роджер «Базз» Осборн, которого Курт знал как надменного старшеклассника в школе Монтесано. Когда Курт похвалил Базза после шоу, он сыграл на тщеславии Осборна. Вскоре Базз стал его наставником, передавая панк-рок-пластинки, книгу о Sex Pistols и потрепанные экземпляры журналов Creem. Несмотря на запись в дневнике, это не было полным преобразованием – тем летом Курт еще ходил на Judas Priest в Takoma Dome. Как и другие ребята в Абердине, он смешал свой панк с кучей тяжелого металла, но не хвастался этим перед Баззом и теперь предпочитал панк-футболки.

Melvins образовались год назад, насмешливо назвав себя в честь другого служащего Thriftway. Базз утверждал, что научился играть на гитаре, прослушав первые две пластинки The Clash. В 1983 году у Melvins не было настоящей фан-базы – их прерывало и высмеивало большинство металлистов в Грейс-Харбор. Тем не менее дюжина впечатлительных мальчиков собиралась вокруг их репетиционной точки за домом барабанщика Дэйла Кровера на Вест-Секонд-стрит, 609 в Абердине. Эту разношерстную команду фанатов называли «Цеплялы» – название, придуманное Баззом для описания их фанатичной любви к «Звездному пути» и привычки цепляться за каждое слово, которое он произносил. Сам Базз со своей прической в стиле афро, хотя сам был белым парнем, больше походил на Ричарда Симмонса, чем на парня из Air Supply.

Базз давал советы Цеплялам, записывал им пленки и выступал в роли Сократа Монтесано, старейшины, делившегося своими взглядами на все мирское с группой своих последователей. Он решал, кого пускать на репетиции, а кого нет, и придумывал прозвища для всех принятых. Грег Хокансон стал Кокансоном. Джесси Рид, с которым Курт познакомился на занятиях в Уэзерваксе и быстро подружился, стал Блэк Ридом в честь группы Black Flag, хотя, как и вся команда, он был европеоидом. У Курта никогда не было постоянного прозвища. Его нынешние друзья всегда называли его Кобейн. Отсутствие у него прозвища вовсе не означало, что он наделен каким-то особым статусом. На самом деле все было наоборот – у него не было прозвища, потому что он считался коротышкой, который не заслуживал признания.

Как и Курт, Melvins географически простирались от Монте (где Базз жил с родителями) до Абердина (репетиционная точка Кровера). Бас-гитаристом Melvins был Мэтт Лукин, тоже из Монте. Курт познакомился с ним благодаря борьбе и Малой лиге, и вскоре они стали друзьями. Всякий раз, когда Курт приезжал в Монте, он скорее искал Базза или Лукина, чем навещал отца.

Одна особая поездка в Монте тем летом была вызвана не только его новой любовью к панк-року – она также была мотивирована девушкой. Андреа Вэнс была младшей сестрой друга Курта Дэррина Низери и работала приходящей няней в Монте, когда неожиданно появился Курт. «Он был таким милым, – вспомнила Андреа. – У него были огромные голубые глаза и потрясающая улыбка. Волосы у Курта были очень красивые и мягкие, средней длины. Он мало говорил, а когда говорил, то очень тихо». Они смотрели «Семейку Брейди», а Курт играл с детьми в «сокс-энд-ботс». Как по расписанию, он вернулся на следующий день, и Вэнс наградила его поцелуем. Курт приходил каждый день на протяжении недели, но роман так и не зашел дальше поцелуев. «Он был очень мил и очень почтителен, – вспоминала Вэнс. – Я не чувствовала, что в нем бурлили гормоны».

Но в глубине души его гормоны бушевали. Тем же летом у Курта было то, что он позже назвал «первый сексуальный опыт» с неполноценной в развитии девушкой. Судя по записи в дневнике Курта, он начал преследовать ее только после того, как стал настолько подавлен состоянием своей жизни, что планировал самоубийство. «Этот месяц стал воплощением моего душевного насилия со стороны матери, – писал он. – Оказалось, что наркотики больше не помогают мне избегать неприятностей, и я действительно наслаждался такими мятежными вещами, как кража выпивки и разбивание витрин магазинов… В течение следующего месяца я решил, что не буду сидеть на крыше и думать о прыжке, но я действительно покончу с собой. И я не уйду из этого мира, не узнав, каково это – трахнуться».

Его единственной дорогой казалась эта «полуотсталая девчонка». Однажды Тревор Бриггс, Джон Филдс и Курт проследили за ней до дома и украли выпивку ее отца. Они проделывали это неоднократно, но на этот раз друзья Курта ушли, а он остался. Курт сел к девушке на колени и коснулся ее груди. Они пошли в спальню, и там она разделась, но Курт почувствовал отвращение и к себе, и к ней. «Я пытался трахнуть ее, но не знал, как, – написал он. – Мне стало очень противно от того, как пахло ее влагалище и ее пот, поэтому я ушел». Хотя Курт и отступил, стыд останется с ним на всю оставшуюся жизнь. Он ненавидел себя за то, что воспользовался ею, и в то же время ненавидел себя за то, что не довел дело до соития, что было еще большим позором для шестнадцатилетнего девственника. Отец девочки заявил в школе, что его дочь подверглась домогательству, и Курт был упомянут в качестве подозреваемого. Он написал в своем дневнике, что немного интуитивной прозорливости спасло его от судебного преследования: «Они пришли с ежегодником и собирались заставить ее указать на меня, но ничего не вышло, потому что меня не было на фотографиях того года». Курт утверждал, что его доставили в полицейский участок Монтесано и допросили, но он избежал наказания, потому что девушке было больше восемнадцати и по правовому статусу она «не являлась умственно отсталой».

Вернувшись в Абердин, Курт начал свой третий курс в Уэзервакс, закрутив романтические отношения с пятнадцатилетней Джеки Хагара. Она жила в двух кварталах от его дома, и он рассчитывал время так, чтобы они вместе ходили в школу. Курт настолько отстал в математике, что был вынужден вернуться на первый курс по этой дисциплине, где они и познакомились. Хотя многие ребята в классе считали Курта странным из-за того, что он отставал, Джеки нравилась его улыбка. Однажды после школы он показал ей рисунок рок-звезды на необитаемом острове. Мужчина держал в руках гитару Les Paul с усилителем Marshall, подключенным к пальме. Так шестнадцатилетний Курт представлял себе рай.

Джеки сказала, что ей понравился рисунок. Через два дня Курт подошел к ней с подарком; он перерисовал то же изображение, но размером с плакат, с аэрографией. «Это для тебя», – сказал он, глядя в пол. «Для меня?» – спросила Джеки. «Я бы хотел как-нибудь с тобой погулять», – сказал он. Курт лишь слегка разочаровался, когда Джеки сказала ему, что у нее уже есть парень. Они продолжали ходить в школу вместе, иногда держась за руки, и однажды днем перед ее домом Курт прижал ее к себе и поцеловал. «Я подумала, что он очарователен», – сказала Джеки.

На третьем курсе его внешность начала трансформироваться из того, что обычно называли «милым», в то, что некоторые из его одноклассников из Уэзервакса называли «пугающим». Курт отрастил длинные волосы и редко их мыл. Его рубашки Izod и регбийные пуловеры исчезли; теперь он щеголял в самодельных футболках с названиями различных панк-групп. На одной из тех, которую он часто носил, была надпись: «Organized Confusion»[49] – фраза, которая, как он фантазировал, должна была стать названием его первой группы. В качестве верхней одежды у него всегда было длинное пальто – он носил его круглый год, независимо от того, шел ли дождь или был летний день с температурой в 90 градусов. Той осенью Андреа Вэнс, его подружка из Монте с того лета, столкнулась с Куртом на вечеринке и даже не узнала его. «На нем было длинное черное пальто, теннисные ботинки с высокими голенищами, а волосы выкрашены в темно-рыжий цвет, – вспоминала она. – Курт не был похож на того мальчика, которого я знала раньше».

Круг его друзей постепенно сменился с приятелей из Монте на приятелей из Абердина, но в обеих группах их основной целью было опьянение тем или иным способом. Когда им не удавалось совершить набег на запасы родительского спиртного, они прибегали к помощи одного из многочисленных уличных жителей Абердина, прося купить им пива. Курт, Джесси Рид, Грег Хокансон, Эрик и Стив Шиллингеры разработали постоянную схему торговли с колоритным персонажем, которого они окрестили Толстяк, безнадежным алкоголиком, который жил в захудалом отеле Morck со своим умственно отсталым сыном Бобби. Толстяк был готов купить им спиртное, лишь бы они заплатили и помогли ему добраться до магазина. Это был трудоемкий процесс, который на практике немного напоминал пародию Бастера Китона и мог занять весь день. «Сначала, – рассказывал Джесси Рид, – мы должны были подтолкнуть тележку для покупок к Morck. Потом мы поднимались в комнату Толстяка и будили его. Он был в грязном нижнем белье, там жутко воняло и повсюду были мухи. Ужасно. Нам приходилось помогать ему надеть такие широченные штаны. Потом мы должны были помочь ему спуститься вниз, а он весил около 500 фунтов[50]. Толстяк слишком много весил, чтобы самостоятельно дойти пешком до ликеро-водочного магазина, поэтому мы сажали его в тележку и толкали. Если мы просто хотели выпить пива, то толкали его к продуктовому магазину, который, к счастью, был намного ближе. И все, что мы должны были сделать для него, это купить две пинты самого дешевого солодового напитка».

Толстяк и Бобби, странная парочка, если таковая вообще существовала, неосознанно стали главными персонажами историй Курта. Он писал о них короткие рассказы, сочинял воображаемые песни об их приключениях и зарисовывал их в своем дневнике. Его рисунок Толстяка, выполненный карандашом, напоминал Игнациуса Дж. Райлли, антигероя книги Джона Кеннеди Тула «Конфедерация болванов»[51]. Курт больше всего на свете любил подражать писклявому голосу Бобби, вызывая приступы кудахчущего смеха у своих друзей. Его отношения с Толстяком и Бобби не были лишены привязанности. Курт испытывал некоторое сочувствие к их, казалось бы, безнадежному положению. В тот год на Рождество Курт купил Толстяку тостер и альбом Джона Денвера[52] в Goodwill. Схватив эти подарки своими гигантскими ручищами, Толстяк недоверчиво спросил: «Это для меня?» – и расплакался. Следующие несколько лет Толстяк рассказывал всем в Абердине, какой замечательный парень этот Курт Кобейн. Это был маленький пример того, как иногда даже в мрачном мире Курта появлялась доброта.

Регулярно получая выпивку от Толстяка, той весной Курт продолжал злоупотреблять алкоголем, и в результате его конфликты с матерью усилились. Споры становились еще сильнее, когда Курт был обкурен или под чем-то, что становилось для него обычным делом. Грег Хокансон вспомнил, как они с Джесси Ридом пришли к Курту домой и целый час слушали, как Венди орала на Курта, в то время как тот, под воздействием веществ, совершенно не реагировал на ее крики. «Венди ужасно с ним обращалась, – сказал Хокансон. – Курт ненавидел ее». При первой же возможности троица покинула дом и полезла на водонапорную башню на холме «Думай обо мне». Джесси и Хокансон добрались до самого верха, но Курт замер на полпути на лестнице. «Он был слишком напуган», – вспомнил Хокансон. Курту так и не удалось взобраться на башню.

Тревор Бриггс вспоминал один вечер у Кобейнов, когда ссора между Куртом и Венди продолжалась весь вечер: «Я думаю, что Венди была немного пьяна, и она поднялась наверх в его комнату, пыталась повеселиться и развеяться вместе с нами. Из-за этого Курт разозлился на нее. И Венди сказала: “Смотри, Курт, я ведь могу рассказать твоим друзьям о том, что ты сказал мне”. И он громко закричал: “О чем ты говоришь?” В конце концов она ушла. Я спросил, о чем его мать собиралась рассказать. “Ну, я как-то сказал ей, что если у парня растут волосы на яйцах, это еще не значит, что он взрослый или зрелый”». Эта странная проблема – наличие волос на яичках – стала для Курта монументальным источником смущения. Его лобковые волосы появились позже, чем у большинства мальчиков, и он ежедневно одержимо проверял свои яички, неоднократно наблюдая, как друзья явно опережают его в этом. «Лобковые волосы», как он их называл, были частой темой в его дневнике. «Лобковых волос еще недостаточно, – писал он. – Потерянные годы. Обретенные идеалы. Еще не развитый. Много времени прошло с тех пор, как наши лобковые волосы не в состоянии расти». На уроках физкультуры Курт одевался в кабинке туалета, а не у всех на глазах в мужской раздевалке. Когда ему исполнилось шестнадцать, лобковые волосы наконец появились, но, поскольку его волосы были светлыми, они не были так заметны, как у других парней.

Когда Курту исполнилось семнадцать, Венди увлеклась Пэтом О’Коннором. Он был ровесником Венди и зарабатывал 52 000 долларов, работая портовым грузчиком. Его зарплата стала достоянием гласности, потому что вскоре после того, как они с Венди сошлись, Пэт стал субъектом одного из первых судебных процессов в Вашингтоне об алиментах своей сожительнице. Заявление было подано его бывшей девушкой, которая обвинила его в том, что он убедил ее уйти с работы на местной атомной электростанции, а затем бросил ее ради Венди. Это было неприятным делом, растянувшимся на следующие два года. В судебных документах Пэт перечислял свои активы в виде небольшого дома, нескольких тысяч долларов сбережений и оружейной стойки с тремя ружьями – эти ружья, как ни странно, сыграли свою роль в карьере Курта. Бывшая Пэта одержала победу, получив 2500 долларов наличными, машину и компенсацию за услуги адвоката.

Той зимой Пэт переехал в дом Венди. Никто из детей Венди не любил О’Коннора, а Курт и вовсе возненавидел его. Как и в случае с его биологическим отцом и Фрайничем, Курт сделал Пэта предметом насмешек во многих своих песнях и комиксах. И почти с самого первого дня между Пэтом и Венди происходили ссоры, по сравнению с которыми сражения между Доном и Венди выглядели просто цветочками.

Одна из ссор положила основу музыкальной мифологии Курта. После большого скандала Венди отправилась на поиски Пэта и нашла его, по словам Ким, «изменяющим ей. Он был пьян, как всегда». Венди ворвалась домой в припадке ярости, думая о том, как бы убить Пэта. В панике она велела Ким собрать его оружие в большой пластиковый пакет. Когда Пэт вернулся, Венди заявила, что убьет его. Рассказывая эту историю, Курт утверждал, что Венди пыталась застрелить Пэта, но не смогла разобраться, как зарядить оружие; его сестра не помнит такого поворота событий. Когда Пэт ушел, Венди и Ким оттащили сумку с оружием за два квартала от их дома к берегу реки Уишка. Пока они тащили оружие, Венди все время повторяла про себя: «Надо избавиться от этого, иначе я его убью». И бросила оружие в воду.

Пока следующим утром Пэт и Венди мирились, Курт расспрашивал Ким о местонахождении оружия. Его тринадцатилетняя сестра указала дорогу, затем Курт и двое его друзей выловили все винтовки. Позже, рассказывая эту историю, Курт будет утверждать, что обменял оружие на свою первую гитару, хотя на самом деле он владел гитарой с четырнадцати лет. Курт никогда не позволял правде быть помехой хорошей истории. История о том, что он заложил оружие отчима ради своей первой гитары, была слишком хороша, чтобы рассказчик внутри него мог устоять. В этой истории были все элементы того, как он хотел быть воспринятым в качестве музыканта – кто-то, кто перековал мечи деревенщины на панк-рок орала[53]. По правде говоря, он заложил оружие, но вырученные деньги потратил на усилитель Fender Deluxe.

Инцидент с «пушками в реке» был лишь одной из многих крупных ссор Венди и Пэта. Курт старался избегать этих ссор или не становиться их предметом, поскольку Пэт больше всего на свете любил читать Венди нотации о том, как следует себя вести с ее заблудшим сыном, и поэтому всегда быстро пробирался от входной двери до своей комнаты. В этом отношении он был типичным подростком, хотя входы и выходы из дома у него происходили в бешеном темпе. Когда ему нужно было выйти из норы для какой-нибудь бытовой работы – например, позвонить по телефону или совершить набег на кухню, – он старался планировать свои походы так, чтобы избежать встречи с Пэтом. Комната Курта стала убежищем, и несколько лет спустя его описание поездки домой в дневнике станет столь же эмоциональным, сколько и материальным:

Каждый раз, когда я возвращаюсь, накатывают те же самые воспоминания, дежавю, которые заставляют холодок пробегать по моему позвоночнику, тотальная депрессия, тотальная ненависть и обиды, которые будут длиться месяцами, старые папки Pee Chee с рисунками рокеров, играющих на гитаре, монстров и высказываний на обложке, таких как «этот “Бад” для тебя» или «получи кайф», замысловатые наброски бонгов[54], преобразования сексуальных каламбуров по поводу счастливой теннисистки. Оглядываюсь вокруг и вижу плакаты Iron Maiden с рваными и дырявыми углами, гвозди в стенах, где все еще висят кепки с тракторами. Вмятины на столе от пятилетней игры с пивом под названием «скачущая четвертушка». Я оглядываюсь вокруг и вижу все это гребаное дерьмо и то, что больше всего напоминает мне о моей никчемной юности, и каждый раз, когда я вхожу в комнату, то провожу пальцем по потолку и чувствую липкий налет от наркотиков и сигаретного дыма.

Весной 1984 года его конфликты со взрослыми в доме достигли апогея. Курт ненавидел Венди за ее слабость, когда дело касалось мужчин, так же, как и за то, что его отец хотел снова жениться. Он еще больше возненавидел Пэта, поскольку тот давал советы в манере, призванной указать на недостатки Курта. Двое мужчин также расходились во мнении о том, как следует обращаться с женщинами. «Пэт был бабником, – говорила Ким, – а Курт нет. Курт очень уважал женщин, пусть у него и было совсем немного девушек. Он искал ту, в которую можно было бы влюбиться». Лекции Пэта о том, что «мужчина должен быть мужчиной и вести себя как мужчина», были бесконечны. Когда Курт неоднократно подрывал стандарты Пэта, его называли «педиком». В одно из воскресений апреля 1984 года эпитеты Пэта были особенно яростными: “Почему ты никогда не приводишь домой девочек? – спросил он Курта. – Когда я был в твоем возрасте, в моей постели постоянно были девчонки – то одна, то другая”».

С этим прекрасным мужским напутствием Курт отправился на вечеринку. Там он столкнулся с Джеки Хагара. Когда они с подругой хотели уйти, Курт предложил им пойти к нему домой. Вероятно, он хотел, чтобы Пэт это увидел. И все же он тайком провел их наверх, не потревожив взрослых. Подружка была сильно пьяна и отключилась на односпальной кровати в детской, рядом со спальней Курта, и тогда он сказал Джеки: «Ты можешь переночевать здесь».

Внезапно наступил момент, которого так долго ждал Курт. Он давно мечтал оставить позади свои юношеские сексуальные фантазии и честно заявить одноклассникам, что он больше не девственник (на самом деле, как и большинство мальчиков его возраста, Курт лгал об этом в течение нескольких лет). Выросший в мире, где к мужчинам редко прикасались, разве что иногда похлопывали по спине, он изголодался по ощущению прикосновения кожи к коже. В лице Джеки он нашел союзницу, которая желала этого не меньше, чем он. Хотя ей было всего пятнадцать, она уже набралась опыта, и в ту ночь, когда Джеки оказалась в спальне Курта, ее постоянный бойфренд был в тюрьме. Она заранее знала о том, что произойдет дальше, когда они вошли в комнату Курта. Как вспоминает Джеки, в какой-то момент они посмотрели друг на друга, и вожделение наполнило комнату со всей мощью двигателя внутреннего сгорания, набирающего обороты.

Курт выключил свет, оба сбросили одежду, и затем они взволнованно прыгнули в постель и обнялись. Впервые Курт обнимал полностью обнаженную девушку. Момент, о котором он давно мечтал. Момент, о котором он мечтал во время многих ночей подростковой мастурбации на этой самой кровати. Джеки начала целовать его. В тот момент, когда их языки соприкоснулись, дверь распахнулась и вошла мать Курта.

Венди не испытывала ни малейшего желания видеть своего сына в постели с обнаженной девушкой. Она также не была рада видеть еще одну девушку, в отключке в прихожей. «Убирайся к черту!» – закричала Венди. Она поднялась наверх, чтобы показать Курту молнию за окном – тот факт, что за окном бушевала сильная гроза, не был замечен молодыми любовниками, – но обнаружила своего сына в постели с девушкой. Спускаясь по лестнице, Венди вопила: «Убирайся к черту из моего дома!» Пэт хранил полное молчание, зная, что любые его замечания еще больше разозлят Венди. Услышав шум, из соседней комнаты прибежала Ким. Она увидела, как Курт и Джеки надевают туфли на девушку, которая была в отключке. «Какого черта?» – поинтересовалась Ким. «Мы уходим», – сказал Курт сестре. Они с Джеки потащили другую девушку вниз по лестнице и вышли на улицу в один из самых сильных штормов года.

Когда Курт и его спутницы шли по Ферст-стрит – свежий воздух оживил пьяную подругу, – начался дождь, и, хотя это казалось зловещим знаком, Курт еще до восхода солнца потеряет девственность. Он уже заметно дрожал, его бушующие гормоны смешивались с гневом, стыдом и страхом. Было унизительно одеваться перед Джеки, все еще демонстрируя свою эрекцию. Как и во время встречи с умственно отсталой девушкой, вожделение и стыд были одинаково сильными чувствами внутри него, безнадежно переплетенными и запутанными.

«Курт был ленив, – вспоминал его дядя Джим Кобейн. – То ли потому, что он был типичным подростком, то ли потому, что был подавлен, никто не знает».

Они направились к подруге Джеки. Но, как только они вошли в дом, следом за ними вошел парень Джеки, только что вышедший из тюрьмы. Она предупредила Курта о крутом нраве ее любовника, и, чтобы избежать конфронтации, Курт притворился, что он – кавалер другой девушки. Когда Хагара и ее парень ушли, Курт наконец-то лишился девственности. Это был не самый лучший секс, по крайней мере, так подруга позже скажет Джеки, но это был половой акт, единственное, что имело значение для Курта. Он наконец-то прошел через эту дверь, через огромный вагинальный барьер, и больше не вел жизнь, наполненную лжесексом.

Курт ушел рано утром, чтобы прогуляться по Абердину в бледном свете зари. Буря миновала, птицы щебетали, и все в мире, казалось, ожило. Он часами бродил по округе, размышляя о произошедшем, ожидая начала занятий в школе, наблюдая за восходом солнца и задаваясь вопросом, куда движется его жизнь.

Глава 5

Воля инстинкта

Абердин, Вашингтон

Апрель 1984 – сентябрь 1986

Она поражает меня, воля инстинкта.

– Слова песни Polly, 1990 год

В то раннее утро понедельника Курт бродил по улицам Абердина, вдыхая запах секса на своих пальцах. Человека, одержимого запахами, этот опыт опьянял. Чтобы вновь пережить этот акт, все, что ему нужно было сделать, это потереться пальцами о собственную промежность, и, когда он нюхал их, ее запах все еще был там. Сознание Курта уже забывало о том, что его сексуальная инициация была близка к катастрофе, и вместо этого в своих воспоминаниях он превратил ее в триумф. Фактические обстоятельства не имели значения – грязный это был секс или нет, Курт больше не был девственником. Будучи романтиком в душе, он также полагал, что этот первый сексуальный контакт был только началом многих других приятных игр с этой девушкой; что это было началом его взрослого сексуального опыта; бальзам, на который он мог рассчитывать, как на пиво или наркотики, чтобы помочь ему избежать своей судьбы. По дороге к Уэзервакс он украл из какого-то сада цветок. Джеки увидела, как Курт робко направляется к курилке за школой с этой красной розой в руке – она думала, что это для нее, но Курт вручил цветок девушке, с которой спал в ту ночь и которую это совсем не впечатлило. Курт никак не мог понять, что именно Джеки в него влюбилась. Другая девушка, напротив, была смущена своей нескромностью и еще больше смущена этим цветком. Это был болезненный урок для такого чувствительного человека, как Курт, и он еще больше запутал его потребность в любви со сложностями взрослой сексуальной жизни.

После школы начались более насущные проблемы, первая из которых – поиск жилья. Базз поехал с ним за вещами. Как Курт и предполагал, эта ссора с матерью отличалась от остальных. Приехав домой, они обнаружили, что Венди все еще в ярости. «Его мама бесилась все это время, говоря ему, что он полный чертов неудачник, – вспоминал Осборн. – Курт все время повторял: “Хорошо, мам. Хорошо”. Она ясно дала понять, что даже не хочет видеть его в своем доме». Когда Курт собрал свою драгоценную гитару и усилитель, сложив одежду в несколько мешков для мусора Hefty, он предпринял окончательный эмоциональный и физический побег от своей семьи. Были и другие побеги, и его привычка отступать началась вскоре после развода, но большинство этих бегств были его собственными. На этот раз он был бессилен перед самым настоящим страхом за себя. Ему было семнадцать лет, он учился в старшей школе, но пропускал почти все уроки. У него никогда не было работы, у него не было денег, и все его вещи лежали в четырех мешках Hefty. Курт был уверен, что уходит, но понятия не имел, куда именно.

Если развод был его первым предательством, а повторный брак отца – вторым, то этот третий отказ от него был столь же значительным. Венди бросила его. Она жаловалась сестрам, что «не знает, что делать с Куртом». Их ссоры обостряли ее конфликты с Пэтом, за которого Венди собиралась выйти замуж, и она не могла позволить себе потерять эти отношения как минимум из финансовых соображений. Курт почувствовал, и, возможно, правильно, что кто-то из его родителей снова предпочел ему нового партнера. Это была маргинализация, которая останется с ним: в сочетании с его ранними эмоциональными ранами опыт изгнания будет тем, к чему он будет возвращаться неоднократно, так полностью и не освободившись от этой травмы. Она просто скрывалась внутри, боль, которая окутает всю его оставшуюся жизнь страхом нужды. Никогда не будет достаточного количества денег, внимания или – самое главное – любви, потому что он знал, как быстро все это может исчезнуть.

Семь лет спустя он напишет песню об этом периоде своей жизни и назовет ее Something in The Way («Что-то на пути»). Из-за уклончивой лирики нельзя определенно сказать, что было этим «чем-то», но не было сомнений в том, что он – именно тот, кто был «на пути». Песня подразумевает, что певец живет под мостом. Когда его просили объяснить это, Курт всегда рассказывал историю о том, как его выгнали из дома, как он бросил школу и жил под мостом Янг-Стрит. В конечном счете это станет одним из критериев его культурной биографии, одним из самых мощных элементов мифотворчества, единственным фрагментом истории Курта, который обязательно появится в каком-нибудь абзаце его описания жизни: этот парень был настолько нежеланным, что жил под мостом. Это был мощный и мрачный образ, ставший еще более резонансным, когда Nirvana стала знаменита, и в журналах стали появляться фотографии обратной стороны моста Янг-Стрит. Его зловонная природа очевидна даже на фотографиях. Похоже, что в этом месте мог бы жить тролль, а не ребенок. Мост находился всего в двух кварталах от дома его матери – расстояние, которое, как сказал Курт, не могла преодолеть никакая любовь.

Однако история «жизни под мостом», так же как и история «пушки на гитары», была сильно приукрашена в рассказах Курта. «Он никогда не жил под этим мостом, – настаивал Крист Новоселич, который в тот год познакомился с Куртом в школе. – Он там околачивался, но нельзя же жить на этих грязных берегах, где постоянные приливы и отливы. Это был его собственный ревизионизм[55]». Его сестра также подтверждала эту информацию: «Курт никогда не жил под мостом. Там была тусовка, куда все соседские дети ходили покурить, да и только». И если бы Курт и провел хотя бы одну ночь под каким-нибудь абердинским мостом, местные жители утверждают, что это скорее был бы мост на Сикс-стрит, гораздо больший прогон в полмили, протянувшийся над небольшим каньоном и любимый всеми бездомными Абердина. Даже такую обстановку трудно себе представить, потому что Курт был нытиком мирового класса. Мало кто из нытиков смог бы пережить абердинскую весну на открытом воздухе, где погода была чем-то вроде ежедневного муссона. Однако история с мостом имеет большое значение хотя бы потому, что Курт эмоционально рассказывал ее так много раз. В какой-то момент он, должно быть, и сам начал в это верить.

Правдивая история о том, где он проводил свои дни и ночи в этот период, более трогательна, чем даже изложение событий самим Куртом. Его путешествие началось на крыльце дома Дэйла Кровера, где он спал в картонной коробке из-под холодильника, свернувшись калачиком, как котенок. Когда он надоел хозяевам и его оттуда выгнали, изобретательность и хитрость его не подвели: в Абердине было много старых многоквартирных домов с центральным отоплением в коридорах, и именно здесь он проводил большинство ночей. Курт пробирался туда поздно вечером, находил широкий коридор, отвинчивал верхний свет, расстилал свой спальный мешок, ложился спать и обязательно вставал до того, как просыпались жильцы дома. Это была жизнь, лучше всего описанная строкой, которую он напишет несколько лет спустя для песни: «Она поражает меня, воля инстинкта». Его инстинктивные навыки выживания сослужили ему хорошую службу, и его воля была сильна.

Когда иного выхода не оставалось, Курт и еще один парень, по имени Пол Уайт, поднимались на холм к городской больнице Грейс-Харбор. Там они будут спать в приемной. Курт, самый смелый из них двоих, а может быть, и самый отчаянный, без зазрения совести проходил без очереди в больничную столовую и брал еду по вымышленным палатным номеркам. «В приемной был телевизор, и мы могли смотреть его весь день, – вспоминал Уайт. – Люди всегда думали, что мы ждем больного или умирающего пациента, и никогда не задавали никаких вопросов». Это была подлинная история эмоциональной правды, запечатленной в Something in The Way, и, возможно, величайшая ирония в его жизни – Курт вернулся туда, откуда и начал свой путь, в больницу с видом на гавань, туда, где он родился семнадцать лет назад. Вот он спит в приемной, как беженец, тайком крадет булочки из кафетерия, притворяясь безутешным родственником какого-то больного, но единственной настоящей болезнью было одиночество, которое он ощущал в своем сердце.

Прожив на улице около четырех месяцев, Курт наконец вернулся к отцу. Это далось ему нелегко, и то, что он даже подумывал о возвращении к родителям, показывает его крайнюю степень отчаяния. Дон и Дженни услышали, что Курт сейчас бездомный, и нашли его спящим на старом диване в гараже напротив дома Венди. «Он был очень зол на всех и хотел, чтобы все думали, что никто не примет его, что было практически правдой», – вспоминала Дженни.

В Монтесано Курт вернулся в свою подвальную комнату в доме на Флит-стрит. Его борьба с отцом за свои права обострилась – как будто время, проведенное вдали от Дона, только укрепило его решимость. Все стороны знали, что присутствие Курта не было долговременной мерой – они взаимно переросли свою потребность или нужду друг в друге. Гитара Курта делала жизнь более терпимой, и он репетировал часами. Его друзья и семья начали замечать, что он становится все более искусным в этой игре. «Курт мог сыграть любую песню, прослушав ее всего один раз, от Air Supply до Джона Кугара Мелленкампа», – вспоминал его сводный брат Джеймс. Семья взяла напрокат фильм «Это – Spinal Tap»[56], и Курт с Джеймсом посмотрели его пять раз подряд – вскоре он начал повторять диалоги из фильма и играть песни группы.

Когда Курт вернулся к Дону и Дженни, в семье произошло еще одно самоубийство. Кеннет Кобейн, единственный оставшийся в живых брат Лиланда, впал в уныние из-за смерти жены и выстрелил себе в лоб из пистолета 22-го калибра. Эта потеря была почти невыносима для Лиланда: совокупный эффект от трагической гибели его отца, сына Майкла и трех братьев умерил его буйство жестокой меланхолией. Если считать смерть Эрнеста самоубийством из-за алкоголя, то все трое братьев Лиланда погибли от собственной руки, двое из них – застрелившись.

Курт не был близок с этими дядями, но скорбь охватила весь дом. Казалось, что вся семья проклята. Его мачеха приложила все усилия, чтобы найти Курту работу по стрижке газонов, поскольку это была единственная работа, которую можно было найти в Монте, кроме лесозаготовок, конечно. Курт подстриг несколько газонов, но быстро заскучал. Пару раз он заглядывал в объявления о найме, но в Монтесано было не так уж много вакансий.

Крупнейшее экономическое предприятие округа – атомная электростанция Satsop – обанкротилось еще до того, как было полностью построено, оставив без работы пятнадцать процентов населения, что вдвое больше, чем в остальном штате. Все достигло критической точки, когда Дон объявил, что если Курт не собирается идти в школу или работать, то должен пойти в армию. Следующим вечером Дон пригласил рекрутера военно-морского флота для разговора с его сыном.

Вместо сильного своенравного человека, который позже мог бы схватить моряка за шиворот и вышвырнуть головой вперед за дверь, рекрутер увидел печального и подавленного мальчика. Курт, ко всеобщему удивлению, выслушал его презентацию. В конце вечера, в основном чтобы утешить отца, Курт сказал, что подумает над этим. Для Курта служба казалась сущим адом, но это был ад с другим почтовым индексом. Как сказал Курт Джесси Риду, «по крайней мере, флот может дать тебе горячее три раза в день и койку». Для парня, который жил на улице и спал в больничных приемных, гарантия жилья и пищи без родительской помощи казалась заманчивой. Но когда Дон попытался убедить его позволить рекрутеру вернуться на следующий день, Курт сказал, чтобы он забыл об этой затее.

Отчаянно нуждаясь хоть в чем-то, Курт обрел религию. Они с Джесси были неразлучны в течение 1984 года, это распространялось и на совместное посещение церкви. Родители Джесси, Этель и Дэйв Рид, были ревностными христианами, и семья ходила в баптистскую церковь Сентрал-парк, расположенную на полпути между Монте и Абердином. Курт начал регулярно посещать воскресную службу и даже появлялся в молодежной христианской группе в среду вечером. В октябре его крестили в этой церкви, хотя никто из членов семьи при этом не присутствовал. Джесси даже вспомнил, как Курт пережил опыт обращения в новую веру: «Однажды ночью мы шли по мосту через реку Чехалис, он остановился и сказал, что принял Иисуса Христа в свою жизнь.

Он просил Бога «войти в его жизнь». Я отчетливо помню, как он говорил об откровениях и спокойствии, о которых говорят все, когда принимают Христа». В течение следующих двух недель Курт говорил тоном пылкого ревностного христианина. Он начал отчитывать Джесси за то, что тот курил, пренебрегал Библией и был неважным христианином. Религиозное обращение Курта совпало с одним из его многочисленных периодов трезвости. История с наркотиками и алкоголем всегда состояла из загула, за которым следовало воздержание. В том же месяце он написал письмо своей тете Мари, в котором изложил свои взгляды на марихуану:

Я только что закончил смотреть «Косяковое безумие»[57] по MTV… Он был снят в тридцатых годах, и если делали хотя бы одну затяжку этим дьявольским наркотиком, то он сильно их одурманивал, и они убивали друг друга, заводили романы, сбивали невинных жертв машинами. Они отправили одного подростка, похожего на Бивера[58], под суд, обвиняя в убийстве. Ничего себе, это – самое волнующее, с чем я мог столкнуться. Это казалось огромным преувеличением, но я принимаю всю идею, стоящую за этим. Наркотики – отстой. Я знаю это из собственного опыта, потому что на какое-то время впал в летаргию, как заплесневелый кусок сыра. Я думаю, что это было большой проблемой и моей мамы, и для меня.

И все же, как только он отправил письмо и обнаружил, что привык к образу церковной жизни, Курт тут же отбросил свою веру, словно пару штанов, из которой вырос. «Он жаждал этого, – говорил Джесси, – но это было мимолетным мгновением из-за страха». Когда страх угас, Курт снова начал курить. Он посещал баптистскую церковь в Сентрал-парке еще три месяца, но его разговоры, как вспоминал Джесси, «были больше направлены против Бога. После этого Курт стал говорить об антибожественных вещах».

Родители Джесси привязались к Курту, и, поскольку он очень часто бывал у них дома, они предложили ему переехать. Семья Джесси жила в Норт-Ривер, сельской местности в четырнадцати милях от Абердина. В то время оба мальчика, казалось, давали друг другу что-то, чего не хватало в их личной жизни. Риды обсуждали возможность переезда Курта в Норт-Ривер, и Венди, Дон и Дженни согласились, что стоит попробовать. Венди сказала Ридам, что ее «терпение было на грани», и Дон с Дженни оказались солидарны с ней. «Дэйв Рид пришел к нам, – вспоминала Дженни, – и сказал, что может кое-что для него сделать. Они были религиозной семьей, и Дэйв чувствовал, что может обуздать его, в то время как никто другой этого сделать не мог». «Мы очень любили Курта, – объяснила Этель Рид. – Он был таким милым парнем, просто казался потерянным». В сентябре Курт снова собрал свои пожитки – на этот раз в большую спортивную сумку – и переехал в Норт-Ривер.

Риды жили в доме площадью 4000 квадратных футов[59], и мальчики могли свободно бегать по огромному верхнему этажу. Пожалуй, самым лучшим в этом доме было то, что он был настолько удаленным, что ребята могли смело врубать свои электрогитары так громко, как им хотелось. Они будут играть целыми днями. Хотя Дэйв Рид и был христианским молодежным наставником – он напоминал Неда Фландерса из «Симпсонов» из-за своих коротких волос и усов, – он не был обывателем. Рид играл рок-н-ролл уже двадцать лет и был членом группы Beachcombers вместе с дядей Курта Чаком, так что семья его хорошо знала. В доме было полно усилителей, гитар и музыкальных альбомов. Также Риды были менее строгими, чем Дон: они позволили Курту поехать в Сиэтл с Баззом и Лукином, чтобы увидеть выдающуюся панк-группу Black Flag. Журнал Rocket назвал это шоу вторым из лучших в 1984 году, но для Курта оно уступало только шоу Melvins на автостоянке. В каждом интервью, которое Курт давал позже, он утверждал, что это был первый концерт в его жизни.

Именно здесь, в доме Ридов, Курт впервые играл джем-сейшн с Кристом Новоселичем. Он был на два года старше, но его невозможно было не заметить в Грейс-Харбор. Ростом в шесть футов семь дюймов[60] он напоминал молодого Авраама Линкольна. У Криста было хорватское происхождение, и он родился в семье, которую также постиг бракоразводный процесс и которая могла конкурировать с семьей Курта в плане проблемных ситуаций (Крист был известен как Крис в Абердине; он изменил написание своего имени обратно на первоначальное хорватское имя, данное при рождении, в 1992 году).

Курт встречал Криста в школе и на репетиционной точке Melvins, но их жизни пересеклись еще в одном месте, о котором никто из них никогда в жизни больше не упомянет, – баптистской церкви в Сентрал-парке. Крист посещал церковь, но даже такие взрослые, как мистер Рид, знали, что он ходил туда «только ради девчонок». Однажды Джесси пригласил Криста к себе домой, где все трое джемовали[61]. Тогда Крист играл на гитаре, как Джесси и Курт, поэтому сессия звучала примерно как запись «Мира Уэйна»[62], когда они прогоняли типичные подражания Джимми Пейджу. Крист и Джесси ненадолго поменялись гитарами; левша Курт остался верен своей собственной. Они действительно сыграли несколько оригинальных песен Курта штурмом из трех гитар.

Как только Курт поселился у Ридов, он предпринял несколько коротких попыток вернуться в школу Уэзервакс. Курт уже настолько отстал в своих занятиях, что было маловероятно, что он все-таки окончит ее вместе со своим классом. Курт сказал своим друзьям, что может притвориться умственно отсталым, чтобы попасть на коррекционно-компенсирующие занятия. Джесси дразнил Курта и называл его тупологовым из-за плохих оценок. Его единственным реальным участием в школе был художественный класс, место, где Курт не чувствовал себя некомпетентным. В 1985 году он принял участие в одном из своих школьных проектов в Региональной художественной выставке средних школ, и его работа была помещена в постоянную коллекцию Управляющего общественного образования. Мистер Хантер сказал Курту, что если он подаст заявление, то сможет получать стипендию от художественной школы. Чтобы получать стипендию и поступить в колледж, необходимо было окончить Уэзервакс, что было нереальным, разве что если бы его оставили на второй год (позже Курт ложно утверждал, что ему предложили несколько стипендий). В конце концов он полностью бросил учебу, но сначала поступил в альтернативную среднюю школу Абердина для взрослых учащихся. Учебная программа была аналогична программе Уэзервакса, но формальных занятий не было: студенты работали с преподавателями один на один. Майк Пойтрас обучал Курта около недели, но тот не продержался достаточного количества времени для того, чтобы закончить обучение. Две недели спустя Курт бросил эту школу для недоучившихся.

Как только Курт перестал ходить в школу, Дэйв Рид нашел ему работу в ресторане Lamplighter в Грейленде. Там платили 4,25 доллара в час за работу посудомойщика, помощника по приготовлению пищи, помощника повара и помощника официанта. Был зимний сезон, и ресторан обычно пустовал, что вполне устраивало Курта.

Именно благодаря Дэйву Риду, его дяде Чаку и тете Мари Курт впервые начал представлять себе, что когда-нибудь у него будет будущее в музыкальной индустрии. В юности Дэйв и Чак записали сингл с Beachcombers – Purple Peanuts, с The Wheelie на оборотной стороне, – что стало большой ценностью в доме Ридов. Курт и Джесси постоянно крутили пластинку, подражая ей на своих гитарах. Сам Курт добросовестно писал песни – у него было несколько папок для бумаг, набитых листами с текстами. Некоторые из названий были «Потребляемая мощность в коттедже», «Саботаж самурая» и мелодия о мистере Риде под названием «Бриллиантовый Дэйв». Курт даже написал песню, высмеивающую своего однокурсника из Абердина, который покончил с собой. Мальчика звали Бо; песня называлась «Ода Бо» и исполнялась в стиле кантри-энд-вестерн.

Бывший член Beachcombers продолжил свою карьеру, став промоутером на Capitol Records в Сиэтле. Как только Курт узнал об этом, то отчаянно за это уцепился. Он приставал к Дэйву с просьбой их познакомить, не зная в то время о том, что промоутер не является охотником за талантами. «Он всегда хотел встретиться с ним, потому что думал, что это поможет его карьере», – вспоминал Джесси. Таково было зарождение Курта Кобейна, профессионального музыканта, и его постоянные просьбы о знакомстве, которое так и не состоялось, свидетельствуют о том, что уже в семнадцать лет он мечтал о музыкальной карьере. Если бы Курт признался в своих честолюбивых замыслах на репетиционной точке Melvins, его сочли бы еретиком. Он держал свои амбиции при себе, но никогда не переставал искать способы выбраться из своей среды.

Жизнь с Ридами была близка к воссозданию семьи, которую он потерял при разводе. Риды обедали вместе, ходили в церковь всей семьей, а музыкальные таланты мальчиков поощрялись. Настоящая привязанность и любовь были очевидны и ощутимы среди всех членов семьи, включая Курта. Когда в феврале 1985 года Курту исполнилось восемнадцать, Риды устроили ему настоящий день рождения. Тетя Мари прислала ему две книги:

«Молот богов», биографию Led Zeppelin, и коллекцию иллюстраций Нормана Роквелла. В благодарственной записке, которую Курт написал своей тете, он описал свой день рождения: «Все дети из церковной молодежной группы пришли, принесли торт для меня и Джесси, затем мы играли в глупые игры, а пастор Ллойд спел пару песен (он выглядит точно как мистер Роджерс). Но было приятно знать, что люди заботятся о тебе».

Тем не менее даже с церковной молодежной группой, пастором Ллойдом и суррогатной семьей Ридов Курт не мог психологически избежать отчуждения, которое он чувствовал от своей собственной раздробленной семьи. «Он был строг к себе», – заметил Дэйв Рид. Курт почти не общался с матерью, но Дэйв Рид ежемесячно сообщал Венди все последние новости. В августе 1984 года она вышла замуж за Пэта О’Коннора, а следующей весной забеременела. Курт как-то зашел к ней в гости, и когда Венди увидела, каким потерянным он выглядит, она не выдержала и разрыдалась. Курт опустился на колени, обнял мать и сказал, что с ним все в порядке.

Так оно и было, по крайней мере на какое-то время, но потом кризис повторился. В марте 1985 года Курт порезал палец, когда мыл посуду на работе, и в приступе паники уволился. «Ему наложили швы, – вспоминал Джесси, – и он сказал мне, что если потеряет палец и не сможет играть на гитаре, то покончит с собой». Будучи безработным и из-за травмы, которая не позволяла ему играть на гитаре, Курт бездельничал дома. Он убедил Джесси тоже пропускать школу, и они вдвоем целыми днями пили или принимали наркотики. «Он все больше и больше отдалялся, – вспоминала Этель Рид. – Мы пытались разговорить Курта, но не смогли. Вскоре мы осознали, что не помогаем ему, а просто даем возможность еще больше отдалиться от людей».

Диссоциация Курта достигла апогея в апреле, когда однажды днем он забыл свой ключ и выбил окно, чтобы попасть в дом. Это было последней каплей для Ридов, и они сказали Курту, что он должен найти другое место для проживания. В тот год в Грейс-Харбор апрель был дождливым, и в то время как большинство ребят его возраста готовились к выпускному балу или вручению дипломов, Курт снова искал убежище.

Вернувшись на улицу, Курт возобновил бесконечный цикл ночевок в гаражах друзей или в коридорах. Отчаявшись, он в конце концов обратился за помощью к правительству и стал получать 40 долларов в месяц на продовольственные талоны. Благодаря местной бирже труда Курт нашел работу в YMCA[63], начинающуюся с 1 мая. Это была работа на неполный день, обеспечивающаяся местным грантом «работа с молодежью». Курт описал бы эту кратковременную работу как свою самую любимую дневную работу.

Это была прославленная должность уборщика, но если другие служащие заболевали, ему приходилось заменять спасателя или инструктора по мероприятиям. Курт любил эту работу, особенно работу с детьми. Хотя сам Курт не был особенно хорошим пловцом, ему нравилось быть спасателем. Кевин Шиллингер, живший в квартале от YMCA, наблюдал, как Курт учил пятилетних и шестилетних детей играть в футбол, – на протяжении всего урока на лице Курта светилась широкая улыбка. Работая с детьми, он смог обрести самоуважение, которого ему так не хватало в других областях своей жизни: ему было хорошо с ними, и они его не осуждали.

Курт также устроился на полставки на вторую работу, которую обсуждал довольно редко. Это была должность уборщика в средней школе Уэзервакс. Каждый вечер он надевал коричневый комбинезон и драил шваброй коридоры школы, где когда-то бросил учебу. Хотя к тому времени, когда Курт приступил к своим обязанностям, учебный год почти закончился, контраст между подготовкой его сверстников к колледжу и его собственными особенностями заставил его чувствовать себя ничтожным, как никогда в жизни. Он продержался два месяца, прежде чем все-таки уволиться.

Как только Курт покинул дом Ридов, Джесси последовал за ним. Некоторое время они жили в доме бабушки и дедушки Джесси в Абердине. Затем, 1 июня 1985 года, они переехали в квартиру по адресу Норт-Мичиган-стрит, 404. По любым меркам эта крошечная студия за 100 долларов в месяц, стены которой были выкрашены в розовый цвет, за что она и получила название «Розовая квартира», была свалкой. Однако это была их свалка, обставленная скромной мебелью, которую они дополнили украшениями для газона, мотоциклами с коляской Big Wheel и креслами с откидной спинкой для заднего двора, украденными у соседей. Панорамное окно выходило на улицу, и Курт использовал его как общественный мольберт, написав мылом на стекле «666» и «Сатана рулит».

Надувная кукла висела в петле и была покрыта гелем для бритья. В квартире повсюду был гель для бритья Edge. По соседству раздавались пробники, и парни обнаружили, что могут вдыхать пары из банок и получать кайф. Как-то вечером они приняли пару доз, когда в дверь постучал шериф округа Грейс-Харбор и велел им убрать эту жуткую куклу. К счастью, офицер не заходил в их квартиру. Иначе он бы увидел трехнедельную посуду в раковине, многочисленные предметы украденной садовой мебели, гель для бритья на стенах и трофеи от их последней шалости: кража крестов с надгробий на кладбище и покраска их в горошек.

Летом 1985 года это была не единственная стычка Курта с законом. Курт, Джесси и их приятели, словно оборотни, ждали наступления темноты, а затем отправлялись терроризировать окрестности, воруя садовую мебель или расписывая здания краской из баллончика. Хотя позже Курт утверждал, что его граффити были политическими («Бог – гей», «Сделай выкидыш Христа» – он перечислил несколько своих лозунгов), на самом деле большая часть того, что он написал, была бессмыслицей. Курт привел в ярость соседа, написав красными буквами на корпусе его лодки «Наркотическая лодка»; на другой стороне он написал: «Лодочники, проваливайте домой». Однажды ночью Курт нарисовал граффити на стене YMCA. По иронии судьбы, на следующий день ему было поручено их смывать.

Вечером 23 июля 1985 года всего в квартале от полицейского участка Абердина детектив Майкл Бенс патрулировал Маркет-стрит, когда заметил в переулке трех мужчин и светловолосого мальчика. Когда подъехала машина Бенса, мужчины бросились бежать, но светловолосый паренек застыл на месте, как олень в свете фар. Бенс увидел, как он выбросил граффити-маркер. На стене за его спиной висело пророческое заявление: «Ain’t got no how watchamacallit»[64]. Типографски это было произведение искусства, так как буквы были написаны в произвольном порядке прописными и строчными, и каждая буква «Т» была в четыре раза больше, чем все остальные буквы.

Внезапно мальчик сорвался с места и пробежал два квартала, прежде чем его все-таки догнала патрульная машина. Как только это произошло, Курт остановился, и на него надели наручники. Он представился как Курт Дональд Кобейн и был настоящим воплощением вежливости. В участке он написал и подписал заявление, в котором было написано:

Сегодня вечером, стоя за банком SeaFirst в переулке у библиотеки и разговаривая с тремя другими людьми, я писал на здании SeaFirst. Не знаю, почему я это сделал, но я это сделал.

То, что я написал на стене, было: «Не знаю, как называется эта хренотень». Теперь я понимаю, как глупо с моей стороны было так поступать, и мне жаль, что я это сделал. Когда полицейская машина въехала в переулок, я увидел ее и выбросил красный маркер, которым я писал.

У Курта сняли отпечатки пальцев, сфотографировали для полицейского досье, а затем отпустили, но через несколько недель потребовали явиться в суд на слушание. Его оштрафовали на 180 долларов, дали 30-дневный условный срок и предупредили, чтобы он больше не попадал в неприятности.

Для восемнадцатилетнего Курта это было легче сказать, чем сделать. Однажды вечером, когда Джесси был на работе, пришли «Цеплялы» и джемовали на своих гитарах. Один из соседей, крупный мужчина с усами, постучал в стену и велел им вести себя потише. Позже, когда Курт будет рассказывать эту историю, он скажет, что сосед безжалостно избивал его в течение нескольких часов. Это была одна из многих историй, которые Курт рассказывал о том, как над ним постоянно издевались абердинские деревенщины. «Все было не так, – вспоминал Стив Шиллингер. – Парень действительно пришел и попросил его вести себя потише, и когда Курт начал острить, тот ударил его пару раз и сказал: “Заткнись на хрен”». В ту ночь Джесси там не было, но за все время, что они с Куртом были знакомы, он смог вспомнить только одну драку: «Обычно Курт был слишком занят тем, что смешил людей. Я всегда был рядом, чтобы защитить его». Джесси был невысокого роста, как и Курт, но он поднимал штангу и был крепкого телосложения.

Во времена розовой квартиры Джесси, вероятно, готов был совершить убийство ради Курта, и тот этим пользовался. Однажды Курт заявил, что они оба должны сделать ирокезы. Они пошли к Шиллингерам, достали машинку для стрижки волос, и вскоре у Джесси появился ирокез. Когда пришла очередь бриться Курту, он заявил, что это глупая затея. «Однажды Курт сказал, что если он сможет написать что-то у меня на лбу, то и я смогу написать что-то у него на лбу, – вспоминал Джесси. – Он взял перманентный маркер и написал на мне «666», а потом убежал. Я всегда был кретином, на котором все обычно экспериментировали. Если было какое-нибудь химическое вещество или напиток, они всегда хотели, чтобы я попробовал его первым». В издевательствах Курта над его лучшим другом была и темная сторона. Несмотря на все свои дурацкие выходки, Джесси сумел окончить школу той весной. Однажды вечером, когда Джесси был на работе в «Бургер Кинг», Курт вырвал фотографии из его ежегодника, приклеил их к стене и поставил на них красные крестики. Это было скорее проявлением его ненависти к самому себе, чем отражением чувств к Джесси. Возможно, в приступе стыда за свою ярость Курт решил вышвырнуть Джесси из квартиры. Несмотря на то что именно он внес за нее задаток. Вскоре Джесси переехал к бабушке, а Курт остался один. У Джесси по-прежнему были планы поступить на флот, и Курт боялся этого. Это была схема, которой он следовал всю свою жизнь: чтобы не терять того, кто был ему дорог, он сначала отдалялся, обычно создавая какой-то искусственный конфликт, чтобы уменьшить ощущение отторжения, которое, как он чувствовал, было неизбежным.

Курт продолжал писать песни, живя в своей розовой квартире. Большинство из них все еще были плохо замаскированными историями о персонажах и событиях из его жизни, а некоторые – юмористическими. Тем летом он написал песню под названием Spam о мясном продукте и еще одну под названием The Class of 85, которая была атакой на Джесси и выпускной класс, который он пропустил. В ней говорилось: «Мы все одинаковые, просто мухи над экскрементами». Хотя его песни и были об изолированном мире, но даже на этой стадии Курт мыслил масштабно. «Я собираюсь записать альбом, который будет даже круче, чем U2 или R.E.M.», – хвастался он Стиву Шиллингеру. Курт любил обе эти группы, и он постоянно говорил о том, какими великими были Smithereens, хотя об этом он старался не упоминать в присутствии Базза из страха нарушить панк-кодекс, в котором говорилось, что никакая поп-музыка не имеет значения. Он читал все фанзины[65] и музыкальные журналы, какие только мог найти, а их в Абердине было немного. Он даже писал длинные воображаемые интервью с самим собой для несуществующих изданий. Курт и Стив говорили о том, чтобы создать свой собственный фанзин, и дошли до того, что даже подготовили проект пробного выпуска.

Стив бросил проект, когда понял, что Курт пишет положительные отзывы об альбомах, которые он никогда не слышал. Курт также говорил о создании собственного звукозаписывающего лейбла, и однажды вечером они со Стивом записали монолог своего друга по имени Скотти Керейт. Но из этого ничего не вышло, как и из многих его идей в то время.

Денег не было ни на издательство фанзинов, ни на звукозаписывающие лейблы. Даже платить за аренду было довольно трудно. Через два месяца после отъезда Джесси Курта выселили. Хозяин пришел в квартиру, когда Курта не было дома, собрал его немногочисленные пожитки, включая украденные кресты и Big Wheels, и выставил все это на улицу.

* * *

В третий раз за два года Курт остался без жилья. Он снова начал думать о флоте. Тревор Бриггс записался на службу и убедил Курта воспользоваться системой парного обучения на флоте, где они могли бы вместе разместиться в учебном лагере. Безработица в Грейс-Харбор еще больше возросла, и перспектив для восемнадцатилетнего недоучки было не так уж и много. Курт отправился на призывной пункт ВМС на Стейт-стрит и провел там три часа, сдавая ASVAB[66]. Он успешно сдал тест, и флот был готов принять его. Позже Курт утверждал, что он получил самый высокий когда-либо зарегистрированный балл за тест, но в это трудно было поверить, поскольку тест включал в себя математику. В последнюю минуту, как и прежде, когда пришло время идти в армию, Курт отказался.

Большую часть ночей Курт спал на заднем сиденье потрепанного седана «Вольво» матери Грега Хокансона, в шутку прозванной «вульва». А в то время уже наступил октябрь, погода испортилась, и ночи в машине стали невыносимыми. Вскоре Курт нашел нового благодетеля в семье Шиллингеров, который после интенсивного воздействия со стороны Курта согласился взять его к себе.

Ламонт Шиллингер был преподавателем английского языка в Уэзерваксе и, как и Дэйв Рид, был родом из религиозной семьи. Несмотря на то что он покинул мормонскую церковь уже много лет назад, Ламонт все еще пытался быть, как он утверждал, «независимым порядочным человеком». Было и другое сходство с жизнью у Ридов: Шиллингеры обедали вместе, проводили время всей семьей, а также поощрялась игра на музыкальных инструментах. Курта приняли как родного и включили в круг обязанностей по дому, которые он выполнял без нареканий, будучи благодарным за то, что его сделали частью семьи. В доме Шиллингеров было довольно тесно – у них было шестеро собственных детей, – поэтому Курт спал на диване в гостиной, а днем прятал за ним свой спальный мешок. С Шиллингерами он провел День благодарения и Рождество 1985 года. Ламонт купил весьма необходимые Курту новые джинсы Levi’s. Позже, на Рождество, Курт навестил Венди. Она только что родила его единокровную сестру Брианну. Новорожденная сделала дом О’Конноров более счастливым местом, хотя о возвращении Курта по-прежнему не было и речи.

В декабре 1985 года Курт начал репетировать некоторые песни, которые написал, вместе с Дэйлом Кровером на басу и Грегом Хокансоном на барабанах. Он назвал эту группу Fecal Matter[67], и она стала его первой настоящей группой. Он убедил Кровера поехать вместе с ним к тете Мари, чтобы записать несколько песен. «Он приехал, – вспоминала Мари, – с огромным блокнотом, полным стихов. Я показала ему, как настроить некоторые вещи, как записывать с катушки на катушку, и он сразу же приступил к делу». Сначала Курт записал свой голос, а потом они с Кровером записали партии гитары, баса и барабанов поверх вокала.

Мари была обеспокоена текстом песни Suicide Samurai («Покончивший с собой самурай»), но списала его на типичное поведение подростка. Мальчики также записали Bambi Slaughter («Убийство Бемби», история о том, как мальчик заложил обручальные кольца своих родителей), Buffy’s Pregnant («Баффи беременна», Баффи из телешоу «Дела семейные»), Downer («Несись со всех ног»), Laminated Efef ct («Эффект расслоения»), Spank Thru («Зубовный скрежет») и Sound of Dentage («Транквилизатор»). Когда Курт вернулся в Абердин, он использовал магнитофон Шиллингеров, чтобы сделать копии этих записей. То, что он держал в руках свою кассету, было для него осязаемым доказательством наличия таланта. Это было первым физическим проявлением чувства собственного достоинства, которое он обрел благодаря музыке. Тем не менее Fecal Matter распалась, так и не сыграв ни одного концерта.

Несмотря на внешние обстоятельства, внутренняя творческая жизнь Курта росла не по дням, а по часам. Он продолжал снимать фильмы с помощью камеры Super-8. В одном коротком немом фильме этого периода Курт идет по заброшенному зданию, в футболке радиостанции KISW «Лучший рок Сиэтла» и в своих панорамных солнечных очках он пытался выглядеть как Жан-Поль Бельмондо в фильме «На последнем дыхании». В другом фильме Курт надевает маску Мистера Ти[68] и делает вид, что нюхает огромное количество чего-то похожего на наркотики, спецэффект, который он создал при помощи муки и пылесоса. Все без исключения фильмы были изобретательны и, как и все, что создавал Курт, волнующи. Той весной он попытался открыть свое дело, украшая скейтборды различными граффити. Курт дошел до того, что расклеил листовки по всему городу, но только один подросток обратился к нему, заказав рисунок взрывающейся головы. Курт с удовольствием нарисовал его – это было его специальностью, – но клиент так и не заплатил, и бизнес провалился.

18 мая 1986 года Курт снова попал под опеку и надзор полицейского управления Абердина. В 12:30 утра полиция приехала в заброшенное здание по адресу Уэст-Маркет, 618, и офицер Джон Грин обнаружил Курта, карабкающегося по крыше, по-видимому, пьяного. Грин вспомнил, что Курт был «славным парнем, хоть и немного напуганным». Курта обвинили в незаконном проникновении на чужую территорию и в том, что он был несовершеннолетним и употреблял алкоголь. Когда полицейские обнаружили, что у него был неоплаченный штраф за злостное хулиганство (Курт не заплатил штраф за граффити) и то, что ранее он уже был арестован из-за употребления алкоголя в Сиэтле, Курт не смог выйти под залог, и его посадили в тюрьму. Камера, в которой он сидел, была прямо как в старом гангстерском фильме: железные прутья, бетонный пол и никакой вентиляции. В своем заявлении Курт перечислил «больную спину» согласно «медицинскому заключению» и описал себя как «19 лет, 135 фунтов[69], пять футов девять дюймов[70], каштановые волосы и голубые глаза». Он преувеличил, описывая свой рост и вес.

Курт воспользовался своим правом на единственный телефонный звонок, чтобы позвонить Ламонту Шиллингеру и попросить его внести залог. Ламонт решил, что его воспитание Курта Кобейна зашло слишком далеко и ему придется выбираться из этой передряги самому. На следующий день Ламонт все-таки пришел, и, хотя это противоречило религии Ламонта, он принес Курту пачку сигарет. Не имея возможности внести залог, Курт пробыл там восемь дней.

Гитара Курта делала жизнь более терпимой, и он репетировал часами. Его друзья и семья начали замечать, что он становится все более искусным в этой игре.

Несколько лет спустя Курт использовал этот опыт для создания фольклора, который подчеркивал его остроумие и адаптивность. Он утверждал, что во время своего тюремного заключения рисовал порнографию для других заключенных, чтобы те мастурбировали. По рассказам Курта, его порнографические рисунки пользовались таким спросом, что он начал брать сигареты в качестве платы за них и вскоре собрал все сигареты в тюрьме. В этот момент он стал, согласно его рассказу, «человеком», который «управлял тюрьмой». Курт осмеливался рассказать эту вымышленную историю лишь тем, кто его не знал. Его друзья из Абердина помнят, что Курт был настолько напуган образами из тюремных фильмов, которые он видел за все свои годы, что даже словом не обмолвился с другими заключенными за время своего пребывания там.

Жизнь у Шиллингеров для Курта вот-вот должна была закончиться. Он прожил там год и в девятнадцать лет – что значительно выходит за пределы возраста эмансипации – не был ни их кровным родственником, ни официальным приемным ребенком. Он также начал ссориться с Эриком Шиллингером, который считал, что Курт злоупотребил его гостеприимством. Однажды семья Шиллингеров отправилась на каникулы без Курта и по возвращении обнаружила, что он заставил двух их собак испражниться на кровать Эрика. Но даже это неуважение не стало последней каплей. Терпению пришел конец, когда однажды ночью в августе 1986 года Эрик и Курт подрались из-за мини-пиццы Totino’s. Судя по рассказам, это была самая серьезная драка, в которой когда-либо участвовал Курт. Он попытался ударить Эрика деревянным брусом сечением 2 на 4 дюйма. «Я видел Эрика на следующий день, – вспоминал Кевин Шиллингер, – с фингалом под глазом. И также видел Курта. У него было два фингала». В ту же ночь Курт ушел, потирая опухшее лицо, и укрылся на репетиционной точке группы Melvins. На следующий день он заплатил Стиву 10 долларов, чтобы тот перевез все его оставшиеся вещи к Кроверу. Жизнь Курта свелась к слишком знакомой схеме близости, конфликта и изгнания, за которым следовала изоляция.

Самым ярким событием за последнее время стало то, что Крист Новоселич, казалось, заинтересовался созданием группы. Крист был одним из первых, кому Курт подарил свою кассету с записями Fecal Matter. «У него была такая маленькая демокассета, и на ней песня Spank Thru, – вспоминал Крист. – Я подумал, что это очень хорошая песня». Шелли Дилли, подружка Криста, дружила с Куртом еще со школы, и они позволяли ему ночевать у них за домом в «Фольксвагене», фургоне Криста. «Я всегда заботилась о том, чтобы у Курта было достаточно одеял, чтобы он не замерз до смерти», – сказала Шелли. Она также бесплатно кормила Курта, когда тот приходил в «Макдоналдс», где она работала.

В начале сентября 1986 года, поздно вечером, Хилари Рикрод, библиотекарь Абердинской Тимберлендской библиотеки, услышала стук в дверь своего дома. Она посмотрела в замочную скважину и увидела высокого мальчика с красными глазами и Курта, которого узнала, поскольку он часто проводил вечера в библиотеке, где читал или спал. Увидев этих двух странных типов на пороге своего дома, в городе, где грабежи и кражи были обычной частью жизни, она почувствовала укол тревоги, открывая дверь. Ее тревога усилилась, когда Курт сунул руку под пальто. Но то, что он оттуда вытащил, оказалось крошечным голубем со сломанным крылом. «Он ранен и не может летать», – сказал Курт. Рикрод на мгновение растерялась. «Вы ведь орнитолог, не так ли?» – спросил Курт почти раздраженно. Она действительно была орнитологом и возглавляла Абердинскую организацию спасения диких птиц, но обычно люди звонили ей, когда птица была ранена. Еще никто не появлялся у нее на пороге, а уж тем более два кажущихся обкуренными подростка.

Курт сказал, что нашел голубя под мостом Янг-Стрит и сразу же понес птицу к ней домой. Откуда парни узнали о том, что она была орнитологом, Рикрод так и не выяснила. Они внимательно наблюдали за тем, как она начала ухаживать за птицей. Проходя по дому, они заметили гитару, принадлежавшую мужу Рикрод, и Курт сразу же оценил ее: «Это старый Les Paul. Это копия, но очень ранняя копия». Он предложил ее купить, но Рикрод сказала, что эта копия не продается. Она на мгновение подумала, не украдут ли они ее.

Но их волновала только забота о крошечном голубе. Вернувшись на кухню, парни наблюдали за тем, как Рикрод медленно двигает крыло птицы, пытаясь определить, насколько сильно оно сломано. «Он ранен, да?» – спросил Курт. У Рикрод на кухне жили два козодоя, две единственные птицы этого вида в неволе, и она рассказала им, что эти птицы даже фигурировали в статье из первой полосы Aberdeen Daily World.

«Я играю в группе, – ответил Курт, заявляя об этом факте так, словно он должен был стать общеизвестным. – Но даже я никогда не попаду на первую полосу Daily World. Эти птицы опередили меня на целую милю».

Глава 6

Я любил его не так сильно

Абердин, Вашингтон

Сентябрь 1986 – март 1987

Очевидно, что я любил его не так сильно, как люблю сейчас.

– Запись из дневника, 1987 год

1 сентября 1986 года Венди одолжила Курту 200 долларов. Этой суммы было достаточно для того, чтобы внести депозит и арендную плату за первый месяц. Курт переехал в свой первый «дом». Это юридическое описание строения на Ист-Секонд-стрит, 10001⁄2 в Абердине было слишком громким. На самом деле это была лачуга, которая во многих других муниципалитетах могла бы считаться непригодной для жилья в соответствии с любым разумным строительным кодексом. Крыша прогнила, доски на крыльце провалились, холодильника и плиты не было. План этажа был причудливо разбит на пять крошечных комнат: две гостиные, две спальни и одна ванная комната. Он располагался за другим домом, что и послужило причиной столь странного адреса.

Тем не менее это место находилось в двух кварталах от дома его матери и было идеальным для девятнадцатилетнего парня, который не был полностью освобожден от психологического контроля Венди. За последний год их отношения улучшились. Когда Курт перестал жить дома, эмоционально они стали ближе. Он по-прежнему очень нуждался в одобрении и внимании Венди, хотя тщательно пытался это скрывать. Время от времени она приносила ему еду, и Курт мог пойти к ней домой, чтобы постирать белье, позвонить по телефону или совершить набег на холодильник, но при условии, что отчима не будет дома. Лачуга находилась рядом с Армией Спасения и позади продуктового магазина. Поскольку в доме не было холодильника, Курт хранил пиво в контейнере для льда на заднем крыльце, пока соседские дети не узнали об этом.

В качестве соседа по комнате Курт выбрал Мэтта Лукина из Melvins. Курт всегда мечтал стать членом Melvins. Жизнь с Лукином была для него самым большим, чего он добился. Главным вкладом Курта в дом было то, что он поставил посреди гостиной ванну с черепахами и просверлил дырку в полу, чтобы черепашьи помои стекали прямо под половицы. Лукин использовал свои строительные навыки, чтобы попытаться перестроить стены. Дополнительным бонусом было то, что Лукину уже исполнился 21 год и он уже мог покупать пиво. История с Толстяком скоро станет далеким воспоминанием.

Это был одновременно дом для вечеринок и, в конечном счете, дом для группы. Поскольку Лукин жил по соседству, Базз Осборн и Дэйл Кровер часто навещали его, а гостиная была заполнена техникой группы, и там часто проходили импровизированные джем-сессии. В лачуге поселилась разношерстная команда Цеплял. Несмотря на то что большая часть связей была сосредоточена на алкогольном опьянении, это безмятежное время в 10001⁄2 по Ист-Секонд было самым социальным в жизни Курта. Он даже подружился с соседями или, по крайней мере, с их детьми-подростками, ставшими жертвами фетального алкогольного синдрома, что не помешало ему угощать их пивом. Другой сосед, дряхлый пожилой гражданин по прозвищу «хиппи Линэрд Скинэрд», приходил каждый день послушать пластинку Greatest Hits группы Lynyrd Skynyrd[71], где он барабанил. Чтобы заплатить за аренду, Курт устроился техническим работником в Polynesian Resort[72] рядом с Оушен Шорс. Он садился на автобус и ехал 25 миль до прибрежного курорта. Это была легкая работа, поскольку его главной обязанностью был ремонт, а 66-комнатный курорт не нуждался в ремонте. Когда там появилась вакансия горничной, он порекомендовал подругу Криста, Шелли. «Обычно в автобусе Курт спал, – вспомнила она. – Это было забавно, потому что на самом деле он вовсе не был техником. Курт спал в номерах мотеля или совершал набеги на холодильники в номерах после того, как люди уходили». Одним из преимуществ этой работы помимо стартовой зарплаты 4 доллара в час было то, что он должен был носить только коричневую рабочую рубашку, а не ужасную униформу.

Курт хвастался перед друзьями тем, как легко ему дается эта работа, называя должность «подсобный работничек», и как ему удается проводить большую часть времени, прокрадываясь в номера и смотря телевизор. Правда, он никому не говорил, что иногда приходится еще и убирать номера. Курт Кобейн, который настолько плохо выполнял работу по дому, что мог бы создать что-то вроде своего зала славы, вынужден был работать горничной. Каждое утро в автобусе до курорта, обычно с похмелья, Курт мечтал о будущем, в котором бы не было никакого мытья туалетов и заправки кроватей.

Но он все время думал о том, чтобы создать группу. Эта пластинка засела у него в голове, и он проводил бесконечные часы в попытках понять, как это можно сделать. Базз это сделал. И если Базз нашел выход из положения, то Курт был уверен, что тоже сможет. Дюжину раз в течение 1987 года в качестве тур-менеджера он ездил с Melvins на концерты в Олимпию, университетский городок в часе езды на восток, где наблюдал восторженное отношение к панк-року, хотя зрителей было немного. Это был вкус большего мира, даже несмотря на то, что как только он добирался с группой до Сиэтла, то должен был тащить аппаратуру и идти на следующее утро на работу не выспавшись. Работу тур-менеджером Melvins нельзя назвать идеальной: не шло и речи ни о деньгах, ни о поклонницах, а Базз был печально известен тем, что обращался со всеми как со слугами. Но с этим оскорбительным фактом Курт спокойно мирился, поскольку мало что ускользало от его внимания. Курт был горд, особенно когда дело касалось его игры на гитаре; когда он нес усилитель Базза, то представлял себе, будто они поменялись ролями. Курт репетировал при любой возможности, и тот факт, что ему от этого становилось лучше, был одним из единственных путей к уверенности в себе, которые он находил. Его надежды были оправданы, когда Базз и Дэйл пригласили его выступить с ними в Олимпии на закрытии клуба под названием Gessco. На шоу было всего около двадцати человек, а на афише их назвали Brown Towel («Коричневое Полотенце»), но должны были написать Brown Cow («Бурая Корова»). Этот вечер ознаменует его дебютное выступление перед зрителями, которые заплатили за просмотр. Но вместо того чтобы играть на гитаре, Курт читал стихи, а Базз и Дэйл били по своим инструментам.

Многие из саморазрушительных привычек, которым Курт предавался в розовой квартире, все еще преследовали его и в лачуге. Трейси Марандер, с которой они познакомились в этот период, сказала, что количество веществ, которое он проглотил, было существенным. «Курт принимал много таблеток, иногда по пять раз в неделю», – повторила она. Одной из причин его повышенного употребления наркотиков была, как ни странно, верность профсоюзу. Забастовка бакалейщиков в Абердине в то время означала, что для того, чтобы купить пиво, нужно было либо ехать в Олимпию, либо пересечь кордон пикета, и обычно вместо этого Курт предпочитал принимать наркотики. Когда он все-таки покупал пиво, это было «звериное пиво». Оно носило такое название потому, что на банках Schmidt были изображены дикие животные. Когда у него было больше денег, Курт раскошеливался на Rolling Rock, потому что, как он говорил своим друзьям, «это почти как “рок-н-ролл”, написанный задом наперед».

Тот год в лачуге был одним из самых длинных и экстремальных периодов злоупотребления Курта наркотиками. Раньше образ жизни Курта состоял из нескончаемого употребления алкоголя, а затем завязки, но, живя в лачуге, он предпочитал всему иному превращение в настоящего наркомана. «Он всегда был за, – вспоминал Стив Шиллингер, – употребляя чуть больше, чем кто-либо другой, и принимая все больше каждый раз, как только трезвел». Когда у Курта кончались деньги на наркотики или пиво, он снова начинал нюхать аэрозольные баллончики. «Курт действительно был помешан на разных видах наркотических средств, – заметил Новоселич. – Он закидывался в середине дня. Он был просто никакой».

Курт по-прежнему продолжал говорить о самоубийстве и ранней смерти. Райан Айгнер жил в квартале от него, и с момента знакомства с Куртом, Райан был свидетелем ежедневных разговоров о смерти. Однажды он спросил Курта: «Что ты будешь делать, когда тебе исполнится тридцать?» «Я не беспокоюсь о том, что случится, когда мне исполнится тридцать, – ответил Курт тем же тоном, каким обычно обсуждал испорченную свечу зажигания, – потому что я никогда не доживу до тридцати. Ты же знаешь, что такое жизнь после тридцати. Я этого не хочу». Эта концепция была настолько чужда Райану, который смотрел на мир с большим интересом, что на мгновение он потерял дар речи. Райан мог понять мучения Курта: «Он был типичным самоубийцей. Он выглядел как самоубийца, ходил как самоубийца и говорил о самоубийстве».

К концу весны Курт бросил работу на курорте. Отчаянно нуждаясь в деньгах, он иногда работал укладчиком ковровых покрытий вместе с Райаном. Руководители ковровой компании любили Курта, и Райан дал ему понять, что есть возможность получить работу на полную ставку. Но Курт отказался от этой перспективы, потому что мысль о серьезной работе была для него проклятием и он боялся поранить руку, которой играл на гитаре, обоюдоострыми ножами, которыми резали ковер. «Эти руки слишком много для меня значат, – утверждал Курт. – Я могу испортить свою карьеру гитариста». Он сказал, что если порежет руки и не сможет играть, то это положит конец его жизни.

Сам факт того, что Курт даже использовал слово «карьера» для описания своей музыки, указывает на то, что оптимизм у него существовал только в одном направлении. Эти бесконечные часы репетиций начинали приносить свои плоды. Он писал песни с невероятной скоростью, наспех набрасывая слова на страницах своего блокнота. Курт так быстро учился и так много впитывал из передач, которые смотрел, и из пластинок, которые слушал, что можно было практически увидеть, как в его голове рождался план. На «группе» особого фокуса не было, поскольку в то время не существовало ни одного ее элемента. Вместо этого, поглощенный своим увлечением музыкой, он одновременно организовал три или четыре группы. Одна из первых групп, которые репетировали в лачуге, состояла из Курта на гитаре, Криста на басу и местного барабанщика Боба МакФаддена. В другой группе Курт играл на барабанах, Крист – на гитаре, а Стив «Инстант» Ньюман – на басу. Даже называть их группами, как позже сделал Курт, было некоторым преувеличением. Они существовали только в сознании Курта, и он собирал их вместе, словно состав идеальной воображаемой бейсбольной команды. Наблюдая за тем, как Melvins однажды вечером заплатили 60 долларов за концерт, Курт и Крист создали группу под названием The Sellouts («Продажные»), которая репетировала только песни Creedence Clearwater Revival[73], зная, что они отлично зайдут в тавернах Абердина. Курт говорил об этой группе так, будто у нее была продолжительная карьера, в то время как большинство других просто репетировали. Только один состав, который они называли Stiff Woodies, публично выступал на пивной вечеринке старшеклассников, которые их игнорировали.

Одновременно с тем, как Курт занимался джем-сессиями и вечеринками, к началу 1987 года он уже начал проявлять беспокойство по поводу Абердина. Его друзья заметили, что, пока они просто довольствовались музыкой, чтобы весело провести вечер пятницы, Курт разучивал гитарный рифф или писал песню в субботу утром. Все, чего ему не хватало, – это средства передачи его творческого видения, но это скоро изменится. Они с Кристом начали играть с соседским барабанщиком по имени Аарон Буркхард в безымянной группе; Крист играл на басу, Буркхард барабанил, а Курт играл на гитаре и пел. Это был инкубационный период Nirvana и первые пробы Курта в роли музыкального альфа-самца. В течение первых нескольких месяцев 1986 года они репетировали почти каждый вечер, пока Курт не решал, что на сегодня они сделали достаточно. После репетиции они ездили в Kentucky Fried Chicken. «Курт любил цыплят из KFC, – вспоминал Буркхард. – Однажды Курт взял с собой изоленту и сделал перевернутый крестик на динамике автокафе. Мы наблюдали за этим из фургона, умирая от смеха, пока служащие не вышли на улицу, чтобы снять его».

Ранней весной Базз объявил, что переезжает в Калифорнию, и Melvins распались. Это был важный момент в истории абердинской группы, и, глядя на это, Курт подумал, что среди них завелся Иуда. «Произошло вот что, – вспоминал Лукин, – меня бросили. Группа вроде как была распущена, но это было лишь способом избавиться от меня. Базз сказал: «О нет, я даже не собираюсь играть в группе. Я просто переезжаю в Калифорнию». Но через месяц после переезда они снова играли под именем Melvins. Было трудно, потому что точно таким же способом Базз заставил меня выгнать нашего предыдущего барабанщика».

Разрыв его соседа по комнате с Melvins станет важным этапом в развитии самого Курта: в этой ссоре каждый принял чью-то сторону, и Курт впервые осмелился бросить вызов Баззу. «В тот день Курт отдалился от Melvins и творчески, и эмоционально», – вспоминал Райан. Курт уже мог понять, что его собственные композиции, навеянные поп-музыкой, никогда не оправдают ожиданий Базза. Он по-прежнему продолжал говорить о своей любви к Melvins, но перестал видеть в Баззе образец для подражания. Это был необходимый шаг для того, чтобы начать развивать свой собственный голос, и хотя это было довольно болезненно, но освободило его творчески и подарило пространство для творчества.

Курт и Лукин тоже действовали друг другу на нервы. Курту не нравились некоторые друзья Лукина. Прямо как в эпизоде «Я люблю Люси»[74], он взял клейкую ленту, отделил ею половину дома и сказал Лукину и его друзьям, что они должны оставаться на своей половине. Когда один из приятелей Лукина заявил, что ему нужно пересечь границу, чтобы воспользоваться ванной, Курт ответил: «Иди в туалет во дворе, потому что ванная на моей стороне». В итоге Лукин съехал. Некоторое время Курт жил без соседа по комнате, пока к нему не переехал Дилан Карлсон, друг из Олимпии. Из-за длинных каштановых волос и неряшливой бороды Дилан немного походил на Брайана Уилсона из Beach Boys в его потерянные годы, но он излагал возмутительные взгляды на религию, расу и политику. Дилан был чудаком, но очень ярким, талантливым и дружелюбным – качества, которыми восхищался Курт. Они познакомились на шоу Brown Cow, и между ними завязалась дружба.

Дилан переехал в Абердин якобы для работы с Куртом по укладке ковров. Работа оставляла желать лучшего. «Наш босс был совершенным пьяницей, – вспоминал Дилан. – Утром мы приходили на работу, а он валялся в отключке на полу в офисе. Однажды босс отрубился прямо перед дверью, и мы не смогли войти, чтобы поднять его». Парни остались без работы, но дружба между Диланом и Куртом сохранилась. С группой, новым лучшим другом и несколькими замечательными песнями более позитивный Курт встречал 1987 год и свой двадцатый день рождения. Удивительно, но вскоре расцветет даже его сексуальная жизнь, когда Трейси Марандер станет девушкой Курта.

Они сблизились из-за грызунов – и у Курта, и у Трейси были домашние крысы. Впервые он встретился с ней два года назад возле панк-клуба в Сиэтле. Именно там Курт был арестован за употребление алкоголя. Они с Баззом пили в машине, когда Трейси подошла поздороваться. Курт был настолько восхищен, что не заметил, как подъехала полицейская машина. Они часто сталкивались друг с другом в течение следующего года, и в начале 1987-го укрепили отношения. «Я довольно долго флиртовала с Куртом, – сказала Трейси. – Я думаю, что ему было трудно поверить в то, что он действительно нравится девушке».

«Я не беспокоюсь о том, что случится, когда мне исполнится тридцать, потому что я никогда не доживу до тридцати. Ты же знаешь, что такое жизнь после тридцати. Я этого не хочу».

Трейси была идеальной подругой для двадцатилетнего Курта, и она станет главным ориентиром на его пути ко взрослой жизни. Она была на год старше него, побывала на сотнях панк-рок-шоу и знала толк в музыке, что очень возбуждало Курта. С темными волосами, пышным телом и большими глазами, которые были такими же поразительно карими, как его глаза – голубыми; она была привлекательна грубоватой красотой и имела практичные взгляды на жизнь. Каждый, кого она встречала, становился ее другом. В этом смысле, как и во многих других, Трейси, возможно, не слишком отличалась от него. Курт сразу же увлекся Трейси, хотя изначально не чувствовал, что достоин ее. Даже в самом начале их отношений его внутренние раны и его шаблон отчуждения проявляли себя. В один из первых раз, когда они спали вместе, Курт и Трейси лежали в приятной истоме после секса, и, увидев его обнаженным, она сказала: «Боже, ты такой тощий». Хотя Трейси этого не знала, но это было самое болезненное, что она только могла ему сказать. Курт набросил на себя одежду и стремительно выбежал вон. Тем не менее он вернулся.

Трейси решила, что будет любить Курта достаточно сильно, чтобы его страх исчез. Она будет любить его настолько сильно, что, возможно, он тоже сможет полюбить себя. Но для Курта это было ненадежным основанием, и на каждом углу таилось оправдание для его неуверенности в себе и страха.

Единственное, что он любил той весной больше, чем Трейси, была его любимая крыса Китти. Он растил этого самца-грызуна с самого рождения, и первые несколько недель кормил его из пипетки. В основном крыса находилась в своей клетке, но в особых случаях Курт позволял ей бегать по дому, ведь несколько крысиных какашек не могли испортить и без того грязный ковер. Однажды, когда крыса бегала по лачуге, Курт нашел на потолке паука и попросил Китти поймать его. «Я сказал: “Видишь этого ублюдка, Китти? Взять его, убить его, взять его, убить его”», – писал Курт в своем дневнике. Но Китти отказался нападать на паука, и тогда Курт вернулся с баллончиком дезодоранта Brut. Пытаясь убить паука, он услышал душераздирающий звук, посмотрел вниз и увидел:

Моя левая нога… на макушке Китти. Он подпрыгнул, визжа и истекая кровью. Я крикнул: «Прости!» – примерно 30 раз. Я завернул его в грязные трусы. Положил в мешок, нашел кусок дерева размером два на четыре дюйма, вынес его наружу, ударил деревяшкой, положил на бок и наступил на мешок. Я почувствовал, как ломаются его кости и внутренности. Потребовалось около двух минут, чтобы избавить Китти от страданий, а затем я впал в отчаяние на всю оставшуюся ночь. Очевидно, что я любил его не так сильно, как люблю сейчас. Я вернулся в спальню и увидел пятна крови и этого паука. Я крикнул ему: «Пошел ты!» – и подумал, не убить ли его, но решил бросить эту затею, чтобы он мог спокойно ползать по моему лицу, пока я лежу без сна всю ночь.

Глава 7

Супи Сейлс[75] в моих штанах

Реймонд, Вашингтон

Март 1987

Тут у меня в штанах Супи Сейлс.

– Курт компании из пятнадцати человек на первом концерте Nirvana

Карьера Курта Кобейна в качестве лидера группы закончилась еще до того, как успела начаться. Дождливой ночью в начале марта 1987 года группа наконец выехала из Абердина в фургоне, набитом аппаратурой, направляясь на свое первое шоу. У группы по-прежнему не было названия, хотя Курт провел бесчисленные часы, рассматривая множество вариантов, в том числе Poo Poo Box, Designer Drugs, Whisker Biscuit, Spina Bififda, Gut Bomb, Egg Flog, Pukeaharrea, Puking Worms, Fish Food, Bat Guana и Imcompotent Fools (намеренно неправильно написанное) («Коробка С Какашками, «Модные Наркотики», «Нитевидное Печенье», «Ращщелина Позвоночника», «Бомба В Животе», «Взбитое Яйцо», «Рвотаре», «Рвотные Черви», «Корм Для Рыбы», «Моргающая Игуана» и «Нисведущие Дураки» соответственно). Но к марту 1987 года он так и не остановился ни на одном из них.

Они направлялись в Рэймонд, расположенный в получасе езды к югу от Абердина, но больше похожий на Абердин, чем сам Абердин. Это был настоящий город лесорубов и деревенщин, поскольку почти вся работа была связана с лесом. Выбор Рэймонда для их дебютного шоу был подобен открытию бродвейской постановки в Катскилл[76] – шанс попробовать свои силы на публике, воспринимаемой как не очень разборчивая или утонченная.

Райан Айгнер, который из-за своей общительной натуры на некоторое время стал их менеджером, организовал концерт. Он уговаривал Курта выступить на публике, а когда его друг отказался, то Райан устроил концерт на вечеринке без предварительного разрешения Курта. Райан позаимствовал на работе фургон для перевозки ковров, загрузил туда аппаратуру и собрал Курта, Криста, Буркхарда, Шелли и Трейси, которым пришлось сидеть среди ковровых рулонов.

Во время поездки Курт не переставал сетовать на то, что группа, которая до сих пор играла только в его крошечной лачуге, заслуживает чего-то лучшего, чем этот концерт, за который им даже не заплатят. «Мы играем в Рэймонде, – сказал он, произнося название города так, словно оно было пятном на репутации. – Вдобавок еще и в чьем-то доме. Они даже не знают, что такое радио. Они нас возненавидят». «Теория Курта, – заметил Райан, – состояла в том, что либо публика возненавидит их и группе придется это принять, либо полюбит, что тоже было бы прекрасно. Курт был готов ко всему». Это был классический пример механизма, который Курт применял на протяжении всей своей карьеры: ему казалось, что, преуменьшая успех и фактически объявляя худший из возможных сценариев, он может защитить себя от истинного провала. Если событие, которого он боялся, оказывалось чем-то меньшим, чем полная катастрофа, Курт мог с некоторой долей триумфа заявить, что снова перехитрил судьбу. Однако на этот раз его предсказания оказались точными.

Дом располагался на Нуссбаум-Роуд, 17, в семи милях от Рэймонда, на гравийной дороге посреди поля. Когда они приехали, в 9:30 вечера, Курт сразу же испугался, увидев аудиторию, состоящую из молодых людей, которых он не знал. «Когда я увидел, как выглядит группа, – вспоминала Вэйл Стивенс, присутствовавшая на вечеринке, – я сказала: “Ого! Они выглядят не похожими на тех, с кем мы тусовались». Точно такая же мысль пришла в голову Курту, когда он осматривал дюжину подростков с прическами «маллет»[77] и в футболках Led Zeppelin. Крист был босиком, а на Курте была футболка Munsters и браслет с металлическими гвоздями и зубцами, который можно было купить прямо на лондонской Кингз-роуд в 1978 году.

Они вошли в дом, украшенный плакатом Ernest, большим журналом с пластинкой Metallica и плакатом последнего альбома Def Leppard. К балке были прибиты несколько краденых уличных вывесок, в том числе дорожный указатель «Миля 69». Ударная установка Tama располагалась в углу маленькой гостиной, как и усилитель Marshall, а возле кухни находился бочонок.

Группе потребовалось некоторое время, чтобы установить свою аппаратуру, но пока что эти приезжие не слишком-то расположили к себе хозяев. «Он не сказал ни слова, – сказала Ким Мэден о Курте. – Его распущенные волосы были какими-то сальными и падали прямо на лицо». По крайней мере, в своей сдержанности Курт был не похож на Криста, который направился прямо в уборную и начал мочиться, несмотря на то что там уже была девушка. Крист открыл аптечку, нашел пузырек с поддельной кровью для Хэллоуина, которой он намазал свою обнаженную грудь, нашел клейкую ленту, чтобы прикрыть ею соски, и начал рыться в лекарствах, выписанных по рецепту. Он вышел из ванной, не обращая внимания на бочонок, подошел к холодильнику и, обнаружив там Michelob Light, закричал: «Эй, тут хорошее пиво!» В этот момент Курт начал играть, и Кристу пришлось бежать и хватать свою бас-гитару, потому что начался самый первый концерт Nirvana.

Они начали с Downer, одной из первых песен, написанных Куртом. В ней перечислялись классические жалобы Кобейна на жалкое состояние человеческого существования. «Раздавай лоботомии, чтобы спасти маленькие семьи»[78], – пропел Курт. Мрачные тексты песен были полностью проигнорированы компанией из Рэймонда, которая не слышала ничего, кроме коротких гитарных и басовых риффов. Курт поспешил закончить ее, хотя эта песня, как и другие, последовавшие за ней, была на удивление профессиональной. В их самом первом публичном шоу было все, каждая частичка Nirvana, которая завоюет мир в ближайшие годы: тон, отношение, безумие, слегка сбивающиеся ритмы, необыкновенно мелодичные аккорды гитары, заводные партии баса, которые заставляли двигаться ваше тело, и, самое главное, гипнотическое сосредоточение внимания на Курте. Он был еще не полностью реализованным исполнителем – и на самом деле те, кто был на вечеринке, не помнят, чтобы он когда-либо поднимал голову или убирал волосы с лица. На него стоило посмотреть хотя бы потому, что он казался таким глубоким.

Нельзя сказать, что зрители это заметили, потому что они делали то же, что и любая компания подростков на вечеринке: пили и общались. Безусловно, самой поразительной вещью в этом шоу было то, что публика не хлопала, когда они закончили свою первую песню. Единственным человеком, который казался взволнованным, был Крист, который объявил: «Отсюда звучит довольно неплохо». Вероятно, чтобы удержать раздраженное эго Курта от разрушения. Райан, который уже был пьян, ответил: «Это звучит чертовски лучше, чем обычно». «Я думаю, что вы, ребята, могли бы купить приличный усилитель», – таким был единственный комментарий Курта после того, как он закончил свою первую оригинальную песню перед аудиторией. «У нас есть приличный усилитель, – возразил Тони Поуккула, живший в доме, – он просто все время взрывается». Шелли крикнула Кристу, чтобы он не снимал штаны – это была единственная одежда, которая все еще была на нем, а Курт пошутил: «У меня в штанах Супи Сейлс». «Beastie Boys», – крикнула одна из женщин. «Bestiality Boys»[79], – ответил Курт.

Пока они настраивались в перерывах между песнями, Курт увидел, как Поуккула, который имел репутацию популярного гитариста в этом районе, надевает свой Fender и приближается к группе. Но Райан не сказал Курту, что этот вечер был представлен Поуккуле как джем-сессия. На лице Курта отразился ужас, поскольку даже на этом раннем этапе своей карьеры он не хотел делить с кем-то всеобщее внимание. «Было бы круто поджемовать, – тактично солгал Курт, – но ты не возражаешь, если мы сыграем свою программу? Я на самом деле вообще не знаю попсовых песен, а импровизировать – это круто, но я люблю импровизировать только тогда, когда я пьян. Тогда мне все равно». Поуккула согласился и сел. Настала очередь Курта развлекать компанию, и ни Буркхард, ни Крист, лежавший теперь на консоли для телевизора, казалось, не были к этому готовы. «Давайте наконец приступим, – нетерпеливо приказал Курт. – Давайте подумаем, как мы будем ее играть». И с этого он начал вступительное гитарное соло для Aero Zeppelin, предполагая, что его товарищи по группе присоединятся к нему, что они вскоре и сделали. Как только песня началась, она звучала такой же доработанной, как и год спустя, когда они ее запишут.

Когда Aero Zeppelin закончилась, местные начали возбуждаться. Аплодисментов снова не последовало, и на этот раз Курта прервали, хотя, честно говоря, большая часть криков исходила от Криста и Райана, которые были настолько пьяны, что едва держались на ногах. Группа умела, как и на многих своих ранних концертах, подчинить себе публику громкостью звука во время исполнения песен. Но во время перерывов между песнями им так не везло.

«Кто выкурил всю дурь?» – завопил Крист.

«Наркотики. Я хочу наркотики!» – крикнула Шелли.

«Вам просто надо выпить», – сказала одна женщина из Рэймонда.

«Все, что мне нужно, это хорошо накуриться», – ответил Крист.

«Через пять минут я тебя прикончу», – пригрозил Райан.

«Сыграйте несколько каверов. Играйте что угодно. Я устал от того, что вы, ребята, прикидываетесь дураками, такими чертовыми умственно отсталыми. Вы придурки».

«Давай сыграем Heartbreaker», – крикнул Крист, выдав начальный басовый рифф.

«Ребята, вы пьяны?» – спросил один мужчина.

«Играй, как Zeppelin», – крикнул другой мужчина.

«Сыграй, как Тони Айомми[80]», – крикнул еще один.

«Давайте Black Sabbath», – крикнул кто-то с кухни.

И после этих слов все практически развалилось. Курт балансировал на грани срыва. Крист продолжал кричать: «Сыграй Heartbreaker», на что Курт голосом, звучащим по-детски, крикнул в ответ: «Я ее не знаю». Но тем не менее они начали играть песню Zeppelin, и гитара Курта звучала прекрасно. Исполнение рухнуло на полпути, когда Курт забыл слова песни, но в тот момент, когда он остановился, публика подбодрила его, крича: «Соло!» Изо всех сил пытался подражать Джимми Пейджу в Heartbreaker и включил в нее фрагменты How Many More Times, но когда песня закончилась, аплодисментов по-прежнему не последовало. Курт крикнул: «Для всех – Mexican Seafood», и они приступили к своей песне.

Ребята продолжили с Pen Cap Chew, а затем сыграли Hairspray Queen. К концу этого номера Крист стоял на консоли для телевизора, имитируя Kiss. Пока Курт и Аарон продолжали играть, Крист выпрыгнул из окна дома. Похожий на трехлетнего ребенка, бегущего под разбрызгивателем летним днем, он вернулся в дом, а затем проделал все это снова. «Это было потрясающе, – вспоминал Крист. – Вместо того чтобы просто играть, мы подумали: почему бы не устроить настоящее шоу? Это было то еще шоу».

То, что случилось потом, гарантировало, что это будет вечеринка, которую запомнят. Шелли и Трейси решили присоединиться к этому цирку, потирая руки о грудь Криста и целуя друг друга. Курт быстро объявил следующую песню: «Эта называется Breaking the Law («Нарушая закон»)». Они сыграли то, что позже будет иметь название Spank Thru, песню о мастурбации. Компания из Рэймонда, возможно, и не была самой искушенной аудиторией, но у них начало складываться впечатление, будто они стали объектом какой-то шутки.

Шелли, пытавшаяся стащить драгоценный Michelob, к несчастью, зацепилась своим ожерельем за дверцу холодильника. Когда Вэйл Стивенс закрыла дверь и порвала ожерелье, завязалась драка. «Ты жирная гребаная сука», – завопила Шелли, когда они с Вэйл вывалились на подъездную дорожку. «Мы нарочно вели себя отвратительно, – вспомнила Шелли. – Для нас они были деревенщинами, а мы не хотели быть такими же».

Курт, видя, как его первое выступление превращается в хаос, отложил гитару и вышел на улицу, испытывая одновременно и изумление, и отвращение. На улице к Курту подошла привлекательная девушка, и он почувствовал, что его юношеские мечты о том, чтобы стать рок-звездой и привлекать поклонниц, наконец-то сбываются. Но вместо того чтобы оказаться восхищенной фанаткой, эта блондинка с начесом просто хотела узнать слова песни Hairspray Queen. Очевидно, она подумала, что песня была написана о ней и, возможно, прямо на месте. Это был лишь первый из многих случаев неверного толкования текстов Курта. Даже на этом первом концерте Курт не был добр к публике, неверно истолковавшей его истинные намерения. «Я те скажу слова, – сказал он ей таким тоном, словно его оскорбили. – Они такие: блядь, пизда, хуесос, мудак, говноед, сукин сын, анальный зонд и ублюдок». Девушку как ветром сдуло.

Курт пошел искать Криста и нашел его на крыше фургона, мочащегося на машины других гостей. Видя это зрелище и всегда заботясь о своей безопасности, Курт сказал всем, что пора уходить. Они собрали свои пожитки и ушли, ожидая, что их отступление будет прервано кулаками и ногами хозяев. Но компания рэймондцев, несмотря на все безумства и оскорбления, которым они подверглись, и несмотря на то что их считали деревенщинами, на самом деле оказалась более благосклонной, чем многие зрители, которые готовы были заплатить, чтобы увидеть Nirvana в течение следующих нескольких лет. Некоторые даже высказали свое мнение: «Вы, ребят, великолепны». Эти слова были для Курта бальзамом на душу. Видеть свое отражение в аудитории, пусть даже не совсем восторженной, было гораздо привлекательнее, чем его собственная самокритика, которая была бесконечно жесткой. Если компания не повесила его на ближайшем фонарном столбе, то это уже триумф. Публика, отвлеченная женскими драками, пивными ссорами и выпрыгивающим из окон полуголым мужчиной, предложила ему попробовать то, чего он жаждал больше всего на свете: наркотик внимания.

Видеть свое отражение в аудитории, пусть даже не совсем восторженной, было гораздо привлекательнее, чем его собственная самокритика, которая была бесконечно жесткой.

Когда все они втиснулись в фургон, возник спор о том, кто из них наименее пьян, и, хотя Курт был самым трезвым, никто не доверил ему вести машину. Он сел на заднее сиденье, а Буркхард – за руль. «Все вышли на подъездную дорожку, чтобы посмотреть, как они уезжают, – вспоминал Джефф Фрэнкс, живший в этом доме. – Они все сидели в задней части фургона, с открытой задней дверью, прямо на рулонах с коврами. Мы видели, как они закрыли раздвижную дверь и помчались прочь, выплевывая гравий из-под колес».

В фургоне не было окон, и с закрытой раздвижной дверью было совершенно темно. Пройдет несколько месяцев, прежде чем группа снова будет играть перед публикой, но они уже смотрели в будущее, а маленькая часть их легенды уже сформировалась.

Глава 8

В школе

Олимпия, Вашингтон

Апрель 1987 – май 1988

Черт, я снова в школе! Я хочу переехать обратно в Абердин.

– Отрывок из письма Дэйлу Кроверу

Через два месяца после шоу в Рэймонде Курт совершил еще одно важное путешествие: он раз и навсегда покинул Абердин. Курт провел там первые двадцать лет своей жизни, но, уехав, редко возвращался назад. Курт собрал свои вещи, которые в то время состояли всего лишь из мешка Hefty с одеждой, ящика с альбомами и своей теперь уже опустевшей крысиной клетки, и погрузил их в машину Трейси для 65-мильной поездки в Олимпию. Хотя Олимпия была ненамного больше Абердина, это был университетский городок, столица штата и одно из самых странных мест к западу от Ист-Виллиджа, со странным набором панк-рокеров, художников, потенциальных революционеров, феминисток и просто чудаков. Студенты колледжа штата Эвергрин, именуемые Гринерами, создали свою собственную учебную программу. Курт не собирался поступать в колледж, но, по крайней мере, он был подходящего возраста для общения с ними. У него были противоречивые отношения с творческой компанией города – он жаждал их признания, но часто чувствовал, что не соответствует их ожиданиям. Это была постоянная тема в его жизни.

Курт переехал в Олимпию, чтобы жить с Трейси в квартире-студии в старом доме, переоборудованном в трехэтажный, по адресу Пир-стрит, 114 1⁄2. Она была крошечной, но арендная плата составляла всего 137,5 доллара в месяц, включая коммунальные услуги. Располагалась она всего в нескольких кварталах от центра города, что было идеальным для Курта, который редко имел возможность пользоваться исправным автотранспортом. Первый месяц он безуспешно искал работу, а Трейси содержала его, работая в кафетерии авиазавода «Боинг» в Сиэтле. Она работала в ночную смену, а поскольку дорога до работы была довольно долгой, ей приходилось уезжать в десять вечера, и возвращалась домой она только в девять утра. Эта работа приносила стабильный доход – они оба знали, что нельзя было ждать того же от Курта, – и еще была возможность воровать еду, что было неплохим бонусом к ее зарплате. Из-за того что Трейси проводила мало времени дома, она начала оставлять Курту списки дел, и эта форма общения превратилась в некий ритуал. Один из таких списков она написала в конце 1987 года: «Курт, подмети на кухне, за кошачьим туалетом, мусорным ведром и под кошачьим кормом. Вытряхни коврики, положи грязную посуду в раковину, вымой углы, подмети пол, вытряхни коврики, пропылесось и приберись в гостиной. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Записка была подписана сердечком и смайликом. Ответная записка Курта была такой: «Пожалуйста, поставь будильник на 11. Тогда я помою посуду. О’кей?»

Сначала Курт помогал по хозяйству, мыл посуду и даже время от времени мыл пол. Несмотря на то что квартира была совсем крошечной, она нуждалась в постоянной уборке из-за их домашнего зверинца. Фактический перечень задач будет варьироваться в течение следующих двух лет – за это время у них было пять кошек, четыре крысы, австралийский попугай, два кролика и черепахи Курта. В квартире стоял запах, который гостям часто напоминал запах зоомагазина, но это был своего рода дом. Курт назвал их кролика Стю[81].

Он покрасил ванную комнату в кроваво-красный цвет и написал «REDRUM» на стене, намекая на «Сияние» Стивена Кинга. Поскольку Курт имел склонность писать на стенах, они благоразумно покрыли большинство из них рок-плакатами, многие повернули обратной стороной наружу, чтобы у него было больше места для творчества. Те несколько плакатов, которые висели лицевой стороной, уже были каким-то образом видоизменены. На огромном плакате The Beatles превратились в чернокожих, а на Поле Маккартни теперь красовались очки. Над кроватью висел плакат Led Zeppelin, к которому Курт добавил следующую прозу: «Неудачник, алкаш, алкоголик, мразь, мусор, дегенерат, вши, струпья, инфекции, пневмония, диарея, кровавая рвота, моча, дисфункция мышц кишечника, артрит, гангрена, психотическое умопомешательство, неспособный строить фразы, ожидающий, чтобы его оставили в покое в коробке в снегу». Рядом с этим перечислением была нарисована бутылка крепленого вина Thunderbird и карикатура на Игги Попа. На холодильнике красовался созданный им коллаж из изображений мяса вперемешку со старыми медицинскими иллюстрациями больных вагин. «Его привлекали отвратительные вещи», – вспоминала Трейси. И хотя сам Курт редко говорил о религии, «я думаю, он верил в Бога, но, наверное, больше в дьявола», – сказала Трейси. На стенах висели кресты и другие религиозные артефакты. Курту нравилось красть скульптуры Девы Марии с кладбища и рисовать кровавые слезы на ее глазах. Трейси была воспитана в лютеранском духе, и большинство их религиозных дискуссий касались вопроса о том, может ли Бог существовать в мире, наполненном таким ужасом, а Курт считал, что Сатана сильнее.

Побыв пару месяцев домохозяином, Курт устроился на кратковременную работу за 4,75 доллара в час в Lemons Janitorial Service, маленький семейный бизнес по уборке. Он заявлял своим друзьям, что убирает кабинеты врачей и дантистов и пользуется случаем, чтобы украсть лекарства. Но, по словам владельца бизнеса, маршрут, по которому работал Курт, проходил в основном по промышленным зданиям, и шанс что-либо украсть был очень мал. Часть заработанных денег он потратил на покупку старого ржавого «Датсуна». Одно можно было сказать наверняка: как в физическом, так и в эмоциональном плане после уборки помещений у Курта оставалось мало сил на уборку собственной квартиры, что вызвало первые разногласия между ним и Трейси. Даже после того, как Курт бросил работу, он, по-видимому, желал, чтобы в его жизни больше не требовалось никакой уборки.

В Олимпии его внутренняя творческая жизнь развивалась как никогда раньше. Будучи безработным, Курт ввел в действие порядок, которому будет следовать всю оставшуюся жизнь. Он вставал около полудня, и у него было нечто вроде позднего завтрака. Макароны с сыром фирмы Kraft были его любимой едой. Попробовав и другие бренды, его тонкий вкус определил, что, когда дело дошло до плавленого сыра и пасты, Kraft заслужил роль лидера рынка. После еды он проводил остаток дня, занимаясь одним из трех дел: смотрел телевизор (этим он занимался постоянно), репетировал на гитаре (делал это каждый день на протяжении многих часов, обычно во время просмотра телевизора) или создавал какой-нибудь художественный проект, будь то картина, коллаж или трехмерная инсталляция. Последнее занятие никогда не было официальным – он редко называл себя художником, но тем не менее мог заниматься этим часами.

Также он писал в своих дневниках, хотя внутренний диалог, который он вел, был не столько подробным описанием его дня, сколько терапевтическим обсессивно-компульсивным приемом, с помощью которого он высвобождал свои самые сокровенные мысли. Эти записи были образными и порой тревожащими. Его песни и записи в дневнике иногда сочетались, но все они были наполнены одержимостью различными функциями человеческого тела. Рождение, мочеиспускание, дефекация и секс были темами, в которых он достиг совершенства. Один небольшой фрагмент иллюстрирует эти легко узнаваемые темы, к которым Курт будет возвращаться снова и снова:

Chef Boyardee food products[82] более скуп менее силен менее восприимчив к болезням и более влиятелен, чем самец гориллы. Он приходит ко мне ночью. Специально открывая замки и сгибая решетки на моем окне. Консультации по поводу домашних ночных вторжений обходятся мне в чудовищные суммы денег. Он приходит ко мне в спальню. Голый, бритый и пьяный. Густые черные волосы на руках, покрытых гусиной кожей, встают дыбом. Он стоит в накопителе жира от пиццы. Блюя мукой. Она попадает в мои легкие. Я кашляю. Он смеется. Он взбирается на меня. Я бы хотел надрать его чертову зловонную мужицкую задницу.

Эти сокровенные мысли, часто наполненные насилием, резко контрастировали с внешним миром Курта. Впервые в жизни у него была постоянная девушка, которая души в нем не чаяла и заботилась о каждом его желании. Временами внимание Трейси граничило с материнской заботой, и в каком-то смысле он нуждался в этом. Курт говорил своим друзьям, что она – «лучшая девушка в мире».

В качестве пары они проявляли признаки домашней умиротворенности. Они вместе ходили в прачечную и, когда могли себе это позволить, покупали пиццу навынос в таверне на Четвертой авеню (они жили по соседству с другой пиццерией, но Курт настаивал на том, что она «обслюнявленная»). Курту нравилось готовить, и он часто готовил для Трейси свое фирменное блюдо – «ванильный цыпленок» или фетучини альфредо. «Курт ел то, от чего другие люди быстро набирали вес, но сам никогда не набирал его», – замечала Трейси. Его телосложение всегда было предметом для беспокойства, и он часто заказывал всякие порошки для увеличения веса из реклам на обложках журналов, но они не давали особого эффекта. «У него торчали бедренные кости и были костлявые колени, – вспоминала Трейси. – Курт не носил шорт, если только не было очень жарко, потому что он очень стеснялся своих тощих ног». Как-то раз для поездки на пляж Курт надел длинные кальсоны, джинсы, еще одну пару джинсов, надетую поверх первой, рубашку с длинными рукавами, футболку и две толстовки. «Он просто хотел казаться больше», – сказала Трейси.

Единственной вещью в его жизни, которая успешно заставляла его чувствовать себя значимым, была его музыка. И к лету 1987 года группа была полна сил. Они все еще не определились с постоянным названием, называя себя кем угодно, от Throat Oyster («Створка Устрицы») до Ted, Ed, Fred («Тед, Эд, Фред»), в честь бойфренда мамы Грега Хокансона. В начале 1987 года они сыграли на паре вечеринок, а в апреле даже выступили на Университетской радиостанции KAOS в Олимпии. Трейси дала запись радиопередачи Джиму Мэю из Community World Theater (CWT) в Такоме и убедила Джима их пригласить. На ранних этапах Трейси и Шелли внесли свой вклад в развитие группы способами, которые нельзя недооценивать: они играли неформальные роли пресс-агентов, менеджеров, бухгалтеров и торговцев продукцией группы вдобавок к их основной работе по обеспечению того, чтобы их парни были накормлены, одеты и могли репетировать.

Мэй организовал группе их первый концерт, состоявшийся не на вечеринке, где они играли под названием Skid Row – в то время Курт не знал, что у лайт-метал-группы из Нью-Йорка было такое же название. Но это не имело значения. Они меняли наименования для каждого из своих ранних шоу, как светская львица меняет шляпки. Это выступление, как и вечеринка у рэймондцев, показало, что группа растет не по дням, а по часам. Даже Трейси, отношение которой было предвзятым, поскольку она влюблена в вокалиста, была впечатлена тем, насколько быстро они развивались: «Когда они начали играть, у меня отвисла челюсть. Я сказала: “Эти ребята хороши”».

Возможно, они действительно хорошо звучали, но выглядели довольно странно. На этом концерте Курт пытался быть эффектным. Как и на многих шоу в этом году, он был одет в брюки-клеш, шелковую гавайскую рубашку и четырехдюймовые туфли на платформе, чтобы казаться выше. Музыкант Джон Перки случайно оказался в CWT в тот вечер и, несмотря на их странный наряд, вспоминал, что «был потрясен. Я слышал, как поет этот парень, и это произвело на меня сильное впечатление. Я никогда раньше не слышал такого голоса. Он был очень индивидуальным. Была одна песня, Love Buzz, которая определенно выделялась».

Love Buzz стала одним из недостающих фрагментов, необходимых группе. Крист обнаружил эту песню на альбоме голландской группы под названием The Shocking Blue, и Курт сразу же принял ее и сделал их фирменной мелодией. Она начиналась с барабанного бита в среднем темпе, но быстро переходила в крутящийся гитарный рифф. Их исполнение песни смешало в равных частях психоделический транс с глухой, замедленной тяжестью басовой партии Криста. Курт будет играть гитарное соло, лежа навзничь на полу.

Они начали регулярно играть в CWT, хотя сказать, что у них появилась своя аудитория, было бы преувеличением. Сам зал был бывшим кинотеатром порнофильмов, и единственным источником тепла был пропановый вентиляторный воздухонагреватель, громкую работу которого было слышно даже во время выступлений группы. Курт заметил, что в этом месте «постоянно стоит запах мочи». Большинство зрителей на ранних концертах приходили посмотреть на другие группы – в тот вечер выступления Курта в составе были Bleeder, Panic, and Lethal Dose. «Джим Мэй пригласил этих парней, в то время никто другой не хотел их приглашать, – объяснил Базз Осборн. – Именно там у них появился первый концертный опыт». Курт, который всегда учился у Базза, понял, что даже выступление перед друзьями – это шанс вырасти. «Я мог рассчитывать на то, что они будут играть в любое время, – вспоминал Мэй. – Курт никогда не брал денег, что тоже было выгодно для меня, потому что я делал около двенадцати шоу в месяц, и только два из них могли принести какой-то доход». Курт мудро оценил ситуацию и понял, что группа получит больше концертов и больше опыта, если будет играть бесплатно. И вообще, зачем им деньги? Ведь у них были Трейси и Шелли.

Шелли устроилась на работу в кафетерий «Боинга» вместе с Трейси. Они с Кристом переехали в квартиру в Такоме, в 30 милях к северу от Олимпии. Из-за этого переезда группа на некоторое время распалась. Раньше, когда Крист и Аарон жили в районе Абердина, Курт ездил на репетиции на автобусе. Но поскольку теперь Крист жил в Такоме и работал на двух работах (в Sears[83] и в качестве промышленного художника), единственным, у кого, казалось, было время для группы, был Курт. Он написал Кристу письмо, чтобы уговорить его вернуться в группу. «Это было забавно, как в рекламе, – вспоминал Крист. – Курт писал: «Давай присоединяйся к группе. Никаких обязательств. Никаких обязанностей (ну, так, кое-какие)». Поэтому я позвонил ему и сказал: «Да, давай сделаем это снова». Мы построили репетиционную точку в подвале нашего дома. Мы ездили по стройплощадкам, собирали всякие строительные отходы и строили его из старых досок размером два на четыре дюйма и старых ковров». Курт и Крист были друзьями в течение некоторого времени, но это повторное становление группы укрепит их отношения на более глубоком уровне. Хотя ни один из них особо не умел говорить о своих чувствах, им удалось создать братские узы, казавшиеся сильнее, чем все другие отношения в их жизни.

Решив проблему с точкой для репетиций в Такоме, в конце 1987 года они снова столкнулись с проблемой барабанщика, которая будет преследовать их в течение следующих четырех лет. Буркхард по-прежнему жил в Грейс-Харбор, и, получив новую работу помощника управляющего в «Бургер Кинг» в Абердине, он больше не мог играть с ними. В связи с этим Курт разместил объявление «Ищем музыканта» в октябрьском номере журнала Rocket за 1987 год: «ТРЕБУЕТСЯ СЕРЬЕЗНЫЙ УДАРНИК. Ориентация на андеграунд, Black Flag, Melvins, Zeppelin, Scratch Acid, Этель Мерман. Универсальный, как черт. Курдт 352—0992». Среди тех, кто откликнулся на объявление, не было никого стоящего, поэтому к декабрю Курт и Крист стали репетировать с Дэйлом Кровером, который вернулся из Калифорнии, и начали говорить о записи демо. В 1987 году у Курта были десятки песен, и он страстно желал их записать. Курт увидел рекламу Reciprocal, студии, которая брала всего 20 долларов в час за запись, и заказал январскую сессию с перспективным продюсером Джеком Эндино. Эндино понятия не имел, кто такой Курт, и внес его в свое расписание как «Курта Ковейна».

23 января 1988 года друг Новоселича отвез группу и все их оборудование в Сиэтл в крытом гонтом доме на колесах, отапливаемом дровяной печью. Он был похож на захолустную лачугу, поставленную на пикап. Въезжая в большой город, они выглядели как «Беверли Хиллбиллис»[84] с дровяным дымом, выходящим из задней части фургона. Их грузовик был настолько перегружен, что задевал все ухабы на дороге.

Вместе с Эндино компанией руководил Крис Ханзек. Mud-honey, Soundgarden и Mother Love Bone – все они работали там, и к 1988 году о них уже ходили легенды. Сама студия занимала всего 900 квадратных футов[85], а аппаратная комната была настолько крошечной, что даже три человека еле умещались в ней. «Ковры были потерты, дверные рамы, приколоченные уже по несколько раз, все разваливались, и это говорило об их древности, – вспоминал Ханзек. – В этом месте можно было увидеть следы тысячи музыкантов, которые терлись о него локтями». И все же для Курта и Криста это было именно то, к чему они стремились. Так же сильно, как и к демозаписи, они стремились быть в одной лиге с другими группами. Они обошлись без предисловий и почти сразу же приступили к записи. Менее чем за шесть часов они записали и смикшировали девять с половиной песен. Последняя мелодия, Pen Cap Chew, была незавершенной, поскольку во время записи закончилась катушка с лентой, и группа не хотела платить дополнительные 30 долларов за другую катушку. Эндино был впечатлен группой, но не слишком сильно. В конце дня Курт заплатил по счету 152,44 доллара наличными – деньги, которые, по его словам, он скопил, работая уборщиком.

Затем в фургон снова загрузили аппаратуру, и группа направилась на юг – в этот день у них также было запланировано шоу в Community World Theater в Такоме. За час поездки они дважды прослушали демо. Там было десять песен в таком порядке: If You Must, Downer, Floyd the Barber, Paper Cuts, Spank Thru, Hairspray Queen, Aero Zeppelin, Beeswax, Mexican Seafood и половина Pen Cap Chew. Когда настало время их выступления, они сыграли те же самые десять песен по порядку. Для Курта это был день триумфа, его первый день в качестве «настоящего» музыканта. Он был в студии в Сиэтле и играл еще одно шоу перед восхищенной публикой, состоящей из двадцати человек. Дэйв Фостер в тот вечер играл с другой группой и вспоминал выступление как особенно вдохновенное: «Они были великолепны. Кровер был просто потрясающим, хотя его трудно было расслышать из-за пропанового вентиляторного воздухонагревателя, потому что ночь выдалась очень холодной».

За кулисами произошел инцидент, который охарактеризовал этот вечер так, как Курт, возможно, и не ожидал. По сравнению с Кристом и Куртом Кровер был ветераном, ведь они с Melvins уже несколько раз играли в CWT. Он спросил Курта, сколько они получили за концерт, и когда Курт сказал ему, что они делают это бесплатно, Кровер возмутился. Мэй объяснил, что пытался заплатить группе за последние несколько концертов – клуб наконец-то стал приносить доход, – но Курт постоянно отказывается брать деньги. Кровер кричал до тех пор, пока Курт наконец не объявил: «Мы не берем никаких денег». Кровер утверждал, что даже если бы им заплатили всего лишь жалких двадцать долларов, это было дело принципа: «Ты никогда не должен так делать, Курт. Эти парни просто используют вас и всегда будут использовать. Вы должны получить свои деньги». Но Курт и Крист видели реальное положение Мэя. Он наконец нашел компромисс, который позволил бы Курту сохранить свою честность и осчастливить Кровера: Мэй убедил группу взять 10 долларов на бензин. Курт положил десятидолларовую купюру в карман и сказал спасибо. В тот вечер он впервые в жизни вышел из клуба профессиональным музыкантом и всю дорогу до дома вертел в руках эти десять долларов.

Месяц спустя Курт отпраздновал свой 21-й день рождения, наконец-то пройдя американский обряд посвящения, который означал, что теперь он мог легально покупать спиртное. Они с Трейси напились (на этот раз спиртное покупал Курт) и закусили пиццей. Отношения Курта с алкоголем были чем-то вроде флирта – то пил, то не пил. Находясь рядом с Трейси, он пил и принимал наркотики гораздо реже, чем в те дни, когда жил в абердинской лачуге. Никто из его друзей не помнит, чтобы он пил больше всех в их группе. Это описание обычно подходило Кристу или Дилану Карлсону, который к тому времени жил по соседству с Куртом на Пир-стрит. Временами Курт казался совершенно воздержанным. Их другой сосед, Мэтью «Слим» Мун, бросил пить за два года до этого, так что вокруг было полно примеров трезвости. Бедность Курта в 1988 году дошла до того, что он едва мог позволить себе еду, поэтому такая роскошь, как алкоголь, была либо только на праздниках, либо когда он мог совершить набег на чужой холодильник.

К тому времени, когда ему исполнился 21 год, Курт временно бросил курить и был категорически против того, чтобы рядом с ним кто-то курил (в том году он подписал записку другу как «заносчивая рок-звезда, которая жалуется на сигаретный дым»). Он чувствовал, что курение вредит его голосу и здоровью. В нем всегда странно сочетались самосохранение и саморазрушение. Встретив его однажды вечером, вы вряд ли могли бы представить, что это тот же человек, если бы вы встретили его через две недели. «Однажды мы были на вечеринке в Такоме, – вспоминала Трейси, – и на следующее утро Курт спросил меня о том, что он делал, потому что был очень пьян и ничего не помнил. Я сказала Курту, что он курил сигарету. Он был в шоке!»

Его сестра Ким навестила его примерно в то время, когда Курту исполнился 21 год, и они сблизились как никогда, обсуждая свою общую детскую травму. «Он поил меня лонг-айлендским чаем со льдом у себя дома, – вспоминала Ким. – Я заболела, но это было весело». К 1988 году Курт перестал пить перед концертами – его внимание всегда было сосредоточено на группе, исключая все остальное. В 21 год он серьезно относился к музыке, как никогда раньше. Он жил, спал и дышал группой.

Еще до того, как группа получила постоянное название, Курт был убежден, что появление их клипа в эфире MTV было билетом к славе. Поэтому Курт убедил группу играть в Aberdeen RadioShack[86], в то время как друг снимал их выступление на дешевую видеокамеру, используя множество спецэффектов. Когда Курт просмотрел готовую кассету, то понял, что они больше похожи на любителей, притворяющихся рок-звездами, чем на профессиональных музыкантов.

Вскоре после их появления на RadioShack Кровер покинул группу, чтобы вернуться в Калифорнию вместе с Melvins. Они всегда знали, что Кровер – лишь временное решение их проблемы с барабанщиком. Исход Melvins был свидетельством того, во что верили многие северо-западные группы того времени: прошло довольно много времени с тех пор, как какая-либо северо-западная группа добилась славы. Последним большим успехом стали Heart, а переезд в более густонаселенный центр казался единственной дорогой к славе. Потеря Кровера усугубила уныние Курта, но в то же время помогла ему обрести собственную индивидуальность, и его группу можно было рассматривать не только как отросток Melvins. Уже в середине 1988 года в Олимпии все больше людей знали Курта как тур-менеджера Melvins, чем как лидера его собственной группы.

Это должно было измениться. Кровер порекомендовал Дэйва Фостера, энергичного абердинского барабанщика с нелегкой жизнью. Хотя заполучить барабанщика в Грейс-Харбор до сих пор оставалось материально-технической проблемой. К этому времени у Курта уже был свой «Датсун». Когда машина работала, а это случалось нечасто, он ехал в Абердин, забирал Фостера, отвозил его в Такому на репетицию, а потом вечером или утром вез его обратно, убивая на дорогу несколько часов.

Их первое шоу с Фостером состоялось на вечеринке в доме в Олимпии, прозванном «Лачуга Кэдди»[87]. Одной из странностей Олимпии было то, что в восьмидесятых каждый студенческий дом носил какое-нибудь прозвище. «Лачуга Кэдди» находилась рядом с полем для гольфа. Помимо их радиошоу на KAOS и шоу Brown Cow в Gessco, это было первое публичное выступление Курта в Олимпии, и оно станет частью его болезненной кривой роста.

Играть в гостиной, наполненной студентами колледжа, было культурным шоком. Курт попытался одеться поприличнее – на нем был рваный джинсовый пиджак с вышитым на спине гобеленом «Тайная вечеря» и приклеенной к эполету пластмассовой обезьянкой Чим-Чим из мультфильма «Спиди-гонщик». На Фостере была футболка, потертые джинсы и усы. Еще до того, как группа успела начать, парень с ирокезом схватил микрофон и заорал: «Барабанщики из Абердина определенно выглядят странно». Несмотря на то что паренек критиковал именно Фостера, это замечание задело и Курта: он хотел, чтобы его считали ироничным человеком из Олимпии, а не провинциалом из Абердина. Классовые предрассудки будут тем, с чем он будет бороться всю свою жизнь, потому что независимо от того, как далеко он уезжал от Грейс-Харбор, Курт чувствовал на себе клеймо деревенщины. Большинство «гринеров» были выходцами из больших городов. Как и многие студенты частных колледжей, их предубеждение по отношению к людям из сельских общин резко контрастировало с либерализмом, который они исповедовали по отношению к различным расам. Концерт в «Лачуге Кэдди» состоялся почти через год после вечеринки у рэймондцев, и он застал Курта в парадигме, которой он не ожидал: его группа была слишком модной для Рэймонда, но здесь, в Олимпии, все было иначе.

Он обсуждал это со своими товарищами по группе в надежде на то, что если они будут выглядеть более современными, то и воспринимать их будут намного серьезнее. Курт приказал Фостеру сократить его ударную установку с двенадцати барабанов до шести, а затем заговорил о его внешнем виде: «Ты не должен выглядеть таким старомодным, Дэйв». Фостер сердито ответил: «Это нечестно, смеяться надо мной из-за коротких волос, ведь у меня есть работа. Но даже если бы у нас были зеленые волосы, мы бы все равно выглядели как деревенщины». Несмотря на то что в интервью он говорил прямо противоположное, Курта очень волновало то, что люди думают о нем. Если это означало избавиться от потертого джинсового пиджака с белым овечьим воротником, который теперь висел в шкафу его квартиры, то так тому и быть. Одежда Фостера, если не считать усов, ничем не отличалась от одежды Курта два года назад, и, возможно, именно поэтому Курт принял критику так близко к сердцу. Курт обнаружил, что панк-рок хоть и был объявлен освобождающим жанром музыки, но пришел со своими собственными социальными нравами и стилями. Они были во много раз более сдерживающими, чем условности, против которых они якобы восставали. Существовал некий дресс-код.

Возможно, в какой-то слабой попытке оставить позади свое прошлое и все связи группы с Абердином Курт придумал одно, окончательное название для группы. Фостер впервые услышал о новом наименовании, когда увидел в доме Курта флаер с надписью Nirvana. «А это еще кто?» – спросил он. «Это мы, – ответил Курт. – Это означает достижение совершенства». В буддизме нирвана – это то, чего достигает человек, выходя за пределы бесконечного цикла перерождений и человеческих страданий. Отказываясь от желаний, следуя Восьмеричному пути, медитируя и занимаясь духовной практикой, верующие работают над достижением нирваны и таким образом обретают освобождение от боли жизни. Курт считал себя буддистом в то время, хотя его единственной практикой в этой вере был просмотр ночной телевизионной программы.

Именно под названием Nirvana группа впервые привлечет к себе внимание в Сиэтле, городе с населением в полмиллиона человек, где, по убеждению Курта, его пиджак с «Тайной вечерей» будет вполне уместен. Джек Эндино записал ремикс записи сессии от 23 января на кассету, которую передал нескольким своим друзьям. Одна досталась Доун Андерсон, которая писала для Rocket и управляла фанзином Backlash. Другая – Ширли Карлсон, которая была диджеем на KCMU, радиостанции Университета Вашингтона; третью он передал Джонатану Поунмэну, совладельцу северо-западного независимого звукозаписывающего лейбла Sub Pop. Каждая из этих кассет повлияет на будущее Nirvana. Андерсон настолько понравилась кассета, что она запланировала на эту тему статью; Карлсон транслировала Floyd the Barber на KCMU, это был их первый эфир; и от Эндино Поунмэн получил номер Курта. Когда он позвонил, в гостях у Курта был Дэйл Кровер.

Этого разговора Курт ждал всю свою жизнь. Позже он перепишет эти события, намекая, что слава пришла без каких-либо усилий с его стороны, но это слишком далеко от правды. Как только он получил демо, то тут же начал делать копии и рассылать их звукозаписывающим лейблам по всей стране, желая заполучить контракт. Курт посылал длинные, написанные от руки письма на каждый известный ему лейбл. Тот факт, что он даже не знал о Sub Pop, был показателем низкого статуса лейбла. Курт был наиболее заинтересован в том, чтобы сотрудничать с SST[88] или с Touch and Go[89]. Грег Гинн, один из владельцев SST и участник группы Black Flag, вспоминал, как получил эту раннюю демозапись по почте: «Мне показалось, что они не были такими уж оригинальными и что они – лишь шаблонная альтернатива. Было не плохо, но и не здорово». В 1988 году Курт отправил десятки демозаписей на Touch and Go и даже дал название этим песням «Демо Touch and Go» в своем блокноте, но на лейбле кассета не произвела особого впечатления и никто даже не помнил, что ее получали.

Кассета произвела еще больший фурор у Поунмэна, который отнес кассету своему партнеру Брюсу Пэвитту на его основную работу – в Muzak Corporation[90], музыкальную компанию, которая предоставляла музыку для лифтов. Как ни странно, комната, где копировалась музыка в Muzak, была самым подходящим местом для многих представителей сиэтлской рок-элиты, и Поунмэн проиграл запись для всех присутствующих, включая Марка Арма из Mudhoney. Все указали большими пальцами вниз, включая Арма, объяснив это тем, что «они похожи на Skin Yard, но не так хороши». Однако Поунмэн все-таки смог включить Nirvana в конец программы одного из ежемесячных шоу лейбла Sub Pop Sunday в маленьком клубе Сиэтла под названием Vogue. В этих шоу за 2 доллара участвовали три группы, хотя скидки на пиво были столь же большой приманкой для зрителей, как и музыка. Поунмэн спросил, может ли Nirvana сыграть в Vogue в последнее воскресенье апреля. Курт, пытаясь казаться не слишком восторженным, быстро согласился.

Vogue был крошечным клубом на Первой авеню Сиэтла, больше всего известным своим барменом-трансвеститом. В прежние времена это был клуб «новой волны», а до этого – гей-бар для байкеров. В 1988 году самой большой приманкой была дисконочь и специальные предложения на пиво, такие как три бутылки Beer Beer за три доллара. В этом отношении Vogue был отражением плохого состояния клубной сцены Сиэтла в целом, в то время когда было довольно мало мест для выступления самобытных групп. Как писал Пэвитт в Rocket в декабре 1987 года: «Несмотря на отчаянную нехватку хороших клубов, Сиэтл редко видел так много групп». В Vogue не воняло мочой так, как в Community World, но слегка пахло ванилью – последствие разбитых амилнитритовых ампул[91] на полу во время ночной дискотеки.

Тем не менее Курту Кобейну не терпелось попасть на эту сцену. Подобно пожилым людям, идущим на прием к дантисту, группа позаботилась о том, чтобы прийти на это важное шоу пораньше – за четыре часа до начала. Ничего не делая и мало кого зная в городе, они бесцельно разъезжали по окрестностям. Перед саундчеком Курта вырвало на стоянке рядом с местом проведения мероприятия. «Это произошло лишь потому, что он нервничал, – вспоминал Фостер. – Курт не пил». Вызова на сцену им пришлось ждать в фургоне, поскольку Фостер был несовершеннолетним.

Когда пришло время играть, Курт, по словам Фостера, стал «довольно нервным». Выйдя на сцену, парни были удивлены, увидев аудиторию такую же маленькую, как и на их шоу в CWT. «Там почти никого не было, – вспоминала диджей Ширли Карлсон. – Те немногие, кто там был, знали Трейси или Курта по вечеринкам или слышали их запись. Мы даже не знали, кто поет».

В лучшем случае это было просто неприметное выступление. «На самом деле мы не облажались, – вспоминал Фостер, – нам не нужно было останавливаться на середине песни. Но было очень страшно, ведь мы знали, что это необходимо, чтобы получить контракт на запись». Они сыграли четырнадцать песен без вызова на бис, начиная с Love Buzz, что было необычно в то время. Курт решил, что разумнее всего будет сыграть лучший материал в начале, на случай если люди начнут расходиться.

Кое-кто из зрителей все же ушел, и Карлсон была одной из немногих, кто мог сказать что-то хорошее о группе, сравнивая их с Cheap Trick: «Я помню, как подумала, что Курт не только умел петь и играть на гитаре, пусть сочетание того и другого выходило и не очень хорошо, но еще у него был голос, удивительно похожий на Робина Зандера». Большинство членов сиэтлского рок-круга считали, что группа – полный отстой. Фотографа Чарльза Петерсона они не впечатлили настолько, что он даже не стал тратить на них пленку и спросил Поунмэна, благоразумно ли подписывать контракт с такой группой.

Пожалуй, самым суровым критиком выступления группы, как всегда, был сам Курт. Когда фотограф Рич Хансен сфотографировал группу после концерта, Курт, теперь уже с бокалом в руке, крикнул: «Мы отстой!» «Они очень самокритично относились к своему выступлению, – вспоминал Хансен. – Кажется, парни обсуждали, что пропустили несколько аккордов. Меня поразило, насколько они были зелеными. Абсолютно наивные».

Фотографии Хансена, сделанные в тот вечер, хорошо передают, как в тот момент выглядела группа. Крист, ростом шесть футов семь дюймов, казался гигантом рядом с Куртом и Фостером. У него были длинные бакенбарды и вьющиеся волосы средней длины. Фостер, ростом всего пять футов пять дюймов[92], доходит до груди Криста, одетый в ту самую одежду, из-за которой Курт читал ему лекцию: потертые джинсы, белая футболка с шелкографией силуэта горы и бейсболка с логотипом пива Korona, надетая задом наперед. Он, кажется, держится на некотором расстоянии, возможно, вспоминая о том, что должен быть на работе уже в семь утра. Курт, которого Хансен убедил сесть на колени к Кристу для нескольких кадров, одет в джинсы, серую фуфайку, вывернутую наизнанку, и темный свитер. Его светлые волосы отросли на три дюйма ниже плеч. Со своей пятидневной щетиной Курт имеет поразительное сходство с некоторыми изображениями Иисуса Христа. Даже выражение лица Курта на одной из фотографий – страдальческий и отстраненный взгляд, словно он отмечает этот момент во времени – похоже на образ Христа в «Тайной вечере» Леонардо да Винчи.

Когда ему исполнился 21 год, Курт временно бросил курить и был категорически против того, чтобы рядом с ним кто-то курил. Он чувствовал, что курение вредит его голосу и здоровью.

По дороге домой Курт рассуждал о шоу как об их первой настоящей неудаче и поклялся, что они никогда больше так не оконфузятся. До дома они доберутся только в четыре утра, и в долгой дороге Курт пообещал своим товарищам по группе и самому себе, что будет больше репетировать, писать новые песни, и они больше не облажаются. Но когда через пару дней Поунмэн позвонил ему и предложил сделать запись вместе, воспоминания самого Курта о шоу внезапно изменились. Две недели спустя Курт написал Дэйлу Кроверу письмо, озаглавив его так: «Итак, наше окончательное название – Nirvana». Целью письма было одновременно и похвастаться, и попросить совета. Это было одно из многих писем, которые он написал, но так и не отправил, и в его содержании подробно описывались те моменты вечера, которые он хотел запомнить, и те, которые хотел забыть или восстановить в памяти по своему усмотрению. Курт написал: В течение последних двух месяцев наше демо своровали, записали и обсуждали все светила сцены Сиэтла. И этот чувак, Джонатан Поунмэн (помнишь парня, который звонил мне, когда ты приезжал в последний раз?), Мистер наследник бешеных денег, правая рука Брюса Пэвитта, а также финансовый инвестор Sub Pop Records, устроил нам шоу в Vogue на Sub Pop Sunday. Важное событие. Но я думаю, что шумиха и регулярная игра на KCMU, вероятно, сделали свое дело. Там было много людей, которые пришли СУДИТЬ нас, а не просто сидеть в баре, напиваться, слушать какие-то группы и веселиться, они просто смотрели концерт. 1 час. Там был представитель от каждой группы Сиэтла, который просто смотрел. Нам казалось, что у них припрятаны карточки с оценками. И вот после выступления Брюс взволнованно пожимает нам руки и говорит: «Ух ты, молодцы, давайте запишем альбом», затем щелкают вспышки фотокамер, и эта девушка из Backlash говорит: «Вот это да, мы можем сделать интервью?» Да, конечно, почему бы и нет. А потом люди говорят: «Хорошая работа, ребята, вы классные». И теперь от нас ожидают, что мы должны быть абсолютными светскими львами, встречаться, знакомиться и т. д. ЧЕРТ, Я СНОВА В ШКОЛЕ! Я хочу переехать обратно в Абердин. Нет, Олимпия такая же скучная, и я могу с гордостью сказать, что я был в кафе Smithfield всего раз пять в этом году. И из-за этого зоопарка мы, по крайней мере, получили контракт на сингл из 3 песен, который будет выпущен к концу августа, а мини-альбом – в сентябре или октябре. Мы попытаемся уговорить их сделать альбом. Теперь Джонатан наш менеджер, он организовал нам шоу в Орегоне и Ванкувере. Джонатан оплачивает все записи и расходы на распространение, и теперь нам не нужно платить по возмутительным телефонным счетам. Дэйв хорошо работает. Где-то в следующем году Sub Pop собирается отправить в тур караван из 2 или 3 сиэтлских групп. Что ж, посмотрим. Исходя из твоего прошлого опыта, как ты думаешь, разумно было бы требовать чеки за запись и текущие расходы? Хватит о записях. О, за исключением того вечера в прошлом месяце, когда мы с Крисом закинулись и смотрели последнее шоу (обдираловка Джонни Карсона), а там были Пол Ревир и Raiders. Они смотрелись чертовски тупыми! Выплясывают, усатые, пытаясь вести себя комично и по-дурацки. Это очень разозлило нас, и я спросил Криса, есть ли у него альбомы Пола Ревира и Raiders?

Даже на этой ранней стадии своей карьеры Курт уже начал процесс пересказа своей собственной истории в манере, которая сформировала отдельное Я. Он приступил к созданию своего величайшего персонажа, мифического «Курдта Кобейна»[93], начав неправильно произносить свое имя. Курт вызывал эту тщательно отшлифованную иллюзию, когда ему нужно было дистанцироваться от собственных действий или обстоятельств. Он преувеличивал каждый аспект шоу, которое, по его собственному признанию, было отстойным: зрителей было слишком мало, чтобы там могли присутствовать «представители каждой группы Сиэтла»; вспышки фотоаппаратов были в основном метафорическими, поскольку Хансен снял всего пару кадров. Описывая приближающихся к нему шефов Sub Pop, Курт даже пытается изобразить себя невольным участником собственного успеха. Но в тот момент Курт был начинающим музыкантом, и он признает, что планировал «уговорить Sub Pop» на полноценный альбом. Стоит отметить, что практически все деловые ожидания Курта от Sub Pop, по крайней мере в краткосрочной перспективе, не оправдались.

Глава 9

Слишком много людей

Олимпия, Вашингтон

Май 1988 – февраль 1989

Слишком Много Людей.

– Первоначальное название «Bleach»

Sub Pop Records была основана осенью 1987 года, и среди их первых релизов были пластинки Green River и Soundgarden. Двадцативосьмилетний совладелец Джонатан Поунмэн напоминал более молодого и с более тяжелыми веками Рубена Кинкейда, менеджера из телешоу «Семья Партридж». Его схемы раскрутки словно были взяты из бизнес-плана Кинкейда, особенно идея отправлять группы в фургоне Sub Pop. Большинство групп лейбла отмечали его изворотливую натуру, и Поунмэн пользовался всеобщим недоверием. Он воспользовался небольшим наследством, чтобы основать лейбл, воображая, что это будет северо-западный эквивалент Stax или Motown. У него было много сильных сторон как у промоутера, но мыслить шире и действовать в рамках бюджета не входило в их число.

Партнер Поунмэна, Брюс Пэвитт, долгое время был завсегдатаем северо-западной сцены, который уехал в Эвергрин. В Олимпии Пэвитт подружился со многими группами, создал фанзин под названием Subterranean Pop (позже сокращенный до Sub Pop) и начал выпускать кассетные сборники. Он перестал издавать фанзин, но между 1983 и 1988 годами вел популярную колонку в Rocket, ее Курт изучал с пристальным вниманием, которое большинство других мальчиков уделяли только таблице очков в бейсболе. Пэвитт был артистическим выдумщиком Sub Pop, и он выглядел соответственно. С сумасшедшими глазами, испуганным выражением лица и склонностью к необычным бородам, он имел более чем мимолетное сходство с безумным русским монахом Григорием Распутиным.

К 1988 году Sub Pop уже каждый квартал выпускал несколько синглов и мини-альбомов, в основном северо-западных групп. В плане выгоды эти проекты не имели особого смысла, поскольку стоимость производства сингла была почти такой же высокой, как и у полноформатного альбома, но продавались они гораздо дешевле. У Sub Pop был небольшой выбор из ряда своих групп. Многие были настолько неопытными, что не смогли написать достаточного количества материала для полноформатного альбома. С самого начала лейбл прожигал свой капитал, как интернет-стартап, но все же они наткнулись на небольшую рыночную нишу: инди-синглы привлекали элитных коллекционеров пластинок, а в панк-роке эти ценители были законодателями вкуса. Разрабатывая имидж для своего лейбла и придумывая последовательный дизайн для всех своих релизов, они побуждали группы хотеть попасть на Sub Pop хотя бы для того, чтобы произвести впечатление на своих друзей. Как и многие другие молодые музыканты, плохо разбиравшиеся в математике, Курт имел грандиозное романтическое представление о том, что значит записываться для лейбла.

Юношеские иллюзии Курта быстро развеялись. Первая деловая встреча группы с Поунмэном в Cafe Roma в Сиэтле едва не закончилась катастрофой. Крист явился, потягивая вино прямо из бутылки, которую спрятал под столом; Курт начал робеть, но рассердился, когда понял, что Поунмэн предлагает им гораздо меньше, чем хотела группа. Дело было не столько в деньгах – все знали, что их не будет много, но Курт надеялся дать толчок группе, выпустив множество альбомов, мини-альбомов и синглов. Поунмэн предложил начать с сингла Love Buzz и посмотреть, как дальше пойдут дела. Курт признал, что Love Buzz была их самой сильной живой песней, но как автор текстов он чувствовал, что будет лицемерием, если кавер станет его первым релизом. Тем не менее в конце встречи все стороны сошлись на том, что Nirvana запишет сингл с продюсированием Эндино, а Sub Pop возьмет на себя все расходы на запись. Для Курта идея иметь свой собственный сингл была настоящей мечтой.

А в Грейс-Харбор произошли события, которые могли легко разрушить эту мечту. Вскоре после шоу в Vogue Дэйв Фостер избил сына мэра Космополиса. Он провел две недели в тюрьме, лишился водительских прав и был вынужден платить тысячи долларов по медицинским счетам. Nirvana активно репетировала перед предстоящей звукозаписывающей сессией, и это событие произошло совсем не вовремя. Так что Курту пришлось уволить Фостера. То, как он справился с этой задачей, многое говорит о том, как он справлялся со всяческими конфликтами, то есть не вступал в них вообще. Курт всегда немного побаивался Фостера, который ростом был хоть и ниже Курта, но мускулистый, как Попай[94]. Сначала группа вернула Аарона Буркхарда, но когда он сел за руль машины Курта в нетрезвом виде и был задержан, они снова выставили объявление о поиске барабанщика. Когда их поиски увенчались успехом, Курт написал письмо Фостеру: «Мы считаем, что группа должна репетировать по крайней мере пять раз в неделю, если, конечно, вообще хочет чего-нибудь достичь… Вместо того чтобы врать тебе, что мы распались, или и дальше продолжать в том же духе, мы должны признаться, что у нас есть другой барабанщик. Его зовут Чэд… и он может репетировать каждый вечер.

А самое главное – мы с ним поладили. Давай посмотрим правде в глаза, ты из совершенно иной культуры. И мы чувствуем себя очень дерьмово, потому что у нас не хватает смелости сказать тебе об этом лично, ведь мы не знаем, насколько сильно ты разозлишься». Очевидно, Курту не хватило смелости и отправить это письмо: оно так и осталось у него. Фостер, конечно, не принадлежал к «совершенно иной культуре» – он принадлежал к той же культуре, однако Курт стремился уйти от прошлого. Фостер понял, что его уволили, когда увидел в Rocket объявление о предстоящем концерте Nirvana.

Курт и Крист нашли Чэда Ченнинга на шоу в Community World Theater. «На Курте были такие большие туфли на высоком каблуке и широкие синие блестящие стильные брюки», – вспоминал Чэд. Курту и Кристу приглянулись гигантские барабаны North Чэда – это была самая большая ударная установка, которую они когда-либо видели, и Чэд казался карликом – при росте пять футов шесть дюймов и с длинными волосами он немного походил на эльфа. Прямота не была сильной стороной Курта: вместо того чтобы попросить Чэда присоединиться к группе, он просто продолжал приглашать его в качестве барабанщика на репетиции, пока не стало очевидно, что он – член группы.

После одной из таких репетиций, которые теперь проходили в Абердине, в помещении над парикмахерской матери Криста, чтобы иметь возможность играть всю ночь, ветераны Nirvana решили показать своему новому барабанщику местные виды. Чэд был родом с острова Бейнбридж и до прихода в Nirvana никогда не бывал в Абердине. Экскурсия была потрясением, особенно район, в котором вырос Курт. «Это было все равно что шагнуть в южную часть Бронкса, – вспоминал Чэд. – Я подумал про себя: “Вот дерьмо”. Все было очень плохо. Это, наверное, самый бедный район во всем Вашингтоне. Внезапно ты оказываешься в трущобах».

Чэд был более впечатлен, когда они проезжали мимо готически выглядевшей Уэзервакс. Они также показали барабанщику пятиэтажный заброшенный Финч Билдинг; Курт сказал, что когда был подростком, то принимал там наркотики, хотя это можно было сказать о многих местах Абердина. Они указали на старый секонд-хенд-магазин Dils, где рядом с двадцатифутовой бензопилой стоял стеллаж с альбомами по 25 центов. Они пошли выпить пива в таверну Poorhouse, где Крист, казалось, знал всех. «Это был город деревенщин, – заметил Чэд. – Там было полно чуваков со “Скоалом”[95] во рту, в кепках “Скоал” и неоново-розовых футболках, а также в фургонах с брызговиками и усами».

Выйдя из таверны, парни решили отвезти Чэда в дом с привидениями, расположенный на холмах над городом. Крист вел фургон на север и направился к месту, которое считалось дорогим районом Абердина: холм величественных викторианских домов, построенных первыми лесными баронами. Но на вершине холма Крист направил фургон в лес, и Курт начал рассказывать историю абердинского дома с привидениями, места, которое местные жители называли Замком. Он сказал, что люди заходили туда и больше никогда не выходили; в одной из комнат на стенах висели картины с клоунами, нарисованные кровью. Пока Курт вел свой рассказ, на склоне холма возникали густо посаженные деревья, нависающие над узкой дорогой.

Когда они подъехали к Замку, Крист свернул на подъездную дорожку и выключил фары, но двигатель продолжал работать. Перед ними возникло строение, которое было трехэтажным домом до того, как обветшание привело к его обрушению. Крышу покрывал мох, крыльцо обвалилось, и целые комнаты, казалось, были разрушены, скорее всего, маленькими возгораниями. В темноте дом, окутанный ветвями деревьев, действительно походил на развалины разрушенного замка в какой-то далекой трансильванской глубинке.

Пока фургон работал на холостом ходу, Чэд удивлялся, почему ни Крист, ни Курт не предприняли ни малейшей попытки выйти. Они просто сидели и смотрели на дом, словно на привидение. Наконец Курт повернулся к Кристу и спросил: «Ты действительно хочешь туда пойти?» Крист ответил: «Нет, к черту. Я туда не пойду».

Как вспоминал позже Чэд, он уговаривал их рискнуть, поскольку рассказы Курта вызвали у него любопытство: «Мне ужасно хотелось проверить все и увидеть, что же там было таким пугающим. Но когда мы приехали, парни просто стояли на подъездной дорожке, уставившись на дом, не в силах даже пошевелиться». Чэд подумал, что это некий вызов, часть сложного ритуала на проверку его мужества. Он решил, что, каким бы страшным ни был дом – а он был очень страшным, – он не побоится войти в него. Но когда Чэд посмотрел на лицо Курта, то увидел там настоящий страх. «Ну, там люди умирали», – объяснил Курт. За те пятнадцать минут, которые потребовались, чтобы доехать от таверны до дома, Курт рассказывал такие убедительные страшилки, что сам начал верить в свое собственное преувеличение. Они развернулись и направились обратно в город, и на этом экскурсия Чэда по Абердину закончилась. Крист принял дуализм Курта за чистую монету, но для Чэда страх на лице Курта был одним из первых доказательств того, что лидер группы был сложнее, чем казался.

Новая звукозаписывающая сессия была назначена на вторую неделю июня, и Курт был полон предвкушения и волнения. Он не мог говорить практически ни о чем другом в течение всего мая, объявляя о предстоящем дне всем, кого знал и не знал. Как молодой отец, переполненный гордостью, он рассказывал об этом почтальону или продавцу бакалейной лавки. В том месяце группа сыграла пару концертов, чтобы привыкнуть к Чэду, включая возвращение в Vogue и вечеринку в Witch House в честь Джилли Ханнер, музыканта из Олимпии. Ханнер исполнился 21 год 14 мая 1988 года, и друг пригласил их в качестве развлекательной программы. «Они не были похожи ни на одну группу Эвергрина, – вспоминала она. – Их звук поражал. Вы могли бы подумать: «Я уже слышал это раньше», но вы не слышали. Это был самый большой рок-н-ролл из всего, что существовало в ту эпоху, без всякой бесцельной импровизации». На вечеринке Курт присоединился к Джилли, чтобы спеть версию песни The Greatest Gift группы Scratch Acid, и Курт сыграл версию Love Buzz, лежа на полу. В то время Love Buzz была лучшей песней в их шоу. Курт все еще пытался привести в порядок оригинальный саунд, который был достаточно сырым, чтобы апеллировать к его панк-чувствам, и все еще демонстрировал все более сложные тексты. Слишком часто выступления группы превращались в громкие фидбэк-сессии, где практически ни одного слова Курта не было слышно из-за шума.

В то время как ожидания Курта относительно сингла росли, финансовые проблемы внутри Sub Pop практически обрекли проект на провал. Однажды майским днем Курт поднял трубку и услышал, как Пэвитт просит одолжить ему 200 долларов. Это было так смешно, что даже не рассердило Курта, хотя разозлило Криста, Чэда и Трейси. «Мы были потрясены, – вспоминал Чэд. – В тот момент у нас появились некоторые подозрения насчет этих парней». Курт расстроился бы еще больше, если бы знал, что Sub Pop засомневался в возможности сотрудничества с группой. Лейбл хотел еще раз взглянуть на них, поэтому 5 июня, в воскресенье вечером, Поунмэн поспешно организовал шоу в Central Tavern. Иен Грегор, который забронировал клуб, поставил Nirvana выступать в середину программы, в которой играли три группы. В ночь перед выступлением Поунмэн позвонил Грегору и спросил: «Можно ли передвинуть Nirvana, чтобы они играли первыми?» Объяснение Поунмэна было таким: «Сегодня воскресный вечер – мы не хотим долго засиживаться». Когда группа заиграла, в зале было всего шесть человек. Крис Наб из KCMU был одним из них: «Брюс и Джон стояли перед сценой тряся головами вверх-вниз. Должно быть, они видели что-то такое, чего не видел никто другой, потому что лично я думал, что они отстой». Конкретно этот концерт, как и многие следующие, был испорчен из-за проблем со звуком, что стало причиной плохого настроения Курта. Они скомпрометировали его выступление. Несмотря на убогий звук и тусклое живое шоу, Поунмэн и Пэвитт решили не отказываться от идеи с синглом.

11 июня Nirvana вернулась на сессию на Reciprocal. На этот раз продюсер Эндино знал, как пишется имя Курта, но быстрый и легкий студийный опыт их первого демо не повторился. За пять часов они закончили лишь одну песню. Отчасти проблема возникла из-за того, что Курт принес кассету со звуковым коллажем, который он хотел слышать на сингле. Единственный способ осуществления задуманного, с учетом топорного оборудования студии, заключался в том, чтобы нажать кнопку «play» на кассетной деке в нужный момент во время микширования.

Группа вернулась 30 июня еще на пять часов, а 16 июля провела заключительную сессию, которая состояла из трех часов микширования. В конце концов, за тринадцать часов были выпущены четыре трека: Love Buzz, новая версия Spank Thru и два оригинальных трека Кобейна – Big Cheese, который должен был быть на стороне B, и Blandest.

Sub Pop нанял Элис Уилер, чтобы она сфотографировала группу для обложки пластинки, и в последнюю неделю августа они поехали в Сиэтл на фургоне Криста, чтобы заехать за ней. Они так ждали свою первую официальную фотосессию, что все они взяли выходной в этот день. Крист отвез всех в Такому, где съемки происходили в нескольких местах, включая Never-Never Land в Point Defiance Park и подножие моста Такома-Нэрроуз. Крист был одет в парадную белую рубашку с короткими рукавами и на всех фотографиях возвышался над двумя своими крошечными товарищами по группе. Чэд был одет в футболку The Germs[96], на нем был берет и круглые солнцезащитные очки, что делало его похожим на лидера группы. Курт был в беззаботном настроении и улыбался на большинстве фотографий. С длинными девчачьими волосами и футболкой «Харлей Дэвидсон» с надписью «Live to Ride», он выглядит слишком молодым даже для того, чтобы водить машину, не говоря уже о том, чтобы играть в рок-группе. На прошлой неделе у Курта неожиданно появилась угревая сыпь, с которой он боролся еще со школы и которая вызывала у него приступы застенчивости. Уилер сказала, что использует инфракрасную пленку, так что прыщи не будут видны на фотографиях. К тому времени как группа вернулась в Сиэтл, они провели на фотосессии столько же времени, сколько и в студии.

В конце августа Курт получил еще один необычный телефонный звонок от Поунмэна, и, как и в предыдущих разговорах, он не мог избавиться от ощущения, что его пытаются обмануть. Поунмэн сообщил Курту, что Sub Pop начинает оказывать новую услугу – рассылать синглы только по подписке, и они планируют использовать Love Buzz в качестве дебютного релиза своего «Клуба синглов». Курт не мог поверить своим ушам. Обсуждая это позже со своими товарищами по группе, он был возмущен. Мало того что на запись сингла потратили на несколько месяцев больше, чем планировалось, так еще вдобавок он даже не будет продаваться в магазинах. Вряд ли это стоило потраченных усилий. Как коллекционер Курт оценил идею клуба, но он не был заинтересован в том, чтобы это тестировали на его группе. Поскольку у Курта не было контракта, а Sub Pop уже заплатил за запись, у него не было особого выбора.

Вскоре после апрельского шоу в Vogue Курту позвонила Доун Андерсон, желая взять интервью у группы для своего фанзина Backlash. Вместо того чтобы провести интервью по телефону, Курт предложил встретиться в Сиэтле, сделав вид, что у него там есть дела, которых на самом деле не было. Хотя Курт ждал этого момента годами и готовился к нему при помощи воображаемых интервью с самим собой, которые написал в юности, он казался нервным и застенчивым в своем первом взаимодействии с прессой. Большая часть часового интервью в итоге была посвящена Melvins – теме, в которой Курт чувствовал себя более комфортно, чем со своей собственной группой. Читая расшифровку, можно было подумать, что он член группы Melvins, а не Nirvana. «Он боготворил Melvins», – заметила Андерсон, что уже много лет было очевидно в Грейс-Харбор.

Но выход статьи отложили на несколько месяцев, как и сингл Sub Pop, который в конце августа снова перенесли. Из-за такого количества задержек, на которые он не мог повлиять, Курт чувствовал, что он был единственным в мире, готовым к своей музыкальной карьере. Статья в Backlash наконец вышла в сентябре, и даже Курт был удивлен, увидев, что в заметке Андерсон из 500 слов название Melvins фигурировало в два раза чаще, чем Nirvana. «Я видел сотни репетиций Melvins, – говорил в статье Курт. – Я водил их фургон на гастролях. Кстати, все их ненавидели». Статья была лестной, и она была полезна для привлечения внимания к предстоящему выходу сингла Love Buzz, но когда Курт сказал: «Вначале наш самый большой страх заключался в том, что люди могли подумать, будто мы были дешевой пародией на Melvins», случайный читатель мог бы подумать так же. Курт объяснил их дебют в Vogue так: «Мы были зажаты… Мы чувствовали себя так, словно нас судят и у всех должны были быть карточки с оценками».

Строка «карточки с оценками» в этом первом интервью для прессы воспроизводила образ, который Курт изложил в своем письме к Кроверу. Он также использовал его в более поздних интервью. Он исходил из его расщепленного «я», того самого «я», которое сказало, что его имя пишется как «Курдт Кобейн».

Его интервьюеры и фанаты, которые читали эти истории, никогда не знали, что почти каждое слово, которое он произносил, было отрепетировано: в его голове во время поездок с группой в фургоне или, как в большинстве случаев, фактически полностью выписано в его дневниках. Это не было обычной хитростью с его стороны или желанием создать наиболее ходовой и привлекательный образ. Однако, несмотря на все панковские идеалы, о которых он разглагольствовал, Курт, как и любой другой человек, был, по сути, виновен в этом, правда, большая часть его предусмотрительности происходила инстинктивно. Он представлял себе эти моменты с тех пор, как начал отдаляться от внешнего мира после развода родителей, проводя все время в своей комнате и делая записи в блокнотах Pee Chee. Когда мир похлопал его по плечу и сказал: «Мистер Кобейн, мы готовы к вашей съемке крупным планом» – он планировал, как пойдет к камерам, и даже репетировал, как пожмет плечами, как бы создавая впечатление, что согласился не очень-то охотно.

Нигде предусмотрительность Курта не была так очевидна, как в биографии группы, которую он написал тем летом, чтобы рассылать вместе с демозаписью Эндино. Он дал кассете много разных названий, но чаще всего она называлась Safer Than Heaven[97] – что это значит, знал только Курт. Он написал десятки черновиков биографии, и каждая новая редакция становилась все более приукрашенной. Вот один из многих примеров: Nirvana родом из Олимпии, штат Вашингтон, в 60 милях от Сиэтла. Гитарист и вокалист группы Nirvana Курдт Кобейн и басист Крис Новоселич жили в Абердине, в 150 милях от Сиэтла. Население Абердина состоит из крайне фанатичных, неотесанных, жующих снюс[98], охотящихся на оленей, стреляющих в педиков-лесорубов, которые «не слишком равнодушны к извращенцам новой волны». Чэд Ченнинг (барабанщик), родом с острова богатых ребят, злоупотребляющих веществами. Nirvana – это трио, которое играет тяжелый рок с панковскими обертонами. Обычно у них нет работы. Так что они могут гастролировать в любое время. Nirvana никогда не джемовала Gloria или Louie, Louie. И им никогда не приходилось переписывать эти песни и называть их своими собственными.

Другая, лишь немного отличающаяся версия, отправленная на Touch and Go, была дополнена следующей нижайшей просьбой: «Мы готовы оплатить большую часть печати 1000 экземпляров нашего альбома и все расходы на запись. Мы просто хотим быть на вашем лейбле. Не затруднит ли вас прислать нам ответ “Отвалите” или “Не заинтересованы”, ПОЖАЛУЙСТА, чтобы нам не пришлось тратить много денег, посылая вам пленки?» На обратной стороне кассеты он записал комбинацию, в которую вошли фрагменты песен Шер, The Partridge Family («Семьи Партридж»), Led Zeppelin, Фрэнка Заппы, Дина Мартина и еще дюжины разных не сочетаемых между собой исполнителей.

Предложение Курта заплатить лейблу, чтобы тот выпустил его пластинку, показывает его стремительно растущий уровень отчаяния. Он написал письмо Марку Ланегану из Screaming Trees с просьбой о помощи (Ланеган был одним из многих его кумиров, которым Курт регулярно писал в своем дневнике, но редко когда отправлял эту корреспонденцию). Он писал: «Мы чувствуем, что стоим на месте… Оказывается, наш сингл выйдет в октябре, но в ближайшем будущем надежды на мини-альбом нет, потому что Sub Pop испытывает финансовые трудности, а обещание мини-альбома или альбома в течение года было просто дерьмовым предлогом для Поунмэна, чтобы удержать нас от поиска других студий». Курт также написал своему другу Джесси Риду, заявив, что группа собирается самостоятельно выпустить альбом, поскольку они ужасно устали от Sub Pop.

Несмотря на разочарование Курта, дела в группе шли лучше, чем когда-либо. Но для Курта всегда все двигалось слишком медленно. Шелли порвала с Кристом, что привело к тому, что у Криста появилось больше времени для репетиций. Курт был счастлив, что наконец-то у него есть еще два товарища, которые были так же увлечены группой, как и он. 28 октября они очутились на своем самом престижном концерте, будучи на разогреве у Butthole Surfers в Union Station в Сиэтле. Курт боготворил Гибби Хейнса[99], солиста Surfers, поэтому для него это шоу было очень важным. Проблемы со звуком снова помешали Nirvana показать себя с лучшей стороны, но главное, что теперь Курт мог объявить своим друзьям: «Моя группа была на разогреве у Гибби Хейнса», и это было еще одним доказательством повышения его самооценки.

Два дня спустя они сыграли одно из своих самых известных шоу, которое перевернуло сердце Олимпии. Это была вечеринка в общежитии «К» в Эвергрин накануне Хэллоуина, и по этому случаю Курт и Крист загримировались, полив себе шеи фальшивой кровью. До Nirvana играли три группы: группа Райана Айгнера The Cyclods, новая группа Дэйва Фостера Helltrout и новая группа, возглавляемая соседом Курта Слимом Муном, под названием Nisqually Delta Podunk Nightmare. В середине выступления барабанщик Nisqually ударил Слима кулаком в лицо, и завязалась драка. Был такой дикий грохот, что Курт задался вопросом, что же нужно сделать Nirvana, чтобы затмить такую потасовку. У них почти не было шансов, ведь появилась полиция университетского городка и свернула вечеринку. Райан Айгнер убедил офицеров позволить Nirvana сыграть, но им велели поторопиться.

Когда Nirvana наконец вышла на сцену или, точнее, переместилась в угол зала, который выступал в роли сцены, они отыграли лишь 25-минутный сет, но это было шоу, которое должно было превратить их из абердинских провинциалов в самую любимую группу Олимпии. Энергия Курта – то, чего так не хватало в других их выступлениях, – обрела новую глубину, и ни один человек в зале не мог отвести от него глаз. «За кулисами он был замкнутым, – вспоминал Слим Мун. – Когда Курту хотелось выйти на сцену, он выкладывался полностью. И в этот вечер он играл с такой интенсивностью, какой я никогда раньше не видел». Это были те же самые песни и риффы, которые группа уже исполняла в течение некоторого времени, но из-за дополнительной привлекательности одержимого вокалиста они завораживали всех присутствующих. Как ни странно, теперь перед микрофоном он обрел уверенность, которой еще не было нигде в его жизни. Возросшая энергия Курта, казалось, настолько пробила Криста, который скакал вокруг, что случайно ударил нескольких зрителей своей бас-гитарой.

Но завершающий удар все-таки должен был случиться. В конце их короткого сета, сразу после того, как они сыграли Love Buzz, Курт поднял свою относительно новую гитару Fender Mustang и разбил ее об пол с такой силой, что куски разлетелись по залу, как пушечные снаряды. Он остановился на пять секунд, поднял остатки гитары в воздух и держал их над собой, глядя на публику. Лицо Курта казалось безмятежным и жутким, как будто вы взяли маску Каспера, дружелюбного призрака Хэллоуина, и приклеили ее к телу 21-летнего мужчины. Гитара взлетела в воздух и с размаху снова ударилась об пол. Курт бросил ее и вышел из зала.

Он никогда раньше не разбивал гитару и, вероятно, даже не думал об этом, поскольку они были довольно дорогими. «Курт так и не объяснил, почему впал в такое состояние, – вспоминал Джон Перки, – но он улыбался. В этом была некая завершенность – это было похоже на его собственное маленькое личное торжество. Никто не пострадал, но когда он разбил гитару, это выглядело так, будто ему было все равно, даже если бы он причинил кому-нибудь боль. Это было совершенно неожиданно. Я разговаривал с ним после концерта, а гитара лежала на полу, и люди продолжали хватать ее куски». Теперь Гринеры могли получить достаточно Nirvana.

Три недели спустя Курту позвонили с Sub Pop и сообщили, что сингл Love Buzz наконец готов. Они с Кристом поехали в Сиэтл, чтобы забрать его. Дэниел Хаус из Sub Pop вспоминал, что Курт настоял на том, чтобы прослушать сингл на офисной стереосистеме: «Мы включили для них сингл, и я не думаю, что когда-либо видел Курта счастливее, чем тогда». И Курт, и Крист были особенно довольны внутренними шутками на релизе: имя Курта было написано как «Курдт», вечно сбивая с толку критиков и поклонников, и также на обкатной канавке винила было нацарапано крошечное сообщение: «Почему бы вам не поменять свои гитары на лопаты?» Эту фразу отец Криста часто выкрикивал на своем ломаном хорватском английском во время их абердинских репетиций.

Гитары на лопаты, ружья на гитары, Абердин на Sub Pop. Теперь, когда Курт держал в руке свою собственную пластинку, все вокруг было словно в тумане. Вот и последнее веское доказательство того, что он настоящий музыкант. Как и его гитара, которую он брал в школу в Монтесано, даже когда она была сломана, результат или успех сингла мало что значили: само его физическое существование было тем, к чему он стремился на протяжении многих лет.

Группа оставила себе почти 100 из 1000 синглов Love Buzz, и еще в Сиэтле Курт оставил копию на университетской радиостанции KCMU. Он возлагал большие надежды на сингл, описывая его для станции, как «восхитительно легкий и мягкий, усыпляющий джангл. Невероятно коммерческий». Курт ожидал, что KCMU немедленно добавит трек в ротацию, поэтому продолжал слушать эту станцию весь день. Трейси приехала в Сиэтл, чтобы отвезти Курта обратно в Олимпию, и когда уже пришло время ехать домой, песня так и не прозвучала. Когда они поехали на юг и достигли диапазона, где сигнал KCMU был слабым, Курт просто не мог больше ждать: он приказал Трейси остановиться на заправке. Там он воспользовался телефоном-автоматом, чтобы позвонить и заказать собственный сингл. Показалось ли диджею станции странным получить сингл от группы, а уже через пару часов принять заказ на него от, по-видимому, случайного слушателя – неизвестно. Курт прождал в машине больше получаса, и наконец станция передала Love Buzz. «Он сидел и слушал, как из радиоприемника доносится его голос, – вспомнила Трейси, – с широкой улыбкой на лице».

Начало декабря 1988 года застало Курта в самом лучшем расположении духа за всю жизнь. Сингл поднял ему настроение, и люди до сих пор обсуждали шоу в общежитии «K». Когда он входил в кафе Smithfield или в кофейню Spar, студенты перешептывались. Люди начали просить Курта сыграть на их вечеринках, хотя все еще не предлагали ему за это денег. Rocket выпустила первую рецензию на группу, назвав сингл «чертовски хорошим первым достижением». Рецензия в Rocket была хвалебной, но предупреждала о том, что Nirvana может оказаться в тени, как на сцене, так и внутри лейбла, учитывая внимание, которое получают другие группы с Sub Pop. «Серьезные признаки музыкального таланта просачиваются наружу, – писал Грант Олден. – Nirvana находится как бы на грани нынешнего северо-западного саунда – слишком чистого для трэша, слишком насыщенного для металла и слишком хорошего, чтобы его игнорировать». Это было первое свидетельство того, о чем Курт подозревал и раньше, но не мог подтвердить без внешнего обоснования: группа становилась лучше.

Внутри Sub Pop, где друзья по лейблу Soundgarden и Mudhoney были явными фаворитами, акции Nirvana пошли вверх. В конце концов «Клуб синглов» оказался умным маркетинговым ходом – первый тираж Love Buzz был распродан, и, хотя группа не заработала на нем ни цента, это звучало впечатляюще. Были и другие хорошие новости: Поунмэн и Пэвитт запланировали ремикс-версию Spank Thru для тройного мини-сборника Sub Pop 200, самого громкого релиза лейбла на тот момент. Теперь Sub Pop был заинтересован в обсуждении с Куртом полноформатного альбома, но с большой оговоркой: поскольку лейбл был разорен, Nirvana должна была оплатить авансовые расходы за запись. Это противоречило правилам, по которым работали большинство лейблов звукозаписи, и тому, как Sub Pop работал с другими группами. Хотя Курт никогда не посылал ни одного из своих писем «мы готовы заплатить вам за выпуск нашего альбома на Sub Pop», его сочетание голода и невежества было очевидно для более сообразительного Поунмэна. С чековой книжкой в руках группа взволнованно строила планы вернуться в студию вместе с Джеком Эндино в конце декабря.

Как только Курт смог сосредоточиться на альбоме, он сразу же начал отдаляться от сингла Love Buzz, который всего две недели назад был его самым ценным достоянием в мире. Курт поговорил об этом со Слимом Муном, который сказал, что у него сложилось впечатление, будто «Курту ничего в нем не нравилось, кроме того факта, что теперь у них есть что-то изданное». Курт отправил копию сингла Джону Перки со следующим комментарием: «Вот наш очень коммерциализированный рок-звездный/глупый, туманный, с фото от Sub Pop на обложке, сингл с ограниченным тиражом, с упоминанием Курдта Кобейна спереди и сзади. Я рад, что напечатали всего 1000 экземпляров. Альбом будет другим. Совсем другим. Более сырой продукт и более неприличные песни». Даже в письме к другу Курт говорил о себе в третьем лице. Эти любовь/ненависть к синглу отражали его подход ко всей своей работе. Ничто из того, что группа делала в студии или на сцене, не соответствовало тому, как это звучало в его голове. Курту нравилась идея пластинки до тех пор, пока она не вышла, и тогда он сразу же должен был найти в ней что-то неправильное. Это было частью еще бóльшего недовольства.

Это было особенно заметно в его отношениях с Трейси. Она любила Курта всем сердцем, но он отвергал ее сентиментальность и говорил, что Трейси не должна так сильно любить его. Обмен записками по-прежнему оставался основным способом их общения, а список дел для него становился все длиннее, поскольку Курт редко делал то, о чем она его просила, хотя был безработным и жил за ее счет. В декабре 1988 года Трейси оставила ему записку: «Привет, Курт! Я буду дома в 2:30 или в 3. Прежде чем включить телевизор, не мог бы ты привести в порядок спальню? Сложи мою одежду и положи ее в комод или просто в шкаф слева. 1) Вынь свежие газеты, 2) вытряхни коврики в ванной и кухне, 3) помой ванну, раковину и туалет. Прости, прости, прости, что я в последнее время такая ворчунья и стерва. Я люблю тебя, давай напьемся (немного) и трахнемся сегодня ночью. Люблю тебя».

Курт и Трейси боролись с неприятным разрывом Криста и Шелли. Курт считал, что это позволило Кристу больше времени уделять группе, а Трейси разрыв отдалил от лучших друзей. Это как будто Люси и Рикки должны были наблюдать за тем, как Этель и Фред разводятся[100]. Трейси часто беспокоилась о том, не постигнет ли их с Куртом та же участь, хотя бы потому, что знала: расставание позволит ему посвятить группе каждый час своей жизни. Она решила проверить его преданность, пригрозив разойтись. На самом деле Трейси не хотела расставаться, ей просто хотелось, чтобы Курт сказал, что у него все же есть обязательства. Но любая проверка воли Курта была ошибкой. Будучи упрямым, он практически согласился на ее предложение уехать. «Если ты хочешь, чтобы я съехал, я пойду жить в своей машине», – сказал он. Курт жил в машинах и раньше и будет жить снова. Трейси, конечно, сказала ему, что это чепуха. Но она по ошибке начала игру в «Кто моргнет первым?» с действующим чемпионом Грейс-Харбор.

Даже после того, как группа наконец стала настоящей, жизнь Курта практически не изменилась: он вставал поздно и проводил весь день, сочиняя песни или играя на гитаре при включенном телевизоре. Однажды днем Трейси пожаловалась, что он написал песни о чем угодно – от мастурбации до персонажей «Mayberry R.F.D.»[101] («Floyd The Barber»), – но не о ней. Курт посмеялся над этим предложением, но обдумал его в своем дневнике: «Я хотел бы написать для Трейси красивую песню, хотя у меня нет права говорить за нее». На той же странице он был менее романтичен, когда изображал себя персонажем без рук: «Я жестикулирую и ворчу ради твоей любви, размахивая обрубками, как ветряная мельница; мой слюнявчик испачкан провальными попытками пообщаться с тобой при помощи слюней, слюни высыхают на моей груди». Одной из его многочисленных навязчивых идей были «дети-флипперы», дети, рожденные без рук. Курт регулярно писал на эту тему и рисовал причудливые иллюстрации того, как, по его мнению, они выглядели.

Спустя неделю он написал песню о своей девушке. Припев гласил: «Я не могу видеть тебя каждую ночь бесплатно» – прямая ссылка на их спор. Несмотря на то что Курт репетировал и играл эту песню при ней, он так и не признался, что она была о Трейси. Вместо этого он сказал: «Я просто пишу то, что приходит мне в голову, и я ничего не пишу ни о тебе, ни о ком-либо еще». Конечно, он лгал, но тот факт, что Курт сделает этот подарок для нее, но не будет готов рисковать интимностью его преподнесения, многое говорит об их отношениях и его верности им. Курт походил на школьника младших классов, который оставляет валентинку для девочки, но не имеет смелости подписать ее. Когда он сыграл песню для Чэда и Криста, она сразу же им понравилась, и они спросили, как она называется. «Понятия не имею», – ответил Курт. «О чем она?» – спросил Чэд. «Речь идет о девушке», – сказал Курт, и они решили, что этого вполне достаточно для названия. В любом случае, большинство названий песен Курта имели лишь незначительное отношение к самому тексту.

About a Girl была важной песней в развитии Курта как автора – это была его первая откровенная песня о любви, и даже несмотря на то что текст был навороченным, она была настолько беззастенчиво мелодична, что на ранних живых выступлениях Nirvana зрители принимали ее за кавер-версию The Beatles. Курт рассказал Стиву Шиллингеру, что в день написания About a Girl он проигрывал Meet The Beatles в течение трех часов подряд, чтобы «настроиться». В этом не было необходимости: с самого раннего детства он изучал их работы, хотя в панк-кругах они считались устаревшими.

К концу 1988 года музыкальное влияние Курта было странной смесью панка, которому он научился у Базза Осборна, тяжелого металла, который он слушал в подростковом возрасте, и поп-музыки, которую он открыл в раннем детстве, где было мало рифмы или причин для их объединения. Курт пропустил огромные куски музыкальной истории просто потому, что не был подвержен им (он до сих пор не слышал Патти Смит или The New York Dolls). Но в других узких областях, например когда дело касалось Scratch Acid, он был экспертом, который мог рассказать вам о каждом треке, который они выпустили. У Курта была склонность влюбляться в группы и предпочитать их музыку всем остальным, обращая в эту веру своих друзей, как ходящий по домам проповедник. Крист лучше разбирался в большом рок-наследии, и это было одной из причин, почему он оставался незаменимым для группы. Он знал, что такое китч[102], в то время как Курт иногда ошибался в этом направлении. В конце 1988 года Курт позвал своего друга Деймона Ромеро к себе домой и сказал: «Я обнаружил одну замечательную пластинку, которую ты должен услышать». Когда Ромеро приехал, Курт вытащил альбом Get the Knack и направился с ним к проигрывателю. Ромеро, который был хорошо знаком с этим релизом 1979 года, который был слишком большим мейнстримом, подумал, что это сарказм, и спросил: «Ты серьезно?» «Нет, ты должен послушать это – это потрясающий поп-альбом», – невозмутимо ответил Курт. Он поставил пластинку, и Ромеро неловко сидел, слушая обе стороны пластинки, все это время задаваясь вопросом, не прикол ли это. Но Курт закрыл глаза и молчал, играя на воздушных барабанах в немом почтении.

Вскоре после выхода Love Buzz Курт записал микс-кассету для своей подруги Тэм Ормунд. На ней была представлена его любимая музыка, которую слушал на тот момент. Сторона А включала песни Редда Кросса, Оззи Осборна, Queen, The Bay City Rollers, Sweet, Saccharine Trust, The Velvet Underground, Venom, The Beatles и The Knack. Он переименовал My Sharona[103] в My Scrotum[104]. Сторона B включала треки таких непохожих друг на друга групп, как Soundgarden, Blondie, Psychedelic Furs, Metallica, Jefef rson Airplane, The Melvins и AC-чертовы-DC, как он написал. На запись этой пленки ушло несколько часов, но как раз времени у Курта было предостаточно.

С помощью этого подарка он надеялся заинтересовать Ормунд в работе менеджером Nirvana. Понимая, что Sub Pop совершенно не заботится о его интересах, Курт подумал, что Ормунд, которая вовсе не имела никакого опыта, но была очень общительной, могла представлять их с бóльшим успехом. В какой-то момент они с Трейси подумывали переехать в Такому вместе с Тэм. Осмотрев несколько домов, Курт отказался от этой идеи, когда увидел пулевое отверстие в стене.

Вместо этого Ормунд переехала в Сиэтл, что, по мнению Курта, было единственным верным шагом, чтобы стать менеджером группы. В тот день, когда они забрали сингл Love Buzz и остановились у ее дома, Курт объявил, что Ормунд их новый менеджер. Он дал ей стопку пластинок и попросил отправить их на Touch and Go и всем, кто, по ее мнению, заинтересуется этим. Ормунд сделала черновую пресс-подборку, которая включала в себя фотографии с шоу в общежитии «К» и незначительные газетные заметки о них. Даже в тот день, когда вышел сингл, она вспоминала: «Курт вел себя так, словно ненавидел Sub Pop».

Той осенью Курт заказал в библиотеке книгу Дональда Пассмана «Все, что вам нужно знать о музыкальном бизнесе». Прочитав ее и поделившись информацией с Кристом, он стал более подозрительно относиться к своему лейблу и решил, что им обязательно нужен контракт. На следующей неделе Крист поехал в Сиэтл и, будучи пьяным, стал колотить в дверь Брюса Пэвитта, выкрикивая что-то вроде: «Эй, вы, ублюдки, нам нужен контракт!» Sub Pop составил краткий контракт, который вступил в силу 1 января 1989 года. Он требовал выпуска трех альбомов в течение трех лет – график, который Курт считал слишком медленным, – а лейбл должен был заплатить группе 6000 долларов за первый год, 12 000 долларов за второй и 24 000 долларов за третий.

Большую часть декабря группа репетировала перед предстоящей сессией. Поскольку их репетиционная точка находилась в Абердине, путешествие могло занять бóльшую часть дня. У Чэда лишь изредка появлялась машина, а на машину Курта вряд ли можно было положиться. Обычно Крист ездил на своем фургоне из Абердина в Олимпию, чтобы забрать Курта; направлялся на север в Сиэтл, чтобы забрать Чэда, который должен был сесть на паром из Бейнбриджа; а затем они все возвращались в Абердин.

В конце дня маршрут менялся на обратный. Иногда они проезжали до 400 миль, чтобы отыграть трехчасовую репетицию. Тем не менее в этих поездках были свои преимущества: они начинали способствовать чувству единения, и предоставляли им время для непрерывного прослушивания музыки. «Mudhoney, Tad, Cofifn Break, The Pixies и The Sugarcubes», – вспоминал Чэд. Список групп, которые они слушали, так же хорошо описывает звучание Nirvana в 1988 году, как и любой другой группы. Они умудрялись звучать как банально, так и оригинально, порой в рамках одной и той же песни. Но Курт учился, и учился быстро.

21 декабря 1988 года группа вернулась для своего первого официального шоу в Грейс-Харбор под названием Nirvana. Хотя они уже начали привлекать зрителей в Олимпии и Сиэтле, на этом выступлении они играли перед аудиторией из двадцати человек, состоящей в основном из Цеплял. Это был Eagles hall в Хокиаме, всего в двух кварталах от станции Шеврон, где когда-то работал отец Курта. Крист разделся до нижнего белья и снова облил себя кровью. Они в первый и единственный раз сыграли на концерте песню Immigrant Song группы Led Zeppelin, и кавер вызвал больше эмоций, чем любая из оригинальных песен Курта. Это был первый раз, когда сестра Курта, еще учившаяся в средней школе, увидела своего брата на концерте. «Я сидела на краю сцены и подпевала, – вспоминала Ким. – Я потеряла голос. На следующий день в школе я должна была выступить с докладом по книге, но не смогла».

«Он сидел и слушал, как из радиоприемника доносится его голос, – вспомнила Трейси, – с широкой улыбкой на лице».

На той неделе Курт послал своим бабушке Айрис и дедушке Лиланду рождественскую открытку. Внутрь карточки он поместил записку, в которой сообщал о своих профессиональных успехах:

Дорогие мои бабушка и дедушка, я давно вас не видел и очень скучаю по вам. Нет мне прощения за то, что я не приезжаю. Даже если я не на гастролях со своей группой, я все равно очень занят, живя в Олимпии. Мы выпустили сингл совсем недавно, и он уже распродан. В этот понедельник мы записываем дебютный альбом, который выйдет в марте. В феврале мы снова едем в тур в Калифорнию, а в апреле вернемся только для того, чтобы сделать перерыв. Потом снова в путь. Я счастлив как никогда. Было бы приятно получить от вас весточку. Счастливого Рождества, люблю, Курт.

Курт преувеличил гастрольный график группы. Их концерты по-прежнему были редкими, хотя и набирали обороты. Но он не преувеличивал, когда говорил о себе: «Я счастлив как никогда». Предвкушение предстоящих перемен в карьере всегда было для него более радостным, чем сами перемены. Идея иметь свой собственный полноформатный альбом – что-то гораздо более значительное, чем сингл, как он предполагал, – наполнила его достаточным легкомыслием, чтобы Курт мог говорить о своих внутренних эмоциях, что было ему вовсе не свойственно. Для него было большой редкостью признать то, как он себя чувствовал. И еще более необычным для него было говорить о том, что он счастлив.

Через два дня после концерта в Хокиаме группа поехала в Сиэтл, чтобы записать свой альбом. Был сочельник. «Нам нечего было делать», – объяснил Крист. Они провели предыдущую ночь в доме Джейсона Эвермана, друга Чэда и Дилана. Как обычно, Курт написал мелодии, но текстов было недостаточно, поэтому ему пришлось не спать большую часть ночи, дописывая слова. Курт сказал своим товарищам по группе, что все равно не сможет уснуть.

Они приехали в студию на следующий день и работали до глубокой ночи. Во время этой сессии они записали основные треки для десяти песен, но Курту не понравились его вокальные дубли. Единственным треком, который ему нравился, был Blеw, ставший жертвой некоторой интуитивной прозорливости: Крист забыл, в какой тональности он играл, и по ошибке настроился на один лад ниже настройки Drop-D[105], в которой была написана песня. В результате получился звук, который был тяжелее и глубже, чем все, что они делали раньше. Идеальная ошибка. Как и многие ранние песни, написанные Куртом, слова Blew не имели никакого смысла. Они были, как позже объяснил Курт, просто «круто подходящими для пения». Однако мелодия и текст эффективно передавали безнадежность и отчаяние, темы, которые преобладали в большинстве песен Курта.

Около полуночи группа объявила отбой и направилась обратно в Абердин. По дороге домой они прослушали сессию шесть раз подряд. Крист высадил Курта в Абердине у дома Венди в 1:30 ночи в Рождество 1988 года. Он планировал провести там праздники, прежде чем вернуться к Трейси. На первый взгляд казалось, что отношения Курта и Венди улучшились. Той осенью он написал в своем дневнике: «Теперь, когда я съехал, мы прекрасно ладим. Я сделал то, что хотела моя мать. Она думает, что у меня есть приличная работа, девушка, машина, дом. Мне нужно забрать кое-какие старые вещи, которые я оставил дома. Мой старый дом, мой настоящий дом, теперь просто дом моей матери».

Курт обычно делал рождественские подарки для своей семьи своими руками, исходя как из художественных предпочтений, так и из экономической необходимости. В 1987 году он изготовил брелоки. Но в 1988 году Курт не заморачивался с подарками: он раздавал копии сингла всем, включая своих тетушек и дядюшек. Наличие собственной пластинки дарило Курту своего рода ощущение возвращения домой: теперь у него были доказательства того, что он что-то собой представляет. Венди включила сингл на семейном стерео, но было очевидно, что он ее не впечатлил. Она сказала Курту, что ему нужно «обратиться к чему-то еще». Курт ничего не хотел слышать.

Более захватывающим, чем Рождество, было еще одно выдающееся шоу, которое группа сыграла 28 декабря в Underground в Сиэтле в честь выпуска бокс-сета Sub Pop 200. Даже когда они изо всех сил старались платить своим группам, Sub Pop устраивал пышные вечеринки, и это событие не было исключением. Оно представляло собой двухдневное выступление восьми групп в клубе U-District. Nirvana играла в первый вечер и была представлена Стивеном Джесси Бернштейном как «группа с лиофилизированным вокалом». Шоу ознаменовало один из первых случаев, когда Nirvana была на равном счету с остальной частью списка Sub Pop. Ранее они считались начинающей группой. Ребята остались в Сиэтле и в течение следующих трех дней провели еще пятнадцать часов в студии с Эндино. Работая до самого вечера в канун Нового года, Курт наконец вернулся в Олимпию, чтобы встретить 1989 год вместе с Трейси.

На второй неделе января группа вернулась к работе еще на две сессии микширования. Они были близки к завершению. После почти 30 часов, проведенных в студии, у них было уже девять треков. В альбоме они решили использовать три песни с демо Кровера и повторно их смикшировали. Курт решил, что альбом будет называться Too Many Humans («Слишком много людей»), что не было названием какой-либо отдельной песни, но подводило итог мрачной теме его работы. В начале февраля группа отправилась в Калифорнию на гастроли, и, проезжая Сан-Франциско, Курт увидел плакат о профилактике СПИДа, который показался ему забавным: «Дезинфицируйте свои шприцы»[106]. «Bleach[107], – сказал он двум своим товарищам по группе, когда фургон проехал по улице. – Так будет называться наш новый альбом».

Глава 10

Рок-н-ролл запретят

Олимпия, Вашингтон

Февраль 1989 – сентябрь 1989

Если рок-н-ролл запретят, брось меня на хрен в тюрьму.

– Строчка, которую Курт написал на гитаре 15 июля1989 года

За день до своего 22-го дня рождения Курт написал письмо матери: «Сегодня дождливый воскресный день, и, как обычно, дел не много, поэтому я решил написать маленькое письмо. Поскольку каждый день дождливый и медленный, я много писал в последнее время. Думаю, это лучше, чем ничего. Я либо пишу песню, либо пишу письмо, и пока что мне надоело писать песни. Что ж, завтра мне исполнится 22 (и я все еще не могу произнести это по буквам)». Он не закончил письмо и не отправил этот фрагмент.

Несмотря на тоску, ярко выраженную в письме, внутренняя творческая жизнь Курта расцветала. Его 22-й год будет практически полностью посвящен творчеству: как музыке, так и изобразительному искусству. Он уже давно отказался от стремления стать промышленным художником, но в каком-то смысле эта свобода позволяла его искусству беспрепятственно развиваться. У Курта не было работы большую часть 1989 года, если только не рассматривать в качестве работы руководство Nirvana. Трейси стала его благодетельницей: роль, которую она будет играть большую часть их отношений.

Заходя в его квартиру в любой день 1989 года, вы с одинаковой долей вероятности могли застать Курта как с кистью в руке, так и с гитарой. Но на самом деле он был не столько художником, сколько творцом. Он использовал в качестве кисти любой инструмент, который был под рукой, и любой плоский предмет в качестве холста. Он не мог позволить себе настоящий холст или даже качественную бумагу, поэтому многие его работы были выполнены на обратной стороне старых настольных игр, которые он находил в комиссионных магазинах. Вместо красок, которые Курт редко мог достать, он пользовался карандашом, ручкой, углем, фломастером, краской из баллончика, а иногда даже кровью. Однажды соседка, Эми Мун, постучалась в дверь, и Курт встретил ее с улыбкой сумасшедшего ученого, который недавно создал свое первое существо. Он сказал ей, что только что закончил картину, на этот раз сделанную акриловой краской, но с одним особым дополнением: «Мой секретный ингредиент». Курт сказал Эми, что добавляет его в каждую свою картину в качестве последнего штриха, свершившегося факта того, что работа ему нравится. Секретным ингредиентом, пояснил он, была его сперма. «Мое семя на этой картине, – сказал он ей. – Посмотри, ты можешь увидеть, как она блестит!» – жестом показал он. Эми не осмелилась спросить, каким способом Курт наносил свое семя на картины, но не заметила поблизости ни кисти, ни палитры.

Этот необычный ритуал не помешал Эми заказать у Курта картину. Это был единственный заказ, который он когда-либо брал. Она описала свой сон и попросила Курта его запечатлеть. Он согласился, и Эми заплатила ему 10 долларов за материалы. Получившаяся картина была нарисована грубо, но настолько отчетливо напоминала ее сон, что Эми с трудом могла представить, что Курт создал картину лишь по ее описанию. «Середина ночи, – объяснила Эми, – какая-то зловещая сила вокруг. На заднем плане – размытые очертания деревьев, только тени. На переднем плане – фары автомобиля и только что сбитый олень. Можно увидеть, как животное испускает дух, и его тело остывает. Впереди очень худая женская фигура, поедающая мясо животного, которое, вероятно, еще не умерло. Его картина в точности как мой сон».

Большинство творений Курта были тревожными, иногда поразительно тревожными. Многие из них были посвящены тем же темам, которые он изучал на уроках рисования в школе, но теперь они были более мрачными. Курт по-прежнему рисовал инопланетян и взрывающиеся гитары, но в его альбоме также были пейзажи в стиле Дали, с плавящимися часами, порнографические части тел на существах без голов и рисунки отрубленных конечностей.

В течение 1989 года его искусство стало все чаще приобретать объемные черты. Каждую неделю он совершал покупки во многих комиссионных магазинах Олимпии, и все самое дешевое и причудливое попадало к нему домой. На обратной стороне альбома Iron Butterfly он нарисовал Бэтмена, прикрепил к нему голую куклу Барби с петлей на шее и преподнес ее Трейси в качестве подарка на день рождения. Курт начал собирать куклы, модели автомобилей, коробки для завтрака, старые настольные игры (кое-что, например его любимая игра с Ивелом Книвелом, осталось нетронутым), фигурки игрушечных знаменитостей и другие разнообразные предметы, купленные по дешевке. Эти предметы коллекционирования не хранились и не убирались на полку; их можно было расплавить на заднем дворе во время барбекю или приклеить к обратной стороне настольной игры. Трейси жаловалась, что куда бы она ни повернулась, на нее вечно таращится какая-нибудь кукла. Вся квартира стала походить на придорожный музей китча, но в постоянном состоянии как строительства, так и разрушения. «У него был такой пунктик с беспорядком, – вспоминал Крист. – Весь его дом был загроможден, и повсюду валялись какие-то вещи. И все же Курт был серьезным художником, и это был один из способов самовыражения, и так он фильтровал мир. Это выражалось по-разному, и некоторые способы были болезненными и извращенными. На самом деле все искусство декадентское и извращенное. Его тема была довольно последовательной. Все было просто немного хреново и мрачно».

Один из любимых приемов Курта – добавление половых органов на нарисованные им фигуры. У мужских тел вместо голов появлялись вагины, а женщины могли обрести пенисы в качестве грудей. Одна из работ этого периода представляет из себя четырех обнаженных женщин, сидящих вокруг огромного Сатаны, который щеголяет огромным эрегированным пенисом. Хотя изображение нарисовано карандашом, женские головы вырезаны из объявлений в журнале Good Household («Домашний очаг»). Фигуры соприкасаются друг с другом, создавая огромную человеческую цепь: одна женщина испражняется; другая держит руку во влагалище; у третьей рука в заднем проходе следующей женщины; и последняя из них рожает, а ребенок выходит из ее чрева. У всех бесовские рога, и они нарисованы настолько реалистично, что напоминают творение художника девяностых годов по имени Coop[108] из Сан-Франциско.

Большая часть работ Курта никогда не имела названий, но одно произведение из этого периода получило тщательно написанное название. Нарисованное черным мелком на белой двадцатифунтовой купюре, оно представляет собой фигурку с огромным смайликом вместо головы, отрубающую топором левую ногу. Заголовок гласит: «Мистер Саншайн совершает самоубийство»[109].

И хотя Курт часто жаловался на скуку, 1989 год был одним из самых загруженных периодов для группы. К концу 1988 года Nirvana за всю свою двухлетнюю историю дала всего два десятка концертов под разными названиями и с участием четырех разных барабанщиков (Буркхард, Фостер, Кровер и Ченнинг). Но лишь в одном 1989 году они сыграют целых 100 концертов. Жизнь Курта превратилась в рутину действующего музыканта.

Их первым туром в 1989 году была поездка по Западному побережью, которая привела их в Сан-Франциско, где они увидели вывеску «Дезинфицируйте свои шприцы». В то время Nirvana гастролировала со своим синглом, неслыханным предложением, учитывая математику их возможной фан-базы; во всем мире было продано менее тысячи синглов, и вероятность того, что в Сан-Хосе группу встретит огромная толпа, которая слышала их и даже успела полюбить достаточно сильно, чтобы пойти на концерт, была крайне мала. Некоторые из этих первых концертов привлекали аудиторию буквально в полдюжину человек, обычно музыкантов, интересующихся Sub Pop, поскольку лейбл был более привлекателен, чем сама группа. Дилан Карлсон тоже принимал участие в этом туре и вспоминал разочарование Курта. «Это было своего рода фиаско, – сказал он. – Многие шоу отменили». Владельцы клубов постоянно выдергивали вилку из розетки, поскольку группа была готова играть даже для бармена и швейцара. Самая большая аудитория собралась в тот день, когда Nirvana играла на разогреве у Living Color, более мейнстримной рок-группы с хитом, входящим в топ-40, перед четырьмя сотнями людей. Публика их ненавидела.

Если в этом первом туре и было самое худшее среди прочего плохого, то оно началось в Сан-Франциско. Там, в Covered Wagon, группа играла на разогреве у Melvins – воссоединение, которого Курт так давно ждал. Но когда он понял, что в Калифорнии Melvins не стали лучше, чем были в Грейс-Харбор, его вера рухнула. Как и в любой другой день тура, они изо всех сил старались найти деньги на бензин, место, чтобы поспать, и еду, чтобы поесть. Трейси поехала вслед за группой в Калифорнию на своей машине, взяв с собой друзей, Эми Мун и Джо Престона. В окружении группы было семь человек, и ни одному из них даже буррито было не по карману. Кто-то на улице рассказал им про бесплатную столовую. «Возможно, ею управляли кришнаиты. Курт после этого с трудом приходил в себя», – вспоминала Эми. Пока все остальные жадно поглощали бесплатный суп, Курт просто уныло смотрел в свою тарелку. «Он не стал его есть, – сказала Эми. – В конце концов Курт просто встал и ушел. Это его угнетало». Еда от кришнаитов, аудитории из десяти человек, выпрашивание денег на бензин, Melvins – коммерческие неудачники, звонки, чтобы заказать свой собственный сингл, – все это представляло собой уровень деградации, который Курт не мог себе представить или к которому не был готов. В ту ночь все семеро спали на полу у друга в квартире-студии.

Они вернулись в Сиэтл 25 февраля, чтобы сыграть более успешное шоу в Университете Вашингтона. Шоу было разрекламировано как «Четыре группы за четыре бакса», и это была самая большая толпа у Nirvana на тот момент – аудитория около 600 человек. Они играли с Fluid, Skin Yard и Girl Trouble, которые были более известны, но именно во время выступления Nirvana публика неистовствовала. Зрители Сиэтла начали танцевать слэм конца восьмидесятых: это повлекло за собой своего рода неистовый, безумный круговорот, обычно создаваемый перед сценой кружащейся массой подростков. Когда толпа становилась достаточно большой, волны людей сталкивались друг с другом, как будто в зале начался ураган. Бешеный звук Nirvana был идеальным саундтреком для слэма, поскольку они никогда не замедлялись и даже редко останавливались между песнями. Когда случайный поклонник поднимался на сцену, а затем прыгал обратно в зал – это называлось дайвингом со сцены, – ритуальный танец завершался. Курт спокойно пел и играл, в то время как десятки ребят забирались на сцену для того, чтобы спрыгнуть с нее. Иногда со сцены прыгало так много людей, что казалось, будто Курт стоит среди какого-то учебного центра для начинающих десантников. Это был организованный беспорядок, но именно об этом и мечтал Курт: использовать свою музыку для создания хаоса. Многие другие группы привлекали такую же танцующую слэм аудиторию, но лишь немногие музыканты могли апатично стоять в самой гуще этих вторжений на сцену, как это делал Курт. Он производил впечатление человека, привыкшего к подобным выходкам. И в Сиэтле это стало настолько привычным делом, как и он сам.

В тот день Курт дал короткое интервью Daily, студенческой газете Вашингтонского университета, в котором он обратился к северо-западной сцене, назвав ее «последней волной рок-музыки» и «окончательным переизданием». Курт сказал автору Филу Уэсту, что в музыке группы есть «мрачный, мстительный элемент, основанный на ненависти». Эта статья была первым случаем того, что станет одной из любимых шуток Курта: извергать мифологию доверчивым журналистам. «В Абердине я ненавидел своих лучших друзей, потому что они были идиотами, – заявил Курт. – Большая часть этой ненависти все еще просачивается наружу». Курт отдавал должное Трейси за то, что она содержала его, но поклялся, что однажды он «будет жить за счет группы». И пообещал, что если этого не произойдет, то: «Я просто уеду в Мексику или Югославию с несколькими сотнями долларов, буду выращивать картофель и изучать историю рока по старым выпускам Creem».

Той весной группа взяла Джейсона Эвермана в качестве второго гитариста, и впервые они играли вчетвером. Курт хотел, чтобы Джейсон взял на себя гитарные партии, которые, как он чувствовал, не сможет осилить сам, поскольку его песни становились все сложнее. Джейсон играл в более ранних группах с Чэдом и имел репутацию модного гитариста. Он также снискал доверие группы, одолжив Курту 600 долларов, которые тот использовал для оплаты счета за запись Bleach. Он не был связан никакими обязательствами – деньги Эверману так и не вернули, – но Курт указал имя Джейсона на обложке альбома Bleach, хотя, по сути, он не играл с ними на сессиях.

Вместе с Джейсоном Nirvana сыграла на фестивале Sub Pop – Lamefest 9 июня в Moon Theatre в Сиэтле. Там они были на разогреве у Mudhoney и Tad, двух самых крутых групп Sub Pop, и это ознаменовало официальный релиз Bleach. Сначала играла Nirvana – их выступление прошло без происшествий, если не считать того, что струны гитары Курта застряли у него в волосах. Кульминация вечера наступила, когда Курт увидел, как ребята выстраиваются в очередь, чтобы купить Bleach.

К середине 1989 года северо-западная музыкальная сцена начала привлекать международное внимание, подпитанное некоторыми умными шагами Пэвитта и Поунмэна, которые показывали, что их настоящий гений заключался не столько в управлении лейблом, сколько в его маркетинге. Сама идея назвать свой ежегодный фестиваль Lamefest[110] была гениальной: это сразу же обезоруживало любую возможную критику, в то же время привлекая недовольных поклонников музыки, которые носили футболки с надписью «Лузер» (лейбл продавал подобных футболок столько же, сколько и пластинок). Несмотря на плачевное состояние банковского счета Sub Pop, в начале 1988 года они купили билеты на самолет для нескольких британских рок-критиков, чтобы те провели свой выходной в Сиэтле. Эти деньги были потрачены не зря: в течение нескольких недель группы Sub Pop мелькали в английских музыкальных еженедельниках, а такие группы, как Mudhoney, стали звездами движения грандж. Ну, по крайней мере, в Британии. Этот термин предназначался для описания громкого искаженного панка, но вскоре он стал использоваться для обозначения практически всех групп с северо-запада, даже таких, как Nirvana, которая на самом деле была более попсовой. Курт ненавидел этот термин, но поднялась серьезная шумиха, и северо-западная сцена росла. Хотя в Сиэтле было мало площадок для выступлений, каждое шоу становилось настоящим событием, и толпы зрителей стремительно росли.

Много лет спустя размышляя о том, почему сцена взорвалась именно тогда, Курт написал в своем дневнике: «Много лестной рекламы от многочисленных профессиональных английских журналистов катапультировало Sub Pop к мгновенной славе (просто добавьте воды или рекламы)». Обычно Nirvana упоминалась в ранней волне прессы 1989 года, но в большинстве статей – например в Melody Maker в марте 1989 года в статье под названием «Сиэтл: Рок-Город»[111] – они были отодвинуты на крошечную боковую колонку как аутсайдеры. Когда Курт прочитал свой первый небольшой отрывок о себе из английской прессы, он, вероятно, был больше всего потрясен, увидев рассуждения Эверетта Тру о том, что ожидало бы группу, не будь они музыкантами: «Речь идет о четверых парнях… которые, если бы не музыка, работали в супермаркете, на лесопилке или ремонтировали машины». Две из трех перечисленных профессий принадлежали отцу Курта, а третья была прежней работой Базза.

Bleach многое сделал для того, чтобы Nirvana вышла из тени своих современников. Это был противоречивый альбом, в котором песни, написанные Куртом четыре года назад, соседствовали с недавней About a Girl, но в нем были проблески вдохновения. В грязных песнях, таких как Sifting, последовательность аккордов была груба, в то время как фактические тексты, когда их можно было расслышать, были умными и дерзкими. Когда Rocket рецензировала этот альбом, Джиллиан Гаар указала на различные направления, в которых двигалась группа: «Nirvana движется от одного конца спектра трэша к другому, кивая в сторону гаражного гранджа, альтернативного нойза[112] и адского металла, и не клянется в верности ни одному из них». В своем дневнике примерно в то же время Курт выразил схожие чувства: «Мои тексты – это большая куча противоречий. Они делятся на очень искренние мысли и чувства, которые у меня есть, и саркастические, обнадеживающие, забавные развенчания клише и богемных идеалов, которые с годами поблекли. Я хочу быть страстным и искренним, но мне также нравится веселиться и вести себя как придурок».

Курт описал Bleach как смесь искренних и банальных чувств, но этого было достаточно, чтобы он появился в эфире на разнонаправленных университетских радиостанциях. Группа использовала одну из фотографий, сделанных Трейси на обложке, напечатанную как зеркальное изображение в негативе, и это была подходящая идея для чрезвычайного контраста между мрачными песнями и поп-мелодиями. Дуализм Курта был ключом к успеху группы: было достаточно разнозвучных песен, и станции могли проигрывать сразу несколько из них, не утомляя слушателей. Альбом создавался медленно, но в конце концов такие песни, как Blew, School, Floyd the Barber и Love Buzz, стали популярными на студенческих радиостанциях по всей стране.

Группе еще предстоял долгий путь. На следующий день после Lamefest Nirvana выступила в самую последнюю минуту в качестве замены Cat Butt в Портленде. Вместе с ними ехал восемнадцатилетний Роб Кейдер, фанат, который присутствовал на каждом из их концертов. В фургоне Кейдер заставил группу радостно напевать песню из «Семейки Брейди». Но когда они приехали на концерт, выяснилось, что всего двенадцать человек купили билеты, и все они были фанатами Cat Butt. В последнюю минуту Курт принял решение отказаться от сет-листа и объявил Кадеру: «Мы просто будем спрашивать тебя в конце каждой песни, что ты хочешь услышать, а затем сыграем это». Когда каждая из песен заканчивалась, Курт подходил к краю сцены и показывал на Кадера, который выкрикивал следующее название песни. За исключением Кадера, который наслаждался минутой славы, аудитория оказала группе довольно холодный прием, за исключением одной песни Kiss – Do You Love Me? которую Nirvana недавно записала для альбома каверов и которую благоразумно попросил сыграть Кадер.

В конце июня 1989 года группа загрузилась в «Додж» Криста для своего первого крупного тура, запланированного на два месяца, который должен был провезти их по Соединенным Штатам. Кадер и группа друзей устроили им проводы. В качестве прощального подарка Кадер принес пачку из 24 Mountain Dew, всегда любимого группой из-за содержания в нем кофеина. Парни набили фургон своими новыми футболками с надписью: «Nirvana: занимаемся аналом, Курящие Крэк, Восхваляем Сатану, Ублюдки». Крист и Шелли недавно снова сошлись, и их прощание было очень трогательным. И даже Курт был немного расстроен разлукой с Трейси – это будет самое долгое расставание с тех пор, как они начали встречаться.

У группы не было менеджера, поэтому Крист начал брать на себя большую часть работы по организации концертов, и фургон был исключительно его владением, управляемым жестким набором правил. Внутри фургона висела одна инструкция: «Не пользоваться услугами никаких бензиновых корпораций, кроме Exxon. Никаких исключений». В целях экономии кондиционер никогда не включался и никому не разрешалось ездить со скоростью больше 70 миль в час. В этом первом туре они определили очередность вождения машины, но Курт редко попадал в ротацию: его товарищи по группе считали, что он ездит слишком медленно. «Он водил машину, как маленькая старушка», – вспоминала Трейси. Это было лишь одно из многих противоречий в характере Курта. Он мог бы с удовольствием выдыхать пары со дна банки из-под геля для бритья Edge, но боялся попасть в автомобильную аварию.

Их первое шоу было в Сан-Франциско, где группа играла для небольшой аудитории, но и этого было достаточно для того, чтобы избежать благотворительной столовой. Несмотря на то что теперь группа гастролировала с альбомом, дистрибуция Sub Pop была настолько плохой, что парни редко видели свой альбом в продаже. Когда два дня спустя Nirvana играла в магазине в Rhino Records[113] в Лос-Анджелесе, на складе магазина нашлось всего пять копий альбома. В Лос-Анджелесе у них брали интерью для фанзина Flipside, и в печатной версии имя Курта было написано как «Керк». Они чувствовали, что эта заметка придала им некий панк-авторитет. В статье автор спросил Курта о наркотиках: «Что касается веществ и прочего, я вроде как завязал, – ответил Курт, кажущийся полным трезвенником. – Я только что достиг максимума в этом деле. Ты проходишь процесс обучения, а потом катишься по наклонной. Я никогда не принимал наркотики ради бегства от реальности, я всегда принимал наркотики ради обучения».

Направляясь на восток, к Среднему Западу и Техасу, они играли для постепенно уменьшающейся аудитории. Некоторые из них были совсем крошечными, около дюжины человек, в основном музыканты, которые пошли бы на концерт абсолютно любой группы. «Мы оценивали наши выступления не столько по количеству присутствующих, – вспоминал Чэд, – сколько по тому, что говорили люди. И многие говорили, что мы им нравимся». Nirvana совершенствовалась в выступлении вживую, завоевывая аудиторию, которая не была знакома с ними. Как и Velvet Underground до них, Nirvana скоро поймет, что аудитория всего из тысячи музыкантов более влиятельна, чем 10 000 случайных поклонников. Когда это было возможно, они связывались с другими панк-группами, с которыми были знакомы, чтобы переночевать у них, и эти личные связи были столь же важны для поднятия их духа, как и для шоу. В Денвере они остановились у Джона Робинсона из Fluid, который уже успел заметить робость Курта. «Все сидели на кухне и ели, радуясь домашней еде, – сказал Робинсон. – Я спросил Криста, где Курт. Он сказал: «О, не беспокойся о нем, он всегда куда-нибудь уходит». Мой дом был не таким уж большим, поэтому я пошел его искать и нашел в комнате моей дочери с выключенным светом, уставившимся в пустоту».

Проезжая Чикаго, Курт купил на гаражной распродаже большое распятие – вероятно, это был первый религиозный артефакт, который он не украл. Курт высовывал распятие из окна фургона, тряс им перед прохожими и, проезжая, фотографировал выражение их лиц. Всякий раз, когда Курт оказывался на пассажирском сиденье фургона, он держал распятие в руке, как будто это было какое-то оружие, которое могло понадобиться ему в любой момент.

Много ночей группа спала в фургоне или располагалась лагерем на обочине дороги, так что уединение для них было большой редкостью. Они изо всех сил старались найти достаточно денег на бензин и еду, поэтому о том, чтобы остановиться в мотеле, не могло быть и речи. Бензин они могли купить только тогда, когда продавали достаточное количество футболок – футболки с надписью «Занимаемся Аналом» спасали тур. Однажды вечером в Вашингтоне, округ Колумбия, они приехали поздно и остановили фургон за заправочной станцией, планируя там поспать. Было слишком жарко, чтобы спать в фургоне, поэтому все они спали снаружи, на том, что, по их мнению, было травяной полоской в жилом районе. На следующее утро они обнаружили, что разбили лагерь прямо на разделительной полосе.

«Обычно у нас был выбор – купить еду или бензин, и нам приходилось выбирать бензин, – вспоминал Джейсон. – Большинство из нас неплохо справлялись с подобными трудностями, но Курт ненавидел это. Его организм казался слабым. Он легко мог заболеть. А когда Курт болел, это делало несчастными всех». Состояние желудка Курта резко ухудшилось в дороге, возможно, из-за того, что он редко ел, и к тому же постоянно простужался. Даже летом. Его проблемы со здоровьем не были вызваны халатным отношением; в течение 1989 года Курт был самым заботящимся о своем здоровье участником группы, редко пил и даже не позволял своим коллегам курить рядом с ним из страха потерять свои вокальные способности.

Когда группа добралась до Джамайка Плейн, штат Массачусетс, они остановились в доме фотографа Дж. Дж. Гонсон и ее бойфренда Слагго из группы Hullabaloo. Выступление группы тем вечером в Green Street Station было одним из немногих случаев, когда Курт играл без гитары: накануне вечером он сломал свой инструмент. Курт злился из-за гитары, тосковал по дому и настолько сильно мучился из-за болей в животе, что пил клубничный Quik[114], чтобы снять воспаление. После шоу Курт позвонил Трейси и сказал, что хочет вернуться домой. На следующее утро Гонсон сфотографировала группу, спящую на полу: они все спали на одном матрасе, а Курт и Крист всю ночь прижимались друг к другу, как два щенка.

У Sluggo на стене висела сломанная гитара, и Курт спросил, можно ли ее взять. «Гриф не сломан, так что я смогу ее починить», – заметил Курт. Он подарил Sluggo старую гитару Mustang, первым делом подписав ее: «Йоу, Sluggo, спасибо за обмен. Если рок-н-ролл запретят, то брось меня на хрен в тюрьму». Он подписал ее Nirvana, думая, что его собственный автограф ничего не значит.

Позже в тот же день Курт создал новую гитару. Она была собрана по кусочкам, как чудовище Франкенштейна, как раз к их следующему концерту, который сам по себе был чем-то вроде ужастика. Они согласились играть на студенческой вечеринке в Массачусетском технологическом институте, потому что там платили больше, чем на клубных концертах. Перед началом шоу Курт лег на бильярдный стол и стал дрыгать ногами, как двухлетний ребенок в припадке, крича: «Я не играю! Это глупо. Мы выше всего этого. Мы зря теряем время». Его истерика утихла только тогда, когда Крист сказал ему, что если не состоится концерт, то у них не хватит денег на бензин, чтобы добраться домой. Словно назло публике, группа отыграла энергичное шоу, хотя Крист разобрал табличку, на которой костями было написано название студенческого братства, и отдал эти кости зрителям. Члены братства настояли, чтобы Крист извинился и починил все. Новоселич никогда не отказывался от драки, даже если понимал, что у него нет шансов, но в этот раз Крист робко схватил микрофон, попросил публику вернуть кости и сказал, что сожалеет. Аудитория братства в конечном итоге полюбила это шоу.

Именно в Массачусетсе произошел первый конфликт между Куртом и Джейсоном. Джейсон совершил ошибку, пригласив девушку домой после концерта, что остальные участники группы сочли дурным тоном. И у Курта, и у Криста было удивительно старомодное отношение к верности и поклонницам. Есть довольно много музыкантов, которые играют в группе только ради девчонок, но Джейсон к ним не относился, – парни считали себя скомпрометированными.

Честно говоря, Курт и Джейсон никогда особо не ладили, потому что во многом были слишком похожи. Оба были склонны к размышлениям и любили проводить время в одиночестве, и каждый из них чувствовал некую угрозу от одиночества другого. У Джейсона были длинные вьющиеся волосы, которыми он часто тряс во время игры, и Курт утверждал, что находит это раздражающим, хотя сам был замечен за теми же движениями. Как и Фостер до него, Джейсон представлял собой ту часть Курта, которую певец не хотел видеть в себе. Курт написал все их песни, он жаловался на это давление, но никогда не позволял другим участникам вносить большой вклад. «Не хотел уступать какой-либо контроль. Все знали, что это “шоу Курта”», – заметил Чэд. Курт попросил Джейсона придумать несколько новых гитарных соло, но, когда Джейсон выполнил его просьбу, он повел себя так, как будто тот превысил свои полномочия. Вместо того чтобы поговорить об этом или накричать друг на друга, оба стали угрюмыми и безразличными. Как и во многих конфликтах в его жизни, Курт превратил профессиональное в личное, и началась своего рода кровная месть.

В Нью-Йорке группа дала концерт в Piramid Club в рамках New Music Seminar. Это был их самый известный на то время концерт, перед публикой из индустрии, включая кумиров Курта Sonic Youth. Тем не менее выступление было скомпрометировано, когда пьяный парень поднялся на сцену, начал кричать в микрофон и опрокидывать аппаратуру группы. Джейсон сбросил его со сцены и прыгнул в зал, чтобы догнать парня.

На следующий день Курт решил уволить Джейсона. Они остановились в квартире Джанет Биллиг в Alphabet City, который был известен как панк-рок Мотель 6 в Нью-Йорке. Джейсон и Чэд отправились на экскурсию, а Курт и Крист потратили все оставшиеся деньги на покупку наркотиков, нарушив затянувшуюся трезвость Курта. Курт решил, что Джейсон покинет группу, но, не изменяя своему неконфронтационному стилю поведения, Курт не смог сообщить об этом никому, кроме Криста. Он просто сказал другим членам группы, что тур закончен и они едут домой, и, как обычно, никто не стал ему противоречить. Группа отменила концерты, рассчитанные еще на две недели, – это был первый раз, когда они сами отменили концерты. Поездка в фургоне домой стала сущим адом. «За всю дорогу никто не сказал и слова, – вспоминал Джейсон. – Мы ехали без остановок, прерываясь только для того, чтобы заправиться». Они добрались домой из Нью-Йорка в Сиэтл, проехав почти 3000 миль, менее чем за три дня. Курт так и не сказал Джейсону, что его уволили. Он просто больше ему не звонил.

* * *

Курт тепло встретился с Трейси после разлуки. Он сказал ей, что скучал больше, чем думал, и хотя Курт никогда не говорил о своих чувствах, Трейси была одной из немногих, кому он открывался. В тот август Курт написал письмо Джесси Риду и похвастался тем, какая она замечательная девушка: «У моей девушки теперь есть совершенно новая “Тойота Терсел”[115] 88-го года, микроволновая печь, кухонный комбайн, блендер и эспрессо-машина. Я совершенно избалованный, испорченный лодырь». Курту «Терсел» показалась роскошным автомобилем.

С возвращением Курта в их отношения снова вернулось чувство романтики, хотя после почти двухмесячной жизни в одиночестве Трейси уже не была так увлечена его капризами. Трейси чувствовала, что они переросли крохотную однокомнатную квартирку, особенно учитывая тягу Курта к собирательству. В начале августа она написала ему записку, в которой говорилось: «Я не останусь здесь в этом ЗАПЛЕСНЕВЕЛОМ аду дольше, чем до пятнадцатого числа. Это чертовски мерзко». Несмотря на то что на северо-западе стояла середина лета, их квартира страдала от плесени.

Было удивительно, что кто-то заметил там плесень, ведь учитывая количество их животных, по словам Деймона Ромеро, квартира приобрела запах «лаборатории вивисекции»[116]. Конечно, там были черепахи, крысы и кошки, но самый сильный запах исходил от кролика. Крольчиха Стю служила Курту и Трейси суррогатным ребенком, избалованным, как и положено единственному отпрыску. Стю часто удавалось вырваться из клетки, из-за чего Курту или Трейси приходилось вывешивать для гостей предупреждение о том, что они могут наступить на кроличьи экскременты. Однажды в начале августа Курт разговаривал по телефону с Мишель Власимски, импресарио[117], которую они наняли, чтобы помочь перенести их отмененные концерты, и телефон неожиданно отключился. Курт перезвонил ей через минуту и объяснил: «Кролик выдернул телефон из розетки». Он шутил, что его квартиру прозвали Скотным двором. Через несколько недель Слим Мун увидел, как Курт лихорадочно выпускает из клеток домашних животных. «Я размораживал морозильник ножом и случайно проделал в нем дырку, и я не хотел, чтобы фреон убил животных», – объяснил он.

Когда освободилась однокомнатная квартира в том же доме, они перенесли туда передвижной музей Кобейна. Она стоила на 50 долларов в месяц дороже, но зато была больше и находилась прямо напротив гаража, который занял Курт. Там было рабочее место, где он чинил гитары, которые сломал, и вырезал новые деревянные грифы для гитар, которые ему еще предстояло сломать. Всего за неделю гараж заполнился сломанными усилителями, разбитыми динамиками и другими остатками дорожного шоу Nirvana.

В середине августа Курт предпринял первую попытку обратиться за медицинской помощью по поводу состояния своего желудка и за консультацией по набору веса. Его худоба стала для него навязчивой идеей, настолько сильной, что он купил много лекарств из ночных телевизионных реклам и попробовал их все, но безуспешно. Курт обратился к специалисту в Медицинский центр Святого Иосифа в Такоме, в отделение «пищевых расстройств», но, несмотря на множество анализов и обследований, никакой физической причины его боли в животе определить не удалось. Тем же летом Курт пошел к другому врачу, но Трейси застала его дома уже через десять минут после начала приема. Курт объяснил это так: «Они хотели взять кровь, а я ненавижу иглы, и поэтому ушел». Трейси вспоминала, что он «ужасно боялся игл». Состояние его желудка то обострялось, то улучшалось, и часто Курта рвало всю ночь напролет. Трейси была убеждена, что это из-за его рациона, который, несмотря на рекомендации врача, состоял из жирной и жареной пищи. Ее мысли в то время разделяли Крист и Чэд, которые всегда уговаривали Курта есть овощи – то, чего он полностью избегал в своем рационе. «Я не буду есть ничего зеленого», – заявлял он.

В первую неделю августа группа отправилась на Music Source Studio с продюсером Стивом Фиском, чтобы записать мини-альбом для продвижения предстоящего тура по Европе. Сессии продолжались два дня, и группа оправилась от потери Джейсона, хотя их аппаратура была немного потрепана после гастролей. «У них были большие барабаны North, – вспоминал Фиск, – и бас-барабан был скреплен двумя рулонами клейкой ленты, потому что он слишком часто трескался. Они шутили, что это был барабан Колокола Свободы».

Парни записали пять новых композиций Кобейна: Been a Son, Stain, Even in His Youth, Polly и Token Eastern Song. Качество этих песен представляло собой огромный скачок вперед в развитии Курта как автора. Там, где многие из его ранних мелодий были одномерными разглагольствованиями – обычно рассуждениями о плачевном состоянии общества, – песня вроде Polly заставила Курта взять газетную вырезку и придумать эмоциональную предысторию к заголовку. Песня, изначально называвшаяся Hitchhiker[118], основывалась на реальном инциденте 1987 года, когда молодая девушка была похищена, жестоко изнасилована и замучена паяльной лампой. Песня написана, как ни странно, с точки зрения и от лица преступника. Курту удалось запечатлеть весь ужас изнасилования («позволь мне подрезать твои грязные крылья»), но в то же время тонко указать на человечность нападавшего («ей просто так же скучно, как и мне»). Литературная сила Курта заключалась в том, что он занимался внутренним диалогом, подобно тому как Трумен Капоте находил в своей книге «Хладнокровное убийство» капельку сочувствия к своим жертвам. Тема песни резко контрастирует с мелодией, которая, как и About a Girl, сладка, медлительна и мелодична, как будто предназначена для того, чтобы застать аудиторию врасплох и заставить слушателя бессознательно напевать приятную мелодию об ужасном преступлении. Курт заканчивает песню строкой, которая могла бы послужить эпитафией насильнику, жертве или ему самому: «Меня поражает воля инстинкта». Много лет спустя, впервые увидев Nirvana на концерте, Боб Дилан выбрал Polly из всего каталога Nirvana как самую смелую песню Курта и ту, которая вдохновила его на замечание о Курте: «У этого парня есть сердце».

«Мы оценивали наши выступления не столько по количеству присутствующих, – вспоминал Чэд, – сколько по тому, что говорили люди. И многие говорили, что мы им нравимся».

Другие мелодии, включенные в сессию, были не менее впечатляющими. Been a Son – песня о том, что Дон Кобейн предпочел бы, чтобы сестра Курта была мальчиком. И Even in His Youth, и Stain – тоже автобиографические песни о Доне, адресованные чувству отверженности Курта. В Even in His Youth Курт пишет о том, как «папе было стыдно, что он – никто», в то время как в Stain Курт «озлоблен» и он «пятно» семьи. Token Eastern Song была единственной забракованной песней. Она была о творческом кризисе. По сути, это была песенная версия неотправленного письма в день рождения, которое он написал своей матери.

Эти песни были также самыми сложными музыкальными композициями Курта на тот момент. С риффами, которые были плотными и разнообразными. «Нужен КРУТОЙ рок-саунд», – сказал Курт Фиску, и они добились своего. Когда они прокрутили пленку, Курт взволнованно объявил: «Мы находимся в большой студии, и у нас звук барабана, как для тoп-40». Чтобы отпраздновать это событие, музыканты попросили разрешения попрыгать на столах. «Ощущения были невероятными, в каком-то смысле значимыми и достойными празднования», – вспоминал Фиск. Он присоединился к Курту, Кристу и Чэду, когда они взобрались на столы и подпрыгивали от радости.

В конце августа Курт образует дочернюю группу с Марком Ланеганом, Screaming Trees, где Крист будет играть на басу, а барабанщик Trees Марк Пикерел – на барабанах. Курт и Ланеган уже несколько месяцев писали вместе песни, хотя большую часть времени обсуждали свою любовь к Ледбеттер[119]. Группа несколько раз репетировала на репетиционной точке Сиэтла, которую Nirvana арендовала над автобусной станцией Continental Trailways. «Наша первая репетиция, должно быть, была посвящена исключительно Ледбелли, – вспоминал Пикерел. – Марк и Курт принесли его кассеты, и мы прослушали их на маленьком бумбоксе». Курт и Крист хотели назвать новую группу Lithium («Литий»), а Пикерел предложил The Jury («Жюри») – название, которое в конечном счете они и выбрали.

Но когда группа пришла в студию 20 августа с Эндино в качестве продюсера, проект не удался. «Как будто Марк и Курт слишком уважали друг друга, чтобы указывать, кому что нужно делать, или даже высказывать предложения о том, что они должны делать, – сказал Пикерел. – Никто из них не хотел брать на себя роль принимающего решения». Два певца даже не могли решить, кто из них какую песню должен спеть. В конце концов они записали Ain’t It a Shame, Gray Goose и Where Did You Sleep Last Night? – это все песни Ледбелли, но они так и не закончили. Курт отвлекся на другой проект, не связанный с Nirvana: он ненадолго отправился в Портленд, чтобы сыграть в студии с группой Дилана Карлсона – Earth.

Затем Nirvana пришлось вернуться в тур и завершить две недели концертов на Среднем Западе. В этот раз, к их большому удивлению, аудитория была немного больше и наполнена энтузиазмом. Bleach стали передавать в эфир в передачах на студенческих радиостанциях, а на некоторых шоу они привлекали до 200 поклонников, которые, казалось, знали все песни. Они продали много футболок и фактически впервые в своей истории заработали деньги. Вернувшись в Сиэтл, все подсчитали свои доходы и расходы и вернулись домой с несколькими сотнями долларов. Курт был поражен, демонстрируя Трейси свой заработок, как будто заработанные 300 долларов компенсировали все годы финансовой поддержки, которую она ему оказывала.

Тем летом Sub Pop планировал первый тур группы Nirvana в Европе. Bleach был выпущен в Соединенном Королевстве и получил восторженные отзывы. Курт никогда не бывал за границей и был убежден, что в Европе группа будет намного популярней. Он пообещал Трейси, что вернется домой с несколькими тысячами долларов и будет посылать ей открытки из всех стран, которые посетит.

Глава 11

Конфетки, щеночки, любовь

Лондон, Англия

Октябрь 1989 – май 1990

В магазине рядом с вами:

«Nirvana. Цветочки. Парфюм. Конфетки. Щеночки. Любовь».

– Из воображаемой рекламы второго альбома Nirvana

20 октября 1989 года Курт прибыл в Лондон. У него было три выходных дня перед первым шоу, и он хотел посетить Британский музей, но чувствовал себя плохо, поэтому решил просто сфотографироваться у входа. Его товарищи по группе исследовали британские пабы, но Курт, который в то время не пил и не курил из-за проблем с желудком, остался в отеле со снова обострившимся бронхитом. Чтобы вылечиться, он бил себя кулаком в грудь, думая, что подобное насилие облегчит выведение мокроты.

Группа гастролировала по Европе с Tad, еще одной группой Sub Pop, которую возглавлял Тэд Дойл, 300-фунтовый[120] бывший мясник из Айдахо. Поскольку у обеих групп было глубокое и тяжелое звучание, а также из-за почти нелепой тучности Тэда один умный британский промоутер разрекламировал один из концертов как «Тяжелее Небес». Игра слов стала официальным названием тура, которое использовалось на афишах и в газетных объявлениях. Это было удачное суммирование звуковой атаки, создаваемой обеими группами: если вас не покоряет громкость, то мрачные темы песен, таких как Downer группы Nirvana и Cyanide Bath группы Tad, безусловно, покорят. Они планировали вместе стать хедлайнерами, играя друг у друга на разогреве, создавая некое шоу-братство.

От Европы Курт ожидал славы и богатства: вместо этого он получил низкобюджетный тур, в котором группа должна была дать 37 концертов за 42 дня в девяти разных странах. Такой маршрут был возможен только в том случае, если бы они ехали всю ночь. Их машина, арендованная Sub Pop, представляла собой убитый десятиместный фургон «Фиат», который должен был перевозить их аппаратуру, сувениры, троих членов Nirvana, четверых членов Tad и двоих членов команды. Учитывая объемы Тэда, рост Криста и факт, что барабанщик Tad настаивал на том, чтобы стоять в фургоне, ежедневная погрузка могла занять целый час и напоминала какую-то сценку братьев Маркс. А из-за многочисленных желудочно-кишечных проблем Тэду Дойлу перед отправлением приходилось претерпевать почти ритуальную ежедневную рвоту. Этот недуг был настолько регулярным, что его можно было включить в расписание тура: «10:00, загружаем фургон; 10:10, Тэд блюет».

Курт был зачарован функциями организма Тэда. Он страдал от боли в животе, но его рвало только желчью или кровью. Блевотина Тэда, заявлял Курт, напоминала произведение искусства. «Прежде чем Тэд садился в фургон, Курт держал перед ним такой пластиковый тазик, – вспоминал Курт Даниельсон из Tad. – Он терпеливо стоял там, держа эту пластмассовую ванночку, с блеском восхищения в глазах. Курт выжидающе смотрел на Тэда, и наконец-то его тошнило. Все выливалось наружу великолепным красочным потоком, а Курт стоял и ловил все это. Больше никто не стремился держать ванночку. Это было работой Курта и его радостью». У Тэда часто случались чрезвычайные туалетные ситуации, что приводило к съездам на обочину, к большому удивлению английских водителей, проезжавших мимо 300-фунтового человека, облегчающегося на разделительной полосе. В некотором смысле желудочно-кишечная система Тэда стала музой Курта той осенью: он написал песню Imodium о лекарстве Дойла от диареи.

Тема экскреции[121] продолжалась, когда группа исследовала печально известный район красных фонарей Гамбурга и его порносупермаркеты. Курт был в некотором роде порнографом-любителем: одержимый женскими ягодицами, он несколько раз фотографировал зад Трейси. Обычное порно он находил сексистским, но в то же время восхищался девиантным порно, как антрополог, ищущий неизвестные племена. Особенно его увлекали журналы, изображающие то, что он называл «дерьмовой любовью», сексуальный фетиш, более официально называемый копрофилией[122]. «Курт был очарован всем необычным: всем аномальным, психологически странным или необычным, физически или социально абсурдным, – замечал Даниельсон. – Если это касалось отправлений организма, то вообще прекрасно. Вместо того чтобы пить или курить, он получал кайф, наблюдая за странными особенностями человеческой натуры, разворачивающимися вокруг него». Курт был слишком беден, чтобы покупать порно, но Тэд купил один журнал с изображением Чиччолины, звезды секс-индустрии, которая завоевала международное внимание после избрания в итальянский парламент. На одном из снимков было видно, как Чиччолина выходит из лимузина и мочится в рот мужчине. Каждое утро в фургоне «Фиата» Тэд вытаскивал журнал и объявлял: «Библиотека открыта», после чего заветный журнал передавался по кругу.

Эти подростковые выходки были единственным развлечением в расписании, которое отупляло и деморализовывало. «Мы ездили в Париж, но не успели посмотреть Эйфелеву башню», – вспоминал Чэд. Расписание, как утверждал Курт, было рассчитано на то, чтобы физически и психологически сломать их. Лихорадочный темп начал сказываться на концертах: иногда они играли исключительно хорошо (как в Норвиче, где бешеная толпа вызывала их на бис), а иногда все разваливалось (как в Берлине, когда Курт разбил свою гитару спустя шесть песен после начала концерта). «Они были либо феноменальными, либо какими-то ужасными, – вспоминал тур-менеджер Алекс МакЛеод. – Но даже когда они были ужасны, в них чувствовалась энергия». Большинство зрителей были полны энтузиазма и знакомы с их песнями, и билеты на многие шоу были полностью аншлаговыми, что у Nirvana случилось впервые. Но, поскольку площадки были маленькими, ни одна из групп не заработала много денег.

О них много писали в прессе, и это, вместе с широкомасштабной ротацией в эфире от влиятельного диджея Джона Пила, продвинуло Bleach в десятку лучших британских чартов независимых лейблов. Пока Nirvana находилась в Берлине, в Сиэтле она впервые оказалась на обложке Rocket. Курт сказал автору Нильсу Бернстайну, что сейчас на него оказывают влияние «миленькие группы», такие как Shonen Knife, The Pixies и The Vaselines, его последняя и самая большая страсть. Он также обратил внимание на то, что описал как предубеждение, которое, по его мнению, у сиэтлских хипстеров имелось насчет Nirvana: «Я чувствую, что нас заклеймили неграмотными деревенскими парнями, которые трахают кузин и понятия не имеют, что вообще происходит. Это в корне неверно».

Несмотря на то что он наконец-то играл для обожающей его публики, Курта охватила ужасная меланхолия. В тех случаях, когда они могли позволить себе гостиницу, он часто снимал номер вместе с Куртом Даниелсоном, и они не спали всю ночь, в темноте своей комнаты уставившись в потолок и разговаривая о том, что привело их в адский фургон «Фиат». Курт рассказывал фантастические истории о своей юности, о Толстяке, об абердинской тюрьме и о странной религии, которую создал Дилан Карлсон, смешав сайентологию и сатанизм. Но самые диковинные истории он рассказывал о своей собственной семье: о Доне и Венди, об оружии в реке, о школьных приятелях, пристававших к его матери. В одну из таких бессонных ночей Курт признался, что хотел бы оказаться дома. «Я хотел вернуться домой с самой первой недели нашего тура, – сказал он, лежа на гостиничной кровати. – Я ведь мог бы, ты же знаешь. Я могу уехать к маме прямо сейчас, если захочу, она мне разрешила. Она послала мне деньги. – Его голос надломился, как будто он изощренно лгал. – У нее был бы я, понимаешь?»

Через несколько дней в Риме у Курта на сцене случился нервный срыв. Tad играли первыми и разогревали публику скандированиями Fuck the Pope[123], что всегда было популярно среди панк-рокеров в Италии. К тому времени, как настала очередь играть Nirvana, полностью заполненный зал был уже на взводе. Но проблемы акустической системы привели Курта в бешенство, и после 40 минут игры он взобрался на 30-футовую груду динамиков и закричал толпе: «Я собираюсь покончить с собой!» Никто из присутствующих, даже Крист, Чэд, Поунмэн и Пэвитт (которые пришли на концерт), не знал, что делать. Так же как и Курт, внезапно оказавшийся перед публикой, кричащей «прыгай» на ломаном английском. Он все еще бренчал на гитаре – остальные музыканты стояли и смотрели, и, казалось, не знали, что делать дальше. «Он сломал бы себе шею, если бы прыгнул, и в какой-то момент все-таки понял это», – заметил Даниелсон. В конце концов Курт спустился вниз, но его паника так и не утихла. За кулисами промоутер пожаловался, что сломали микрофон. Тур-менеджер Nirvana МакЛеод отрицал это и демонстрировал исправную работу микрофона. Они с трудом могли позволить себе заменить его. Курт схватил микрофон, крутанул его, как Роджер Долтри[124], и швырнул на пол. «Ну вот, теперь он точно сломан», – воскликнул он, уходя.

Курт уже достаточно отдохнул и вполне смог отыграть еще пять концертов в Европе, и тур закончился в Лондоне еще одним Lamefest. На этом последнем концерте он выложился по полной, прыгая по сцене до тех пор, пока не разбил свои колени в кровь. Но психологически тур для Курта закончился еще после Рима. У него не было гитариста, которого можно было уволить, поэтому на этот раз Курт фактически уволил свой лейбл. Пэвитт и Поунмэн прилетели в Рим, и Курт удержаться от сравнения условий в фургоне с элитным самолетом, в котором путешествовали эти двое. И хотя Nirvana останется с Sub Pop еще на год, в постепенно ухудшающихся условиях, эмоционально Курт уже отказался от своего лейбла.

Когда в начале декабря Nirvana вернулась в Америку, Крист и Шелли объявили о своей помолвке и назначили дату свадьбы на Новый год в своем доме в Такоме. Курт и Трейси были приглашены, хотя эта поездка из Олимпии в Такому была худшими тридцатью минутами в их отношениях. Трейси не могла смотреть на брак Шелли, не затронув тему обязательств с Куртом, хотя и знала, что это причинит ей боль. Во время европейского турне Крист часто звонил Шелли. Все, что Трейси получала от Курта, – это случайные открытки, хотя на одной из них двадцать раз было написано «Я люблю тебя». Но по дороге в Такому он говорил о женитьбе только в шутку, говоря, что она выйдет замуж за кого-нибудь другого. «Я все равно хотел бы заниматься с тобой сексом, потому что мне это, правда, очень нравится», – сказал он, думая, что делает ей комплимент. На свадьбе Курт провел большую часть вечера на крыше в абсолютном одиночестве, непривычно пьяный, встречая Новый год.

В то Рождество Курт и Трейси отпраздновали почти три года совместной жизни. Хотя Курту было трудно себе это позволить, он все-таки подарил ей книгу «Искусство рока», стодолларовое подарочное издание большого формата. Они производили впечатление крепкой пары, но что-то изменилось в Курте, и они с Трейси оба это знали. Когда он возвращался из турне, ему требовалось больше времени, чтобы привыкнуть к ней, и контраст между количеством времени, проведенным в разлуке, и временем, проведенным вместе, испытывал ее терпение. Она чувствовала, что теряет Курта из-за остального мира.

И в каком-то смысле так оно и было. По мере того как дела у Nirvana продолжали улучшаться, группа все больше и больше обеспечивала его самоуважением и финансовой поддержкой, которая ранее исходила только от нее. К началу 1990-х годов у Курта был бизнес, связанный с группой, которым нужно было заниматься каждый день, и Трейси знала, что это для него сейчас на первом месте. Но, по правде говоря, она тоже отдалялась от Курта. Трейси была рассудительной девушкой, а Курт становился все более и более странным. Ей было интересно, к чему это все приведет. В феврале того года в своем дневнике он сделал запись, наполовину фантазийную, наполовину реальную, которая обеспокоила бы любую любовницу: «Я – парень, мне 23 года, а у меня лактация. Моя грудь никогда не болела так сильно, даже после того, как меня сильно били в грудь задиристые одноклассники. Я не мастурбировал месяцами, потому что потерял воображение. Я закрываю глаза и вижу своего отца, маленьких девочек, немецких овчарок, ведущих телевизионных новостей, но никаких сладострастных надутых губастых голых сексуальный кошечек, вздрагивающих в экстазе. Я вижу ящериц и младенцев с плавниками вместо рук». Эта и другие подобные записи заставили ее беспокоиться о психическом состоянии Курта.

Он всегда плохо спал, скрежетал зубами по ночам и жаловался на повторяющиеся кошмары. «Курт утверждает, что сколько он себя помнил, ему часто снились сны о людях, пытающихся его убить, – вспоминала Трейси. – Во сне он пытался отбиваться от этих людей бейсбольной битой, или от людей с ножами, идущих за ним, или же от вампиров». Когда он просыпался, иногда со слезами на глазах, Трейси утешала Курта, как мать утешает маленького мальчика, обнимая его и гладя по волосам. Она говорила, что всегда будет рядом и никогда не уйдет. А он все так же лежал, уставившись в потолок, мокрый от пота. «Ему все время снились эти сны». Трейси беспокоилась о том, как он успокаивал себя в такие моменты, находясь на гастролях.

Внешне в течение дня он выглядел прекрасно, никогда не говорил о плохих снах и казался человеком, который мечтает только об успехе группы. Nirvana начала год с короткой студийной сессии, где они записали песню Sappy. Уже в начале европейского турне они поговаривали о новом альбоме, желая закончить его к лету. Впервые в карьере Курта он не был единственным, кто прилагал усилия к новому релизу, – теперь Sub Pop, пресса, студенческое радио и даже растущая группа поклонников просили его о новой музыке. Он продолжал писать с невероятной скоростью, и песни становились все лучше и лучше. Никки МакКлюр переехала в соседнюю квартиру и часто слышала сквозь стены, как он играет на гитаре. Однажды зимой она услышала красивую мелодию, доносившуюся из вентиляционного отверстия. Он то начинал, то останавливался, словно сочинял песню на ходу. Вечером Никки настроила радио на KAOS и услышала, как Курт играет в прямом эфире песню, которую репетировал в тот день.

19 января 1990 года Nirvana сыграла еще одно шоу в Олимпии, которое войдет в учебники истории, хотя и по немного иным причинам, нежели остальные. Шоу, проходившее в грандж-холле за городом, должно было соединить Nirvana с Melvins и Beat Happening. Для наглядности Курт использовал бутафорскую кровь, чтобы нарисовать следы уколов на руках. Он точно не знал, как на самом деле выглядит наркоман, принимающий тяжелые наркотики, поэтому переусердствовал с этими следами, что придало ему омерзительный вид, больше похожий на зомби из фильма Эда Вуда, чем на наркомана. «На нем была одежда с короткими рукавами, и обе руки от самых запястий были покрыты кровоподтеками, – заметил Гарт Ривз. – Сложилось впечатление, будто он чем-то болен». Тем не менее попытка Курта пошутить обрела непредвиденные последствия: его пародия была непонятной для многих зрителей, и пошли слухи о том, что он действительно наркоман. Однако шоу было своего рода переломным моментом: хотя Melvins и были хедлайнерами, Nirvana теперь была популярнее своих наставников. Melvins завершили свое выступление динамичным кавером песни Нила Янга Rockin’ in the Free World. Курт стоял в первом ряду, поднимая кулак вместе с остальными зрителями, и все же он не мог не заметить, что после выступления Nirvana треть зрителей покинула зал.

Нечто более шокирующее произошло на следующий вечер, когда Melvins и Nirvana играли в Такоме, в зале под названием Legends. Билеты на концерт были полностью распроданы и принесли Nirvana доход в 500 долларов, один из самых больших чеков на тот момент. Со сцены ныряли сотни людей, создавая хаос. Одним из самых несносных был Мэтт Лукин из Mudhoney, который использовал свой пропуск за кулисы, чтобы пройти на сцену, а затем нырнуть вниз головой в толпу. Выступление Nirvana пришлось трижды останавливать, чтобы прекратить драки между Лукином и вышибалами. «Он наш друг», – постоянно объяснял Курт, и в его голосе звучали беспокойство и смущение. К концу выступления Nirvana, которое включало в себя часть песни Lynyrd Skynyrd Sweet Home Alabama, перед группой стояли пять охранников. Курту это не показалось странным, но что действительно поразило его, так это то, что он увидел Марка Арма из Mudhoney, стоящего на сцене справа и трясущего головой взад и вперед на протяжении всего выступления Nirvana.

Марк Арм, чье настоящее имя было Марк МакЛафлин, был настоящим законодателем мод панк-рока. В то время как Пэвитт и Поунмэн искусно наживались на грандже, Арм со своей нынешней группой Mudhoney и предыдущей группой Green River фактически изобрели музыкальный стиль и даже придумали термин «грандж», когда писали для сиэтлского фанзина в начале восьмидесятых годов. Арм был умен, саркастичен, талантлив, был печально известен своими кутежами и излучал уверенность, которая заставляла людей думать, что он был создан для славы. Короче говоря, он был именно таким, каким, по мнению робкого абердинского парня, он сам никогда не сможет стать. Заметить на своем концерте веселящегося Арма было так же невероятно, как увидеть Жаклин Кеннеди Онассис, которая приехала на вашу свадьбу и танцевала всю ночь. Обожание Арма Куртом было очевидно для всех, но особенно очевидно это было для Базза Осборна, который наблюдал за тем, как его бывший подопечный двигался вперед.

Курт безуспешно пытался завязать дружбу с Армом. Когда он бывал в Сиэтле, то часто заглядывал в квартиру Арма. У него была огромная коллекция панк-рок-синглов – главный символ статуса в их кругу. «Он явно боготворил Марка, – вспоминала Кэрри Монтгомери, подруга Арма. – На Марка это, конечно, не производило особого впечатления». В то время Mudhoney оставались приоритетом для Sub Pop и королями северо-западной сцены. Многие крупные лейблы звукозаписи интересовались ими, но Mudhoney пообещали придерживаться Sub Pop из-за дружбы Арма с Пэвиттом.

Но даже для Mudhoney эта дружба прошла испытание на прочность в 1990 году, когда финансовые проблемы Sub Pop угрожали потопить лейбл и каждую их группу. Несмотря на то что записи Tad, Nirvana и Mudhoney были постоянными ходовыми товарами, их продажи были далеко не на том уровне, который был необходим для финансирования большой операции, построенной Пэвиттом и Поунмэном. «Sub Pop попросили одолжить им половину нашего первого европейского аванса», – вспоминал Стив Тернер из Mudhoney. Лейбл был настолько разорен, что они предлагали группе акции вместо причитающихся им гонораров. «Мы спросили, какой в этом смысл, – вспомнил Мэтт Лукин: – “Через две недели вы обанкротитесь”». Лукину было особенно тяжело наблюдать за тем, как плохо Sub Pop относился к его друзьям из Nirvana. «Я видел, как долго Брюс обещал выпустить еще одну их пластинку, но все откладывал эту затею, – вспоминал Лукин. – Их отодвинули на задний план».

Деньги, заработанные Куртом на гастролях, быстро закончились. Той весной он снова начал искать работу, обводя в газете Daily Olympia такие объявления, как уборка квартир и мытье насосом собачьих будок у ветеринара; он подал заявку на эту последнюю вакансию, но ему отказали. Они с Кристом решили начать свой собственный бизнес по уборке, который они назвали Pine Tree Janitorial. Это был один из многих планов Курта по быстрому обогащению, и он зашел так далеко, что придумал флаер для их нового бизнеса, где нарисовал себя и Криста со швабрами. В объявлении говорилось: «Мы намеренно ограничиваем количество наших коммерческих офисов, чтобы прибираться лично и без спешки». Несмотря на расклеенные по всей Олимпии листовки, ни один клиент так их и не нанял.

В то время когда Курт не был генеральным директором Pine Tree Janitorial, он писал песни и гастролировал. В первую неделю февраля они отправились в тур с Tad по Западному побережью, который стал самым успешным, собрав большие восторженные толпы в Портленде и Сан-Франциско (на концерте Дня святого Валентина их объявили как «горячих амбалов»). Даже в циничном Голливуде люди стремились попасть на их шоу в Raji’s. «Это была ночь, когда они завоевали Лос-Анджелес, – вспоминала Плезант Гехман, которая бронировала зал. – Люди были просто в восторге. Клуб вмещал всего 200 человек, но я клянусь, что их было не меньше 400». В Лос-Анджелесе они остановились у Дженнифер Финч из группы L7, которая рассказывала об их концерте как «похожем на выступление в цирке датского дога и пуделя: Чэд был крошечным, его волосы висели до задницы, а глаза были дикими; Курт был чуть повыше Чэда, но с густыми и длинными волосами; и еще был Крист, настолько высокий, что болела шея, когда вы смотрели на него».

Во время тура Курт также воссоединился со своим старым приятелем Джесси Ридом, который теперь жил возле Сан-Диего. Они встретились в «Макдоналдсе» в Сан-Исидро, который был печально известен тем, что оттуда наблюдались кровавые перестрелки, и Курт настаивал на том, чтобы он присоединился к их путешествию. Джесси поехал с группой на концерт в Тихуану, и тем же вечером, за пару дней до 23-го дня рождения Курта, два старых друга отпраздновали его, выпив полгаллона спиртного и нюхая кристаллический метамфетамин. Несмотря на постоянные проблемы с желудком, к началу 1990-х годов Курт снова начал пить, хотя употребление им алкоголя все еще было нечастым. Но когда он пил, то напивался до чертиков.

Когда Курт вернулся в Олимпию, у него оставалось всего три недели до очередного долгого турне, которое должно было включать в себя остановку в Висконсине, чтобы записать продолжение Bleach. Курт и Трейси попытались возродить свой роман, но напряжение было очевидным для всего их окружения. «Они больше так открыто не влияли друг на друга», – вспоминал Слим Мун. Курт пожаловался Слиму, что Трейси хочет заниматься сексом чаще, чем он. Для нее это было частью их отношений. Для Курта это означало эмоциональное обязательство, которое он больше не мог выполнять.

Как-то вечером в марте того года к ним заехал Деймон Ромеро, и они взяли напрокат видеокассеты. Обычное занятие для таких домоседов, как Курт. Он выбрал последний фильм Алекса Кокса под названием «Прямо в ад». В нем снялись Джо Страммер и Элвис Костелло. Во время фильма Ромеро жестом указал на актрису и сказал: «Эй, это девушка из той группы в Портленде». Ромеро указывал на Кортни Лав. Несмотря на жесткие рецензии критиков, Курт наслаждался фильмом. «В нем было достаточно китча, чтобы понравиться Курту», – вспоминал Ромеро.

20 марта группа пробралась в один из классов «Эвергрин» с несколькими друзьями, чтобы снять то, что, по мнению Курта, должно было стать его собственным официальным видеорелизом. План Курта состоял в том, что группа будет выступать, а эпизоды, которые он записал на пленку с телевизора, будут проецироваться на заднем плане. «У него была многочасовая запись этого идиотского дерьма, – вспоминал режиссер Джон Снайдер. – Он записал Star Search[125] со старыми песнями Donny & Marie[126], отрывки из Fantasy Island[127] и все эти безумные ночные рекламные ролики “Lee Press-On Nail”». На первой песне, School, группа играла, а Донни и Мари танцевали чечетку позади них. Для Big Cheese фоновые изображения были взяты из немого фильма о ведьмах, который заказал Курт, а также из некоторых фильмов, которые в детстве Курт снимал на Super-8. «У него были сломанные куклы, сожженные куклы и неправильно собранные куклы, как в “Истории игрушек”», – вспоминал Алекс Костельник, который управлял одной из камер. Курт обсуждал продление записи и поездку в Абердин, чтобы добавить больше кадров из своих детских убежищ. Как и многие из его идей, ее так и не реализовали.

Через неделю они снова упаковались в фургон и отправились в тур. Когда Курт уезжал, Трейси спала, но она сделала запись в его дневнике: «Прощай, Курдт. Удачного тура и отличной записи. Держись там. Увидимся через семь недель. Скучаю по тебе. С Любовью, Трейси». Это было мило, но даже в ее привязанности чувствовалось поражение. Даже Трейси теперь произносила его имя, как альтер эго – «Курдт». Своего Курта она потеряла.

2 апреля в Чикаго состоялась премьера In Bloom. После шоу они ехали всю ночь, чтобы добраться до Мэдисон, штат Висконсин, где находилась Smart Studios и продюсер Бутч Виг. У них была всего неделя, чтобы записать свой альбом, но Курт напомнил всем, сколько треков они записали за пять часов для своего первого демо. Большинство их новых песен были еще в сыром виде, что Курт старался быстро исправить. И все же они были абсолютно уверены, что Виг, работавший с сотнями альтернативных рок-групп, сможет воплотить их идеи. Виг действительно произвел впечатление на группу. Будучи барабанщиком, он сумел уловить звук барабана, который, по мнению Курта, отсутствовал в их прошлых работах.

Работая в бешеном темпе, они записали восемь песен, включая кавер песни Here She Comes Now группы The Velvet Underground, записанный для альбома-сборника. Они записали пять новых песен и переписали две старые всего за несколько дней. Курт, конечно, был разочарован тем, что они не сумели сделать больше. Пять песен, которые они записали на Smart, в конечном итоге попали в альбом Nevermind.

Новые песни заставили Курта искать материал в эмоциональных глубинах собственной жизни и писать о персонажах, окружающих его. In Bloom была тонко замаскированным портретом Дилана Карлсона, в то время как Pay to Play высмеивала практику клубов, взимающих плату за выступление. Breed была самой сложной песней сессии: изначально она называлась Imodium, в честь лекарства Тэда от диареи, но в версии, записанной в Smart, мало что связывало ее с Тэдом. Вместо этого Курт использовал название, которое первым пришло ему в голову[128]. Более сложная, чем ранние песни Курта, она заканчивалась строкой «сказала она», подразумевая, что в песне был запечатлен диалог, и добавляя еще один слой повествования для расшифровки.

«Курт был очарован всем необычным: всем аномальным, психологически странным или необычным, физически или социально абсурдным», – замечал Даниельсон.

Курт придумал название альбома: Sheep («Паства» – букв. «Овцы»). Это название было его внутренней шуткой над массами, которые, как он был убежден, купят его следующую работу. «Не потому, что хотите вы, а потому, что хотят все остальные», – написал он в выдуманной рекламе Sheep. Реклама гласила: «Пусть женщины правят миром. Сделайте аборт Христа. Уничтожьте большее и меньшее из двух зол. Крадите Sheep. В магазине рядом с вами. Nirvana. Цветочки. Парфюм. Конфетки. Щеночки. Любовь. Солидарность Поколений. И Убийство Ваших Родителей. Sheep». Примерно в то же время он написал еще одну фальшивую биографию группы, которая окажется странно пророческой, пусть даже она была наполнена подростковыми шутками. Он описал группу как «трехкратных лауреатов премии Granny Award (Игра слов: Премия Бабули), № 1 в Billbored Top 100 (Игра слов: Скучный Топ-100) в течение 36 недель подряд. Дважды появились на обложке Bowling Stoned (Игра слов: Удолбанный Боулинг) и названы самой оригинальной, заставляющей задуматься и важной группой нашего десятилетия, по мнению Thyme (Игра слов: Тимьян) и Newsweak (Игра слов: Новости слабых)».

Через несколько часов после завершения их последнего микширования в Smart они вернулись в тур, и Виг отправил мастер-кассеты на Sub Pop, хотя у группы были серьезные сомнения относительно того, хотят ли они, чтобы лейбл выпустил эту сессию. Две недели спустя, в Массачусетсе, Курт позвонил Трейси, и состоялся долгий телефонный разговор. Тот самый разговор, который, как они оба понимали, последует, но который она надеялась отложить или вовсе избежать. Курт сказал, что у них ничего не получается и что, возможно, им больше не стоит жить вместе. Это не было радикальным разрывом отношений. Честность не была способом Курта справиться с конфликтом. «Он подумал, что, возможно, стоит пожить отдельно какое-то время, потому что нам нужно больше личного пространства», – вспоминала Трейси. Предложение Курта было усыпано множеством «может быть» и смягчено уверенностью, что «даже если мы не будем жить вместе, мы все равно будем вместе». Но они оба понимали, что все кончено.

В течение следующего месяца их поездки Курт спал с молодой женщиной. Это был единственный случай измены, который когда-либо наблюдали его товарищи по группе. Секс был отвратительным, и Курт ненавидел себя за то, что оказался таким слабым. Он рассказал об этом Трейси, когда вернулся. За все эти годы у него было множество возможностей изменить ей. И то, что Курт решил пойти на измену именно в этот период времени, говорит о том, что он пытался эмоционально дистанцироваться, чтобы дать Трейси повод ненавидеть его, что облегчило бы разрыв.

Как и во всех турах Nirvana, после месяца, проведенного в пути, группа и Курт, казалось, разваливались на части. В конце апреля на концерте в Pyramid Club у них снова начались проблемы со звуком. Настроение Курта поднялось, когда среди толпы нью-йоркских хипстеров он увидел одного человека, который прыгал даже во время их долгих настроек. Курт не поверил своим глазам, когда понял, что это Игги Поп. Но его восторг длился лишь мгновение, прежде чем успел перерасти в смущение: Курт был одет в футболку с Игги Попом. Другие люди могли бы посмеяться над этим совпадением, но для Курта это подтверждало идолопоклонство, которое он отчаянно хотел скрыть. Курт закончил шоу, разгромив барабанную установку Чэда.

Чэду приходилось внимательно следить за настроением Курта, чтобы понять, когда тот будет готов уничтожить барабаны. Это было и самобичеванием, и в то же время актом агрессии – Курт был недоволен барабанной дробью Чэда. В Бостоне Курт швырнул в Чэда кушин с водой, пролетевший рядом с ухом барабанщика на расстоянии нескольких дюймов.

К тому времени, когда группа вернулась на северо-запад в конце мая, было очевидно, что Чэд будет уволен из группы. Разумеется, ему ничего не сказали. Но примерно через две недели после окончания тура Ченнинг выглянул из окна своего дома на острове Бейнбридж, увидел фургон, медленно двигавшийся по длинной подъездной дорожке, и, как обреченный персонаж в рассказе Эрнеста Хемингуэя, понял, что конец близок. Он был удивлен, что Курт все-таки пришел, – это было свидетельством его большой любви к Чэду, несмотря на то что вскоре он заявил, что Чэд «не вписывается в группу». Много раз они все трое спали в одной постели, а Курт и Чэд спали по бокам от Криста, чтобы укрываться одним одеялом. С Чэдом говорил Крист. Курт не произнес почти ни слова и большую часть разговора просто смотрел в пол. Но для Чэда это было некоторым облегчением. «Последние три года мы были очень близки с этими парнями, – вспоминал Чэд. – Мы вместе прошли через ад. Мы были вместе в дерьме, в маленьких фургончиках, и выступали бесплатно. Не было никакого крутого папика с большими деньгами, чтобы выручить нас». Курт крепко обнял Чэда на прощание. Чэд знал, что между ними была дружба, но он также понимал, что теперь она закончилась. «Когда мы прощались, я знал, что еще долго их не увижу».

Глава 12

Так люблю тебя

Олимпия, Вашингтон

Май 1990 – декабрь 1990

Так люблю тебя, что меня тошнит.

– Из Aneurysm, 1990 год

На той неделе, когда Курт уволил Чэда, он также порвал с Трейси. Это тоже было своего рода увольнение, и он плохо справлялся с подобными расставаниями. Курт поставил Трейси перед фактом, что больше они не должны жить вместе: говоря это, он не имел ни денег, ни возможности съехать из-за своей апатии. А поскольку Трейси потратила все свои деньги, оплачивая их счета, она также не могла позволить себе переехать. Они продолжали жить в одной квартире до июля, пока Трейси не нашла себе новое место в Такоме. В течение этих трех месяцев они жили в альтернативных вселенных, в одном физическом пространстве, но эмоционально на расстоянии многих миль друг от друга.

Мир Курта был также миром предательства, потому что, когда он сообщил Трейси о своей неверности в Техасе, то не счел нужным рассказать ей о более серьезном предательстве, о том, что он влюблен в другую женщину. Новым объектом его вожделения стала двадцатилетняя Тоби Вэйл, музыкант из Олимпии. Курт знал Тоби уже два года, но только в начале 1990 года ему представился случай провести с ней целый вечер. На следующий день он сказал Дилану, что встретил первую женщину, которая заставила его нервничать настолько сильно, что его вырвало. Курт вложил этот опыт в песню Aneurysm с текстом: «Так люблю тебя, что меня тошнит». Хотя Тоби и была на три года моложе Курта, она была более образованной, и он мог часами слушать Тоби и ее подругу Кэтлин Ханну, болтающих о сексизме и о планах основать группу под названием Bikini Kill. У Тоби был свой собственный фанзин, и на его страницах, чтобы описать модель панк-феминизма 1990 года, она придумала фразу «riot grrrl»[129]. Главным образом Тоби была барабанщицей, но умела играть и на гитаре. У нее была большая коллекция панк-рок-пластинок, и она, как представлял себе Курт, была его женским воплощением. «Ты просто никогда не встречал девушку, которая так много знала бы о музыке», – заметил Слим Мун.

И все же, несмотря на их общие музыкальные интересы, Курт влюбился в ту, которая никогда не полюбит его так, как Трейси, и ту, что еще важнее, которая никогда не будет нуждаться в нем. Тоби смотрела на отношения более легкомысленно, чем Курт. Она не искала мужа и не собиралась заботиться о нем, как мать. «Для Тоби бойфренды были скорее модными аксессуарами», – заметила Элис Уилер. То, что Курт искал в отношениях, было своего рода семейной близостью, которой ему так не хватало с раннего детства, но Тоби отвергала традиционные отношения, которые он искал, как сексистские.

Даже слово «подружка» означало нечто другое в панк-рок-сообществе Олимпии, где мало кто признался бы, что состоит в отношениях. Вести себя так, будто вы постоянно встречаетесь, означало принять традиционные образцы общества, и, чтобы избавиться от них, все приезжали в Олимпию. «В Олимпии никто не ходил на свидания», – заметил Дилан. По этим стандартам отношения Курта с Трейси были совершенно старомодными. Его союз с Тоби не соответствовал таким стереотипным ролям.

Их отношения начались тайно – он все еще жил с Трейси, когда впервые переспал с Тоби. Но даже после того, как Трейси съехала, их связь, казалось, не продвинулась дальше разговоров в кофейне и случайного ночного секса. Он все время думал о ней как одержимый и редко выходил из квартиры, боясь, что она позвонит. А звонила она редко. Их отношения в основном сводились к посещению концертов, работе над фанзином или разговорам о политике. Курт начал интерпретировать ее взгляды на панк-рок, пропуская их через себя, что вдохновило его на написание списка вещей, в которые он верил, вещей, которые ненавидел, и альбомов, которые должен был послушать. Один лозунг Курт повторял снова и снова: «Панк-рок – это свобода». Он стал настойчиво заявлять об этом в каждом интервью, хотя никогда не объяснял, от чего ищет свободы: это стало мантрой для разрешения всех противоречий в его жизни. Тоби казалось, что это звучит здорово.

И все же, несмотря на их интеллектуальное единение, многие в Олимпии не знали, что они – пара. «Все то время, что они встречались, – сказал Слим, – мне было непонятно, встречаются ли они официально. Возможно, Тоби было не по себе, когда Курт порвал с Трейси, потому что это поставило ее в неловкое положение. Я не думаю, что она действительно собиралась быть с ним надолго». У Тоби, как выяснил Курт, была аллергия на кошек, так что ей на его ферму вход был строго запрещен. Кроме того, теперь там было грязно: как только Трейси ушла, вся квартира стала похожа на мусорную свалку с немытой посудой, грязной одеждой, разбросанной по полу, и обезображенными куклами Курта, наблюдающими за происходящим своими безумными сломанными глазами.

Годом раньше Курт жаловался на то, что феминистки угрожают ему. Но как только Курт начал спать с Тоби, ему стало легче переварить феминизм riot grrrl, и вскоре он принял его так, словно это была только что открытая религия. Тот же самый человек, который читал порнографию с Чиччолиной, теперь употреблял такие слова, как «женоненавистничество», и говорил о политике угнетения. В своем блокноте Курт записал два правила рока, которые были цитатами Тоби: «1: учись не играть на своем инструменте; 2: не обижай девушек, когда танцуешь (или в любое другое время)». «Учись не играть» было одним из многих изречений Келвина Джонсона, который утверждал, что музыкальность всегда стоит на втором месте после эмоций.

Курт познакомился с Тоби, когда играл с Go Team, группой из Олимпии, которая была сосредоточена вокруг Келвина, но тогда большая часть музыкальной сцены Олимпии вращалась вокруг Келвина. Со своими мальчишескими короткими волосами и склонностью носить белые футболки Джонсон напоминал новобранца морской пехоты. Но когда речь заходила о панк-роке, он приобретал манеры или даже взгляд диктатора, создающего политику так же, как недавно коронованный деспот создает Конституцию. Он был лидером группы Beat Happening, совладельцем K Records, диджеем на KAOS и промоутером местных рок-шоу. Джонсон проповедовал лоу-фай[130], инди-рок-этику и правил Олимпией так же, как Базз Осборн командовал Грейс-Харбор.

«Келвин был совсем не роковым, – вспоминал Джон Гудмансон. – Странно то, что если в вашей группе был басист, то вы не могли бы быть на К.». Последователи Келвина даже имели собственное наименование: «келвинисты». Тоби была не только келвинисткой, но и девушкой Джонсона.

Каждый этап отношений Курта с Тоби бросал вызов его самооценке. Курту было достаточно трудно вписаться в космополитическую сцену Сиэтла, но даже в крошечной Олимпии он чувствовал себя участником панк-рок-версии Jeopardy![131], один неверный ответ мог отправить его обратно в Абердин. Как парнишка, который вырос в футболках с Сэмми Хагаром, он обнаружил, что должен постоянно использовать свое «Курдт-Я» как прикрытие, чтобы защитить свое настоящее прошлое. Он признался в этом в редкий момент саморазоблачения в своем дневнике: «Все, что я делаю, – это чрезмерно сознательная и невротическая попытка доказать другим, что как минимум умнее и круче, чем они думают». Когда Курта попросили назвать то, что оказывает на него влияние, во время интервью для прессы в 1990 году, он перечислил совершенно другой список музыки, чем был годом ранее. Курт понял, что в мире панк-рок-элитарности чем более малоизвестной и непопулярной была та или иная группа, тем стильнее было упоминать ее название. Друзья стали часто обращать внимание на раздвоение личности Курта: когда он был рядом с Тоби, то мог критиковать группу, сторонником которой он выступал ранее в тот же день.

Тем летом и Крист, и Курт привередливо дублировали демокассеты со Smart Studios, но решили не тратить деньги на пересылку впустую и послали их на Columbia Records и Warner Brothers. После всех проблем с Sub Pop они взяли на себя обязательство подписать контракт с крупным лейблом, хотя бы для того, чтобы получить достойную дистрибуцию. Для Тоби это было проклятием. Она объявила, что ее группа никогда не будет на крупном лейбле. Под влиянием ее позиции Курт умерил свои амбиции насчет ведущего лейбла, сказав интервьюерам, что Nirvana подпишет контракт с крупным лейблом, обналичит авансовый чек, распадется, а затем издаст пластинку на «К». Это была великолепная фантазия, и, подобно многим великим идеям, которые проносились в его голове, он не собирался действовать так глупо, чтобы рисковать своим шансом на славу и богатство.

С тех пор как они ненадолго наняли Тэм Ормунд, Nirvana справлялась сама, используя Мишель Власимски в качестве импресарио, а Крист управлял большей частью финансовых операций. «Я был единственным членом Nirvana, кто окончил среднюю школу», – объяснил он. В мае 1990 года Sub Pop отправил группе новый проект контракта. Он состоял из 30 страниц и награждал лейбл многочисленными недвусмысленными правами. Курт понял, что не хочет подписывать этот документ. Они с Кристом обратились к Сьюзен Силвер[132], уважаемому менеджеру Soundgarden. Она взглянула на контракт и сказала, что им нужен адвокат.

Силвер была удивлена тем, как непреклонно они говорили о том, что больше не хотят работать с Sub Pop. Парни жаловались, что Bleach не получил должной раскрутки и что лейбл никогда не давал им отчета о том, сколько копий было продано. Курт заявил, что хочет заключить крупную сделку на крупном лейбле с возможностями крупной корпорации, несмотря на то что у группы по-прежнему не было барабанщика. Такое заявление было основанием для публичного повешения на суде Келвина, но оно находилось в контрасте даже с большинством сиэтлских групп. Это также противоречило тому, что Курт сказал в прессе всего три недели назад. 27 апреля, когда радиостанция WOZQ спросила, будет ли группа рассматривать возможность подписания контракта с крупным лейблом, он ответил: «У нас нет никакого интереса к ведущим лейблам. Было бы неплохо иметь дистрибуцию получше, но все остальное, что выходит на крупных лейблах, – это просто куча дерьма».

Но за время, прошедшее после того интервью, разрыв с Трейси лишил Курта благодетельницы. Теперь он заявил, что хочет «сделку на миллион долларов», но, возможно в знак уважения к влиянию Тоби, заявил, что даже когда Nirvana получит свою огромную сделку, они «все равно будут гастролировать в фургоне». Курт слышал о Питере Патерно, одном из самых влиятельных юристов в этой отрасли, и спросил, не может ли Сьюзен замолвить за них словечко. «Завтра я уезжаю в Лос-Анджелес, – сказала она. – Если вы приедете, пока я буду там, то я вас отведу к нему и познакомлю». Крист ответил: «Мы поедем сегодня вечером и увидимся через пару дней».

Через два дня они встретились с Силвер в Лос-Анджелесе. Сьюзен познакомила их с Доном Мюллером, известным агентом, и когда Патерно не смог найти свободное время в своем расписании, она свела их с адвокатом Аланом Минцем. Он счел их «наивными, но честолюбивыми». Минц специализировался на новых группах, но он обнаружил, что, даже будучи новыми артистами, «они определенно были одними из самых неряшливых, которые когда-либо входили в эту дверь». Sub Pop также разговаривал с юристами, пытаясь использовать растущую репутацию Nirvana, чтобы заставить крупный лейбл инвестировать в них. Минц сообщил об этом группе, намекнув, что они могли бы получить такую дистрибуцию, какую хотят, и на Sub Pop. Курт подался вперед и решительно ответил: «Избавьте меня от этого лейбла!» Он также заявил, что хочет продать много пластинок. Впечатленный их записью, с этого дня Минц начал работать, чтобы подыскать им контракт.

Это была несложная работа. Еще в середине 1990-х появление Nirvana с динамичными живыми выступлениями и многообещающий успех Bleach на университетском радио привлекли интерес агентов отдела «артисты и репертуар» (A&R), сотрудников, нанятых лейблами для подписания контрактов с группами. Первым заинтересовавшимся A&R-агентом был Брет Хартман с MCA[133], который в начале 1990-х годов обсуждал их контракт с Поунмэном и Пэвиттом. Хартман боялся, что о его заинтересованности не сообщат группе, поэтому получил домашний номер Курта и начал оставлять сообщения на его автоответчике.

Вернувшись из Лос-Анджелеса в Сиэтл, Крист и Курт отправились обратно в студию, чтобы записать сингл Sliver, который должен был выйти в преддверии очередного тура по Великобритании. Они наняли Дэна Питерса, барабанщика Mudhoney, для этого концерта, хотя по-прежнему прослушивали других барабанщиков. Это будет их последняя быстрая и эффективная студийная сессия, записанная в середине альбома Tad, пока группа была на обеде. Название было еще одним сочинением Кобейна, не имеющим никакого отношения к тексту, но на этот раз оно было единственной непонятной вещью в песне: это был откровенный и творческий прорыв. Что касается темы, то Курт взял то, что знал лучше всего, – свою семью. Как и Ричард Прайор, который боролся за свою комедийную карьеру, пока не начал рассказывать анекдоты о том, как рос в публичном доме, Курт наконец открыл свой уникальный голос, который развивался, когда он писал о своей семье. Свой дар рассказчика Курт обрел почти случайно.

Sliver рассказывает историю о мальчике, которого привезли к бабушке с дедушкой, и он не хочет, чтобы его родители уходили. Мальчик умоляет бабушку отвезти его домой, но безуспешно. На обед он ест картофельное пюре. У него проблемы с перевариванием мяса. Он ездит на велосипеде, но повреждает палец на ноге. Мальчик пытается смотреть телевизор, но засыпает. «Бабушка, отвези меня домой, Я хочу побыть один» (Grandma take me home / I wanna be alone) – таков неприукрашенный припев. Песня заканчивается, когда мальчик просыпается в объятиях матери. «Вероятно, это самая откровенная песня, которую мы когда-либо записывали», – объяснил Курт Melody Maker. Это также была одна из первых песен Nirvana, использующая контрастную динамику, которая станет фирменным знаком группы: куплеты были тихими и медленными, но припев взрывался, как оглушительная стена звука. После выхода этой песни Курт насмехался над ее смыслом, и он имел наглость утверждать, что это не автобиография. Но никто, особенно те, кто его знал, не верил в это. «Она о том, что маленький мальчик хочет быть дома с мамой, а не чтобы с ним нянчились бабушка с дедушкой», – объяснила его сестра Ким.

В августе Nirvana отправилась в короткий тур по Западному побережью, играя на разогреве у Sonic Youth, с Дэйлом Кровером в качестве временного барабанщика. Тур стал шансом для Курта познакомиться с Терстоном Муром и Ким Гордон из Sonic Youth, которых он считал чуть ли не королевскими особами. Самооценка Курта возросла, когда он обнаружил, что они относятся к нему как к равному. Обе группы сразу же подружились, и лучше всего было то, что Мур и Гордон дали деловой совет, предложив Nirvana рассмотреть их управляющую компанию Gold Mountain.

Nirvana определенно нуждалась в помощи. Несмотря на честь, оказанную им приглашением в этот тур, им мало платили, парни следовали за огромным автобусом Sonic Youth в своем нелепом маленьком фургоне «Додж» и были больше похожи на восторженных фанатов, чем на звезд. На лос-анджелесском шоу Брет Хартман из MCA и его босс Пол Аткинсон пошли за кулисы, чтобы пообщаться с группой после их выступления, и нашли Курта и Криста, упаковывающих свою аппаратуру. Они были слишком бедны, чтобы позволить себе тур-менеджеров. Аткинсон пригласил группу съездить на MCA, но Крист сказал, что они должны ехать домой, потому что ему надо на работу. Разговор закончился, когда Крист объяснил, что ему нужно продать футболки: им нужны были деньги на бензин, чтобы уехать из города.

Когда тур достиг северо-запада, интерес к парням из родного города был больше, чем к Sonic Youth. В Портленде и Сиэтле они были восходящими звездами; после каждого шоу все большее число поклонников хвалили их. Тем не менее личность Курта, казалось, не изменилась в связи с этим фактом, заметила Салли Барри, которая в этом туре играла на разогреве у группы. «Он был первым человеком, которого я когда-либо видела бросающимся в толпу со своей гитарой, и ему было пофиг, – вспоминала она. – Наблюдая за другими людьми, можно было заметить, что у них все продумано. Но с Куртом все происходило мгновенно и честно». Почти каждое шоу заканчивалось тем, что Курт прыгал к зрителям или зрители прыгали к нему. В этом туре Курт пощадил своего барабанщика, поскольку Кровер объявил, что он изобьет Курта до полусмерти, если его оборудование будет повреждено.

Кровер должен был вернуться в Melvins, поэтому Nirvana наняла Дэна Питерса в качестве нового барабанщика и начала планировать тур по Великобритании. Но даже когда Питерс стучал на барабанах на концерте группы 22 сентября, в зале был еще один кандидат, которого Курт и Крист готовились прослушивать. Концерт, на котором Питерс отыграл хорошо, был его единственным шоу с Nirvana.

Вновь прибывшим барабанщиком был 21-летний Дэйв Грол. Родом из Вирджинии, Грол играл с группами Scream и Dain Bramage. Переставленных букв в последнем названии, вероятно, было достаточно для того, чтобы расположить его к Курту, поскольку это говорило о том, что Грол разделял его чувство юмора. Именно Базз свел Грола с Nirvana, вернув себе роль наставника, и, возможно, это был величайший дар, который он когда-либо преподносил. В тот момент, когда Курт и Крист репетировали с Гролом, они поняли, что окончательно определились с барабанщиком.

Всего через двадцать дней Дэйв Грол уже играл свое первое шоу с Nirvana, будучи едва знакомым с названиями песен, не говоря уже о партиях ударных. Но для Грола это вряд ли имело значение: как выяснили Крист и Курт, он был настоящим за ударными. В прошлом Курт боролся с барабанщиками, и его перфекционизм вытекал из собственного опыта игры на барабанах. Во время большинства саундчеков Курт регулярно пересаживался за ударную установку и стучал на нескольких песнях ради удовольствия. Но Грол был из тех барабанщиков, которые заставляли Курта радоваться, что он выбрал гитару.

Первое шоу Грола состоялось в North Shore Surf Club в Олимпии. Эта ночь ознаменовалась одним из худших технических сбоев за всю историю Nirvana. Из-за неисправности в электроснабжении электричество постоянно отключалось, и группе пришлось отключить половину своих усилителей, чтобы избежать дальнейшего обесточивания. Единственным доступным источником света были зрители с фонариками в руках, что создавало жуткий эффект, как в дешевом независимом фильме. Играя на крошечной ударной установке, Грол слишком перестарался: он стучал по ней так сильно, что разбил малый барабан.

Неделю спустя группа отправилась в турне по Англии, чтобы раскрутить сингл Sliver, который, как обычно, вышел только после окончания тура. Тем не менее они играли для бешеной аудитории. В то время их слава в Англии была намного больше, чем в США. Находясь в Лондоне, Курт ходил на Pixies, одну из его любимых групп. На следующий день он позвонил менеджеру Pixies Кену Гоусу и спросил, не хотел бы он быть менеджером Nirvana. Гоус не был знаком с Куртом, но согласился встретиться.

Когда они встретились в вестибюле отеля, Гоус обнаружил, что Курт больше заинтересован в разговоре о Pixies, чем в продвижении своей собственной группы. «Курт не был одним из тех типичных поклонников, стоящих у служебного входа, – вспоминает Гоус. – На самом деле он был не столько фанатом, сколько учеником группы. Курт явно испытывал огромное уважение к тому, что они делали. Он только об этом и говорил». Во время их беседы поднялась суматоха, когда в отель вошел Чарльз Томпсон, солист группы Pixies. Гоус предложил познакомить Курта с его кумиром, но Курт замер, услышав это предложение. «Нет, спасибо, – сказал Курт, слегка попятившись. – Я… э-э… не могу». С этими словами Курт поспешно ретировался и вел себя так, словно недостоин даже стоять в присутствии такого таланта.

Когда Nirvana вернулась из Англии, Дэйв Грол решил переехать в квартиру на Пир-стрит. Он некоторое время пожил у Криста и Шелли. На той же неделе MCA отправила билеты для Курта и Криста, чтобы они полетели в Лос-Анджелес и прошлись по офисам компании. Лейбл не был первым попавшимся выбором группы. MCA так давно не выпускали хитов, что люди шутили, будто их название означает «Музыкальное кладбище Америки» (Music Cemetery of America), но они не могли отказаться от бесплатного билета. Лейбл разместил их в отеле Sheraton Universal, и после того как они приехали, Брет Хартман пошел узнать, все ли условия их устраивают. Он обнаружил, что мини-холодильник приоткрыт, а Курт и Крист сидят на полу в окружении маленьких бутылочек с ликером. «Кто поставил эту штуку нам в номер?» – спросил Курт. Несмотря на то что группа пять раз гастролировала по США и дважды по Европе, Курт никогда не видел мини-бара. Когда Хартман объяснил, что в холодильнике может быть все что угодно, и MCA это оплатит, Курт недоверчиво посмотрел на него. «Я понял, – вспоминал Хартман, – что, возможно, эти ребята не так уж опытны, как я думал».

Они не знали о мини-барах, но понимали, что к ним будут равнодушны на следующий день, когда ребята посетили MCA. Хартман и Аткинсон распространили экземпляры Bleach вместе с памяткой, призывающей персонал быть приветливыми и любезными. И все же, когда они сопровождали группу по зданию, оказалось, что все важные шишки были на обеде. Энджи Дженкинс, руководившая отделом рекламы, недолго поговорила с ними и подбодрила, как ребята из отдела обработки корреспонденции, которые были из тех сотрудников MCA, которые слушали Bleach. Самая нелепая ситуация произошла, когда группу завели в кабинет Ричарда Палмезе, который быстро пожал им руки, прежде чем пробормотать: «Очень приятно познакомиться, ребята. Мне очень нравится ваша музыка, но через пять минут у меня встреча за ланчем. Прошу за это прощения». Курт даже не знал, с кем познакомился, поэтому повернулся к Аткинсону и спросил: «Кто этот парень?» «Это президент MCA», – с гримасой ответил Аткинсон. И из-за этого MCA и вылетели из игры. В Лос-Анджелесе Курт и Крист связались с Sonic Youth, которые снова предложили руководство Gold Mountain и сказали, что они должны подписать контракт с их лейблом DGC, частью Gefef n Records, одним из немногих лейблов, которые до сих пор не проявили никакого интереса.

К тому времени как Курт вернулся на северо-запад, Грол уже перебрался туда, и его присутствие временно подняло настроение Курта. Жизнь в одиночестве никогда не шла на пользу психическому здоровью Курта, и его изоляция достигла пика летом 1990 года. У него были все признаки ребенка, перенесшего тяжелую травму: он умолк и разговаривал только тогда, когда к нему обращались, и каждый день часами только и делал, что поглаживал свою клочковатую бородку, глядя в пространство. Они с Тоби виделись не так часто, а когда все-таки встретились, Курт, похоже, не смог перевести их отношения на новый уровень. Он с горечью отметил в своем дневнике: «Единственная разница между “друзьями, которые трахаются время от времени” и “парнем/девушкой” – это официально данные названия».

Когда Грол переехал, ситуация временно улучшилась. Он был таким же доброжелательным, как Курт – замкнутым. «Дом, – вспоминала Никки МакКлюр, – превратился в страну парней. Теперь Курту было с кем постоянно тусоваться. Это было что-то вроде супружеского чувства». Поскольку Курт был практически неспособен что-либо прибирать, Грол помогал ему по дому, например, стирал одежду. Мало кто другой мог бы справиться с таким состоянием квартиры, но последние несколько лет Грол провел в разъездах. «Дэйв был воспитан в фургоне волками», – объяснила Дженнифер Финч. Он научил Курта делать самодельные татуировки, используя иглу и немного туши. Тем не менее когда Курт решил набить на руке логотип «K Records» – «K» внутри щита, – он пошел в тату-салон в Олимпии Кендис Педерсен с «К».

Татуировка была еще одной попыткой произвести впечатление на Тоби. И Келвина. Всем, кто не был знаком с «К Records», Курт объяснял, что эта татуировка – знак его любви к Vaselines. Любопытно, что Vaselines не работали с «К», хотя лейбл занимался распространением их пластинок. «Кто знает, о чем он думал, когда делал эту татуировку, – сказал Дилан Карлсон. – Мне кажется, что ему больше нравились пластинки, которые распространял “К”, чем те, что они выпускали. Ему стоило сделать татуировку с надписью “К Дистрибуция”[134]».

Запечатлеть у себя на руке Vaselines было бы лучшей идеей. С тех пор как Курт добавил в репертуар Nirvana их песню Molly’s Lips, он пел дифирамбы этой группе. Для него они были идеальной группой. Они были инфантильными, непрофессиональными и неизвестными за пределами Великобритании и небольшой американской фанбазы. Вскоре после прослушивания Vaselines Курт начал одну из своих многочисленных кампаний по написанию нескольких черновых писем в своем журнале, пытаясь подружиться с Юджином Келли из этой группы. Эти письма всегда были непринужденными (в одном из них Курт упомянул свой «нелепый график сна, когда я ложусь спать в предрассветные часы и успешно избегаю любого намека на дневной свет») и неизбежно заканчивались лестными комментариями о том, как блестящи были Vaselines: «Не хочу показаться слишком слащавым, но я должен сказать, что песни, которые написали вы с Фрэнсис, одни из самых красивых песен в мире».

Грол разделял музыкальные предпочтения Курта, но не его одержимость поиском благосклонности легенд. Его гораздо больше интересовали девушки, а они интересовались им. Он начал встречаться с Кэтлин Ханной из Bikini Kill. Затем Дэйв и Курт организовали двойное свидание в Олимпии с Кэтлин и Тоби. Они пили пиво и составляли списки самых важных пластинок панк-рока. Большинство развлечений Дэйва и Курта были подростковыми, но благодаря Тоби и Кэтлин все становились более общительными. Такая ситуация делала Курта более привлекательным для Тоби, поскольку перспектива тусоваться в компании была менее серьезной, чем личные свидания. «Тоби и Кэтлин говорили: “Давай сходим куда-нибудь с Nirvana”», – вспоминал сосед Йен Диксон. Во время одной шумной вечеринки в доме Курта Ханна написала краской из баллончика «Курт пахнет подростковым духом» (Kurt smells like teen spirit) на стене в его спальне. Она имела в виду дезодорант для девочек-подростков, так что ее граффити не было лишено подтекста: Тоби пользовалась Teen Spirit[135] и, написав это на стене, Кэтлин поддразнивала Курта из-за того, что он спит с ней, подразумевая, что он был отмечен ее запахом.

И все же, несмотря на редкие ночные кутежи, Курт чувствовал себя одиноким и несчастным – он провел несколько ночей, тайком наблюдая за окном Тоби с улицы, как застенчивый Сирано. Впервые за много лет он почувствовал неуверенность в своей карьере, хотя лейблы продолжали ему звонить. Как ни странно, когда после долгих лет ожидания пришло время подписывать контракт, он был полон сомнений в себе. Ему не хватало близости с Трейси и их дружбы. Через несколько недель после того, как Трейси съехала, Курт наконец признался, что все это время спал с Тоби, и Трейси пришла в ярость. «Если ты солгал об этом, ты мог бы солгать о чем угодно», – крикнула она, и отчасти Курт поверил ей.

Курт совсем недолго подумал о покупке дома в Олимпии. На самом деле он не мог совершить ни одной покупки до тех пор, пока не получит авансовый чек, но был уверен, что сможет добиться крупной сделки и заплатит взнос, чтобы получить список доступных объектов недвижимости. Он ездил со своим другом Майки Нельсоном из Fitz of Depression, рассматривая ветхие коммерческие здания, планируя построить студию звукозаписи в передней части и жить в задней. «Похоже, его интересовали только дома, которые выглядели как предприятия, – сказал Нельсон. – Он не хотел жить в нормальном доме».

Но эта идея, как и все другие его планы на будущее, улетучилась в первую неделю ноября, когда Тоби порвала с ним. Он был опустошен. Когда она сообщила ему эту новость, Курт едва смог встать. Его никогда не бросали, и он тяжело это воспринял. Они с Тоби встречались меньше полугода. Это были случайные свидания, случайный секс и случайный роман, но вследствие всего этого он надеялся на более глубокую близость, которая была уже не за горами. Он вернулся к своему старому образцу смирения со своим одиночеством и к ненависти к самому себе. Тоби бросила его не потому, что была молода. Она ушла от него, подумал Курт, потому что он не заслуживал ее. Его так тошнило, что неделю спустя, помогая Слиму переезжать, он вынужден был постоянно останавливать машину, чтобы его вырвало.

После разрыва отношений Курт стал еще более угрюмым, чем прежде. Он заполнил всю тетрадь потоком мысленных разглагольствований, по большей части яростных и страдальческих. Курт использовал литературу, музыку и живопись, чтобы выразить свое отчаяние, и с этой болью он писал песни. Некоторые из них были сумасшедшими и злыми, но они представляли собой еще один уровень его мастерства, поскольку гнев больше не был шаблонным и теперь имел ту достоверность, которой не хватало его ранним работам. Эти новые песни были полны ярости, раскаяния, мольбы и полного отчаяния. За четыре месяца после их разрыва Курт написал полдюжины своих самых запоминающихся песен, и все они были посвящены Тоби Вэйл.

Первой была Aneurysm, которую Курт написал в надежде вернуть ее. Но вскоре он отказался от такой затеи и вместо этого использовал свои песни, как и многие другие авторы песен до этого, чтобы выразить всю глубину своей боли. Одна песня называлась Formula, но в итоге была переименована в Drain You. «Один ребенок сказал другому: “Мне повезло, что я встретил тебя”» (One baby to another said, ‘I’m lucky to have met you) – гласил текст песни, цитирующий слова Тоби. «Теперь я считаю своим долгом полностью тебя истощить» (It is now my duty to completely drain you) – было в припеве. Это было одновременно и признанием ее власти над ним, и обвинением.

Были и другие песни, на написание которых его вдохновила Тоби, иногда не столь явно связанные с ней, но во всех угадывался ее призрак. «Lounge Act – это про Тоби», – заметил Крист. Одна строчка в песне намекает на татуировку Курта: «Я приструню себя, я возьму щит». Другая подводит итог тому, что их отношения были больше связаны с обучением, чем с любовью: «Мы заключили договор учиться у кого хотим без новых правил». В более раннем, незаписанном тексте Lounge Act Курт более прямо обратился к своей бывшей возлюбленной: «Я ненавижу тебя, потому что ты так похожа на меня». Lithium была написана до Тоби, но текст песни со временем был изменен и в конечном итоге отразил ее саму. Позже Курт рассказал Крису Моррису из Musician, что песня включала в себя «некоторые из моих личных переживаний, таких, как разрыв с подругами и плохие отношения, а также ощущение смертельной пустоты, которое чувствует человек в песне – очень одинокий, усталый».

Хотя Курт никогда специально не обращался к ней, его самая известная песня Smells Like Teen Spirit не могла быть ни о ком другом из-за своего текста: «Она скучающая и самоуверенная» (She’s over-bored and self-assured). Teen Spirit была песней, на которую оказали влияние многие вещи: его гнев на родителей, тоска, вечный цинизм, – и все же несколько отдельных строк напоминают о присутствии Тоби. Он написал эту песню вскоре после их разрыва, и первый вариант включал в себя строку, вырезанную из окончательной версии: «Кто будет королем и королевой отверженных подростков (Who will be the king and queen of the outcast teens)?» В тот момент в его воображении возник ответ: Курт Кобейн и Тоби Вэйл.

Курт влюбился в ту, которая никогда не полюбит его так, как Трейси, и ту, что еще важнее, которая никогда не будет нуждаться в нем. Тоби смотрела на отношения более легкомысленно, чем Курт.

Его песни были наиболее плодотворным аспектом этого разрыва. То, что он писал и рисовал, демонстрировало более яростный и патологический результат. На одном рисунке изображен инопланетянин, с которого медленно сдирают кожу; на другом – женщина в шляпе Ку-клукс-клана задирает юбку и показывает свое влагалище; на третьем изображен мужчина, вонзающий в женщину свой пенис; и еще на одном изображены мужчина и женщина, занимающиеся сексом над надписью: «Rape, Rape»[136]. Подобных рисунков было множество. Целые страницы историй с трагическими концовками и тревожными образами. Типичным было следующее перечисление: Когда я рос, я хотел быть педиком, ниггером, дрянью, шлюхой, евреем, латиносом, фрицем, макаронником, пассивным гомиком, белым хиппи, жадным, делающим деньги, здоровым, потным, волосатым, мужественным, странным последователем новой волны, сторонником правого крыла, сторонником левого крыла, куриным крылом, шестеркой, агрессором, тупым придурком, физиком-ядерщиком, консультантом анонимных алкоголиков, психиатром, журналистом, вонючим кулаком, любовным романистом, геем, черным, калекой, наркоманом, ВИЧ-положительным, гермафродитом, флиппером, жиртрестом, анорексиком, королем, королевой, ростовщиком, брокером, курильщиком (все шикарно, лучше меньше, да лучше, бог-гей, гарпунь улов), журналистом, рок-журналистом, сердитым, капризным, средних лет, озлобленным, маленьким, тощим, самоуверенным, старым, импресарио и редактором фанзина, который берет с маленького процента еще меньший процент. Держи их порознь, изолируй, в единении сила, не уважай чужие чувства. Убить себя, убить себя, убить, убить, убить, убить, убить, убить, насиловать, насиловать насиловать насиловать насиловать насиловать – это хорошо, насиловать – это хорошо, насиловать, убивать, насиловать, жадность, жадность, хорошая жадность, хорошее изнасилование, да, убивать.

Однако большая часть ярости была обращена внутрь. Если и была какая-то основная тема в его сочинениях той осенью, так это ненависть к самому себе. Он воображал себя «плохим», «ущербным», «больным». Одна страница рассказывала сумасшедшую историю, совершенно фантастическую, о том, как он любил пинать ноги пожилых женщин, потому что «к этим лодыжкам прикреплена пластиковая бутылка с мочой и трубка, ведущая в старое изношенное мускулистое влагалище; желтая жижа разлетается повсюду». Затем он искал «50-летних педиков, у которых та же мышечная недостаточность, но в другой полости… Я пинаю их резиновое белье, и коричневое вещество впитывается в их бежевые брюки». Но эта тревожная история в конечном счете превращается в насилие над автором: «Затем люди без особых фетишей пинают меня по всему телу и голове и смотрят, как красное дерьмо брызжет, и бежит, и впитывается в мои синие джинсы и белую рубашку». История кончилась тем, что он несколько раз написал: «Я плохой», а потом двадцать раз большими буквами, размером с те, которыми он расписывал баллончиком с краской стены Абердина: «Я, Я, Я» – пока наконец у него не кончилось место, заполнив каждый дюйм страницы. Курт написал это с таким нажимом, что перо прошло сквозь бумагу. Он не делал никаких попыток скрыть эти истории, наоборот, его дневники валялись раскрытыми по всей квартире. Дженнифер Финч начала встречаться с Гролом и, прочитав кое-какие записи, оставленные на кухонном столе, уловила его страдания. «Я беспокоилась о Курте, – вспоминала она. – Он просто вышел из-под контроля».

Ненависть, которую Курт испытывал к другим, была слабой по сравнению с той жестокостью, которой он описывал себя. Тема самоубийства поднималась неоднократно. Одна обличительная речь подробно описывала, как он мог превратиться в «Хелен Келлер, проколов себе уши ножом, а затем вырезав свою гортань». Курт неоднократно фантазировал о рае и аде. И те и другие принимали идею духовности как спасение после смерти, но столь же часто искренне отвергали ее. «Если ты хочешь узнать, что такое загробная жизнь, – размышлял он, – тогда надень парашют, сядь в самолет, вколи себе в вены изрядную дозу и сразу же после этого выпей закиси азота, а затем прыгни или подожги себя».

Ко второй неделе ноября 1990 года в дневниках Курта появился новый персонаж, и эта фигура вскоре войдет почти в каждый образ, песню или рассказ. Он намеренно писал ее имя с ошибкой и тем самым даровал ему собственную жизнь. Как ни странно, он наделил ее женским обликом, но с тех пор как она стала его великой любовью той осенью и даже заставила его блевать, как и Тоби, в этом гендерном выборе была некая справедливость. Он называл это «героиней».

Глава 13

Библиотека Ричарда Никсона

Олимпия, Вашингтон

Ноябрь 1990 – май 1991

Возможно, мне пора в Центр Бетти Форд[137] или в Библиотеку Ричарда Никсона, чтобы спастись от дальнейшего надругательства над моим анемичным грызуноподобным телом.

– Из письма к Тоби Вэйл, 1991 год

«Героиня», извращенное Куртом название наркотика, впервые появилось в его грубых комиксах еще в восьмом классе. Когда он рос, очарованный рок-н-роллом, он прекрасно знал, что многие музыканты, которых он боготворил, стали жертвами злоупотребления наркотиками. И хотя он пристрастился к курению, часто много пил и, как известно, вдыхал пары со дна банок из-под крема для бритья, он поклялся, что его никогда не постигнет подобная участь. В 1987 году, во время одного из очистительных периодов трезвости Курта, он отчитал Джесси Рида, когда его друг предложил попробовать тяжелые наркотики. «Курт после этого даже не общался со мной, – вспоминал Джесси. – Я пытался найти наркотик, который никогда не пробовал, так же как и Курт, и он прочитал мне лекцию: «Почему ты хочешь покончить с собой? Почему ты так сильно хочешь умереть?» В своей личной истории о наркотиках, которую он сочинил позже, Курт писал, что впервые попробовал внутривенные наркотики в Абердине в конце восьмидесятых. Его друзья отрицают это, поскольку в то время он панически боялся игл, и таких веществ в его окружении не водилось. В Абердине он иногда принимал наркотик, который выдавался по рецепту. Возможно, он романтизировал и преувеличивал этот опиат, вспоминая о нем позже.

К осени 1990 года, убитый горем из-за расставания с Тоби, Курт мог бы задать себе те же вопросы, что задавал раньше Джесси. В начале ноября он преодолел свой страх перед иглами и впервые сделал инъекцию вместе со своим другом в Олимпии. Курт обнаружил, что эйфорический эффект препарата помог ему временно избавиться от боли в сердце и желудке.

На следующий день Курт позвонил Кристу. «Эй, Крист, я укололся», – сказал он своему другу. «Ух ты! На что это было похоже?» – спросил Крист. «О, да ничего так», – ответил Курт. Тогда Крист сказал ему: «Ты не должен этого делать. Вспомни Энди Вуда». Вуд был вокалистом группы Mother Love Bone, подающей надежды сиэтлской группы, который умер от передозировки в марте 1990 года. Новоселич привел в пример и других друзей из Олимпии, умерших от наркотической зависимости. Ответ Курта был: «Да, я знаю». Новоселич, играя роль старшего брата, предупредил Курта о том, что это не похоже на другие наркотики, которые он принимал раньше: «Я помню, как сказал Курту, что он играет с динамитом».

Но это предупреждение было пропущено мимо ушей. Курт обещал Кристу, что больше не будет употреблять, но нарушил свое обещание. Чтобы Крист и Грол ничего не узнали, он употреблял наркотик дома у друзей. Курт нашел торговца по имени Хосе, который продавал его многим «гринерам» Олимпии. Так совпало, что той осенью и Дилан Карлсон впервые попробовал, хотя и не с Куртом. Но вскоре их связь скрепилась еще и наркотиками – как правило, всего раз в неделю, по ряду причин, таких как бедность и нежелание становиться наркоманами. Но время от времени они устраивали кутеж, как в тот раз, когда снимали дешевый номер в отеле в Сиэтле, чтобы кайфовать при закрытых дверях, не потревожив своих друзей или соседей по комнате.

Но друзья Курта были встревожены тем, что он употребляет наркотики. Трейси наконец-то простила Курта, и они иногда виделись. Когда Шелли сказала ей, что Курт употребляет наркотики, она не поверила своим ушам. На той неделе Курт позвонил Трейси поздно вечером, явно под кайфом, и она прямо бросила ему вызов: «Он сказал мне, что делал это несколько раз. Сказал, что ему это очень нравится и что это делает его более общительным. Но также Курт сказал, что не собирается делать это все время. Я попыталась идти по тонкой грани, сказав, что он не должен этого делать, не заставляя его чувствовать себя виноватым за это». Неделю спустя они провели вместе целый вечер, посетив несколько вечеринок. В перерывах между тусовками Курт настоял на том, чтобы они зашли к нему, чтобы воспользоваться туалетом. Когда спустя некоторое время он так и не вернулся, Трейси отправилась на поиски и обнаружила его на полу с бутылкой дезинфицирующего раствора, стоящей рядом, и иглой в руке. Она пришла в ярость: Курт превратился в нечто такое, что Трейси и представить себе не могла даже в своем самом страшном кошмаре. Шутка с названием первого альбома Nirvana больше никому не казалась смешной. Но этот наркотик был лишь малой частью 1990 года для Курта, и по большей части он сдерживал свое обещание употреблять его только изредка. Он был отвлечен от всего остального тем фактом, что его карьера взлетала, как никогда раньше. Осенью Курт подписал контракт с Virgin Publishing, что принесло ему первый крупный чек. Каз Уцуномия, президент Virgin, прилетел на северо-запад для заключения сделки. Хотя Каз был давним ветераном индустрии и работал со всеми, начиная от Clash и заканчивая Queen, он был потрясен, увидев убогость квартиры Курта. Они говорили о влиянии Курта, особенно о Clash. Курт сказал, что Sandinista![138] был одним из его первых альбомов, которые были далеко не панковскими.

Первоначальная доля Курта в договоре на выпуск была оформлена в виде чека на 3000 долларов. Он заплатил за квартиру и вместе с Майки Нельсоном и Джо Престоном поехал в Саус-Саунд Молл. Курт потратил почти 1000 долларов в Toys «R» Us[139] на приставку «Нинтендо», две видеокамеры Pixelvision, два автоматических пневматических ружья, которые выглядели как винтовки M16, и несколько пластиковых моделей Ивела Книвела. Он также купил искусственные собачьи экскременты, искусственную рвоту и резиновые отрезанные руки. «Курт бросил все это в корзину, – вспомнил Престон. – Это была просто куча хлама, которую он мог уничтожить». Это было похоже на то, как если бы восьмилетнего мальчика выпустили в магазин и сказали, что он может взять все, что захочет. Курт воспользовался пневматическим ружьем, чтобы немедленно пострелять по окнам здания Лотереи штата Вашингтон через дорогу. За 20 долларов он также купил подержанный детский велосипед Swinger, модель, которая в то время явно была немодной: он был настолько крошечным, что когда Курт крутил педали, то коленями касался плеч. Он радостно катался на велосипеде, пока не стемнело.

Несколько дней спустя он по-прежнему ездил на велосипеде в разгар самой важной деловой встречи в его жизни. По рекомендации Терстона Мура группа связалась с руководством Gold Mountain. Фирмой руководили Дэнни Голдберг и Джон Сильва. Сильве как младшему менеджеру поручили вести переговоры с Nirvana. Это было легкой задачей – из-за связи с Sonic Youth он уже получил кредит доверия Курта. Сильва и его подруга Лиза Фанчер приехали в Сиэтл, чтобы лично встретиться с группой и пригласить их на ужин. Курту нравилось, когда его приглашали на ужин большие шишки музыкальной индустрии, потому что только так он мог обеспечить себе приличную еду. Но в этот вечер Сильва и остальные члены группы провели несколько часов в ожидании, пока Курт катался на своем Swinger по кругу на автостоянке Лотереи. «Мы решили, что он сломает себе какую-нибудь конечность», – вспоминала Фанчер. Хотя долгое промедление казалось очередной детской шалостью, более циничный наблюдатель мог бы предположить, что это был первый шаг Курта в том, что станет битвой характеров с его будущим менеджером.

Курт отложил велосипед, чтобы пойти на ужин, но потом объявил, что Beat Happening играет на другом конце города. Это была проверка интереса Сильвы, и, как любой хороший бизнесмен, Сильва проявил энтузиазм и пошел на шоу вместе с Куртом, позже заявив Фанчер, что ненавидит группу Келвина (она также вспомнила, что сначала он ненавидел Sonic Youth, жалуясь на их «раздутое эго»). Тем не менее он прошел серьезное испытание Курта, и через неделю Nirvana подписала контракт с Gold Mountain.

25 ноября Nirvana сыграла шоу в Off Ramp в Сиэтле, которое привлекло больше представителей A&R-агентов, чем любой концерт в истории северо-запада. Представители Columbia, Capitol, Slash, RCA и нескольких других лейблов сталкивались друг с другом. «На ребят из A&R оказывалось ужасное давление», – замечал Деймон Стюарт из Sony. Само количество A&R-агентов изменило восприятие группы в Сиэтле. «К тому времени, – объясняла Сьюзен Силвер, – вокруг них уже вовсю кипел ажиотаж».

Само шоу оказалось поразительным. Курт позже сказал другу, что это был его любимый концерт Nirvana. Во время выступления группа сыграла двенадцать неизданных мелодий. Они начали с мощной Aneurysm, впервые прозвучавшей на публике, и толпа слэмила и серфила, пока не разбила лампочки на потолке. «Я думаю, что шоу было потрясающим, – вспоминал Ким Тайил из Soundgarden. – Они сделали кавер-версию Here She Comes Now группы Velvet Underground, и я подумал, что это блестяще. А потом, когда я услышал Lithium, она просто застряла у меня в голове. Бен, наш басист, подошел ко мне и сказал: «Это хит. Это хит для Toп-40».

На представителей А&R это произвело не меньшее впечатление. Когда выступление закончилось – после перерыва из-за пожарной тревоги, – Джефф Фенстер из Charisma Records сумел убедить группу, что его лейбл – это лучший выбор. Два дня спустя адвокат Nirvana Алан Минц позвонил и сказал, что группа собирается подписать контракт с Charisma. Сделка была заключена на 200 000 долларов – добротный, но не впечатляющий аванс. Но прежде чем Фенстер подготовил контракт, в последнюю минуту группа решила подписать контракт с DGC, импринтом Gefef n Records. Хотя Гэри Герш, представитель A&R из DGC, не был одним из первых претендентов, одобрение Sonic Youth в конечном счете оказалось решающим фактором. У Gefef n также был сильный промо-отдел, возглавляемый Марком Кейтсом, и Gold Mountain знали, что промоушн был ключом к прорыву группы. Сделка с Gefef n предусматривала выплату в 287 000 долларов Nirvana, что в то время было одним из крупнейших авансов для северо-западной группы. Минц избавил группу от последствий их контракта с Sub Pop: в рамках соглашения с Gefef n Sub Pop будет выплачено 75 000 долларов, и они получат 2 процента от продаж следующих двух альбомов.

Курт читал книги о музыкальной индустрии, но не был заранее готов к тому, что так много времени потребуется для завершения сделки – контракт не был подписан вплоть до апреля – и что это принесет ему так мало денег. После вычета гонорара адвокатам, менеджерам, налогов и долгов Gold Mountain назначила ему аванс в размере 1000 долларов в месяц. Курт сразу же расплатился по счетам и пожаловался, что может позволить себе только корндоги. Пол в квартире теперь повсюду был усеян палочками от них.

Большую часть декабря Грол провел на востоке, и из-за отсутствия своего соседа по комнате Курт всеми возможными способами старался развеять скуку. Он много общался с Диланом и вскоре преодолел еще один барьер, который поклялся никогда не пересекать. Дилан был помешан на оружии, а Курт постоянно проповедовал, что оружие – это варварство. Несколько раз Курт соглашался пойти с Диланом в лес, но даже не притрагивался к оружию, а однажды даже отказался выйти из машины. Но в конце концов Курт позволил Дилану показать ему, как целиться и стрелять. Это были безобидные вещи: проделывать дырки в банках с помощью дробовиков или расстреливать художественные проекты, которыми решил пожертвовать Курт.

Курт также начал много общаться с Майки Нельсоном и делать покупки в комиссионных магазинах. «Он всегда надеялся найти какую-нибудь пластинку, – говорил Нельсон. – На одной из его любимых была запись кучки дальнобойщиков, разговаривающих по радиосвязи. У него была пластинка Чарльза Мэнсона Lie. И он был большим поклонником H. R. Pufnstuf». Даже в конце 1990 года Курт все еще превозносил достоинства альбома Get The Knack группы Knack. «Он сказал мне, что все великие песни на этой пластинке – это те, о которых люди даже не слышали».

В том месяце Джон Перки заехал к Курту и помог ему купить рождественские подарки. Самой крупной покупкой Курта в тот год был большой аквариум для его черепах. Они курили перед поездкой за покупками, но Перки был удивлен, когда Курт спросил: «Ты не знаешь, где я могу достать наркотики?» «Ты ведь не колешься, правда?» – спросил Перки. «О, нет, – солгал Курт. – Я просто покурю что-нибудь». Во многих отношениях его скудный бюджет помог обуздать его аддиктивные желания: он просто не мог позволить себе стать наркоманом.

11 декабря Курт снова обратился за медицинской помощью по поводу состояния своего желудка, на этот раз к врачу в Такоме. Диагнозом был «синдром раздраженного кишечника», и Курту прописали лидокс, разновидность клидиния. Препарат, похоже, не помог Курту справиться с болью, и он прекратил его прием уже через две недели, когда заработал бронхит.

Год закончился новогодним шоу в Портленде в Satyricon. Слим поехал вместе с группой и увидел то, что он запомнил как сногсшибательное шоу, несмотря на то что Курт, вопреки предписаниям своего врача, напился виски c колой. Теперь было заметно, что Курт привлекает поклонниц. Слим наблюдал, как одна молодая женщина не сводила с него глаз на протяжении всего шоу: «Она будто говорила своим поведением: “Я девушка из зала, которая хочет трахнуть тебя сегодня вечером». Однако Курт ничего не заметил и, как всегда, пошел домой один».

Они начали 1991 год с трехчасовой ночной поездки из Портленда, поскольку на следующий день у них была запланирована студийная сессия. Они закончили две песни, Aneurysm и перезапись Even in His Youth, а также проработали несколько песен, которые только что написал Курт, включая раннюю All Apologies. «У них была куча идей, которые они хотели воплотить, – вспоминал Крейг Монтгомери, который занимался продюсированием треков. – Но их аппаратура была в ужасном состоянии, да и сами они были изрядно потрепаны».

Друг Курта, Джесси Рид, вернулся на северо-запад на каникулы, и на следующий день после записи они поехали в Абердин навестить родителей Джесси. По дороге Курт поймал себя на том, что говорит о своем будущем со старым другом, и, когда машина въехала в округ Грейс-Харбор, он признался в любви к этому пейзажу и людям, опровергая все, что говорил в интервью. Когда они проезжали мимо нескольких ферм за пределами Сатсопа – идиллической долины, несмотря на заброшенную атомную станцию, – Курт сказал Джесси, что мечтает потратить свой аванс на покупку фермы. Он увидел большое роскошное ранчо и указал на него: «Что ты думаешь об этом доме вон там? Если я куплю его, тогда мы сможем играть так громко, как захотим, устраивать классные вечеринки, приглашать людей, и никому не будет до этого дела». Дом не продавался, да и денег у Курта еще не было, но он поклялся Джесси, что если когда-нибудь добьется успеха, то вернется в гавань и купит ранчо, «такое же, как у Нила Янга в Калифорнии».

В начале 1991 года Курт сделал телефонный звонок, который откладывал уже много лет: он позвонил отцу. С тех пор как Курт переехал в Олимпию, он общался с Доном в основном через бабушку и дедушку.

Беседа, как и положено общению между двумя стойкими Кобейнами, была короткой. Курт в основном говорил о группе, рассказывая Дону о том, что подписал контракт с крупным лейблом. Дон не очень понимал, что это значит, но, когда он спросил Курта, достаточно ли у него денег, сын сказал «да». Курт навел справки о других детях Дона, и они немного поболтали о его последней работе детективом в патруле штата Вашингтон. Курт сказал отцу, что он много выступает. Дон сказал, что с удовольствием навестит его как-нибудь. Беседа длилась всего несколько минут и была примечательна скорее той недосказанностью, которая осталась между ними, чем тем, о чем они поговорили. Дон был не в состоянии говорить о боли, которую чувствовал из-за того, что его первенец скитается, а Курт не мог говорить ни о какой боли: ни о разводе, ни о повторном браке, ни о многих других их проблемах.

Курт поддерживал более тесные отношения с матерью. Интерес Венди к карьере сына и признание его как музыканта, казалось, росли вместе с его славой. Курт и Венди еще больше сблизились в тот год, когда 2 января 1991 года произошла еще одна семейная трагедия – брат Венди, Патрик, умер от СПИДа в Калифорнии в возрасте 46 лет. Гомосексуализм Патрика всегда был глубокой тайной семьи Фраденбургов. Он был так красив и популярен среди девушек, что его родители, казалось, не могли поверить в это, когда Патрик все-таки объявил, что он гей. Еще до того, как Патрику поставили диагноз, он страдал клинической депрессией, но когда у него развился полномасштабный СПИД, это повергло его в смятение. Гнев Патрика на родителей был настолько велик, что он планировал написать трактат о своей сексуальной истории, в том числе о том, что он подвергался сексуальному насилию со стороны своего дяди Делберта, и отправить это в Aberdeen Daily World, чтобы опозорить свою семью. Как бы то ни было, семья решила не упоминать о причине его смерти в некрологе и обозначить его партнера как «закадычного друга». Курта пригласили на поминальную церемонию, но он не явился, сославшись на необходимость работать над своим будущим альбомом.

В кои-то веки Курт не лгал, чтобы избавиться от семейных обязательств. Он действительно готовился к своему альбому, и, когда начался 1991 год, Курт усердно работал. Nirvana арендовала новую репетиционную точку в Такоме, и каждый день они часами репетировали. Они играли некоторые песни из их репертуара, чтобы научить им Грола, но большую часть репетиций они проводили за оттачиванием нового материала, который писал Курт. В январе Sub Pop выпустили свой последний официальный сингл Nirvana, живую запись песни Molly’s Lips группы The Vaselines. На дополнительной канавке лейбл выгравировал прощальное слово: «Пока».

В феврале Курту исполнилось 24 года, и по этому случаю он начал писать историю своей жизни, это была одна из множества коротких попыток, предпринятых им за эти годы. Эта версия заняла три страницы, прежде чем иссякнуть. «Привет, мне 24 года, – писал Курт. – Я родился белым мужчиной из низших слоев среднего класса неподалеку от побережья штата Вашингтон. У моих родителей была компактная стереосистема в корпусе, имитирующем древесину, и бокс-сет из четырех пластинок с современными хитами AM-радио начала семидесятых под названием «Good Vibrations» от лейбла Ronco. Это такие хиты, как песня Tie a Yellow Ribbon группы Tony Orlando and Dawn и песня Time in a Bottle Джима Кроче. После долгих лет упрашивания они наконец купили мне жестяную барабанную установку с бумажными мембранами из каталога Sears. В первую же неделю моя сестра отверткой проделала отверстия в мембранах».

История Курта продолжилась воспоминаниями о том, как его мать играла на пианино песни группы Chicago, и что он всегда будет благодарен своей тете Мари за то, что она подарила ему три альбома The Beatles. Курт писал, что одно из первых разочарований постигло его в 1976 году, когда он узнал, что шесть лет назад The Beatles распались. Развод его родителей, казалось, имел меньший эффект: «Мои родители развелись, поэтому я переехал с отцом в трейлерный парк в еще меньшем лесозаготовительном поселке. Друзья моего отца уговорили его вступить в Columbia Records Club, и вскоре раз в неделю пластинки стали появляться в моем трейлере, образуя довольно большую коллекцию». И на этом попытка рассказать историю его жизни закончилась.

Курт вернулся к своей любимой в то время теме дневника: написанию аннотаций для будущего альбома. Он написал много различных версий. В альбом в итоге не вошла ни одна из них, но один черновик посвящения для альбома рассказал больше о его детстве, чем его попытка написать биографию. «Спасибо всем не обнадеживающим родителям, – писал он, – за то, что они дали своим детям волю вывести их на чистую воду».

В марте Nirvana отыграла четыре концерта в канадском туре, а затем сразу же вернулась к репетициям. После долгих дебатов со своими коллегами и боссами лейбла они снова остановились на кандидатуре Бутча Вига в качестве продюсера, используя Sound City, студию за пределами Лос-Анджелеса. Лейбл возьмет на себя все расходы в счет аванса Nirvana.

Перед тем как отправиться в Калифорнию, группа устроила еще одно шоу в Сиэтле, 17 апреля в отеле «О. К.». Курт организовал его после того, как услышал, что у его друга Майки Нельсона накопилось столько неоплаченных штрафов за нарушение правил дорожного движения, что ему грозила тюрьма. В программе были Bikini Kill и Fitz of Depression, и Курт настоял, чтобы все вырученные средства пошли на помощь Нельсону. Билеты на шоу не были полностью распроданы из-за вечеринки в честь фильма «Одиночки», которая проходила в тот же вечер. В выступление Nirvana входили каверы на Turnaround группы Devo, Wild Thing группы Troggs и D7 группы Wipers, но сюрпризом было то, что группа сыграла новую композицию. Курт невнятно пел, возможно, даже не зная всех слов, но гитарная партия уже была на месте, как и потрясающий барабанный бит. «Я не знала, что они играют, – вспоминает Сьюзи Теннант, представитель промоутерской компании DGC, – но я понимала, что это потрясающе. Я помню, как подпрыгивала и спрашивала всех, кто был рядом со мной, что это за песня».

Слова Теннант повторяли то, что сказали Новоселич и Грол всего три недели назад, когда Курт принес на репетицию новый рифф. «Это называется Smells Like Teen Spirit», – объявил Курт своим коллегам по группе, позаимствовав граффити Кэтлин Ханны. В то время никто в группе не знал о таком дезодоранте, и только когда песня была записана и сведена, кто-то указал на то, что в ней упоминалось его название. Когда Курт впервые принес песню на студию, у нее был более быстрый ритм и меньше концентрации на проигрыше. «Курт играл только припев», – вспоминал Крист. Именно Крист предложил замедлить мелодию, и Грол инстинктивно добавил мощный ритм.

В отеле «О. К.» Курт просто напел пару куплетов. В этот период он менял тексты всех своих песен, и у Teen Spirit было около дюжины версий. Одна из первых включала в себя припев: «Отрицание и от чужих / возрождение и от одобрения / вот и мы так знамениты / мы так глупы, и мы из Вегаса» (A denial and from strangers / A revival and from favors / Here we are now, we’re so famous / We’re so stupid and from Vegas). Другой начинался так: «Выходи и играй, придумай правила / от души развлекись, зная, что мы проиграем» (Come out and play, make up the rules / Have lots of fun, we know we’ll lose). Позже в той же версии была строка, в которой не было рифмованного двустишия: «Самый прекрасный день, который у меня был, это когда завтра так и не наступило» (he finest day I ever had was when tomorrow never came).

Через неделю группа отправилась в Лос-Анджелес. По дороге Курт заехал на Universal Studios и прокатился на тех же аттракционах, на которых катался пятнадцать лет назад с бабушкой и дедушкой. На следующие шесть недель группа переехала в апартаменты в Оуквуде, недалеко от студии Sound City. Виг пришел к ним во время подготовки к записи и обнаружил там хаос. «Стены были разрисованы граффити, – вспоминал он, – а диваны перевернуты вверх дном. Они не ложились спать по ночам и тусовались на Венис-бич до шести утра». Нервозность, которую группа испытывала из-за записи, снималась алкоголем, выпиваемым тремя членами группы в избытке. Однажды ночью Криста арестовали за вождение в нетрезвом виде. Джону Сильве пришлось побороться, чтобы вытащить его и вернуть в студию.

Большинство сессий начиналось в три часа дня и продолжалось до полуночи. Во время перерывов Курт бродил по залам студии и разглядывал золотые пластинки таких альбомов, как Rumour группы Fleetwood Mac и Damn the Torpedoes Тома Петти, хотя больше всего его впечатлила пластинка Ивела Книвела, записанная именно там. Лайт-метал-группа Warrant арендовала студию до Nirvana. Когда группа вернулась, чтобы забрать аппаратуру во время сессии Nirvana, Курт завладел системой громкой связи и начал кричать: «Принесите мне вишневый пирог» (Cherry Pie – так назывался хит Warrant). Однажды вечером Курт украл оригинальные мастер-кассеты альбома Ивела Книвела и забрал их домой в Олимпию.

Первую неделю они потратили на то, чтобы записать базовые треки, в основном сосредоточившись на звуке ударных, который был специальностью Вига. Через две недели они записали десять песен, хотя у большинства из них было не больше трех дублей, потому что голос Курта после таких длительных криков пропадал. Многие песни были записаны ранее, во время сессий Smart Studios, и это была скорее техническая работа, чем творческая.

По сравнению с другими сессиями группы проблем было немного. Во время записи Lithium Курт изо всех сил старался сделать свои гитарные партии правильными и постепенно все больше разочаровывался, в итоге разбив свою гитару об пол студии. В итоге Виг решил использовать дубль, записанный во время нервного срыва Курта. Он был озаглавлен Endless, Nameless и помещен на компакт-диск в качестве скрытого трека.

Самой большой проблемой сессии была медлительность самого Курта: он все еще не определился с текстами для многих песен, хотя несколько мелодий, такие как Polly и Breed, группа играла на протяжении многих лет. Когда он закончил тексты, большинство из них были столь же парадоксальны, сколь и откровенны. Многие строки оставляли слушателя в недоумении относительно того, пел ли он о внешних или внутренних обстоятельствах, игнорируя объяснения, хотя и передавая эмоциональный тон. В своих дневниках Курт написал письмо давно умершему критику Лестеру Бэнгсу, жалуясь на состояние рок-журналистики – профессии, которая одновременно очаровывала и отталкивала его, спрашивая: «Почему, черт возьми, журналисты настаивают на второсортной фрейдистской оценке моих текстов, когда в 90 процентах случаев они расшифровывают их неправильно?» Несмотря на мудрость вопроса Курта, он потратил несколько часов, пытаясь понять песни своих кумиров. Он также трудился над своими собственными композициями, поочередно вставляя послания или редактируя себя, когда считал, что был слишком откровенен.

В начале 1991 года Курт сделал телефонный звонок, который откладывал уже много лет: он позвонил отцу. С тех пор как Курт переехал в Олимпию, он общался с Доном в основном через бабушку и дедушку.

Так было и с Something in The Way – последней песней, записанной во время сессий. Текст песни во всех подробностях рассказывал о мифическом периоде жизни Курта под мостом. Он написал эту песню годом ранее, но скрывал от своих товарищей по группе. Задумав альбом, Курт хотел иметь «девичью» сторону (состоящую из всех песен о Тоби) и «мужскую» сторону (включающую Sliver, Sappy и Polly среди прочих – все песни о его семье или его внутреннем мире). Курт планировал закончить альбом песней Something in The Way, хотя никогда не говорил об этом своему продюсеру. Вместо этого он принес песню во время сессий Sound City в качестве последнего сюрприза и написал текст прямо в студии, заставляя всех думать, что он сочинил эту песню на месте, в то время как на самом деле он работал над ней в течение многих лет. Несмотря на его письмо Лестеру Бэнгсу, ни один человек не анализировал фрейдистские интерпретации его текстов больше, чем сам Курт, и он очень хорошо знал, что выход песни, намекающей на то, что он жил под мостом, причинит много боли его семье.

Когда они закончили сессии, друг Грола навестил его и поспорил с Куртом, что тот будет на обложке Rolling Stone через шесть месяцев. Курт ответил: «О, забудь об этом». Майки Нельсон и его товарищи по группе Fitz of Depression также приехали и жили с Nirvana в Оуквуде, как и Melvins. В течение одного уик-энда в их двухкомнатной квартире одновременно спали 22 человека. Fitz столкнулись с еще большим невезением: клуб пообещал столь необходимое для них шоу, но отменил его в последнюю минуту. «Перезвоните ему, – настаивал Курт, – и скажите, что мы тоже будем играть». Через два дня после окончания работы над альбомом Nirvana сыграла в крошечном лос-анджелесском клубе Jabberjaw и впервые исполнили On a Plain и Come As You Are перед ошеломленной аудиторией. Они настояли на том, чтобы все деньги за вход достались Нельсону. Курт описал шоу в письме к Тоби как «неописуемо испорченное из-за выпивки и наркотиков, нестройное и довольно, э-э, неряшливое. У меня ушло больше пятнадцати минут на то, чтобы сменить гитарную струну, пока меня дразнили и называли пьяным. После шоу я выбежал на улицу, и меня вырвало». В зале клуба Курт заметил Игги Попа, и на этот раз на Курте не было смущающей футболки. «Наверное, это был самый лестный момент в моей жизни», – сказал он.

Но самой показательной частью письма Курта было его признание в растущем злоупотреблении наркотиками, которые он глотал, как конфеты. «В последнее время я принимаю много наркотиков, – написал он Тоби. – Возможно, мне пора в Центр Бетти Форд или в Библиотеку Ричарда Никсона, чтобы спастись от дальнейшего надругательства над моим анемичным грызуноподобным телом. Я не могу дождаться, когда вернусь домой (где бы он ни был), лягу в постель, невротичный и недоедающий, жалующийся на плохую погоду, и это единственная причина моих страданий. Я скучаю по вам, Bikini Kill. Я вас очень люблю». Он подписал его как «Курдт».

Это письмо, как и многие другие, которые он написал, осталось неотправленным, возможно, из-за женщины, с которой он столкнулся за две недели до шоу в Jabberjaw. Она будет играть гораздо большую роль в его жизни, чем Бетти Форд, Ричард Никсон или Тоби Вэйл. Он запомнил ее по маленькой роли в фильме «Прямо в ад».

Глава 14

Сжигать американские флаги

Олимпия, Вашингтон

Май 1991 – сентябрь 1991

Может быть, мы сможем вместе гастролировать по Штатам и сжигать американские флаги на сцене?

– Из письма Юджину Келли, сентябрь 1991 года

Курт Кобейн и Кортни Лав впервые встретились взглядами в одиннадцать часов вечера в пятницу, 12 января 1990 года, и через 30 секунд уже дрались на полу. Это был Satyricon, маленький, тускло освещенный ночной клуб в Портленде, штат Орегон. Курт был там из-за концерта Nirvana. Кортни приехала с подругой, которая встречалась с членом группы с разогрева с чудесным названием Oily Bloodmen («Масляные Кровожадные Люди»). Уже имея дурную славу в Портленде, Лав сидела со своей свитой за столиком, когда увидела Курта, проходившего мимо за несколько минут до того, как его группа должна была появиться на сцене. На Кортни было красное платье в горошек. «Ты похож на Дэйва Пирнера», – сказала она ему, сделав так, чтобы это замечание прозвучало как небольшое оскорбление, но в то же время как флирт. Курт действительно немного походил на Пирнера, солиста Soul Asylum, поскольку его волосы были длинными и спутанными. Он мыл их только раз в неделю, и то с мылом. Курт ответил ей флиртом в своей манере: схватил Кортни и повалил ее на землю. «Это было перед музыкальным автоматом, – вспоминала Кортни, – который играл мою любимую песню Living Color». На полу было разлито пиво. Она была рада, что ее замечание привлекло внимание Курта, но не ожидала, что этот маленький бродяга прижмет ее к полу. Со своей стороны, Курт не рассчитывал, что его противница окажется такой крепкой: она была на три дюйма выше и сильнее. Если бы не его школьный опыт борьбы, то она вполне могла бы победить в этой драке. Но схватка на полу была всего лишь шуткой, и он поднял ее за руки и предложил сувенир в качестве примирения – наклейку Чим-Чим, обезьяны из «Спиди-гонщика», которую он сделал своим талисманом.

Как позже Курт сказал Майклу Азерраду, он сразу же почувствовал влечение к Кортни: «Мне показалось, что она похожа на Нэнси Спанджен[140]. Она выглядела как классическая панк-рок-цыпочка. Я действительно чувствовал к ней какое-то влечение. Возможно, я хотел трахнуть ее той ночью, но она ушла». Предположения Курта, определенно, были сомнительными – с ним в Портленде была Трейси и, несмотря на его восхищение, изменять – это было на него не похоже… Но связь между ним и Кортни была сексуальной: борьба была фетишем Курта, и такой достойный противник, как Кортни, был мощным возбудителем.

В тот вечер они расстались, но Кортни следила за карьерой Nirvana, как бейсбольный питчер в Американской лиге следит за подвигами игрока Национальной лиги. Она читала статьи о Nirvana в рок-прессе и приклеила наклейку с Чим-Чим, подаренную ей Куртом, на футляр своей гитары, хотя и не была уверена насчет группы – их ранний материал для нее был чересчур наполнен металлом. Как и большинство рок-критиков в то время, Кортни предпочитала Mudhoney и после прослушивания Love Buzz в музыкальном магазине отказалась от покупки сингла. Позже, увидев группу на концерте, она была больше поражена их странным внешним видом. «Крист был очень, очень большим, – заметила Кортни, – на его фоне Курт казался карликом, и трудно было разглядеть, насколько симпатичным он был, потому что выглядел, как крошечный мальчишка».

Ее мнение о Nirvana и крошечном мальчишке полностью изменилось, когда она купила сингл Sliver в октябре 1990 года. «Когда я прокрутила его, – вспоминала Кортни, – я подумала: «О боже, как мне этого не хватало!» На стороне B была Dive, которая стала ее любимой песней Nirvana. «Она очень возбуждающая, сексуальная, странная и цепляющая, – отметила она. – Я решила, что это гениально».

Когда в конце 1990-х подруга Кортни Дженнифер Финч стала встречаться с Дэйвом Гролом, Nirvana и Курт стали частой темой их девичьих разговоров. Они прозвали Курта «Пикси-Мит» (Pixies Meat), как из-за его миниатюрных размеров, так и из-за поклонения Курта группе Pixies. Кортни призналась Гролу, что без памяти влюблена в Курта, и когда Дэйв сказал ей, что Курт внезапно расстался с девушкой, Кортни послала Курту подарок, который должен был перенести их борцовский поединок на другую арену. Это была коробочка в форме сердца с крошечной фарфоровой куклой, тремя засохшими розами, миниатюрной чайной чашкой и покрытыми шеллаком ракушками. Она купила шелково-кружевную шкатулку в антикварном магазине Джеральда Каца в Новом Орлеане и, прежде чем отправить, надушила ее своими духами, наделяя ее магическими чарами. Когда ароматная шкатулка прибыла в Олимпию, она стала самой благоухающей вещью в квартире на Пир-стрит, хотя добиться этого было нетрудно. Курт был впечатлен куклой. К 1990 году куклы стали одним из многих атрибутов, которые он использовал для своих художественных проектов. Курт перекрашивал их лица и приклеивал на головы человеческие волосы. Получавшиеся существа были одновременно прекрасны и нелепы. Они больше были похожи на детские трупы, чем на куклы.

Курт и Кортни встретились во второй раз в мае 1991 года во время концерта L7 в Palladium в Лос-Анджелесе. Курт сидел за кулисами и пил сироп от кашля прямо из бутылки. По иронии судьбы, эта встреча напоминала его первую встречу с Трейси и их общими крысами. Кортни открыла сумочку и показала свой собственный флакон более эффективного сиропа от кашля другой марки. Они снова оказались на полу, но на этот раз это было скорее ощупывание, чем физическая проба сил. По словам тех, кто был свидетелем этой потасовки, обстановка была очень горячей. Когда Курт отпустил ее, напряжение спало, и они заговорили о работе. Кортни поспешила похвастаться, что ее группа Hole закончила альбом Pretty on the Inside, который продюсировала Ким Гордон из Sonic Youth. Курт говорил о своем собственном альбоме, который все еще был в работе. Обычно он был скромным, когда встречался с кем-то в первый раз, но в своих попытках произвести впечатление на Кортни Курт извлек все имена и достижения, какие только мог. Он явно хотел ее переплюнуть. Как вскоре обнаружил Курт, мало кто мог превзойти Лав в разговоре. Она знала о музыкальном бизнесе гораздо больше, чем он, и в то время карьера Hole развивалась так же быстро, как и карьера Nirvana. Она была наставницей Курта или как минимум равной ему в том, что Тоби и не снилось.

В разговоре Курт упомянул, что остановился в апартаментах «Оуквуд». Кортни сказала, что живет всего в нескольких кварталах оттуда. Она написала свой номер телефона на салфетке в баре и настоятельно попросила как-нибудь ей позвонить. Кортни искренне флиртовала, и Курт флиртовал в ответ.

Нарушив все правила свиданий, Курт позвонил ей в тот же вечер, в три часа ночи, и голос его звучал, как у отчаявшегося неудачника в «Тусовщиках». «Что-то очень сильно шумело на заднем плане», – вспоминала Кортни. Курт сделал вид, будто звонит только потому, что хочет узнать, где она достала сироп от кашля. Той весной он начал предпочитать его всем прочим одурманивающим веществам. Но на самом деле Курту хотелось еще немного поговорить с ней. И как он выяснил, Кортни умела говорить. В эту ночь ее обычно громкий голос был всего лишь шепотом, потому что ее бывший парень и товарищ по группе Эрик Эрландсон спал в соседней комнате. В то время она состояла в отношениях на расстоянии с Билли Корганом из Smashing Pumpkins.

Они проговорили почти час, и этот разговор засел в голове у Курта на долгие недели. Обычно он был прямым и вспыльчивым в телефонных разговорах, но время от времени встречались люди, которые могли пробудить в нем интересного собеседника. Кортни была одной из них. Он мог говорить по телефону то, что не сумел сказать лично буквально несколько часов назад. Курт упомянул о коробке в форме сердца и поблагодарил за нее Кортни. Ее тронуло, что он об этом сказал, но вскоре Кортни переключилась на другие темы, извергая непрерывный поток мыслей, будто читала рэп: о продюсерах, критиках, о Sonic Youth, об игре на гитаре, о брендах сиропов от кашля и о сочинении песен, иногда на мгновение прерываясь. Она переключалась с одной темы на другую, словно кто-то переключал каналы телевизора пультом дистанционного управления. Когда Курт описал этот разговор своему другу Йену Диксону, он начал с заявления: «Я встретил самую крутую девушку в мире». В том мае Диксон и другие его друзья жаловались: «Курт говорил о ней без остановки. Мы слышали: “Кортни говорит это” и “Кортни говорит то”». Прошло пять месяцев, прежде чем они снова увиделись, но в течение этого времени Курт часто вспоминал их разговор, задаваясь вопросом, был ли он реальным или просто вызванным наркотиками сном из-за слишком большого количества сиропа от кашля.

В начале июня Виг закончил альбом Nirvana, и группа начала кропотливый процесс наблюдения за микшированием, сведением и созданием обложки и музыкального клипа. Стартовый бюджет записи составлял 65 000 долларов, но к тому времени, когда запись была завершена два месяца спустя, расходы превысили 120 000 долларов. Виг проделал замечательную работу, запечатлев мощь живых выступлений Nirvana на студийном альбоме, но его миксы не понравились ни лейблу, ни менеджерам Nirvana.

Теперь карьерой Nirvana руководили три человека: Джон Сильва и Дэнни Голдберг из Gold Mountain и Гэри Герш из DGC. Эта троица взяла на себя трудную задачу убедить Курта в том, что альбом нуждается в повторном микшировании. Они пригласили Энди Уоллеса, который работал с такими разными музыкантами, как Slayer и Madonna. «Микс Уоллеса был важным фактором в создании этого альбома как такового», – заметил Голдберг. Уоллес смешал основные треки таким образом, что на радио они звучали довольно мощно: он создал расстояние между гитарой и барабанами, что создало звуковой удар, которого не было в предыдущих записях Nirvana. Тогда Курт согласился с этим направлением, хотя позже он будет утверждать, что это превратило звучание альбома в «лоховское». «В целом, – вспоминал Уоллес, – мы все хотели, чтобы запись звучала как можно громче и мощнее».

Только в начале июня Курт окончательно определился с названием альбома. Он отбросил вариант Sheep, считая его поверхностным, и однажды предложил Кристу назвать его Nevermind[141]. Для Курта это название имело значение на нескольких уровнях: это была метафора его отношения к жизни; оно было грамматически неверным, объединяя два слова в одно, что всегда было плюсом для Курта; и оно пришло из Smells Like Teen Spirit, которая была самой обсуждаемой песней сессий. Хотя группа вошла в студию убежденная, что к тому времени, как завершится работа над альбомом, Lithium будет хитом, Teen Spirit позиционировался как первый сингл.

Курт потратил два года на разработку набросков и различных концепций обложки альбома, но в начале 1991 года отбросил все свои идеи и начал с нуля. Той весной он смотрел по телевизору передачу о родах в воде, и лейбл попытался раздобыть кадры из этой передачи, но безуспешно. Наконец, Курт нарисовал на листке блокнота несколько иную идею: это был маленький мальчик, плывущий под водой и пытающийся поймать долларовую купюру. Это был поразительный образ, и первоначально были некоторые споры о том, насколько был заметен пенис мальчика. Курт настаивал на том, чтобы на задней части обложки разместить изображение Чим-Чим, покоящейся на коллаже из вагины и мяса.

Для съемок группы Курт нанял нью-йоркского фоторепортера Майкла Лавина, который прилетел в Лос-Анджелес в начале июня. Курт поприветствовал его и тут же продемонстрировал огромную язву во рту. Кроме того, у него были сильно инфицированные десны: результат нечастой чистки зубов. Никогда не любивший фотографироваться, Курт поддержал себя перед съемкой, выпив целую бутылку бурбона Jim Beam. Но, несмотря на инфекцию, Курт был в хорошем настроении и много улыбался. «Он был очень веселым и дружелюбным, – вспоминал Лавин. – Мы ели тако, гуляли и фотографировались. Когда пришло время выбирать последние снимки для внутренней обложки, Курт выбрал фотографию, на которой он показывает средний палец».

Ко второй неделе июня Nirvana вернулась в тур, который стал единственным реальным источником дохода. Они провели две недели на Западном побережье с Dinosaur Jr. и The Jesus Lizard. Теперь Nirvana играла песни из Nevermind, хотя до выхода альбома оставались считаные месяцы, и на каждом концерте Teen Spirit вызывала все больший отклик у публики. Курт вернулся в Олимпию с достаточным количеством денег для того, чтобы купить машину. Его старый «Датсун» был отправлен на свалку, и 24 июня он купил у друга бежевый «Плимут Валиант» (Plymouth Valiant) 1963 года за 550 долларов. Несмотря на то что пробег составлял 140 000 миль, машина была в хорошем состоянии, и друзья Курта заметили, что она выглядела так, как будто ее водила бабушка. Объезжая Олимпию, он ехал очень медленно. Курт думал, что езда на десять миль ниже предельной скорости уменьшит износ двигателя.

Курт и Тоби поддерживали дружбу, и оба постоянно говорили о пластинке, которую хотели сделать вместе. Единственной женщиной в жизни Курта в то время была Кэрри Монтгомери, старая подруга Марка Арма, с которой он сблизился. Эти отношения носили платонический характер, хотя все присутствующие, включая Марка Арма, думали иначе. Без девушки Курт был мрачнее обычного, что само по себе было заметно. Все его друзья были рады его успеху, но он не разделял их энтузиазма. Как будто весь мир устроил парад в его честь и все в городе собрались, чтобы отпраздновать это событие, кроме него самого.

Тем летом в Олимпии появилась молодая девушка из Англии, прилетевшая специально, чтобы разыскать Курта и затащить его в постель, и он, как ни странно, переспал с ней. Всего через пару дней он осознал свою ошибку. Но, поскольку Курт старался избегать любых конфликтов, ему потребовалась почти неделя для того, чтобы выгнать ее. Когда он все-таки это сделал, девушка стояла перед квартирой на Пир-стрит, крича и ругаясь. Это был тот случай, который в Олимпии тотчас же стал предметом сплетен. В сочетании с его решением подписать контракт с крупным лейблом, этот инцидент повредил его отношениям с келвинистами. Усиливающиеся слухи о его употреблении наркотика только подливали масла в огонь.

В июле Грол переехал в Западный Сиэтл; Курт снова остался один и еще больше отдалился от мира, если, конечно, это было возможно. Он больше не ограничивал свои наркотические загулы одной ночью в неделю. Если бы Курт смог позволить себе наркотики и мог найти их, то употреблял бы его все выходные и получал кайф в своей квартире. Он меньше писал в своем дневнике, меньше играл на гитаре и все больше убегал от мира.

Даже будучи трезвым, Курт становился все более эксцентричным, по крайней мере так считали его друзья. У него был маленький белый котенок по имени Квисп, и он выкрасил шерсть кота (вместе со своими собственными волосами) в красный, белый и синий цвета с помощью «Кул-Эйда»[142]. Курт позволил Квиспу, который был самцом, заняться сексом с кроликом Стю, самкой. У Стю была необычная вагина, которая поразила Курта – ее матка была перевернута – часто торчала наружу. «Обычно он брал карандаш и вставлял ее обратно», – заметил Йен Диксон. Теория Курта состояла в том, что кот, занимаясь сексом с кроликом, испортил ее репродуктивный тракт. Однако он и не пытался остановить их выходки, и наблюдение за межвидовым спариванием стало одним из его любимых развлечений.

В тот месяц Курт и Диксон купались в карьере неподалеку от Олимпии, и Курт вернулся домой с дюжиной головастиков, которых поймал. Он бросил их в аквариум, со злорадным ликованием наблюдая за тем, как черепахи поедают головастиков. «Смотри, – сказал Курт Диксону, – ты можешь увидеть их маленькие конечности и кусочки, плавающие в аквариуме». Молодой человек, который раньше спасал птиц со сломанными крыльями, теперь с удовольствием наблюдал за тем, как черепахи пожирают головастиков.

На второй неделе июля Курт сделал нечто настолько необычное, что когда Трейси впервые услышала эту новость, ей пришлось повторить ее дважды. Она даже представить себе не могла, что услышит это о человеке, которого когда-то любила: Курт продал своих черепах. Он утверждал, что сделал это, потому что нуждался в деньгах. Это не было связано с его расписанием, поскольку Курту всегда удавалось найти друзей, которые могли позаботиться о животных, пока он находился в туре. Курт говорил всем, кто его слушал, что стал беднее, чем когда-либо, несмотря на то что подписал контракт с крупным лейблом. Курт попросил 100 долларов за черепах, но, когда покупатель предложил всего 50 долларов, он согласился. Трейси зашла в квартиру на Пир-стрит и обнаружила причудливый аквариум лежащим на боку во дворе. Любопытно, что некоторые головастики, используемые в пищу черепахам, выжили, и трава была покрыта крошечными лягушками.

15 июля Курт вылетел в Лос-Анджелес для дальнейшей работы над обложкой альбома и рекламными фотографиями. Когда 29 июля он вернулся в Олимпию, то обнаружил свои пожитки в коробках у обочины. Курта выселили. Несмотря на то что весной он впервые записал альбом на крупном лейбле и подписал с ним контракт, арендная плата так и осталась неоплаченной. К счастью, его соседи связались с Трейси, чтобы она пришла и спасла животных, но произведения искусства Курта, дневники и большая часть музыкального оборудования лежали в картонных коробках рядом с квартирой. В ту ночь и еще несколько недель после этого он ночевал в своей машине.

Пока Курт спал на заднем сиденье своего «Валианта» в Олимпии, его менеджеры и боссы лейбла в Лос-Анджелесе обсуждали, сколько копий Nevermind будет продано. Ожидания Gefef n начинались с очень низкой отметки, но постепенно росли по мере распространения промокассеты. На самом деле ожидания за пределами собственного лейбла Курта были выше, чем внутри компании. В течение 1990 и в начале 1991 года Nirvana стала модной группой, и промопленка распространялась, словно вирус, среди посвященных служащих музыкальной индустрии. Джон Траутман был одним из них: несмотря на то что он работал на RCA, Траутман продублировал несколько десятков копий и отдал их на радиостанции и друзьям просто потому, что был увлечен группой. Nirvana формировала аудиторию старомодным способом, при помощи непрерывных гастролей. Накануне выхода нового альбома их ждала преданная фанатская база.

У Nirvana был контракт с DGC, небольшим импринтом лейбла Gefef n, имевшим всего несколько сотрудников и пару популярных исполнителей, в то время как у Gefef n были Guns’N’Roses – самая успешная рок-группа той эпохи. Сотрудники Gefef n называли DGC «Дерьмовой Гнусной Свалкой» (Dumping Ground Company)[143], вместо того что на самом деле означали инициалы: «Дэвид Геффен Компани» (David Gefef n Company). Они шутили, что на DGC были только самые убогие группы, чтобы не позорить имя Gefef n. Мало кто на лейбле ожидал, что Nirvana сразу же выдаст хит. «В то время на маркетинговых собраниях, – заметил Джон Розенфельдер, радиопродюсер DGC, – планировалось продать 50 000 копий, потому что Sonic Youth продали 118 000 копий Goo. Мы решили, что если сможем продать хотя бы половину этого, то все хорошо». Загадочный руководитель лейбла Дэвид Геффен позволил своим сотрудникам A&R управлять лейблом, но Розенфельдер передал кассету Nevermind шоферу Геффена, в надежде на то, что босс лейбла поддержит группу.

В середине августа Курт и остальные музыканты вернулись в Лос-Анджелес, чтобы начать рекламную кампанию альбома и подготовиться к турне по Европе. DGC оплачивал счет за их гостиницу, одноместный номер в Holiday Inn. Там было всего две кровати, поэтому Курт и Дэйв каждый вечер подбрасывали монетку, чтобы решить, кто из них будет делить ложе с Кристом. Но для Курта любая кровать, даже та, которую он делил с гигантским басистом, была лучше, чем заднее сиденье его машины.

15 августа они сыграли показательное шоу для индустрии в Roxy. Хотя концерт и был организован главным образом для того, чтобы дать возможность руководителям Gefef n увидеть свое новое приобретение, он все же привлек толпу влиятельных людей из всех слоев отрасли. «Это было странно, – вспоминал Марк Кейтс, промо-директор DGC, – потому что каждый должен был увидеть их и каждый должен был прийти». Их работа произвела впечатление даже на обычно уравновешенных руководителей Gefef n. После шоу вице-президент Gefef n объявил: «Мы продадим 100 000», что было вдвое больше, чем он предсказывал две недели назад.

В день проведения шоу в Roxy группа дала свое первое радиоинтервью о Nevermind на университетской станции KXLU. Джон Розенфельдер вез их, а они шоколадные конфеты с арахисовой начинкой «Риз» (Reese’s) в проезжающие мимо машины. Когда Розенфельдер сказал Курту, что Nevermind «это хорошая музыка, чтобы побалдеть», Курт ответил: «Я хочу рубашку, окрашенную кровью Джерри Гарсии». Как и его фраза «панк-рок – это свобода», эта фраза о вокалисте группы Grateful Dead повторялась так часто, что с таким же успехом Курт мог бы наклеить ее на бампер. На станции Розенфельдер выпустил пробный виниловый тираж того, что они решили считать первым синглом. Это было самое первое публичное воспроизведение Smells Like Teen Spirit в прямом эфире. На обратном пути в отель Курт восторгался тем, как здорово она звучит.

Группа начала работу над клипом на песню Smells Like Teen Spirit через два дня после концерта в Roxy. Концепция клипа – митинг для поднятия духа, на котором все пошло не так, – принадлежала Курту. Он написал базовый сценарий, подробно описав его вплоть до идеи использования проституток в качестве участниц танцевальной группы поддержки, с символами анархии на свитерах. Он сказал Джону Гэннону, знакомому оператору, что хочет, чтобы его снимала «мош-камера», «что-то, обо что я могу разбить свою голову». Но Курт с самого начала боролся с режиссером Сэмом Байером, которого называл «маленьким Наполеоном». По правде говоря, Курт хотел сам снимать этот клип. Байер и Кобейн устроили настоящий скандал, но режиссер сумел использовать это в своих интересах: Курт был явно зол, что помогло раскрутить песню. Он также был пьян, приняв на грудь полбутылки Jim Beam между дублями. Курт помог отредактировать окончательную версию и добавил кадр, на котором его лицо практически прижималось к камере, – это был единственный раз, когда его привлекательная внешность была заметна на видео. Когда толпа вышла из-под контроля и слилась с группой, она точно воссоздала некоторые из ранних концертов Nirvana, сыгранных без сцены.

В клипе была даже скрытая шутка, которая была незаметна для большинства тех, кто ее видел, кроме Курта, Криста и нескольких абердинских «Клингонов». В клипе появился школьный уборщик, орудующий шваброй и ведром. Так Курт изобразил свою прежнюю работу в абердинской средней школе. Худший уборщик Уэзервакса теперь стал сверхновой американской рок-звездой.

Через два дня после съемок группа отправилась в десятидневный тур по Европе с Sonic Youth. Курт убедил Йена Диксона сопровождать группу в дороге. Поскольку денег было мало, Курт пообещал своим менеджерам, что Диксон будет жить в его номере. «Я знаю, Джон Сильва думал, что мы любовники», – вспоминал Диксон. В то время Сильва был не единственным, кто подозревал Курта в гомосексуализме: многие в Gefef n и Gold Mountain ошибочно полагали, что он – гей.

Европейский тур, большая часть которого была запечатлена в фильме Дэйва Марки «1991: Год панк-прорыва»[144], был своего рода переломным моментом. Nirvana играла для неистовствующих толп, и Курт был счастлив, что было вовсе не характерно для него. Успех Nevermind распространился повсюду, и будущий успех пластинки повис в воздухе, будто был предопределен. Этот короткий двухнедельный тур был самым счастливым временем для Курта как музыканта. «Даже в самолете, когда мы летели туда, – вспоминал Марки, – Курт подпрыгивал от счастья». Когда Nirvana играла на фестивале Reading – самом влиятельном рок-событии Англии, – Юджин Келли из The Vaselines согласился выйти на сцену и спеть дуэтом Molly’s Lips. Как позже скажет Курт, это был величайший момент в его жизни.

Hole тоже выступали на Reading. Они тоже гастролировали по Англии. Курт столкнулся с Кортни накануне вечером, когда Hole отыграли на разогреве у Mudhoney. Назло Кортни он ушел из клуба с двумя поклонницами, хотя позже утверждал, что не занимался сексом ни с одной из них. На Reading Кортни была более великодушной. Когда Марки навел на нее камеру и спросил, не хочет ли Кортни что-нибудь сказать, она ответила: «Курт Кобейн заставляет замирать мое сердце. Но он – дерьмо».

Reading был первым шоу, где Курт понял, что Nirvana получает такое же внимание, как и Mudhoney. Всего четыре года назад Курт давал свой первый публичный концерт на пивной вечеринке и изо всех сил старался играть достаточно громко, чтобы заглушить шум толпы. Теперь он играл для фестивальной аудитории в 70 000 человек, и в тот момент, когда Курт подошел к микрофону, вся огромная толпа замолчала, как будто собирался заговорить принц. «В тот день у Nirvana появилась какая-то дерзость, – вспоминал тур-менеджер Алекс МакЛеод. – Они были очень уверены в себе».

И на этот раз эта уверенность распространилась и на чувства Курта к самому себе. Он прекрасно провел время в туре, в полной мере воспользовавшись своей растущей популярностью. Большинство концертов были фестивалями с участием пяти или шести групп, и атмосфера была, словно на вечеринке, длившейся целый день. «Они присоединились к тому, что казалось бродячим цирком, – заметил Марки, – и это не было им в тягость. Скорее было отдыхом». Но это был отпуск из фильма Чеви Чейза: каждая остановка включала в себя обкидывание едой или любую другую форму пьяного дебоша. Выступление Nirvana обычно начиналось в первой половине дня. Вторую часть дня они проводили, потягивая спиртное, предоставленное промоутерами. К тому времени, когда 25 августа Nirvana добралась до бельгийского фестиваля Pukkelpop, они вели себя, словно студенческая братия на весенних каникулах: громили свои гримерки и опрокидывали подносы с едой. Во время выступления Чарльза Томпсона из Pixies за кулисами Курт схватил огнетушитель и открыл его. Год назад он был слишком застенчив, чтобы даже познакомиться с Томпсоном. Теперь Курт пытался смыть своего бывшего кумира со сцены.

Во время тура Курт редко мог пройти мимо огнетушителя, не воспользовавшись им. В предыдущих турах его деструктивные наклонности подпитывались разочарованием своей игрой, проблемами со звуком или драками с товарищами по группе. Но разрушение во время этой короткой вспышки в его жизни было вызвано радостным ликованием. «Самое волнующее время для группы – это как раз время перед тем, как она станет по-настоящему популярной», – позже сказал Курт Майклу Азерраду. В случае с Nirvana это был, несомненно, август 1991 года.

Когда 1 сентября тур достиг Роттердама, Курт подошел к последнему концерту почти с ностальгической тоской. Он был одет в ту же футболку, что и две недели назад, – пиратская футболка Sonic Youth, грязная, как и его джинсы – единственная пара штанов, которая у него была. Его багаж состоял из крошечной сумки, в которой лежал только экземпляр «Голого завтрака» Уильяма Берроуза, обнаруженный в лондонской книжной лавке. Возможно, вдохновленное чтением перед сном и после того, как Курт обнаружил за кулисами несколько костюмов, роттердамское шоу превратилось в нечто из романа Берроуза. «Курт и Йен Диксон пили водку в огромных количествах, – вспоминает МакЛеод. – Они украли докторские халаты и маски для лица и бушевали повсюду, надоедая людям. Люди заходили в гримерку, и их обливали апельсиновым соком и вином. В какой-то момент Йен катал Курта на больничной койке. Они были двумя этажами выше, в атриуме, поливая апельсиновым соком охранников и затем убегая». В обязанности МакЛеода входило контролировать эти выходки, но он только развел руками: «Нам было 22 или 23 года, и мы оказались в ситуации, которую никто из нас и представить себе не мог».

В роттердамском клубе Курт снова встретился с Кортни. Она поспешила попросить подвезти ее обратно в Англию в фургоне Nirvana. Ее кокетливо-скромный танец с Куртом продолжался, и на пароме, когда группа смотрела «Терминатора», Кортни флиртовала с Дэйвом, пытаясь завести Курта. Когда это не удалось, оставила свою сумочку с паспортом в фургоне Nirvana и должна была позвонить на следующий день, чтобы забрать ее. Кортни почувствовала разочарование, когда сумку ей вернули Диксон и МакЛеод, а не Курт. Он тоже притворялся недоступным.

3 сентября Nirvana записала еще одно радиошоу для Джона Пила, а затем отправилась праздновать их последнюю ночь в Англии. Курт утверждал, что они нашли экстази, который он тогда принял в первый раз. На следующий день Курт улетел обратно в Олимпию, завершив одно из самых радостных путешествий, которые он когда-либо совершал. Все еще не имея жилья, той ночью он заснул, свернувшись калачиком на заднем сиденье своего «Валианта».

Курт вернулся в Олимпию, которая сильно изменилась за три недели его отсутствия, по крайней мере для Курта. В то время как Nirvana играла на огромных фестивалях в Европе, Олимпия проводила свой собственный фестиваль – мероприятие с 50 исполнителями под названием International Pop Underground[145]. Изначально Nirvana тоже пригласили играть на IPU, но после их крупной сделки с лейблом они больше не были инди-исполнителями, и отсутствие Курта на самом большом балу, который когда-либо устраивался в Олимпии, было заметно. Это означало конец его отношений с келвинистами и конец его жизни в городе, который он любил больше всего на свете, но в котором никогда не чувствовал себя желанным гостем.

Когда Марки навел на нее камеру и спросил, не хочет ли Кортни что-нибудь сказать, она ответила: «От Курта Кобейна у меня замирает сердце. Но он – дерьмо».

В каком-то смысле он был готов уехать. Точно так же, как Курту нужно было сорваться с орбиты Базза, он достиг той стадии развития, когда ему пришлось оставить Олимпию, Келвина и Тоби. Это был нелегкий период, потому что он верил в келвинистские идеалы независимости, и они помогли Курту, когда он нуждался в идеологии, чтобы вырваться из Абердина. «Панк-рок – это свобода» – фраза, которую он выучил и которую будет повторять любому журналисту, который захочет его слушать. Но он всегда знал, что панк-рок был иной свободой для детей, которые выросли в привилегированном обществе. Для него панк-рок был классовой борьбой, но это всегда было второстепенно по сравнению с борьбой за то, чтобы заплатить за аренду или найти место для сна, помимо заднего сиденья своего автомобиля. Музыка была для Курта не просто увлечением. Она стала его единственным карьерным выбором.

Прежде чем покинуть Олимпию, Курт сел и написал последнее письмо Юджину Келли из The Vaselines, поблагодарив его за то, что он играл с Nirvana на Reading. В письме Курт продемонстрировал, что уже начал эмоционально отдаляться от Олимпии. Удивительно, но Курт критиковал KAOS, любимую радиостанцию, которая была одним из его первых публичных форумов: «Я понял, что… у диджеев чертовски ужасный музыкальный вкус. О да, и в подтверждение моей точки зрения, прямо сейчас они крутят песню со старого демо Nirvana».

Он писал о недавнем конфликте с Ираком: «Мы выиграли войну. Патриотическое лицемерие действует в полной мере. У нас есть привилегия покупать коллекционные открытки с войной в Персидском заливе, флаги, наклейки на бамперы и множество видеоверсий нашей триумфальной победы. Когда я иду по улице, мне кажется, что я на нюрнбергском ралли. Эй, может быть, мы сможем вместе гастролировать по Штатам и сжигать американские флаги на сцене?»

Он закончил письмо еще одним описанием своих обстоятельств. Если бы Курт отправил это письмо – чего он, как обычно, не сделал, – вероятно, это шокировало бы Келли и любого другого, кто видел Курта на сцене на Reading, играющим для 70 000 обожающих поклонников. «Меня выселили из квартиры. Я живу в своей машине, поэтому у меня нет адреса, но вот номер телефона Криста. Твой приятель, Курдт». На той же неделе в музыкальные магазины в продажу поступил сингл Smells Like Teen Spirit.

Глава 15

Каждый раз, когда я проглатывал…

Сиэтл, Вашингтон

Сентябрь 1991 – октябрь 1991

«Каждый раз, когда я проглатывал кусок пищи, я испытывал мучительную, жгучую, тошнотворную боль в верхней части моего желудка».

– Описание наркотических и желудочных проблем Курта в его дневнике

Вторая пятница сентября, пятница, тринадцатое, была одним из самых необычных дней в жизни Курта. Этот день включал в себя обкидывания едой, дуэль на огнетушителях и уничтожение наградных золотых дисков в микроволновой печи. Весь этот божественный хаос состоялся на праздновании выхода Nevermind в Сиэтле.

День начался с серии радиоинтервью на крупнейших рок-станциях Сиэтла. Курт сидел неподвижно в течение первого сеанса на KXRX, но, едва сказав слово, начал разбрасывать пиццу по аппаратной. В начале недели он был готов поговорить с любым заинтересованным журналистом. «Даже если бы это был автор, которого они не любили, – рассказывала публицист Лиза Глатфелтер-Белл, – Курт сказал бы: “Этот парень придурок, но ему нравится альбом, поэтому мы дадим ему десять минут”». Его отношение изменилось после всего нескольких телефонных интервью. Курт устал от попыток объясниться, и каждое новое интервью превращалось в игру, чтобы посмотреть, какую новую байку он сможет придумать. Когда Курт разговаривал с Патриком Макдональдом из Seattle Times, он утверждал, что купил надувную куклу из секс-шопа, отрезал ей руки и ноги и намеревался надеть ее на сцене. Однако к концу недели ему наскучило даже обманывать журналистов. Он был счастлив в Европе две недели назад, а возвращение в Америку и раскручивание альбома, казалось, утомили его. Изобилие Роттердама быстро уступило место сдержанности и смирению. Во время следующих двух интервью Курт просидел в машине, оставив Криста и Дэйва болтать с диджеями.

В шесть часов группа была в Re-bar на своей долгожданной вечеринке в честь релиза пластинки, где вход был строго по приглашениям. Этого события Курт ждал всю свою жизнь, ведь выход Bleach так не праздновался. Приглашения гласили: «Не думайте о трискаидекафобии[146], это Nirvana»[147]. Фобия относилась к страху перед пятницей, тринадцатым, но что было действительно страшно, так это то, насколько клуб был переполнен музыкантами, музыкальными журналистами и влиятельными фигурами сцены.

Это был шанс Курта, наконец-то покорившего Сиэтл, погреться в лучах славы, но ему, казалось, было не по себе от такого внимания. В этот день, как и во многие последующие, у него сложилось впечатление, что он предпочел бы быть где угодно, нежели продвигать свою пластинку. Будучи мальчиком, выросшим в центре внимания своей семьи, но потерявшим это во взрослом возрасте, он с подозрением относился к перемене судьбы. На вечеринке Курт сидел в фотокабинке, присутствуя физически, но скрытый от посторонних глаз тканевой занавеской.

Группа тайком пронесла с собой полгаллона Jim Bean, что было нарушением Вашингтонского закона о спиртном. Но, прежде чем какой-нибудь инспектор по алкоголю смог их арестовать, разразился хаос. Курт начал бросать в Криста заправку для салата, и началось обкидывание едой. Вышибала схватил нарушителей и выгнал их вон, даже не подозревая, что вышвырнул именно тех троих, ради которых и устраивалась эта вечеринка. Прежде чем Сьюзи Теннант из DGC смогла все уладить, Криста пришлось удерживать от потасовки с вышибалой. «Мы смеялись, – вспоминал Крист, – говоря: «О боже, нас только что выгнали с нашей собственной вечеринки в честь выпуска пластинки!» Некоторое время музыканты стояли в переулке за клубом и разговаривали через окно со своими друзьями. Внутри вечеринка все еще кипела, и большинство присутствующих даже не заметили, что почетных гостей прогнали.

Празднование возобновилось в лофте у друга, пока Курт не выстрелил из огнетушителя и всех не пришлось эвакуировать. Затем они перебрались в дом Сьюзи Теннант, где разрушения продолжались до рассвета. У Сьюзи на стене висела золотая пластинка группы Nelson. Курт снял диск, назвав его «оскорблением человечества», намазал губной помадой и сунул в микроволновку на разморозку. Вечер закончился тем, что Курт примерил одно из платьев Сьюзи, накрасился и разгуливал по дому в женской одежде. «Из Курта вышла очень красивая женщина, – вспоминала Сьюзи. – У меня было одно платье, мое любимое платье «Холли Хобби» (Holly Hobby), и Курт выглядел в нем даже лучше, чем я, и лучше любого, кого я когда-либо в нем видела».

Курт, как и многие другие участники вечеринки, провел эту ночь у Сьюзи. Он заснул под плакатом Патти Смит, одетый в это платье. Проснувшись на следующее утро, он объявил, что они с Диланом собираются провести весь день, протыкая дырки в ростбифе. «После того как мы проткнем его к чертовой матери, мы его съедим», – сказал Курт. Узнав, как дойти до супермаркета, он ушел.

Два дня спустя Nirvana выступала в магазине Beehive Records. DGC ожидали около 50 посетителей, но когда к двум часам дня более 200 ребят выстроились в очередь на мероприятие, которое должно было начаться в семь, до них начало доходить, что, возможно, популярность группы была больше, чем казалось изначально. Курт решил, что вместо того чтобы просто подписывать альбомы и пожимать людям руки – обычное дело в магазине, – Nirvana будет играть. Когда в тот день он увидел очередь в магазин, впервые в ответ на свою популярность от него услышали фразу: «Твою ж мать». Группа удалилась в Blue Moon Tavern и начала пить, но когда они выглянули в окно и увидели десятки фанатов, таращившихся на них, то почувствовали себя так, словно попали в фильм «Вечер трудного дня»[148]. Когда шоу началось, Beehive был настолько переполнен, что ребята стояли на стойках с альбомами, и, чтобы защитить стеклянные витрины магазина выстроили перед ними заградительный барьер. Nirvana отыграла 45-минутный сет на территории магазина, пока толпа не начала врезаться в группу, как на митинге для поднятия духа в клипе Smells Like Teen Spirit.

Курт был сбит с толку тем, насколько все это серьезно. Вглядевшись в толпу, он увидел половину музыкальной сцены Сиэтла и десятки своих друзей. Больше всего Курта заставляло нервничать то, что две его бывшие девушки – Тоби и Трейси – танцевали там под его песни. Даже эти близкие люди теперь были частью аудитории, которой он был вынужден служить. В магазине продавались первые экземпляры Nevermind, тем фанатам, у кого была возможность купить их, и они быстро распродались. «Люди срывали плакаты со стен, – вспоминал менеджер магазина Джейми Браун, – просто для того, чтобы у них был листок бумаги для автографа Курта». Курт изумленно качал головой.

Он вернулся на стоянку, чтобы покурить и немного отдохнуть. Но день стал еще более странным, когда Курт увидел двух своих старых школьных товарищей из Монтесано, Скотта Кокли и Рика Миллера, держащих в руках копии Sliver. В тот день Курт дал сотни автографов, но ни один из них не вызвал у него такого сюрреалистического чувства, как подпись на сингле о его бабушке и дедушке для двух парней из города, где жили его старики. Они поговорили о своих общих друзьях из гавани, и этот разговор заставил Курта погрузиться в меланхолию. Кокли и Миллер были напоминанием о прошлом, которое, как думал Курт, он оставил позади. «Ты часто приезжаешь в гавань?» – спросил Кокли. «Не очень», – ответил Курт. И Кокли, и Миллер пришли в замешательство, когда, взглянув на свои подписи, заметили, что Курт подписал их: «Курдт».

Позже Курт вспоминал этот разговор как один из первых моментов, когда он понял, что знаменит. И все же, вместо того чтобы успокоить его, это осознание вызвало нечто похожее на панику. Курт всегда мечтал стать знаменитым, а когда учился в школе в Монте, то обещал одноклассникам, что когда-нибудь станет знаменитым. А настоящая кульминация мечтаний Курта сильно его расстроила. Крист вспоминал это бесплатное шоу в музыкальном магазине за неделю до официальной даты выхода альбома как поворотный момент в жизни Курта. «После этого что-то произошло, – сказал Крист. – Мы больше не были прежней группой. Курт, он просто как бы отдалился. Происходило слишком много чего личного. Все стало сложнее. Все оказалось больше, чем мы ожидали».

Дело было не в том, что аудитория Beehive была более навязчивой, чем большинство других. На самом деле, как обнаружила группа, когда начался их тур, сиэтлская публика была потише по сравнению с тем, что они встречали в других местах. Тур был запланирован еще до того, как альбом стал популярен, поэтому большинство помещений были крошечными, что привело к тому, что сотни, если не тысячи поклонников жаждали достать билет, который достать было невозможно. Каждое представление превращалось в цирк. Когда 22 сентября они приехали в Бостон, в этот редкий свободный вечер Курт с нетерпением ждал встречи с Melvins. И все же, когда он попытался уговорить швейцара пропустить его в клуб, оказалось, что тот ничего не слышал о Nirvana. Мэри Лу Лорд, бостонская певица и автор песен, которая стояла у двери, прощебетала, что она слышала о Nirvana и они будут играть следующим вечером. Это не убедило швейцара, и Курту пришлось заплатить за вход.

Оказавшись внутри, Курт обратил свое внимание на Лорд, а не на старых друзей. Когда Лорд сказала, что она – музыкант и играет в подземных переходах, он спросил о ее любимых группах. Она перечислила The Pastels, The Vaselines, Дэниела Джонстона и Teenage Fanclub. «Гонишь, – ответил Курт. – Это мои любимые группы, в таком же порядке!» Он заставил Лорд назвать песни каждого исполнителя, чтобы убедиться, что она не пошутила. Они проговорили несколько часов, и Лорд подвезла его на руле своего велосипеда. Они проговорили всю ночь, а на следующий день Курт отправился к ней домой, где увидел висевшую на стене фотографию Лестера Бэнгса. Он попросил Лорд что-нибудь сыграть и спеть, и когда она исполнила две мелодии из еще не вышедшего Nevermind, он почувствовал, что околдован этой розовощекой девушкой из Салема, штат Массачусетс.

Пока они бродили по Бостону, рассказы о жизни Курта хлынули из него потоком. Он рассказал Лорд о том, как его отец однажды пнул собаку, о том, каким несчастным он рос в своей семье, и о Тоби. Если одним из главных правил флирта было никогда не говорить о своей бывшей девушке с потенциальной будущей, то Курт нарушил это правило. Он сказал Лорд, что Тоби «потрясающая», но что она «настоящая сердцеедка». Курт признался, что так и не забыл ее.

Он также рассказал Лорд, как был восхищен восточной религией, называемой джайнизмом. Курт видел документальный фильм в ночной телепрограмме, который очаровал его, потому что на официальном джайнском флаге была изображена оригинальная версия свастики. С тех пор он прочел все, что смог найти о джайнах, которые почитали животных как святых. «Курт говорил мне, – вспоминала Лорд, – что у них есть больницы для голубей, и сказал, что хочет уйти к ним. Он планировал сделать большую карьеру, и когда все будет сделано, уйти и присоединиться к джайнам». Одной из концепций джайнизма, которая больше всего заинтересовала Курта, было их видение загробной жизни. Джайнизм проповедовал вселенную, которая была чередой наслоений рая и ада. «Каждый день, – сказал Курт Лорд, – мы все проходим через рай, и все мы проходим через ад».

Пока они шли по бостонскому Бэк-Бэю[149], Курт никак не мог угнаться за Лорд. «Он был похож на старика, – заметила она. – Ему было всего 24 года, но усталость ощущалась в нем гораздо сильнее, чем должна была в его годы». Он сказал Лорд, что некоторые наркотики помогают унять боль в животе. Она не употребляла наркотики и не стала расспрашивать подробностей, но через полчаса Курт вернулся к этой теме и спросил, пробовала ли она когда-нибудь наркотики. «Я даже слышать не хочу, как ты говоришь об этом дерьме», – сказала Лорд, прерывая разговор.

В тот вечер они отправились в Axis, где Nirvana выступала в программе со Smashing Pumpkins. Когда Курт и Лорд подошли к клубу, он схватил ее гитару и взял за руку. «Я уверена, что люди в очереди думали: “Это Курт с той придурковатой девушкой из подземки”, – сказала Лорд. – Я бывала там много лет, и все меня знали и, наверное, думали, что я ужасна. Но вот я иду по улице, держась за руки, с Куртом Кобейном».

На следующий день, 24 сентября, Nevermind официально поступил в продажу. Съемочная группа MTV сняла короткий новостной ролик о Кристе, играющем в Твистер в нижнем белье и покрытом кондитерским жиром Crisco. Курт пропустил большую часть интервью и рекламных акций, назначенных DGC, и вместо этого провел весь день с Лорд. Когда Марк Кейтс из DGC повел Новоселича и Грола в Newbury Comics, самый крутой музыкальный магазин Бостона, они увидели длинную очередь. «Это было потрясающе, – вспоминал Кейтс. – Около тысячи ребят пытались купить эту пластинку».

Потребовалось две недели, чтобы Nevermind отметился в Billboard Top 200, но, попав в чарты, альбом занял 144-е место. На второй неделе он поднялся до 109-го, на третьей – до 65-го, а уже через четыре недели, второго ноября, – до 35-го, со скоростью света. Немногие группы так быстро поднимались в Топ-40 со своими дебютами. Nevermind оказался бы еще выше, если бы DGC были более подготовлены к этому. Из-за их скромных ожиданий лейбл первоначально напечатал только 46 251 экземпляр. В течение нескольких недель пластинка уже была распродана.

Обычно быстрый рост в чартах объясняется хорошо организованными рекламными кампаниями, подкрепленными маркетинговой мощью, но Nevermind достиг своего раннего успеха и без такой помощи. В течение первых нескольких недель пластинке практически не оказывало помощи радио, за исключением нескольких избранных городов. Когда промоутеры DGC попытались убедить радиоведущих проигрывать Teen Spirit, они изначально столкнулись с сопротивлением. «Люди на рок-радио, даже в Сиэтле, говорили мне: «Мы не можем это крутить. Я не могу понять, что говорит этот парень», – вспоминает Сьюзи Теннант из DGC. Большинство станций, которые добавили этот сингл, планировали включать его поздно вечером, думая, что он «слишком агрессивен», чтобы ставить его в течение дня.

Но радиоведущие обратили внимание на количество слушателей, которые звонили с просьбами поставить Teen Spirit. Когда сиэтлский KNDD провел исследование Smells Like Teen Spirit, песня получила самый высокий положительный отклик, который когда-либо регистрировался в опросах. «Когда исследуется такая песня, – заметил Марко Коллинз из KNDD, – мы говорим о воспроизведении этого трека через телефонную линию, и люди слышат только пятнадцатисекундный отрывок. Попробуйте представить, каково было впервые услышать Teen Spirit по телефону».

Внутри MTV этот клип вызвал большой ажиотаж, когда его отсматривали в конце сентября. Эми Финнерти, 22-летняя радиоведущая, так сильно переживала из-за ситуации с этим клипом, что объявила: если канал не будет воспроизводить его, то MTV не то место, где она хотела бы работать. После жарких дебатов клип был добавлен в специальное шоу «120 минут» (120 Minutes). Он вошел в регулярную ротацию в ноябре как один из первых видеороликов Buzz Bin.

Впервые Курт увидел себя по телевизору в Нью-Йорке через несколько дней после бостонских шоу. Он остановился в отеле Roger Smith, и Мэри Лу Лорд находилась в его номере. Когда на экране в «120 минутах» появился их клип, Курт позвонил матери. «А вот и я, – радостно сказал он. – Опять я, – повторил он, когда через десять секунд появился снова. – И снова я». Он продолжал игриво объявлять об этом каждый раз, когда видел себя по телевизору, как будто его присутствие было сюрпризом.

В тот день Nirvana играла редкую акустику в магазине Tower Records. Во время короткого выступления Курт вытащил печенье Oreo из пакета с продуктами, который принес один из фанатов, и запил их молоком, которое он также стащил из пакета. В тот же вечер они сыграли аншлаговое шоу в Marquee Club, за которым последовала вечеринка в доме Эми Финнерти с MTV. Слух о празднике просочился в клубную аудиторию, и многие явились без приглашения. Курт улизнул с вечеринки вместе с Финнерти и Лорд и направился в бар напротив. «Здесь самый лучший музыкальный автомат, который я когда-либо видел», – заявил Курт, хотя в аппарате звучали только диско-мелодии. Курт встал и начал танцевать. Это был один из немногих случаев за всю его жизнь, возможно, в честь официального выхода Nevermind.

После Нью-Йорка темпы гастролей ускорялись, как и слава Nirvana. Как сингл, так и клип Teen Spirit взлетели вверх в чартах, каждое шоу было аншлаговым, и появились признаки бóльшей мании. Курт поддерживал связь с Лорд по телефону и рассказал о ней звукорежиссеру Крейгу Монтгомери как о «своей девушке». Через две недели после Нью-Йорка она приехала в Огайо и обнаружила, что Курт в полном отчаянии. Он сидел на бильярдном столе, пиная его ногами и ругаясь. «Что не так?» – спросила она. «Все, – ответил он. – Никто не может правильно настроить этот чертов звук. Это полный отстой. Я занимаюсь этим чертовски долго. И шоу, блядь, отстой. Я совсем себя не слышал». Привыкшая петь в метро за четвертаки, она сказала Курту, что рада его успеху, но не смогла его приободрить. «Я устал от этого чертового дерьма, от этих гребаных проблем», – объявил он. Лорд не знала, что Курт страдал от наркотической ломки. Это была страшная тайна, которую он не раскрыл ни ей, ни своим товарищам по группе. Она поехала с ними еще на два концерта, но утром 12 октября уехала из Детройта, чтобы вернуться на свою работу в музыкальном магазине в Бостоне. Курт и группа отправились в Чикаго на шоу в Metro. Тем же утром 12 октября Кортни Лав села на самолет в Лос-Анджелесе и полетела в Чикаго навестить Билли Коргана. У Лав и Коргана были бурные отношения. Ее больше очаровывали любовные письма, которые он писал, чем его реальное присутствие. Когда она пришла к Коргану, то неожиданно обнаружила его с другой девушкой. Поднялся шум, и Кортни бросилась бежать.

Последние 10 долларов она потратила на такси до Metro, где с удивлением обнаружила Nirvana в качестве выступающих. Уговорив швейцара ее пропустить, Кортни позвонила Коргану из телефона-автомата: в более поздних рассказах она утверждала, что звонок был сделан для того, чтобы убедиться, что она полностью порвала с Билли, прежде чем начать романтическую связь с Куртом. Корган сказал, что не может ее видеть, и она бросила трубку.

Все признаки сексуального влечения Кортни и Курта присутствовали на предыдущих встречах, не было лишь удобного случая. Она видела последние пятнадцать минут выступления Nirvana, когда Курт разбивал ударную установку, и все время задавалась вопросом: «Что же так разозлило этого парня?» Он был для нее загадкой, и Кортни тянуло к необъяснимому. Она была не единственной женщиной, попавшей под эти чары. Как заметила Кэрри Монтгомери: «Курт заставлял женщин хотеть заботиться и защищать его. В этом состоял его парадокс, потому что он мог быть жестоким и очень сильным, но в то же время казался слабым и нежным».

После шоу Кортни отправилась на вечеринку за кулисами, где пошла прямо к Курту. «Я видел, как она прошла через зал и села к нему на колени», – вспоминал менеджер Дэнни Голдберг. Курт был рад ее видеть и особенно обрадовался, когда она попросила разрешения остановиться в его отеле. Если ошибка Курта была в том, что он признавался в прошлых романтических связях, то Кортни в этом отношении ему не уступала. Она рассказала Курту всю свою печальную историю о ссоре с Корганом. Пока они беседовали, Курт вспомнил описание «самой крутой девушки в мире», которое дал ей после того долгого разговора в Лос-Анджелесе пять месяцев назад. Они вместе вышли из клуба и пошли вдоль озера Мичиган, в конце концов дойдя до гостиницы Days Inn.

Секс, как позже описывал его своим друзьям Курт, был потрясающим. Он сказал Кортни, что может пересчитать своих предыдущих любовниц по пальцам одной руки. Она была шокирована этим фактом, как и всем остальным, что он говорил. Кортни пришла из мира Сансет-Стрип[150], где секс предлагался так же небрежно, как предложение подвезти домой после концерта. Кортни также была удивлена, увидев, что Курт носил брифы[151] в полоску, как у зебры, вместо нижнего белья. «Ты должен купить себе семейные трусы», – сказала она ему.

Но их связь, даже в этой постсексуальной истоме, была явно больше, чем просто сексуальной. Это была эмоциональная связь, которую никто из их друзей или товарищей по группе не понимал. По иронии судьбы, доверенные лица Курта думали, что он увлекся ею не от хорошей жизни. Друзья Кортни чувствовали то же самое по поводу того, что она встречается с ним. В их личных историях было что-то схожее. Когда Кортни рассказывала о детстве, которое представляло собой пренебрежение, шатание между разведенными родителями и драки в школе, в этой истории Курт узнал и себя. Когда он рассказывал ей истории своей юности, в тот момент ставшие мифами за пределами простого преувеличения, Кортни была первой женщиной в его жизни, которая ответила: «Могу рассказать кое-что покруче». Это стало похожим на игру в «Чье детство было хуже?», но в их союзе Курт чувствовал, что его жизнь была нормальной.

Как и любой другой человек, Курт больше всего ждал от партнера безоговорочной любви, но в ту ночь в гостинице Days Inn он обнаружил в Кортни еще кое-что, ускользавшее от него в других отношениях. Понимание. Он чувствовал, что Кортни прекрасно знакома с дерьмом, через которое он прошел. Мэри Лу Лорд любила Vaselines, но никогда не жила в картонной коробке. Трейси, несмотря на всю ее непоколебимую любовь к Курту, всегда принималась своей семьей, даже когда делала что-то настолько сумасшедшее, как, например, свидания с панк-рокером из Абердина. Курт перепробовал все, чтобы заставить Тоби полюбить его, но их пути были настолько разными, что он даже не мог заставить ее понять его кошмары, не говоря уже о причине, по которой он принимал наркотики. Но Кортни знала желеобразный привкус остатков правительственного сыра, выдаваемого на продовольственные талоны. Она знала, каково это – ездить в фургоне и бороться за деньги на бензин. И за время своей работы стриптизершей в Jumbo’s Clown Room она пришла к пониманию деградации того сорта, который мало кому нравился. Позже они оба шутили, что их связь возникла из-за наркотиков – и она, безусловно, включала в себя наркотики, – но первоначальное влечение было чем-то гораздо более глубоким, чем общее желание убежать от реальности. Кортни Лав, как и Курту Кобейну, было от чего бежать.

На следующее утро они расстались, Курт продолжил тур, а Кортни отправилась обратно в Лос-Анджелес. В течение следующей недели они обменивались факсами и телефонными звонками и вскоре стали общаться каждый день. Несмотря на успех Nirvana, Курт не был счастлив в дороге и постоянно жаловался на состояние их фургона, клубов «крысиных дыр», а парни из студенческих братств, которые теперь приходили на их шоу после просмотра видео на MTV, стали его новым недовольством. Некоторые в стане Nirvana поначалу с энтузиазмом приветствовали увлечение Кортни Куртом, по крайней мере, ему было с кем поговорить (с Новоселичем и Гролом он общался все реже и реже).

В Далласе 19 октября Курт снова дошел до состояния нервного срыва, на этот раз прямо на сцене. Шоу было обречено с самого начала, потому что на него было продано больше билетов, чем планировалось, и зрители высыпали на сцену. Расстроенный, Курт разрушил консоль монитора, ударив по ней гитарой. Когда через несколько минут он нырнул в толпу, вышибала по имени Тернер Ван Бларкам попытался помочь ему вернуться на сцену, что Курт ошибочно расценил как акт агрессии. Он ответил тем, что ударил Ван Бларкама грифом гитары по голове, да так сильно, что у того потекла кровь. Это был удар, который легко мог бы убить человека поменьше. Он лишь оглушил Ван Бларкама, который ударил Курта по голове и пнул, когда певец убегал. Публика начала бунтовать. Курт спрятался в шкафу наверху, пока промоутер Джефф Лайлс не убедил его, что Ван Бларкам попал в больницу и больше не сможет причинить ему никакого вреда. «Я знаю, что в тот вечер он выпил тонну сиропа от кашля», – объяснил Лайлс. Курт, наконец, появился и завершил выступление.

Но на этом все не закончилось. После концерта Лайлсу удалось усадить группу в ожидавшее их такси, которое вернулось почти сразу после того, как уехало: никто из музыкантов не знал, в каком отеле они остановились. Как только такси вернулось, вернулся и Ван Бларкам с окровавленной повязкой на голове. Он ударил кулаком по стеклу такси, когда водитель отчаянно старался отъехать. Такси скрылось, но, когда они отъехали, никто так и не вспомнил адреса отеля, а члены Nirvana сидели на заднем сиденье, покрытые битым стеклом. Это был не единичный случай. Тур-менеджеру группы вскоре пришлось выплачивать тысячи долларов каждую неделю, чтобы покрыть ущерб, причиненный группой.

Неделю спустя Курт воссоединился с Кортни на благотворительном вечере в Лос-Анджелесе. За кулисами они казались очень похожими друг на друга, и многие отмечали, что из них получилась бы идеальная рок-н-ролльная пара. Однако позже вечером, за закрытыми дверями, их отношения приняли более деструктивный характер. Впервые Курт заговорил об употреблении наркотиков. Кортни немного помолчала, но вскоре согласилась. Они купили наркотики, отправились в его отель Beverly Garland, приготовили наркотики, и Курт сделал ей укол. Кортни сама не могла справиться с иглой, поэтому Курт, бывший иглофоб, справлялся за них обоих. Будучи под кайфом, они пошли гулять и наткнулись на мертвую птицу. Курт оторвал у нее три перышка и передал одно Кортни, держа в руке два других. «Это для тебя, это для меня, – сказал он. А потом, держа в руке третье перо, добавил: – А это для нашего ребенка, который у нас будет». Она рассмеялась и позже вспомнила, что именно в этот момент впервые влюбилась в него.

Но у Курта уже была еще одна возлюбленная. К осени наркотик стал частью постоянной ежедневной привычки. За несколько месяцев до знакомства с Кортни он «решил» стать «наркоманом», так он писал в своем дневнике. Позже для программы лечения, которую он проходил, Курт подробно описал всю свою историю с наркотиками. Начиналась она так:

Когда я вернулся из нашего второго европейского тура с Sonic Youth, я решил употреблять наркотики ежедневно из-за продолжающейся болезни желудка, которой я страдал в течение последних пяти лет, и это практически довело меня до того, что я даже хотел покончить с собой. В течение пяти лет, каждый день моей жизни, каждый раз, когда я проглатывал кусок пищи, я испытывал мучительную, жгучую, тошнотворную боль в верхней части желудка. Боль стала еще сильнее во время гастролей, из-за отсутствия правильного и регулярного питания и диеты. С самого начала этой болезни я провел десять гастроинтестинальных процедур верхнего и нижнего отделов желудочно-кишечного тракта, которые выявили воспаленное раздражение в одном и том же месте. Я консультировался с 15 различными врачами и попробовал около 50 различных видов лечения язвы. Единственная вещь, которая мне помогла, – это тяжелые опиаты. Было много случаев, когда я оказывался буквально недееспособным, неделями лежал в постели, блевал и умирал от голода. Поэтому я решил, что если я и так чувствую себя наркоманом, то вполне могу им стать.

Необычным в рассказе Курта о его путешествии в зависимость было осознание выбора, который он сделал. Он писал о своей зависимости как о «решении», принятом из-за суицидальных мыслей, возникших у него на фоне хронической боли в животе. Полноценная зависимость Курта началась в первой половине сентября 1991 года, в месяц выхода Nevermind.

Кортни и сама боролась с наркоманией в 1989 году, когда на рок-сцене Лос-Анджелеса наркотики были в моде. Она использовала 12-шаговые группы и буддистское пение, чтобы избавиться от этой привычки. Но к октябрю 1991 года ее воздержанность стала довольно сомнительной, и это стало главной причиной, по которой друзья, такие как Дженнифер Финч, предупреждали ее держаться подальше от Курта. Проблемы Лав с наркотиками отличались от проблем Курта. Сам факт того, что она не переносила инъекций, был препятствием для ежедневного употребления. Но поскольку Кортни и раньше боролась с наркотиками, многие в рок-сообществе судачили, будто это именно она подсадила Курта на иглу, хотя, по сути, все было наоборот. «Люди обвиняют Кортни в том, что она подсадила Курта на наркотики, но это неправда, – заявил Крист. – Он принимал их еще до того, как познакомился с ней. Кортни не подсаживала Курта на наркотики».

После их первой ночи совместного приема наркотиков Курт пришел следующим вечером и снова хотел кайфануть. «У меня было правило не принимать наркотики две ночи подряд, – вспоминала Кортни, – в этом не было ничего хорошего. И я сказала: “Нет, этого не будет”. И он ушел».

На третью ночь Курт позвонил ей, рыдая, и спросил, может ли она приехать. Когда Кортни приехала в отель, то обнаружила Курта неудержимо дрожащим. У него был срыв. «Мне пришлось вести его в ванну, – вспоминала она. – Курт собирался стать знаменитым, и это пугало его. И он был очень худым и тощим. Мне пришлось поднять Курта на руки, потому что он был очень слаб. Он не принимал наркотики. Он обиделся, потому что я не согласилась уколоться вместе с ним». В тот вечер Кортни снова принимала наркотики вместе с Куртом. «Я не говорю, что это была его вина, это был выбор, который я сделала сама. Я подумала: “Пожалуй, я еще вернусь к этому”».

Поскольку Nirvana продолжила тур Nevermind, продажи пластинок росли в геометрической прогрессии. Каждое утро по мере продвижения по Западному побережью они слушали новый отчет о последних данных. Альбом разошелся тиражом 100 000 экземпляров в Сан-Диего, 200 000 – в Лос-Анджелесе, а к утру, когда они приехали в Сиэтл на хэллоуинское шоу, он стал золотым и разошелся тиражом в полмиллиона экземпляров. Чуть больше месяца назад Курт уничтожил золотой диск Nelson в микроволновке. А скоро у него будет свой собственный.

Но, несмотря на всеобщее внимание и растущую славу, в тот день у Курта были другие неотложные дела. У него закончились носки. Они с Кэрри Монтгомери прошли от театра до «Бон-Марше». В универмаге Курт выбрал несколько пар нижнего белья (теперь это были семейные трусы) и носки (белые). Когда он принес свои покупки к прилавку, разыгралась сцена, достойная пьесы Сэмюэля Беккета. «Курт начал снимать ботинки и носки, чтобы достать оставшиеся деньги, – вспоминала Кэрри. – У него в ботинке были смятые купюры. Он буквально вываливает свой ботинок на прилавок в «Бон», и продавец смотрит на него, как на сумасшедшего. Таким вот раздражающим, старым, грубым способом он начинает разворачивать эти купюры. Ему потребовалась целая вечность, чтобы их пересчитать. Пришлось залезть в другой карман, чтобы найти еще. На прилавке рядом с его деньгами лежала большая куча ворса. Продавец в костюме смотрел на Курта, как на бездомного». Несмотря на свою золотую пластинку, Курт все еще был бездомным – жил в отелях или с друзьями, такими как Кэрри, когда группа не гастролировала.

Это вечернее шоу было для Курта как в тумане: съемочная группа, внимание прессы, радиореклама, его семья и друзья за кулисами, и казалось, что, куда бы он ни повернулся, кто-то постоянно о чем-то его просил. Курт сам усложнил ситуацию: он пригласил Bikini Kill открыть шоу, так что Тоби была рядом, плюс он убедил Йена Диксона и Никки МакКлюр выступить в качестве танцоров гоу-гоу в костюмах на все тело – его имя было «Девочка», а ее – «Мальчик». Когда операторы постоянно отталкивали танцоров Курта с дороги, он был расстроен, и это отразилось на его выступлении. «Эти ребята уже богаты и знамениты, но они все еще представляют собой чистую квинтэссенцию того, что значит быть неудовлетворенным жизнью», – говорилось в Rocket.

«Он был похож на старика, – заметила Лорд. – Ему было всего 24 года, но усталость ощущалась в нем гораздо сильнее, чем должна была в его годы».

После шоу Курт выглядел потрясенным. «Он напомнил мне кота в клетке», – заметил фотограф Даррел Уэстморленд. Когда Уэстморленд захотел сделать фото Курта с его сестрой Ким, в момент щелчка затвора Курт дернул ее за волосы. «Он был очень зол и вел себя как придурок», – вспоминала Ким.

Но самые странные моменты дня были зарезервированы – как в магазине Beehive – для пары призраков, от которых Курт не мог убежать. Позже вечером он тусовался с Тоби, и в конце концов она уснула на полу его гостиничного номера. Она была не единственной в его комнате. Как всегда, там находилось полдюжины друзей, которым нужно было где-то переночевать. И не было никакой иронии в том, что Тоби спала на полу его комнаты в тот день, когда было продано полмиллиона копий альбома, который якобы был о том, что она его не любит.

А после выступления Курт столкнулся с еще одним знакомым лицом из гавани. Там, у служебного входа, покуривая вместе с Мэттом Лукином, стоял Стив Шиллингер, когда-то один из самых близких друзей Курта и член семьи, которая приютила его, когда он спал в картонной коробке. Шиллингер произнес слова, которые теперь были мучительно очевидны для Курта, как бы он ни старался отрицать их: «Теперь ты очень знаменит, Кобейн. Тебя показывают по телевизору примерно каждые три часа».

«Я на самом деле не заметил этого», – сказал Курт, делая паузу на мгновение, чтобы найти классическую реплику Цеплялы, которая обезвредила бы это состояние славы, как будто словами можно было остановить что-то, что теперь было неудержимо. «Я не знаю об этом, – ответил Курт юношеским голосом. – В машине, в которой я живу, нет телевизора».

Глава 16

Чисти зубы

Сиэтл, Вашингтон

Октябрь 1991 – январь 1992

Пожалуйста, не забывай есть овощи или чистить зубы.

– Из письма мамы Курта Aberdeen Daily World

Настоящее ухаживание Курта за Кортни началось в ноябре 1991 года, когда Nirvana начала еще одно турне по Европе, а Hole последовали за ними через две недели, играя на многих из тех же самых площадок. Влюбленные каждый вечер разговаривали по телефону, посылали факсы или оставляли загадочные сообщения на стенах гримерных. Их личная шутка заключалась в том, что когда Курт звонил ей, то притворялся фанк-рокером Ленни Кравицем. Когда звонила Кортни, она завляла, что она – бывшая жена Кравица, актриса из «Шоу Косби» (Cosby Show) Лиза Боне. Это привело к большой путанице для ночных администраторов отелей, которые могли бы немедленно подсунуть определенный факс под дверь номера, в котором, как они прекрасно знали, Ленни Кравиц не останавливался. «Именно тогда мы начали по-настоящему влюбляться – по телефону, – сказал Курт Майклу Азерраду. – Мы звонили друг другу почти каждый вечер и посылали факсы через день. Я наговорил по телефону на 3000 долларов».

И все же, пока развивалась эта любовная интрижка по факсу, у Курта оставались незаконченные дела, улаживать которые ему всегда плохо удавалось. После того, как Nirvana закончила свое первое британское шоу в Бристоле, он был поражен, обнаружив за кулисами Мэри Лу Лорд. Она прилетела, чтобы удивить его, и сделала это с апломбом[152]. С этого момента она поняла, что что-то не так: он стал другим, и дело было не только в степени его известности, хотя это тоже резко отличалось от того, что было всего месяц назад. За месяц до этого, в Бостоне, Курт мог спокойно гулять. А теперь каждую минуту кто-то дергал его за рукав. В какой-то момент представитель звукозаписывающей компании поймал Курта, чтобы объявить: «Мы продали 50 000 копий на этой неделе». Для Соединенного Королевства это была замечательная статистика, но Курт ответил озадаченным взглядом: должен ли он что-то с этим сделать?

На следующий день Лорд спросила: «Ты встретил кого-то еще?» «Я просто устал», – солгал Курт. Она списала это на его желудок, на который Курт так славно жаловался, утверждая, что он болит сильнее, чем когда-либо. В тот вечер, в три часа ночи, в его комнате зазвонил телефон: звонила Кортни, но Курт так и не сказал об этом. Один диджей сказал Кортни, что «девушкой» Курта является Мэри Лу Лорд. «Девушка Курта? – крикнула Кортни в ответ, чуть не плача. – Я – девушка Курта». Первое, что сказала Кортни по телефону, это: «Кто такая Мэри Лу Лорд и почему люди говорят, что она твоя девушка?» Голос Кортни вился вокруг имени Лорд, как будто это был особо опасный паразит. Курт старался отрицать, что у него были отношения с Мэри Лу, не упоминая ее имени напрямую, поскольку в момент этого разговора она была в четырех футах от него. Лав недвусмысленно сказала Курту, что если она еще когда-нибудь услышит о какой-то Мэри Лу Лорд, то между ними все будет кончено. На следующее утро Курт холодно осведомился у Лорд, как она доберется до Лондона. Лорд поняла, что, задавая этот вопрос, он как бы объявляет, что между ними больше не будет ничего.

Днем позже Лорд смотрела телевизионную программу под названием The Word, в которой было отлично разрекламированное выступление Nirvana. Прежде чем сыграть сокращенную 90-секундную версию Teen Spirit, Курт схватил микрофон и сухим монотонным голосом, который звучал так, словно он заказывал обед, произнес: «Я просто хочу, чтобы все в этом зале знали, что Кортни Лав из поп-группы Hole – лучшая трахальщица в мире». Он прекрасно знал, что его слова выходили далеко за пределы зала. Многомиллионная аудитория британского телевидения ахнула, а громче всех – Мэри Лу Лорд, которая была вне себя.

Курт уже был предметом широкого освещения в средствах массовой информации в Великобритании, но это декларативное заявление привлекло к нему больше внимания, чем все, что он произнес за всю историю своей карьеры. С тех пор, как Джон Леннон утверждал, что Beatles популярнее, чем Иисус Христос, ни одна рок-звезда так не возмущала британскую общественность. Курт вовсе не собирался опозорить себя. Он просто выбрал это телевизионное шоу, чтобы сказать Лорд, что все кончено, и поклясться в своей любви к Кортни. Его обзор сексуальных способностей Лав достиг того, чего он, безусловно, не собирался делать. Это переместило его с первой полосы музыкальных еженедельников на первую полосу ежедневных таблоидов. В сочетании с феноменальными продажами Nevermind то, что он говорил, теперь превращалось в новость. Он одновременно и принимал такой поворот событий, и проклинал его, в зависимости от того, шло ли это ему на пользу.

Три недели спустя, 28 ноября, в день, когда продажи Nevermind достигли миллиона копий в США, группа появилась на другом высокорейтинговом британском телешоу, Top of the Pops. Продюсеры настояли на том, чтобы Nirvana сыграла Teen Spirit, и программа требовала, чтобы исполнители пели живой вокал под бэк-трек – просто шаг вперед от фонограммы. Курт вместе с Новоселичем и Гролом вынашивал план, как превратить их выступление в посмешище. Пока звучал бэк-трек, Курт пел в замедленной, почти вегасской лаунж-манере. Курт позже утверждал, что пытался звучать, как Моррисси[153].

Продюсеры были в ярости, но Nirvana избежала обрушения на себя их гнева, быстро отправившись на концерт в Шеффилд. Когда они уезжали, Курт впервые за весь день улыбнулся. «Он был очень рад, – заметил Алекс МакЛеод. – Без сомнений, они были самым значительным событием, происходящим в музыке. И Курт этим пользовался. Он знал, что у него есть сила».

Если дерзость была эпизодическим пороком Курта, то вокруг Кортни она вращалась ежедневно. В этом была небольшая доля его обожания к ней. Она входила в большинство общественных мест со всей грацией росомахи, брошенной в курятник, и в то же время умела быть остроумной и забавной. Даже те члены команды и организации Nirvana, кому она не нравилась, а таких было немало, находили ее забавной. По натуре Курт был вуайеристом[154] и ничего так не любил, как создавать суматоху, а затем сидеть и смотреть, как она разворачивается. Но когда Кортни находилась в комнате, особенно за кулисами, люди просто не могли отвести от нее взгляда, в том числе и Курт. Мало кто был настолько глуп, чтобы втянуть Кортни в словесную игру, а те, кто это все-таки делал, понимал, что она может саркастически высмеять даже самого остроумного противника. Курту нравилось быть плохим мальчиком, и поэтому он нуждался в плохой девочке. Он знал, что в лучшем случае Кортни будет всего лишь темным персонажем, и любил ее за это еще больше. «Он выпускал часть своей агрессии через нее, – объясняла Кэролайн Рю, барабанщица Hole. – Ему это нравилось, опосредованно, потому что ему не хватало смелости сделать это самому. Курт хотел, чтобы она была его рупором. Он был пассивно-агрессивным». Лав, со своей стороны, была просто агрессивной, из-за чего получила много безжалостной критики в мире панк-рока, в котором, несмотря на заявления о равенстве, все еще доминировали мужчины и определяли роли для того, как должны были вести себя даже свободные женщины. Когда Кортни связалась с Куртом, пресса обвинила ее в том, что она прицепилась к восходящей звезде. И хотя это обвинение было по существу верным, сплетники не заметили того факта, что ранние рецензии Hole были такими же яркими, как и у Nirvana. Курт был более знаменит, чем Кортни, в ноябре 1991 года, и друзья предупреждали ее не связываться с ним из-за вероятности того, что карьера Курта затмит ее собственную. Но, будучи уверенной в себе, она не считала это возможным и обижалась, когда выдвигались подобные предположения. Сказать по правде, они оба были честолюбивы, что стало частью их притяжения друг к другу.

Их история любви была довольно необычной, но в некоторых местах она касалась традиционных чувств. Некоторые из факсов, которые они посылали, имели категорию «только для взрослых», но другие были прямо как из дешевого романа: как авторы они пытались завоевать сердце друг друга. Один из факсов Кортни от начала ноября гласил: «Я хочу быть где-то над тобой с конфетами всего мира в руках. Ты пахнешь вафлями и молоком… Я люблю тебя и скучаю по твоему телу, по твоим двадцатиминутным поцелуям».

Обе стороны в этом союзе были самоуничижительны до такой степени, что это походило на стендап-комедию. Близкие родственники рассказывали истории об их извращенном чувстве юмора, которое публика редко лицезрела. Той осенью Кортни написала список «самых раздражающих черт» Курта, и ее догадки были одновременно и злыми, и кокетливыми: «1. Строит из себя милашку перед журналистами, и они все время на это клюют. 2. Строит из себя беспомощного симпатичного панк-героя перед подростками-фанатами, которые уже и так думают, что он Бог, и уже не нуждаются в убеждении. 3. Убеждает весь мир, что он скромный, застенчивый и кроткий, хотя на самом деле он скрытый самовлюбленный болтун, поэтому я все равно люблю его, но об этом знаю только я. 4. Он – Рыбы и объект моих сильных желаний и антипатий». Она закончила очередной факс обещанием покупать ему цветы каждый день, когда разбогатеет. Многие из факсов Кортни содержали строки, которые спустя годы появятся в ее самых известных песнях. «Я – расчлененная кукла, плохая кожа, кукольные сердца, в ней ножи до конца моих дней, вынь мое маленькое сердце, впитай его своей левой рукой и позвони мне сегодня вечером», – написала она по факсу 8 ноября. Другие послания были простыми и милыми. Однажды вечером она написала: «Пожалуйста, расчешись сегодня вечером и помни, что я люблю тебя».

Курт посылал ей книги – «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда и «Грозовой перевал» Эмили Бронте, а также факсы, которые были не менее романтичны, хотя из-за присущей странности многое из того, что он писал, было просто нелепым. Курт часто зацикливался на своих любимых темах: выделения человеческого организма, «траханье в зад», роды, младенцы и наркотики. Он упивался возможностью того, что их бестактность может стать достоянием таблоидов. Один факс, который Курт отправил в середине ноября, говорил об этом с бóльшей долей правды. Она начиналась с имени Кортни внутри сердца и гласила:

О, вонючая кровавая сперма. Я слишком часто галлюцинирую. Мне нужен кислород. Хвала Сатане, мы нашли щедрого на рецепты врача, который желает выдавать их по требованию всякий раз, когда его держатель не может отовариться на улице. Я думаю, что у меня что-то вроде липкого грибка, кожное заболевание, потому что я постоянно отрубаюсь в предрассветные часы, покрытый кровью маленького мальчика и одетый в ту же самую потную одежду, которую я не снимал после концерта прошлым вечером. Маленький Оливер, индийский мальчик, которого я купил на прошлой неделе, становится довольно профессиональной медсестрой, разве что иглы, которые он использует, такие большие, что из-за них мои руки раздуваются, как мячи для гольфа. Я имею в виду бильярдные шары. Также он гораздо лучше сосет мой шланг теперь, когда я выбил ему зубы. Гвидо завтра пошлет рыбу тому администратору в отеле. Я надеюсь, что она хорошо плавает. Я люблю тебя. Я скучаю по тебе. P.S. Я убедил Ленни Кравица, что это его ребенок, и он хочет заплатить за аборт. Люби меня.

Вместо подписи Курт нарисовал рыбу. Конечно, у него не было индийского мальчика-раба для любовных утех и не было никакой ноябрьской беременности. Однако зависимость, о которой говорил Курт, была реальной, и он нашел британского врача, который прописал ему фармацевтический морфин.

Кортни была настолько увлечена, что в конце ноября, не видевшись с Куртом две недели, она неожиданно отменила концерт и улетела в Амстердам. Там они купили наркотики и провели день, ловя кайф и лениво занимаясь сексом. Кортни принимала наркотики не только потому, что любила Курта. У нее были свои демоны, от которых стоило убегать, но она редко принимала наркотики, когда его не было рядом. Рядом с Куртом она стирала все границы, поскольку прекрасно понимала, что быть с ним в интимных отношениях означает жить в пропитанном опиатами мире эскапизма. Кортни выбрала Курта и одновременно с этим выбрала наркотики.

После Амстердама и короткой остановки в Лондоне она вернулась в тур с Hole, а Nirvana продолжила свои британские концерты. Со времен группы Sex Pistols ни одна группа не привлекала к себе так много внимания. Каждое шоу содержало что-то достойное внимания прессы или, по крайней мере, что-то такое, из-за чего они попадали в газеты. В Эдинбурге они сыграли акустическое шоу в пользу детской больницы. В Ньюкасле Курт объявил со сцены: «Я – гомосексуал, я наркоман, и я трахаю вислобрюхих свиней», еще один классический кобейнизм, хотя только одно из его трех утверждений было правдой. К тому времени, когда тур снова достиг Лондона, Курт был недееспособен из-за боли в животе и решил отменить шесть концертов в Скандинавии. Учитывая состояние его здоровья и растущую зависимость, это было мудрым решением.

Пока Курт был в Европе, его мать написала письмо в Aberdeen Daily World. Это было первое упоминание о Курте в газете его родного города с тех пор, как его команда Малой лиги выиграла чемпионат Лесной лиги в тот год, когда его родители развелись. Письмо красовалось под заголовком «УСПЕХ МЕСТНОГО “БРЕНЧАЛЫ”, ГОВОРИТ МАМА»:

В некотором смысле это письмо адресовано всем вам, родители, чьи дети стучат или бренчат на барабанах или гитарах у вас в гаражах или на чердаках. Следите за тем, что вы говорите, потому что вам, возможно, придется взять обратно каждое из этих наставлений обеспокоенного родителя. Таких, как: «Займись делом»; «Твоя музыка хороша, но шансы на успех практически равны нулю»; «Продолжай учиться, и потом, если ты все еще будешь хотеть играть в группе, ты сможешь это сделать, и если это не сработает, тебе будет на что опереться». Эти слова не кажутся вам знакомыми?

В общем, мне только что позвонил мой сын, Курт Кобейн, который поет и играет на гитаре в группе Nirvana. Сейчас они гастролируют по Европе. Их первый альбом с Gefef n Records только что стал платиновым (более миллиона продаж). Они занимают 4-е место в списке 200 лучших альбомов Billboard. Да, я знаю, что шансы на успех для многих все еще ничтожны, но у двоих мальчиков, которые никогда не отступали от своей цели, у Курта и Криста Новоселича, есть повод улыбнуться. Бесчисленное количество часов репетиций окупились.

Курт, если ты случайно это читаешь, то знай, мы очень гордимся тобой, и ты действительно один из самых славных сыновей, которые могут быть у матери. Пожалуйста, не забывай есть овощи или чистить зубы и попроси свою горничную застелить твою постель.

– Венди О’Коннор, Абердин

Курт не читал Aberdeen Daily World, редко ел овощи, а к декабрю 1991 года его наркотическая зависимость была настолько сильна, что обычно он приклеивал записку к двери своего номера, предупреждая горничных, чтобы те не входили. Если они все-таки входили, то часто находили его в отключке. Также, как ни странно, Курт не чистил зубы – одна из причин, по которой у него была инфекция десен во время съемок обложки альбома Nevermind. «Курт терпеть не мог чистить зубы, – сказала Кэрри Монтгомери. – И все же его зубы никогда не выглядели отвратительными, и у него никогда не было неприятного запаха изо рта». Кэрри вспоминала, как Курт говорил ей, что поедание яблок работает так же, как и чистка зубов.

21 декабря Курт, Кэрри и группа друзей планировали поездку в Портленд на концерт Pixies. Курт взял напрокат «Понтиак Гранд Ам» (Pontiac Grand Am) для этой долгой поездки, опасаясь, что его «Валиант» не выдержит такого расстояния. Он редко ездил на «Валианте» и проехал на нем всего три тысячи миль в первый год, когда стал его владельцем. Вместо этого Курт использовал его как передвижной гостиничный номер, иногда спал на заднем сиденье и складывал все свои вещи в багажник. Его друзья встретили Курта в Абердине, куда он отправился поесть тушеного мяса, приготовленного мамой.

После последнего визита Курта в Абердин обстановка в доме на Ферст-стрит резко изменилась: впервые с раннего детства к нему относились как к самому важному человеку в жизни Венди. Даже Курта поразила степень лицемерия, особенно когда он увидел, как его отчим, Пэт О’Коннор, подлизывается к нему: это было похоже на плохой эпизод из «Дела семейные»[155], где Митхэду[156] отдают любимое раскладное кресло Арчи. Когда приехали друзья Курта, они пробыли там достаточно долго, чтобы Курт успел подарить своей шестилетней единокровной сестре Брианне, которую обожал, кое-какие художественные принадлежности, прежде чем поспешно уехать.

На следующий день Кортни приехала в Сиэтл, а Кэрри выступала в качестве амортизатора, когда Кортни отправилась навестить семью Курта. Они впервые встретились в ресторане Maximilien’s, прекрасном французском ресторане на Пайк-плейс-маркет, чтобы выработать стратегию, как справиться с этим важным первым знакомством. Когда Кортни вышла в туалет, Курт спросил Кэрри, что она думает о его новой возлюбленной. «Вы, ребята, как стихийное бедствие», – ответила она. Кэрри была одной из немногих подруг Курта, так что у нее был исключительный взгляд на их союз. «Мне нравилось находиться рядом с ними, это было необычно, словно наблюдать за автокатастрофой», – заметила она.

Когда Кортни вернулась, другой посетитель спросил: «Вы, ребята, Сид и Нэнси?» Курт и Кэрри переглянулись, понимая, что Кортни вот-вот взорвется. Лав встала и закричала: «Альбом моего мужа занимает первое место по всей стране, и у него больше денег, чем у любого из вас!» Он, конечно, не был ее мужем, и альбом не был номером один – на той неделе он был на шестом месте, – но ее точка зрения была ясна. Прибежал официант, и саркастичный клиент скрылся. Несмотря на эту вспышку гнева, отчасти из-за нее, Кэрри нашла Кортни яркой и забавной и считала, что они довольно милая пара. Поездка в Абердин прошла хорошо, Венди понравилась Кортни, и мать сказала Курту, что она ему подходит. «Они были как клоны, приклеенные друг к другу, – позже рассказывала Венди автору Тиму Аппело. – Возможно, Курт был единственным человеком, который любил ее полностью и безоговорочно».

Неделю спустя Курт и другие члены Nirvana вместе с Кортни отправились обратно в дорогу. Они играли на своих самых больших аренах на тот момент – в залах вместимостью 20 000 мест, – но, поскольку тур был запланирован до того, как альбом стал таким популярным, у них было место в середине программы, рассчитанной на три группы. На разогреве выступали Pearl Jam, которые были восходящими звездами, в то время как Red Hot Chili Peppers выступали в качестве хедлайнеров.

Перед концертом 27 декабря на арене Los Angeles Sports Курт провел интервью с журналистом журнала BAM[157] Джерри Мак-Калли. Статья МакКалли стала сенсацией хотя бы потому, что его описание Курта соответствовало слухам о наркотиках, которые потихоньку начали распространяться. МакКалли писал, что Курт «иногда клевал носом прямо на середине фразы». В статье нигде не упоминался наркотик, но описание Курта и его «суженных зрачков, впалых щек и покрытой рубцами желтоватой кожи» было весьма впечатляющим. По его словам, Курт выглядел «скорее на 40, чем на 24 года».

Курт на удивление здраво рассуждал о своей карьере, когда «не клевал носом». «Я хотел как минимум продать достаточно пластинок, чтобы иметь возможность есть макароны с сыром и чтобы мне не нужно было работать», – заявил он. Курт упомянул Абердин. Он редко давал интервью, не обсудив свой город, как будто это была возлюбленная, которую он не взял с собой. Тогда Курт заявил: «Девяносто девять процентов людей там понятия не имели, что такое музыка или искусство». Он утверждал, что не стал лесорубом только потому, что «был совсем маленьким пареньком». Хотя ему не удалось вставить в свой рассказ фразу «панк-рок – это свобода», Курт утверждал: «Для меня повзрослеть… это сачкануть… Надеюсь, я умру прежде, чем превращусь в Пита Таунcенда[158]». Он обыграл строчку Таунсенда из альбома My Generation: «Я надеюсь, что умру прежде, чем состарюсь», и, возможно, в ответ на это он открыл шоу песней группы The Who – Baba O’Riley.

Какой бы шокирующей ни была внешность Курта, его заявление о планах на будущее было настоящим сюрпризом: «Я женюсь, и это полное откровение. Я имею в виду эмоциональное откровение. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким уверенным и счастливым. Как будто у меня больше нет никаких комплексов. Как будто я лишился чувства настоящей неуверенности. Я думаю, что женитьба имеет много общего с безопасностью и сохранением ясности ума. Я и моя будущая жена – личности настолько непостоянные, что я думаю, если бы мы поссорились, то просто разошлись бы. Женитьба – это дополнительная мера безопасности». Он закончил интервью еще одним прогнозом: «Есть много вещей, которые я хотел бы сделать, когда стану старше. По крайней мере, просто иметь семью, которая бы меня устраивала».

Курт и Кортни решили пожениться в декабре, лежа в постели в лондонском отеле. До разговора с МакКалли Курт не делал официального заявления, но все остальные участники группы уже знали об этом. Дата свадьбы еще не была назначена и, несмотря на помолвку, дела Nirvana не могли быть отложены ни по каким причинам.

Nirvana закончила 1991 год новогодним шоу в Сан-Франциско в Cow Palace. Pearl Jam открыли вечер песней Smells Like Teen Spirit, и Эдди Веддер пошутил: «Запомните, мы играли ее первыми». Эта шутка была признанием того, что все присутствующие и так знали: в начале 1992 года Nirvana была самой популярной группой в мире, а Teen Spirit – самой влиятельной песней. Киану Ривз был на концерте и даже попытался подружиться с Куртом, но тот отверг его попытки. Позже в тот же вечер Курт и Кортни были так измучены другими постояльцами, что повесили на дверь табличку: «Пожалуйста, никаких знаменитостей. Мы трахаемся».

К тому времени, когда группа прибыла в Салем, штат Орегон, на последний концерт тура, Nevermind был сертифицирован продажей двух миллионов экземпляров и продавался все быстрее и быстрее. Куда бы Курт ни повернулся, кто-то о чем-то постоянно его просил: об одобрении сделки, об интервью, об автографе. За кулисами Курт на мгновение встретился взглядом с Джереми Уилсоном, солистом Dharma Bums – портлендской группы, которой Курт восхищался. Уилсон помахал Курту рукой, не желая отвлекать его от женщины, пытающейся убедить его сняться в рекламе гитарных струн. Когда Уилсон уходил, Курт закричал: «Джереми!» – и бросился в объятия Уилсона. Курт не сказал ни слова, он просто покоился в медвежьих объятиях Уилсона, а Джереми повторял: «Все будет хорошо». Курт не рыдал, но, похоже, был близок к этому. «Это было не просто короткое объятие, – вспоминал Уилсон. – Оно длилось целых 30 секунд». В конце концов сопровождающий схватил Курта и потащил на другую встречу.

После двух дней отдыха в Сиэтле казалось, что настроение Курта улучшилось. В понедельник 6 января 1992 года суперфанат Роб Кадер ехал на велосипеде по Пайн-стрит, когда вдруг услышал, как кто-то выкрикнул его имя. Это был Курт, гулявший с Кортни. Кадер поздравил Курта с успехом альбома и с новостью о выступлении Nirvana в эфире Saturday Night Live. Но как только Кадер произнес эти слова, он понял, что совершил ошибку. Теплое настроение Курта испортилось. Два года назад, когда Кадер поздравил Курта с тем, что на шоу Community World Theatre пришло двадцать человек – в два раза больше, чем на их предыдущий концерт, – Курт встретил эту новость сияющей улыбкой. К началу 1992 года он меньше всего хотел слышать о том, насколько он популярен.

На следующей неделе слава Курта значительно возросла, когда группа вылетела в Нью-Йорк, чтобы стать музыкальными гостями на Saturday Night Live. Во время репетиции в четверг, когда они прогоняли некоторые из своих ранних песен, настроение Курта казалось приподнятым. Тем не менее все знали, что на шоу им придется играть Teen Spirit, независимо от того, насколько Курт устал от этого хита.

Он заплатил за то, чтобы его мать и Кэрри Монтгомери полетели с ним в Нью-Йорк. Когда остальная часть команды Nirvana впервые встретилась с Венди, он снова был вне себя. «Все постоянно говорили: “Ух ты, Курт, твоя мама горячая штучка”», – вспоминала Кэрри. Это было последнее, что Курт хотел слышать. Это было даже более неприятно, чем слышать о том, какой он знаменитый.

Пока Курт репетировал, Кортни, Кэрри и Венди отправились на шопинг. Позже Курт пошел за наркотиками, которые в Нью-Йорке было так же легко найти, как и платья. В Алфабет-Сити[159] Курт был потрясен, обнаружив очереди клиентов, ожидающих «нужного человека», совсем как в песне Velvet Underground. Теперь он был влюблен в ритуал употребления и его затягивало в грязную преисподнюю, куда привел его наркотик. Курт становился ненасытным.

В ту пятницу, когда в полдень Венди постучала в дверь номера своего сына, он открыл ей дверь в нижнем белье и выглядел ужасно. Кортни все еще лежала под одеялом. Повсюду были подносы с едой, и после всего двух дней нахождения в номере пол был полностью покрыт мусором. «Курт, почему бы тебе не позвать сюда горничную?» – спросила Венди. «Он не может, – ответила Кортни. – Они крадут его нижнее белье».

Неделя ознаменовала поворотный момент в отношениях Курта с группой и командой. До этого момента все знали, что Курт не в себе, и Кортни обычно была козлом отпущения за все более мрачное отношение Курта. Но по обстановке в Нью-Йорке было ясно, что именно Курт держал курс на саморазрушение и что у него были все признаки активного наркомана. Хотя все вокруг знали, что Курт злоупотребляет наркотиками, никто не знал, что с этим делать. Было достаточно трудно убедить Курта сделать саундчек или причесаться, не говоря уже о том, чтобы заставить его прислушаться к советам относительно его личных дел. Курт и Кортни переехали в другой отель, подальше от остальной свиты. Они жили всего в нескольких кварталах, но это послужило метафорой растущего раскола внутри группы. «К тому времени, – вспоминала Кэрри, – в стане Nirvana уже существовало разделение на “хороших” и “плохих”. Курт, Кортни и я были плохими. У нас было такое чувство, что нам не рады, и оно стало еще более негативным».

Менеджеры Nirvana тоже не знали, что делать. «Это были очень темные времена, – сказал Дэнни Голдберг. – Впервые я узнал, что у Курта проблемы с наркотиками». В то же время Gold Mountain работали над привлечением внимания к выступлению группы на Saturday Night Life, и его менеджеры лично молились, чтобы проблема Курта с наркотиками не опозорила их или не помешала их растущему финансовому успеху. «Я просто надеялся, что ситуация не выйдет из-под контроля публично», – вспоминал Голдберг.

А затем, как будто все и так было недостаточно бурно, пришло известие, что в следующем номере журнала Billboard Nevermind займет место № 1, вытеснив Dangerous Майкла Джексона. Несмотря на то что Nevermind топтался на 6-м месте весь декабрь, он, основываясь на продажах 373 520 копий через неделю после Рождества, подпрыгнул к самой вершине. Многие из этих покупок были сделаны необычным образом, по словам Боба Циммермана из Tower Records: «Мы видели невероятное количество ребят, возвращающих диски, которые родители подарили им на Рождество, и покупающих Nevermind в обмен или на деньги, которые они получили в качестве подарка». Nevermind, вероятно, была первой пластинкой, которая когда-либо попадет на 1-ю строку благодаря таким обменам.

В ту пятницу Курт и Кортни дали интервью для журнала для подростков Sassy. Курт отклонил запросы New York Times и Rolling Stone, однако согласился на эту статью, потому что считал журнал глупым. После интервью они помчались на съемки на MTV. Но Курт плохо себя чувствовал, и то, что должно было быть часовым шоу, закончилось уже через 35 минут. Курт спросил Эми Финнерти: «Ты можешь вытащить меня отсюда?» Он хотел посетить Музей современного искусства.

Его настроение значительно улучшилось, как только он оказался внутри музея. Тогда Курт впервые посетил крупный музей. Финнерти с трудом успевала за Куртом, перебегавшим из одного крыла в другое. Он остановился, когда к нему подошел афроамериканский фанат и попросил автограф. «Эй, чувак, мне нравится твоя пластинка», – сказал парень. В тот день Курта сто раз просили дать автограф, но это был единственный раз, когда он ответил улыбкой. Курт сказал Финнерти: «Ни один чернокожий никогда раньше не говорил, что им нравится моя пластинка».

После музея Курт вернулся на NBC, на очередную репетицию Saturday Night Life. На этот раз продюсеры шоу хотели, чтобы группа исполняла только те песни, которые они собирались исполнять в эфире, поэтому Nirvana сыграла Teen Spirit и Territorial Pissings. Выбор второй песни не понравился каналу, и начались дебаты. А Курт решил, что на сегодня с него хватит, и уехал.

В субботу, в день выхода телевизионного шоу, у группы была запланирована фотосессия в студии Майкла Лавина. Курт приехал, но был так обдолбан, что все время засыпал, даже стоя. Он жаловался, что плохо себя чувствует. «Он был в таком угаре, – вспоминал Лавин, – что не мог даже держать глаза открытыми».

К началу января Курт настолько серьезно пристрастился к наркотикам, что нормальная доза уже не вызывала у него эйфории: как и все наркоманы, он нуждался в увеличении ежедневной дозы просто для того, чтобы остановить симптомы абстиненции. Но нью-йоркский наркотик был мощным, и Курт употреблял его больше, чем следовало, пытаясь достичь эйфории. В ту субботу утром он решил уколоться, чтобы быть в рабочем состоянии к началу Saturday Night Life. В попытке правильно урегулировать дозу – что в принципе невозможно, опустошая один пакет наркотиков за другим – он принял слишком много и к вечеру впал в ступор. К тому времени, когда группа подъехала к NBC, Курта уже тошнило у входа в студию. Он провел несколько часов перед шоу, лежа на диване, игнорируя ведущего Роба Морроу и отказавшись дать автограф дочери президента NBC. Был единственный радостный момент, когда он поговорил по телефону со Странным Элом Янковичем и согласился на пародию на Teen Spirit. К началу шоу он снова был трезв и несчастен.

Перед их первым номером, когда Морроу представил группу, в студии воцарилась заметная тишина. Вид у Курта был ужасный: бледное лицо, волосы цвета малинового варенья из-за неудачной покраски, и казалось, будто его вот-вот стошнит. Но, как это случалось много раз в его жизни, когда Курт был приперт к стене, он ответил замечательным выступлением. Когда Курт начал играть первое гитарное соло Teen Spirit, руководитель группы Saturday Night Life Дж. Э. Смит повернулся к звукорежиссеру Nirvana Крейгу Монтгомери и сказал: «Господи, этот парень определенно умеет играть».

«Они были как клоны, приклеенные друг к другу, – позже рассказывала Венди автору Тиму Аппело. – Возможно, Курт был единственным человеком, который любил ее полностью и безоговорочно».

Хотя это была и не самая лучшая версия Teen Spirit, в песне все еще было достаточно грубой энергии, чтобы оживить даже тусклое исполнение и звучать по-прежнему революционно. Это сработало в прямом эфире, потому что выступление группы рассказало половину истории песни: Крист прыгал, со своей бородой и длинными волосами, напоминая безумного, вытянувшегося в длину Джима Моррисона; Грол был без рубашки и стучал по барабанам в духе Джона Бонэма; а Курт выглядел одержимым. Курт, возможно, не выложился на все 100 процентов, но любой, кто смотрел передачу, понимал, что он был чем-то разозлен. Парень, который провел свою юность, играя с Super-8, знал, как подать себя камере, и своей отчужденностью и силой он завораживал.

Когда группа вернулась на следующий номер, это был настоящий катарсис. Они играли Territorial Pissings вопреки возражениям продюсера и в итоге уничтожили свои инструменты. Курт начал атаку, гитарой проткнув динамик. Грол сбил ударную установку со стойки. А Крист подбросил барабаны в воздух. Это все, конечно, было заранее спланировано, но вот гнев и разочарование были настоящими. Во время финального восклицания Америке: «Пошла ты!», когда пошли титры программы, Курт и Крист поцеловались по-французски (NBC вырезал эту концовку на всех повторах программы, опасаясь, что это могло быть оскорбительным). Позже Курт утверждал, что поцелуй был его идеей, выдуманной специально, чтобы разозлить «деревенщин и гомофобов» в Абердине, но на самом деле он отказался выйти для прощания, пока Крист не вытащил его на сцену. «Я подошел прямо к нему, – вспоминал Крист, – схватил Курта и засунул язык прямо ему в рот. Я просто хотел, чтобы его настроение улучшилось. В конце концов я сказал ему: “Все будет хорошо. Все не так уж плохо. Ладно?”». Несмотря на то что Курт Кобейн только что завоевал расположение нескольких молодых людей в Америке, которые до этого момента еще не были влюблены в него, он все еще не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя так же, как обычно – дерьмово.

Курт пропустил вечеринку участников SNL и быстро покинул студию. Он должен был дать интервью, но, как обычно, опоздал на несколько часов. Ранним утром Эми Финнерти сидела в квартире Джанет Биллиг, когда Курт позвонил и спросил, не может ли она занять ему немного денег. Его альбом был № 1, и он только что сыграл на Saturday Night Life, но у Курта совсем не было денег. Они подошли к банкомату, и Биллиг одолжила Курту 40 долларов.

Час спустя, когда Курт появился в студии диджея Курта Сент-Томаса, он был в настроении поговорить и дал одно из самых длинных интервью в своей жизни. Целью беседы было создание рекламного компакт-диска для радиостанций. Курт рассказал историю «пушек в реке», о корн-догах, о жизни с Дэйвом, и рассказал об Абердине как о городе провинциалов и деревенщин. Когда Курт ушел два часа спустя, Марк Кейтс из DGC повернулся к Сент-Томасу и сказал: «Ух ты, не могу поверить, как много ты из него вытащил. Он никогда так не болтает. Но я не знаю, все ли из этого правда».

Несколько часов спустя, когда в воскресенье утром взошло солнце, Кортни обнаружила, что у Курта передозировка от наркотика, который он принял после интервью. Было ли это спланировано, неизвестно, но Курт слыл безрассудным наркоманом. Она спасла Курту жизнь, приведя его в чувство, после чего он казался таким хорошим, как никогда. В тот же день пара сделала еще одну фотосессию с Лавином для обложки Sassy – один снимок запечатлел, как Курт целует Кортни в щеку, и журнал использовал его для обложки. А ведь меньше восьми часов назад Курт был в коме.

В интервью с Кристиной Келли из Sassy Курт рассказал об их помолвке: «Мое отношение резко изменилось, и я не могу поверить, насколько я стал счастливее и еще меньше ориентированным на карьеру. Иногда я даже забываю, что играю в группе, настолько я ослеплен любовью. Я знаю, это звучит нелепо, но это правда. Я мог бы отказаться от группы прямо сейчас. Это ничто. Но у меня контракт». Когда Келли спросила, изменили ли его отношения стиль письма, Курт разоткровенничался: «Я так ошеломлен тем фактом, что я настолько сильно влюблен, что даже не знаю, как изменится моя музыка».

Но самый ироничный комментарий прозвучал, когда Келли спросила, не собирается ли пара завести ребенка. Курт ответил: «Я просто хочу быть в безопасности. Я хочу позаботиться о том, чтобы у нас был дом и деньги в банке». На тот момент он не знал, что Кортни уже носит их ребенка.

Глава 17

Маленький монстр внутри

Лос-Анджелес, Калифорния

Январь 1992 – август 1992

В твоей голове живет маленький монстр, который говорит: «Ты знаешь, что тебе станет лучше».

– Курт, рассказывающий о зависимости своей сестре, апрель 1992 года

Все эти «младенцы с плавниками», которых он рисовал на протяжении многих лет, заставили Курта запаниковать, как только он услышал о беременности. Ведь в начале декабря, как раз когда ребенок был зачат, они употребляли наркотики. Самым суровым критиком Курта всегда был его собственный внутренний голос, и эта зараженная беременность, как отмечали его друзья, вызывала у него сильнейший в жизни позор. Несмотря на всю испорченность своей жизни – как внутренней, так и внешней, – он свято чтил две вещи: клятву, что никогда не превратится в своих родителей, и клятву, что, если у него когда-нибудь будут дети, он предложит им лучший мир, чем тот, в котором вырос сам. Тем не менее в начале января 1992 года Курт беспрестанно думал обо всех «младенцах с плавниками», которых нарисовал, и задавался вопросом, не получит ли он такого же собственного в качестве кары небесной.

Но в то же время даже в отчаянии Курта присутствовал позитив по поводу беременности. Он искренне любил Кортни и думал, что у них будет очень талантливый ребенок с интеллектом выше среднего. Курт верил, что привязанность, которую он испытывал, была глубже, чем любовь, которую он наблюдал между своими собственными родителями. И несмотря на то что Курт был вне себя, Кортни казалась удивительно спокойной, по крайней мере, спокойной по стандартам Кортни. Она сказала Курту, что ребенок – это божий знак и что она убеждена, что ребенок не родится с фокамелией[160], независимо от того, сколько рисунков деформированных плодов Курт набросал в своей юности. Кортни сказала, что его кошмары были просто страхами и что ей снится, что у них здоровый красивый ребенок. Она придерживалась этих убеждений даже тогда, когда окружающие утверждали обратное. Один нарколог, у которого консультировалась Кортни, предложил «дать ей морфий», если она согласится на аборт. Кортни возмутилась и обратилась к другому консультанту.

Она отправилась в Беверли-Хиллз к специалисту по врожденным дефектам, который сказал, что наркотик, если его употреблять в первом триместре беременности, не представляет особой опасности для плода и не может спровоцировать врожденные дефекты. «Он сказал Кортни, что если она пройдет курс лечения и завяжет, то не будет никаких причин, по которым она не сможет иметь здорового ребенка», – вспоминает ее адвокат Розмари Кэрролл. Когда образы «младенцев с плавниками» улетучились у него из головы, Курт разделил с Кортни убеждение, что беременность – это благословение. Во всяком случае, неодобрительное отношение окружающих только укрепило решимость Курта, так же как это произошло и с отношениями с Кортни. «Мы знали, что это действительно не лучшее время для рождения ребенка, – сказал Курт Майклу Азерраду, – но мы просто решили, что он у нас будет».

Они сняли квартиру с двумя спальнями в Лос-Анджелесе за 1100 долларов в месяц в доме 448 по Норт-Сполдинг, между Мелроуз и Фэрфакс. Это был тихий район, в котором они оказались относительно изолированы, потому что ни один из них не мог водить машину. Курт не заплатил несколько штрафов за нарушение правил дорожного движения и временно лишился прав, а Кортни так и не научилась управлять автомобилем. Впервые Курт жил за пределами штата Вашингтон и обнаружил, что скучает по дождю.

Но вскоре после переезда они отправились в отель Holiday Inn. Они наняли врача-нарколога, который специализировался на быстрой детоксикации. Врач порекомендовал им остановиться в мотеле, потому что, как он сказал, это будет ужасно. Так оно и было. Однако позже Курт пытался преуменьшить эту ломку, утверждая, что он «просто проспал три дня», а другие рисовали гораздо более мрачную картину детоксикации, которая сопровождалась часами рвоты, лихорадки, диареи, озноба и всеми симптомами, которые можно было бы связать с худшим гриппом. Курт и Кортни выжили, в больших количествах употребляя снотворное и анальгетики.

Несмотря на то что они оба проходили детоксикацию ради ребенка, Курту пришлось уехать через две недели в тур по Дальнему Востоку. «Я понял, что у меня не будет возможности достать наркотики, когда мы доберемся до Японии и Австралии», – написал он в своем дневнике. В разгар детоксикации Курту пришлось снять клип на песню Come As You Are. Он настаивал, чтобы все кадры с его лицом были затуманены или искажены.

Перед отъездом на гастроли Курт позвонил матери, чтобы сообщить ей новость о беременности. Трубку сняла его сестра Ким. «У нас будет ребенок», – объявил он. «Я лучше передам трубку маме», – ответила Ким. Когда Венди услышала новость, она сказала: «Курт, больше меня потрясти ты не мог».

Первые несколько концертов в Австралии прошли гладко. Однако уже через неделю Курт снова начал страдать от боли в животе, что заставило его отменить концерты. Однажды вечером он пришел в отделение неотложной помощи, но ушел, услышав, как медсестра сказала: «Да он просто наркоман». Как Курт записал в своем дневнике, «боль обездвижила меня, заставила лежать, скрючившись, на полу ванной, отрыгивая воду и кровь. Я буквально умирал от голода. Мой вес упал примерно до 100 фунтов[161]». Отчаявшись найти выход, он обратился к австралийскому врачу, который специализировался на рок-группах. На стене его кабинета гордо красовалась фотография врача с Китом Ричардсом. «По совету моего менеджера я поехал к врачу, который дал мне лекарство, – написал Курт в своем дневнике. – Казалось, что эти таблетки действуют лучше, чем все остальное, что я пробовал раньше». Но через несколько недель, после того как тур достиг Японии, Курт обратил внимание на этикетку на упаковке с таблетками: «На ней было написано: “Физептон – содержит метадон”. Опять подсел. Мы пережили Японию, но к тому времени опиаты и гастроли уже начали сказываться на моем теле. И здоровье было не лучше, чем тогда, когда я избавился от наркотиков».

Несмотря на физическую и эмоциональную борьбу, Курт обожал Японию, разделяя национальную одержимость китчем. «Он был в совершенно чужой стране и был очарован их культурой, – вспоминал Каз Уцуномия из Virgin Publishing, который находился с ними в туре. – Он любил мультики и Hello Kitty». Курт не понимал, почему японские фанаты дарят ему подарки, но объявил, что будет принимать только Hello Kitty. На следующий день он был завален этими безделушками. Перед выступлением за пределами Токио Уцуномия должен был помочь Курту купить новую пижаму. Когда Курт сказал продавцу, что хочет надеть пижаму на сцену, консервативный клерк посмотрел на певца как на совершенно невменяемого.

В Осаке в редкий выходной вечер Nirvana воссоединилась с одним из своих любимых партнеров по гастролям, Shonen Knife, поп-группой, состоящей из трех японок. Они подарили Курту игрушечные мечи, новую обезьянку Чим-Чим с моторчиком и пригласили на ужин в ресторан, который он выбрал сам, где подавали братвурст[162]. Курт был разочарован, узнав, что следующим вечером у Shonen Knife, как и у Nirvana, был назначен концерт. Как ни странно, Курт рано закончил выступление и объявил со сцены, что собирается пойти на концерт Shonen Knife. Когда он покидал площадку, такси окружила толпа японских девушек, цепляющихся за машину, просто желая прикоснуться к ней. На выступлении Shonen Knife все было столь же сюрреалистично, поскольку его, как единственного голубоглазого белокурого парня, было легко заметить в толпе. «Он по-прежнему был в пижаме», – вспоминала Наоко Ямано из Shonen Knife.

Кортни присоединилась к туру в Японии. Двадцать пятый день рождения Курта они провели в воздухе, направляясь на два запланированных в Гонолулу концерта. В самолете они приняли решение сыграть свадьбу на Гавайях. Они мечтали о свадьбе в День святого Валентина, но не успели закончить брачный контракт. Курт предложил заключить его после сильного давления со стороны Джона Сильвы, его менеджера, который никогда не любил Кортни. По большей части брачный контракт был создан для страхования будущих доходов, потому что во время бракосочетания они все еще были, как описывала это Кортни, «чертовски бедны». Из-за тайной причины, по которой музыкальная индустрия выплачивает гонорары довольно поздно, и огромного процента, взятого менеджерами и юристами, после подачи налоговой декларации в 1991 году валовой доход Курта составил всего 29 541 доллар. Его налоговый вычет составлял 2541 доллар, что давало ему налогооблагаемый доход в размере 27 000 долларов за год, во время которого он играл перед сотнями тысяч поклонников и продал почти два миллиона пластинок.

Кортни вела переговоры о своем собственном контракте с DGC. Он предоставлял Hole аванс в миллион долларов и фиксированный гонорар, значительно превышающий гонорар Nirvana, что было предметом ее большой гордости. У нее все еще были сомнения относительно того, что ее саму по себе не смогут воспринимать как артистку, раз она выходит замуж за такого знаменитого человека, как Курт. В Японии она кратко написала о своей меланхолии в дневнике: «Моя слава. Ха-ха. Это оружие. Идите в жопу, вместе с утренним токсикозом… Может быть, это просто коммерческий эффект от слишком большого количества продаж и наполовину странная, наполовину предрешенная случайность, но я начинаю думать, что не могу петь, не могу писать, что уважение находится на небывало низком уровне. И это не его вина. Боже, как это могло произойти… Не смейте отвергать меня только потому, что я вышла замуж за РОК-ЗВЕЗДУ».

Они поженились на Вайкики-Бич на закате в понедельник 24 февраля 1992 года. Церемонию проводил священник, не относящийся ни к одному вероисповеданию и найденный через свадебное бюро. Перед свадьбой Курт принял наркотики, хотя сказал Азерраду, что «был не очень-то под кайфом. Я принял совсем чуть-чуть, чтобы мне не стало плохо». Кортни надела старинное шелковое платье, когда-то принадлежавшее актрисе Фрэнсис Фармер. Курт был в голубой клетчатой пижаме, с плетеной гватемальской сумкой через плечо. Из-за худобы и причудливой одежды он больше походил на пациента, проходящего химиотерапию, чем на жениха. И все же свадьба много для него значила. Он плакал во время этой короткой церемонии.

Поскольку свадьба была организована на скорую руку, большинство из восьми гостей были членами команды группы. Курт попросил Дилана Карлсона прилететь, чтобы присутствовать на церемонии в качестве шафера, хотя отчасти это было вызвано необходимостью получить наркотик, который он привезет с собой. Дилан еще не был знаком с Кортни, и его первая встреча с ней произошла буквально за день до свадьбы. Кортни ему понравилась, а ей понравился Дилан, хотя ни один из них не мог избавиться от мысли, что другая сторона оказывает на Курта негативное влияние. «В чем-то она очень подходила ему, – вспоминал Дилан, – а в чем-то была просто ужасна». Дилан привез свою девушку, и эти двое были единственными гостями, не входящими в команду Nirvana.

Но куда важнее были те, кого не хватало: Курт (как и Кортни) не пригласил на церемонию свою семью, и отсутствие Криста и Шелли также было довольно заметно. Утром перед свадьбой Курт запретил приходить туда Шелли и еще нескольким членам команды, потому что чувствовал, что они сплетничают о Кортни. Приказ также распространялся на Криста. «Курт изменился», – повторяла Шелли. В том месяце Курт сказал Кристу: «Я не хочу видеть Шелли, потому что, когда я смотрю на нее, мне стыдно за то, что я творю». Шелли описывала это так: «Я думаю, что смотреть на меня было все равно что смотреть на свою совесть».

На следующий день, решив, что группа распалась, Шелли и Крист покинули Гавайи. «Мы думали, что все кончено», – вспоминала Шелли. Крист погрузился в печаль и чувствовал себя отверженным своим старым другом: «В тот момент Курт находился в своем собственном мире. После этого я довольно сильно от него отдалился. Так, как прежде, уже не было. Мы говорили о том, куда движется группа, но после такого она просто не могла продолжать существовать». Пройдет четыре месяца, прежде чем Nirvana снова выступит на публике, и почти два месяца, прежде чем Крист и Курт увидятся вновь.

* * *

Курт и Кортни провели медовый месяц на Гавайях, но солнечный остров не стал раем для Курта. Они вернулись в Лос-Анджелес, где ему было легче удовлетворить свои наркоманские желания. Позже Курт преуменьшил свое растущее злоупотребление как «гораздо менее бурное, чем все думают». Он сказал Азерраду, что решил продолжить прием наркотиков, потому что чувствовал: «Если бы я тогда бросил, то я все равно бы делал это снова, по крайней мере, еще следующие несколько лет. Я решил, что просто выдохнусь, ведь я все еще не испытал всех ощущений, которые может испытывать наркоман. Я был по-прежнему здоров». На этой стадии его химическая и психологическая зависимость была настолько велика, что его комментарии были попыткой свести к минимуму то, что стало изнуряющей зависимостью. Его собственное описание самого себя в дневнике было далеко не здоровым, по крайней мере, когда он представлял себе, каким его видят другие: «Меня считают истощенным, желтокожим, похожим на зомби, злым, наркоманом, торчком, безнадежным, на грани смерти, саморазрушающимся, эгоистичной свиньей, неудачником, который колется за кулисами всего за несколько секунд до выступления». Вот что, по его мнению, думают о нем люди. Его собственный разговор с самим собой был еще более мрачным, и одна строка, которая неоднократно появлялась в произведениях Курта, подводила всему итог: «Я ненавижу себя и хочу умереть». К началу 1992 года он уже решил, что именно так будет называться его следующий альбом.

Весной 1992 года он практически не был вовлечен в дела группы и отказался планировать будущие концерты. Группе предлагали баснословные суммы за тур по различным аренам в качестве хедлайнеров – Nevermind все еще был на вершине чартов, – но Курт отклонил все предложения. Кортни отказалась от наркотиков во время их январской детоксикации, но обнаружила, что снова ступает на скользкий путь. Сочетание их слабостей помогало втянуть каждого в спираль злоупотребления, а их взаимная эмоциональная зависимость сделала этот цикл практически неразрывным. «Курт и Кортни были как два персонажа пьесы, которые просто менялись ролями, – заметила Дженнифер Финч. – Когда один трезвел и ему становилось лучше, то другой тут же срывался. Но у Кортни лучше получалось контролировать себя, чем у Курта. Он был словно поезд, мчащийся под откос. Все это знали, и все хотели убраться с дороги».

В начале марта Кэролин Рю из Hole пришла к ним домой, чтобы кайфануть. Когда Рю попросила шприц, Курт ответил: «Мы их все разбили». В попытке контролировать свои пристрастия Кортни часто уничтожала все шприцы в квартире, что вынуждало Курта покупать новые вместе с ежедневной дозой наркотиков. Даже Рю, у которой была своя собственная зависимость, казалось, что зависимость Курта шла полным ходом. «Курт говорил о приеме наркотиков, как будто это было чем-то чертовски естественным, – вспоминала она. – Но это было не так». Даже в рамках наркокультуры уровень пристрастия Курта казался омерзительным.

Перспектива появления ребенка дала Курту маленький лучик надежды в том, что становилось все более мрачным существованием. Чтобы убедиться, что плод нормально развивается, они сделали несколько УЗИ и фотографий ребенка в утробе матери. Когда Курт увидел их, он был явно потрясен и заплакал от облегчения, узнав, что ребенок развивается нормально. Курт взял одну из фотографий и использовал ее в качестве центральной части картины, над которой начал работать. Когда на втором тесте ему показали ультразвуковое видео плода, он попросил копию и с одержимостью просматривал ее на своем видеомагнитофоне. «Курт все время повторял: «Посмотрите на эту маленькую фасолинку», – вспоминала Дженнифер Финч. – Так они ее и называли – Бин («Фасолинка»). Он указывал на ее ручку. Он знал каждую черточку этого черно-белого изображения». В самом начале беременности, определив пол ребенка, они выбрали имя: Фрэнсис Бин Кобейн. Ее второе имя было их прозвищем, в то время как первое имя появилось в честь Фрэнсис Макки из The Vaselines, по крайней мере, так Курт позже скажет репортерам. Фотография с УЗИ позже была воспроизведена на обложке сингла Lithium.

К марту беспокойство по поводу растущей зависимости Курта от наркотиков и ее влияния на Кортни подтолкнуло его менеджеров к попытке первого официального вмешательства. Они пригласили Боба Тимминса, специалиста по наркозависимости, который специализировался на работе с рок-звездами. Кортни вспомнила, как Тимминс испытывал такое благоговение перед Куртом, что почти не обращал на нее внимания. «Он буквально игнорировал меня и пускал слюни из-за Курта», – сказала Кортни. Тимминс предложил Курту подумать о стационарной программе химической зависимости. «Мой совет был принят к сведению, – сказал Тимминс. – Я порекомендовал именно эту программу, потому что она проводилась в медицинском центре Седарс-Синай[163], и мне показалось, что некоторые медицинские проблемы требовали моей экспертизы. Совет заключался не в “лечись, завязывай и ходи на собрания анонимных наркоманов”. Было много медицинских вопросов».

Сначала пребывание Курта в Седарс-Синай пошло ему на пользу, и вскоре он выглядел трезвым и здоровым. Хотя он и согласился продолжить прием метадона – препарата, который останавливает ломку, не вызывая кайфа, – он рано закончил лечение и отказался от программы реабилитации. «Курт определенно не был командным игроком, – заметил Тимминс. – Вероятно, эта часть его личности мешала процессу выздоровления».

В апреле Курт и Кортни отправились в Сиэтл, где купили дом. Однажды вечером они зашли в Orpheum Records и устроили сцену, конфисковав в магазине все бутлеги[164] Nirvana. Кортни справедливо утверждала, что компакт-диски были нелегальными, но продавец заявил, что его уволят, если владелец обнаружит, что компакт-диски пропали. По иронии судьбы, Курт пришел в магазин в поисках диска группы Negativland, который после судебного процесса был признан контрабандой. Клерк спросил, не могли бы они написать записку его боссу, и Кортни написала: «Я не хочу, чтобы вы зарабатывали деньги на моем муже, мне нужно, чтобы я могла кормить своих детей. С любовью, миссис Кобейн». Курт добавил: «Всем макароны и сыр». Записка была столь странной, что взволнованный сотрудник спросил Курта: «Если я потеряю работу, смогу ли я работать на вас?» На следующий день в магазин позвонил мужчина и спросил: «Тот парень с длинными волосами, который работал там вчера вечером, все еще работает?»

Пока пара была в Сиэтле, Фраденбурги устроили для них праздник, совмещающий свадебный прием и вечеринку для будущей мамы. Многие дяди и тети Курта впервые получили возможность встретиться с Кортни, но некоторые уже уехали до ее приезда: вечеринка была назначена на два часа дня, но почетные гости не появлялись вплоть до семи часов. Кортни сказала родственникам Курта, что они могут купить викторианский особняк в Грейс-Харбор. «Тогда мы сможем стать королем и королевой Абердина», – пошутила она.

Казалось, что поначалу брак смягчил как Курта, так и Кортни. Когда они были вдали от центра внимания и от наркотиков, в их отношениях было много нежных моментов. Освобожденные от своей славы, они оба превратились в испуганных потерянных детей, какими были до того, как о них узнали. Каждый вечер перед сном они вместе молились. Лежа в постели, они читали друг другу книги. Курт сказал, что любит засыпать, слушая голос Кортни, – это было уютом, которого ему не хватало большую часть его жизни.

В том же месяце Кортни вернулась в Лос-Анджелес по делам Hole. Курт остался в Сиэтле и даже провел короткую однодневную звукозаписывающую сессию с Nirvana в домашней студии Барретта Джонса. Они записали Oh, the Guilt, Curmudgeon и Return of the Rat, финальную песню, запланированную для трибьют-альбома портлендской группы Wipers. На следующий день после сессии Курт поехал на своем «Валианте» в Абердин, чтобы впервые за несколько месяцев посетить Грейс-Харбор.

Через два дня Курт вернулся в Сиэтл, чтобы забрать сестру и привезти ее в Абердин. У него был некий подтекст к этому длинному дню в дороге, шестичасовому путешествию туда и обратно, о котором он не сообщил Ким, пока машина не проехала мимо холма «Думай обо мне», что был всего в нескольких минутах от дома Венди. «Помнишь свою лучшую подругу Синди? – спросил он. – Она сказала маме, что у вас с Дженнифер роман».

«Это не роман, – ответила Ким. – Мы вместе. Я лесбиянка». Курт знал об этом или, по крайней мере, подозревал, но его мать – нет. «Мама точно сразу же взбесится», – сказал он сестре. Курт велел Ким сделать вид, что их мать ничего не знает. Курт, как и Венди, предпочитал неконфликтный стиль. Однако Ким сказала брату, что не будет делать этого.

Когда они въехали в Абердин, Курт решил, что им нужно посовещаться, прежде чем войти в дом. Он поехал в парк Сэм Бенн, где они сели на качели, и решил использовать этот момент, чтобы сделать свое шокирующее заявление. «Я знаю, что ты пробовала наркотики», – сказал он ей. «Не все», – возразила Ким. «Ну, попробуешь», – ответил ее брат. Их разговор перешел в дискуссию о том, будет ли Ким, всего через две недели после того, как ей исполнится 22 года, употреблять наркотики. «Если ты когда-нибудь прикоснешься к тяжелому наркотику, я куплю пистолет, найду тебя и убью». Было не похоже, что он шутит. «Тебе не придется беспокоиться об этом, – ответила ему Ким. – Я никогда не воткну иглу себе в руку. Я бы никогда так не поступила». Ким поняла, что в этом предупреждении он передавал сообщение о себе.

После долгого молчания, вполне естественного для брата и сестры, Курт наконец объявил: «Я чист уже около восьми месяцев». Он не уточнил, от чего именно был чист, но Ким была в курсе этих слухов, как и все остальные. Она также подозревала, что Курт лгал о том, что был чист восемь месяцев, – на самом деле всего меньше месяца, и он все еще был на ежедневной дозе метадона.

«Я мало что знаю о наркотике», – сказала Ким брату. Курт вздохнул, и как будто распахнулась дверь, и брат, которого Ким всегда любила, вошел и снова открылся ей. Он не прятался за своей выдуманной личностью, ложью или славой, когда рассказывал сестре о боли, которую испытывал, пытаясь избавиться от наркотиков. Курт описал это как нечто похожее на курение сигарет, когда каждая новая попытка бросить становится все труднее и труднее. «Чем чаще ты это делаешь, – объяснил он, – и чем больше ты бросаешь, тем труднее становится бросить в третий, и в четвертый, и в пятый, и в шестой раз. В твоей голове живет маленький монстр, который говорит: «Ты знаешь, что тебе станет лучше, и ты знаешь, что мне станет лучше». Как будто у меня в голове сидит другой человек, который говорит мне, что все будет хорошо, если я просто пойду и вколю еще немного».

Ким потеряла дар речи. Из его слов о том, как трудно было бросить в «пятый» или «шестой» раз, она поняла, что Курт зашел гораздо дальше, чем она предполагала. «Не беспокойся обо мне, Курт, потому что я никогда не прикоснусь к этому дерьму, – сказала она. – Я никогда к нему не подойду. Ты чист уже восемь месяцев – это здорово. Пожалуйста, продолжай». У Ким не хватало слов, и она была потрясена, «узнав, что твой родной брат – наркоман», как она позже об этом вспоминала. Несмотря на слухи, Ким с трудом могла смириться с тем, что ее брат, выросший вместе с ней и переживший множество тех же унижений, был наркоманом.

Курт снова перевел разговор на сексуальную ориентацию Ким и предубеждения, с которыми она столкнется в гавани. Он пытался отговорить ее от того, чтобы быть лесбиянкой. «Не отказывайся полностью от мужчин, – настаивал он. – Я знаю, что они придурки. Я бы никогда не стал встречаться с парнем. Они же уроды». Ким находила это забавным, поскольку, несмотря на то что она скрывала это от своей семьи, Ким всегда знала, что она лесбиянка, и чувствовала легкий стыд. Даже несмотря на свои граффити «Гомосексуалы рулят», которые Курт рисовал краской из баллончика по всему Абердину, он изо всех сил пытался смириться с тем, что его сестра – лесбиянка. Когда разговор закончился и они направились к дому, он крепко обнял сестру и поклялся, что будет любить ее вечно.

16 апреля 1992 года Nirvana впервые появилась на обложке журнала Rolling Stone. Несмотря на то что статья была якобы о группе, даже сам заголовок – «В сердце и мыслях Курта Кобейна» (Inside the Heart and Mind of Kurt Cobain) – был доказательством того, что все, что делала Nirvana, было сосредоточено на Курте. На фото обложки он снялся в футболке с надписью «Корпоративные журналы все еще отстой» (Corporate Magazines Still Suck). Тот факт, что материал все-таки вышел, был свидетельством того, как усердно менеджеры Курта работали над тем, чтобы убедить его, что корпоративные журналы вовсе не отстой. В 1991 году Курт отклонил просьбу Rolling Stone об интервью, а в начале 1992 года написал журналу письмо: «На данном этапе нашей, эм, карьеры, до лечения выпадения волос и плохой репутации, я решил, что у меня нет никакого желания давать интервью… Мы не извлечем из него никакой выгоды, потому что типичные читатели Rolling Stone – это бывшие хиппи средних лет, превратившиеся в хиппикратов[165], которые воспринимают прошлое как «старые добрые дни» и имеют более добрый, мягкий, более взрослый подход к новому либеральному консерватизму. Среднестатистический читатель Rolling Stone добра не наживет»[166]. Это письмо Курт не отправил. И через пару недель после того, как написал его, он сидел рядом с Майклом Азеррадом из этого журнала и снова говорил о том, что ему нужна футболка, выкрашенная кровью Джерри Гарсии.

Сначала Курт холодно встретил Азеррада, но когда он начал рассказывать истории о том, как его избивали в старших классах, Азеррад поднялся во весь свой рост в пять футов шесть дюймов и пошутил: «Я не знаю, о чем ты». После этого они сблизились, и Курт охотно отвечал на вопросы Азеррада, который смог написать о многих его главных жизненных переменах и о том, что Something in the Way была написана о тех временах, когда Курт жил под мостом. На вопрос о наркотиках Курт ответил: «Теперь я даже не пью, потому что это разрушает мой желудок. Мое тело не позволит мне принимать наркотики, даже если захочу, потому что я постоянно измотан. Наркотики – это пустая трата времени. Они разрушают вашу память, самоуважение и все, что связано с вашей самооценкой. В них нет совершенно ничего хорошего». В то время как он говорил об этом, сидя в гостиной квартиры на Сполдинг, его любимая «рабочая коробочка» находилась в шкафу, словно драгоценная фамильная реликвия.

В статье Rolling Stone напряженность внутри группы была преуменьшена, но между этим интервью и его публикацией Nirvana временно прекратила свое существование. Когда группа подписывала свой первый издательский контракт, Курт согласился поровну разделить гонорары за сочинение песен с Новоселичем и Гролом. Это было щедро, но в то время никто не предполагал, что будут продаваться миллионы экземпляров пластинки. После феноменального успеха Nevermind Курт настоял на пересмотре своей доли и хотел получать основную часть дохода. Курт предложил 75/25 за музыку и 100 процентов себе за написание текстов, и он хотел, чтобы соглашение было пересмотрено. «Я думаю, что как только Nevermind стал популярен, Курт начал понимать, что они [издательские контракты] были не просто теоретическими документами. Это были реальные деньги, – заметил адвокат Алан Минц. – Издательские проценты означали бытовые проблемы».

Крист и Дэйв чувствовали себя преданными из-за того, что Курт хотел, чтобы новый контракт был пересмотрен. Однако в конце концов они согласились, думая, что другим возможным вариантом был только роспуск группы. Курт решительно заявил Розмари Кэрролл, которая теперь одновременно была адвокатом Курта, Кортни и Nirvana, что он распустит группу, если не добьется своего. Хотя Грол и Новоселич винили в этом Кортни, Кэрролл видела, что Курт был непоколебим в этом вопросе. «Его цель была словно лазер, – заметила она. – Курт был очень уверен и настойчив и до последнего пенни знал, о чем говорит. Он знал, чего это стоит, и знал, что заслужил все деньги, потому что написал все тексты и музыку». В конечном счете эти проценты не оставили такой глубокой обиды, как то, каким образом Курт решил справиться с ней. Как и в большинстве конфликтов, он избегал проблемы до тех пор, пока не приходил в ярость. Несколько людей из команды группы были шокированы, услышав, как плохо Курт отзывается о Кристе, который был одной из сильнейших опор в его жизни.

К маю Курт снова подсел на наркотики, сумев продержаться трезвым менее шести недель. В рок-кругах было известно о его пристрастии, и в конце концов слухи дошли до Los Angeles Times. 17 мая в статье под заголовком «Почему Nirvana пропала во время райского тур-сезона?» (Why is Nirvana missing from a heavenly tour season) Стив Хокман написал: «Сдержанность Nirvana спровоцировала публичные спекуляции о том, что у певца/гитариста Курта Кобейна есть проблемы с наркотиком». Gold Mountain опровергли эти слухи, выпустив что-то вроде стандартного опровержения, возлагая вину за отсутствие группы на «проблемы Курта с желудком».

В том месяце к Курту приехал его старый друг Джесси Рид, и в тот день, когда Джесси был с ним, Курту пришлось колоться дважды. Оба раза он заходил в ванную, чтобы не ширяться в присутствии своего старого друга или Кортни, которая страдала от утренней тошноты и не хотела видеть, как Курт ловит кайф. Но Курт не стеснялся обсуждать свою привычку с Джесси, и большую часть дня они провели в ожидании новой партии наркотиков. Курт явно преодолел страх перед иглами, который Джесси помнил с юности. Курт даже умолял своего старого друга найти ему запрещенные инъекционные стероиды.

По мнению Джесси, нынешняя квартира Курта не слишком отличалась от розовой квартиры в Абердине – стены были разрисованы граффити, мебель была дешевой, и в целом «это была жуткая дыра». Но кое-что произвело на Джесси впечатление: Курт снова начал рисовать, и гостиная была заполнена его работами. «У него было 100 квадратных футов холстов, – вспоминал Джесс. – Он говорил о том, что собирается бросить музыку и открыть собственную галерею». Картины, написанные Куртом в 1992 году, демонстрировали резкий рост его способностей. Одна картина представляла собой полотно размером 24 на 36 дюймов ярко-оранжевого цвета с коричневым собачьим зубом, свисающим на нитке по центру. На другой красовались багровые пятна от раздавленных цветов в центре мазков краски. Еще на одной были изображены кроваво-красные кресты с призрачно-белыми инопланетными изображениями позади них. На одном гигантском полотне был изображен инопланетянин, висящий, как марионетка, с крошечным оголенным пенисом; в углу, глядя на зрителя, сидела маленькая кошка, а в другом Курт написал: «ректальные абсцессы, конъюнктивит, расщепление позвоночника».

Наконец-то Курту начали приходить авторские гонорары, и деньги для покупки холста и красок перестали быть проблемой. Он сказал Джесси, что употребляет наркотики на 400 долларов в день – непомерное количество, которое убило бы большинство потребителей. Отчасти причина такой довольно большой цифры заключалась в том, что большинство дилеров завышали для Курта цены, зная, что он может заплатить. Джесси обнаружил, что, когда Курт был под кайфом, его двигательные функции почти не снижались: «Он не балдел. Не было никаких изменений».

Джесси и Курт провели большую часть дня, просматривая видеозапись, на которой мужчина стрелял себе в голову. «У него было видео, как сенатор вышибает себе мозги по телевизору. Этот парень достает револьвер из конверта, сделанного из оберточной бумаги, с патроном «Магнум» 357-го калибра[167] и вышибает себе мозги. Это было довольно красочно. Курт купил его в какой-то табачной лавке», – вспоминал Джесси. Там было запечатлено настоящее самоубийство Р. Бадда Дуайера, чиновника штата Пенсильвания. Его осудили за взяточничество в январе 1987 года, и поэтому он созвал пресс-конференцию, поблагодарил свою жену и детей, вручил сотрудникам конверт с предсмертной запиской и сказал журналистам: «Некоторые из тех, кто звонил, сказали, что я – современный Иов[168]». Под прицелом камер Дуайер вставил себе в рот пистолет и нажал на спусковой крючок – тот снес ему затылок, и смерть наступила мгновенно. После смерти Дуайера распространились контрафактные копии этого прямого эфира, и Курт купил одну из них. Он просматривал это самоубийство в течение 1992 и 1993 годов – почти так же часто, как и УЗИ своей дочери в утробе матери.

После того как Курту доставили наркотик, Джесси сопровождал Курта по некоторым местам. Одной из остановок был Circuit City[169], где Курт потратил почти 10 000 долларов, купив новейшее видеооборудование. В тот же вечер Джесси уехал, чтобы вернуться в Сан-Диего, и на прощание обнял хрупкого Курта. Они продолжали поддерживать связь по телефону, но в тот момент ни один из них не знал, что это была их последняя встреча.

«Наркотики – это пустая трата времени. Они разрушают вашу память, самоуважение и все, что связано с вашей самооценкой. В них нет совершенно ничего хорошего».

В июне Nirvana начала десятидневное европейское турне, чтобы компенсировать отмененные выступления 1991 года. К первому концерту в Белфасте Курт уже жаловался на боли в животе и был срочно доставлен в больницу. Там он утверждал, что боль была вызвана тем, что он больше не принимал таблетки метадона. Во время других инцидентов он утверждал, что именно метадон вызвал его боли в желудке. Это был первый концерт в туре, и на нем присутствовало большое количество журналистов, у которых были запланированы интервью с Куртом. Когда им сообщили, что он «недоступен», журналисты почуяли неладное. Британский пресс-агент группы, Антон Брукс, почти комично пытался выпроводить репортеров из вестибюля так, чтобы никто не увидел, как Курт покидает отель на носилках. Когда один репортер заявил: «Я только что видел Курта в машине «Скорой помощи», проблемы со здоровьем Кобейна стало внезапно трудно отрицать. «Я помню, как вернулся в офис и позвонили с CNN, – вспоминал Брукс. – Я сказал: «У него проблемы с желудком. Если бы это был наркотик, я бы вам сказал. Курт принимает лекарства». Чтобы перехитрить назойливых репортеров, Брукс демонстрировал всем склянки, прописанные Курту по рецепту. После часа, проведенного в больнице, Курту стало лучше, и на следующий день он безо всяких происшествий продолжил выступление. Руководство наняло двух охранников, чтобы следить за Куртом, но он сразу же ускользнул от них.

Перед выступлением в Испании группа дала интервью Киту Кэмерону для NME. В статье Кэмерон упомянул слухи о наркотиках и задался вопросом, возможно ли Nirvana перейти «от ничтожеств к суперзвездам и полному провалу за шесть месяцев». Это был их самый обличительный отзыв в прессе, и, казалось, он поощрял других британских авторов включать утверждения о злоупотреблении наркотиком в свои статьи, хотя эта тема ранее считалась запретной. Но несмотря на то что Кэмерон описывал Курта как «омерзительного», фотографии, сопровождавшие статью, показывали его мальчишкой с обесцвеченными короткими волосами и в толстых очках в стиле Бадди Холли. Курт не нуждался в очках, но думал, что они придают ему умный вид. Похожие очки были на нем в клипе In Bloom. С тех пор как тетя сказала ему, что очки делают его похожим на отца, Курт никогда больше их не носил.

3 июля в Испании у Кортни начались схватки, хотя срок ее родов наступал не раньше первой недели сентября. Они отвезли ее в испанскую больницу, где Курт не смог найти врача, который достаточно хорошо говорил бы по-английски, чтобы понять его. Наконец они позвонили врачу Кортни, и тот порекомендовал им лететь домой ближайшим рейсом. Они так и сделали, и Nirvana во второй раз отменила два концерта в Испании.

Когда Курт и Кортни приехали в Калифорнию, врачи заверили их, что с беременностью все в порядке. Они вернулись в полную разруху: их ванную затопило. Там Курт хранил свои гитары и дневники, и все они были испорчены. Обескураженные, они с Кортни решили немедленно переехать, несмотря на то что она была на восьмом месяце беременности. Кроме того, в их дверь постоянно стучались торговцы наркотиков, и Курту было трудно устоять перед искушением. Курт отправился в офис Gold Mountain, настаивая на том, чтобы Сильва подыскал им новое жилье. Несмотря на растущее богатство, Курт все еще не мог получить кредит, и все свои финансовые дела он оставлял менеджерам.

Сильва помог найти дом, и они переехали в конце июля, оставив весь свой мусор и слово «Отцеубийство», написанное на стене над камином, в квартире на Сполдинг-авеню. Их новый дом по адресу Алта Лома Террас, 6881 был прямо как из фильма. Он был использован в качестве места для съемок нескольких фильмов, в том числе «Умереть заново»[170] и «Долгое прощание», версии Роберта Олтмена. Он находился на небольшом утесе среди холмов Северного Голливуда и с видом на «Голливуд-Боул»[171]. Добраться до утеса, где было десять квартир и четыре дома, можно было только на подъемнике готического вида. Кобейны снимали свой дом за 1500 долларов в месяц. «Он был отвратительным во многих отношениях, – вспоминала Кортни, – но сойдет. Во всяком случае, это была не квартира».

Обезумев от усиливающейся боли в животе, Курт задумался о самоубийстве. «Я мгновенно почувствовал знакомую жгучую тошноту и решил покончить с собой или прекратить эту боль, – написал он в своем дневнике. – Я купил пистолет, но вместо него выбрал наркотики». Курт вернулся к наркотикам. Когда даже они, казалось, не избавили его от боли, он, после уговоров Кортни и своих менеджеров, в конце концов решил снова попробовать лечение. 4 августа Курт обратился в отделение наркологической реабилитации центра Седарс-Синай на свою третью реабилитацию. Теперь у него был новый врач – в 1992 году он посетил дюжину различных специалистов по химической зависимости – и согласился на интенсивную 60-дневную программу детоксикации. Это были два месяца «голодания и рвоты. Я был подключен к капельнице и громко стонал от сильнейшей боли в животе, которую никогда раньше не испытывал». Через три дня после поступления Курта Кортни поселилась в другом крыле той же больницы под вымышленным именем. Согласно ее медицинской карте, которая просочилась в Los Angeles Times, ей давали витамины для беременных и метадон. Кортни страдала как от осложненной беременности, так и от эмоционального истощения: в начале недели она получила факс со статьей о ней, которая должна была появиться в следующем номере Vanity Fair.

Глава 18

Розовая вода, запах подгузников

Лос-Анджелес, Калифорния

Август 1992 – сентябрь 1992

Розовая вода, запах подгузников… Эй, подруга, детоксикация. Я в своей коробке Kraut, которую держат здесь, томлюсь здесь в своей чернильной тюрьме.

– Из письма для Rортни, 1992 год

Фрэнсис Бин Кобейн родилась в 7:48 утра 18 августа 1992 года в медицинском центре Седарс-Синай в Лос-Анджелесе. Когда доктор объявил, что при весе в семь фунтов и одну унцию она чувствует себя превосходно, мать и отец облегченно выдохнули. Фрэнсис была не только здоровой, но и симпатичной, поскольку родилась с голубыми глазами, как у отца. Родившись, она заплакала и реагировала, как обычный ребенок.

Но история рождения Фрэнсис и события, развернувшиеся на этой неделе, были далеко не нормальными. Кортни находилась в больнице на сохранении в течение десяти дней, но ее слава привлекла репортеров бульварных газет, которых пришлось прогонять. Несмотря на то что ей было приказано оставаться в постели, как только начались схватки в четыре часа утра, Кортни сумела подняться, схватила капельницу, к которой была подключена, и ходила по коридорам огромного медицинского учреждения, пока не нашла Курта в крыле химической зависимости. Его реабилитация шла не очень хорошо. Он понял, что пища долго не задерживается в желудке, и большую часть времени Курт спал или блевал. Когда Кортни вошла в его палату, она сдернула одеяло с его лица и закричала: «Вылезай из этой кровати и немедленно спускайся вниз! Ты не заставишь меня делать это в одиночку. Хрен тебе!»

Курт робко последовал за ней в родильное отделение, но толку от него было мало. При весе в 105 фунтов и все еще подключенный к капельнице, он был настолько слаб, что не мог дышать достаточно глубоко, чтобы показывать Кортни, как это нужно делать при родах. Кортни поймала себя на том, что отвлекается от своих схваток и переживает о своем больном муже. «У меня вот-вот родится ребенок, малыш выходит, а Курта рвет, и он теряет сознание, а я держу его за руку и потираю живот, пока ребенок выходит из меня», – рассказала она Азерраду. Курт потерял сознание за несколько мгновений до появления головки Фрэнсис, и пропустил, как она проходила через родовые пути. Но как только ребенок вышел, закричал и его обтерли, Курт взял дочь на руки. Это был момент, который он описал как один из самых счастливых и самых страшных в своей жизни. «Я был так чертовски напуган», – сказал он Азерраду. Когда Курт осмотрел ее более тщательно и увидел, что все пальчики были на месте и она – не «младенец с плавниками», страх поутих.

И все же даже бурная радость оттого, что он держал на руках новорожденную, не могла избавить Курта от нарастающей истерики, вызванной статьей Vanity Fair. На следующий день, как в сцене, которая могла бы быть написана для пьесы Сэма Шепарда[172], Курт сбежал из детоксикационного отделения центра, купил наркотики, словил кайф и вернулся с заряженным пистолетом 38-го калибра. Он пошел в палату Кортни, где напомнил ей о клятве, которую они дали друг другу: если по какой-то причине они потеряют ребенка, то совершат двойное самоубийство. И Курт и Кортни боялись, что у них отберут Фрэнсис. Еще Курт боялся, что не сможет отказаться от наркотиков. Он поклялся не мириться с такой судьбой. Кортни расстроилась из-за статьи в журнале, но не была склонна к самоубийству. Она попыталась урезонить Курта, но он обезумел от страха. «Я буду первой», – наконец сказала Кортни в качестве провокации, и он протянул ей пистолет. «Я держала эту штуку в руке, – вспоминала Кортни в интервью Дэвиду Фрикке в 1994 году, – и чувствовала то, о чем говорили в “Списке Шиндлера”: я никогда не узнаю, что со мной произойдет[173]. А как насчет Фрэнсис? Довольно жестоко. “О, твои родители умерли на следующий день после твоего рождения”». Кортни отдала револьвер Эрику Эрландсону из Hole, единственному другу, на которого они могли положиться, как бы отвратительно все ни обернулось, и тот избавился от него.

Но отчаяние Курта не исчезло, а лишь усилилось. На следующий день он тайком провел в Сидарс-Синай наркодилершу и в палате рядом с родильным отделением принял слишком большую дозу. «Он чуть не умер, – сказала Лав Фрикке. – Дилерша сказала, что никогда еще не видела настолько безжизненного человека. Я сказала: «Почему бы тебе не пойти и не позвать медсестру? Здесь повсюду медсестры». Она нашла медсестру, и Курт, вернувшийся к жизни, вновь надрал смерти зад.

Но он не мог остановить сентябрьский выпуск Vanity Fair, который вышел на той же неделе. Статья, написанная Линн Хиршберг, была озаглавлена «Странная любовь: Кортни Лав, лидер пост-панк группы Hole, и ее муж, сердцеед Nirvana Курт Кобейн, гранжевые Джон и Йоко? Или следующие Сид и Нэнси?» Это был ужасный портрет, описывающий Лав как «ходячую катастрофу», а ее брак с Куртом – не более чем карьерным ходом. Но самые глубокие раны были нанесены несколькими анонимными цитатами, очевидно, от человека, близкого к этой паре, которые подняли вопросы о здоровье Фрэнсис и их проблемах с наркотиками во время беременности. Обвинения были достаточно скверными. Курт и Кортни чувствовали себя вдвойне преданными, поскольку кто-то из их окружения публично их оклеветал.

Хуже того, другие СМИ, включая MTV, восприняли статью в качестве новости. Курт сказал Кортни, что он чувствует себя обманутым и что MTV сделало его знаменитым только для того, чтобы уничтожить. На той неделе он сел и написал письмо на MTV, в котором критиковал Хиршберг и этот канал:

Дорогое Пустое телевидение[174], объединение всех корпоративных богов: как, черт возьми, вы смеете включать в себя такую дрянную журналистику от доставляющей неудобства, непопулярной в школе коровы, которая очень хочет подпортить себе карму. Теперь моя жизненная цель заключается только в том, чтобы спустить в унитаз MTV и Линн Хиршберг, которая, кстати, находится в сговоре со своим любовником Куртом Лодером (бухающим Gin Blossom). Мы проживем и без вас. Легко. Старшая школа быстро уходит.

– Курдт Кобейн, профессиональный рок-музыкант. Ублюдок.

Со своей стороны Кортни все еще была потрясена тем, что она так неправильно истолковала Хиршберг. Большинство вопросов, поднятых в статье, уже были ранее затронуты в других материалах, но тон именно ее статьи был похож на классовую войну. В 1998 году Кортни опубликовала следующее размышление на America Online:

Я, черт возьми, не имела НИКАКОГО понятия, как такой «ажиотажный менталитет», как Vanity Fair/ Хишберг, воспримет меня и мою семью. Всю свою жизнь я была защищена от мейнстрима всеми возможными способами: феминизм, панк-рок и субкультурная жизнь не позволяли мне иметь систему ценностей, которая понимала бы мейнстрим, или что у нас, «грязных панков», нет прав на американскую мечту. Кроме того, я думала, что было бы здорово прославиться. Я ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЛА об образе, в который меня загонят… Но факт остается фактом: большая часть этой статьи была недосказанной и недостоверной.

Внимание к Курту и Кортни переместилось из рок-журналов в газеты США, где суд общественного мнения был скор на обвинение любого родителя, считающегося никудышным. Таблоид Globe опубликовал статью с заголовком «Ребенок рок-звезды родился наркоманом», дополненную фотографией уродливого новорожденного, под которым ложно подразумевалась Фрэнсис. Хотя Кортни была не первой матерью, имевшей проблемы с наркотиками и родившей ребенка, но вскоре она стала самой обсуждаемой. О «ребенке Кобейнов» говорили так же, как о ребенке Линдбергов несколько десятилетий назад. Аксель Роуз из Guns’N’Roses даже выдал со сцены: «Курт Кобейн – гребаный наркоман с женой-наркоманкой. И раз ребенок родился калекой, я думаю, что их нужно посадить».

Через два дня после рождения Фрэнсис худшие опасения супругов оправдались, когда в больнице появился социальный работник из службы опеки округа Лос-Анджелес с экземпляром журнала Vanity Fair. Кортни пала духом и чувствовала, больше чем когда-либо в своей жизни, что ее судят. Так оно и было. Курт провел большую часть своей жизни, чувствуя себя осуждаемым, но на этот раз оценивались его родительские способности и его наркомания. Разговор между социальным работником и Лав сразу же стал раздражительным. «Через пять минут после встречи с ней, – вспоминала Розмари Кэрролл, – Кортни создала атмосферу, в которой эта женщина хотела унизить и причинить ей боль. И, к сожалению, амуниция была при ней». Округ подал ходатайство, чтобы у них забрали Фрэнсис, а Курта и Кортни объявили негодными родителями, на основании практически одной лишь статьи Vanity Fair. В результате действий властей округа Кортни даже не разрешили забрать Фрэнсис домой, когда она вышла из больницы через три дня после родов. Вместо этого Фрэнсис пришлось остаться там для наблюдения, несмотря на то что она была вполне здорова, и только через несколько дней малышка оказалась на попечении няни, поскольку суд не отдал ее Курту и Кортни.

24 августа 1992 года, через шесть дней после рождения Фрэнсис, состоялось первое судебное заседание. Хотя Курт и Кортни надеялись сохранить опеку над Фрэнсис как супружеская пара, они были готовы к тому, что суд может наложить ограничения на одного из родителей, и поэтому наняли разных адвокатов. «Это был стратегический ход, – вспоминал Нил Херш, адвокат Курта, – поэтому, если есть расхождение интересов или вопросы, вы можете разделить родителей и быть уверенным, что ребенок остается в семье». Как бы то ни было, судья постановил, что Курту и Кортни не разрешается видеться с собственным ребенком без присмотра назначенного судом опекуна. Курту было предписано пройти 30-дневный курс лечения от наркомании, и оба родителя должны были регулярно сдавать анализы мочи. Курт был чист уже несколько дней, но все же сказал Кортни, что это решение разбило его сердце. «Это было ужасно, – вспоминала Кэрролл. – Этот ребенок был очень желанным. Кортни прошла через многое, чтобы родить ее. Почти все, кого она знала и кому доверяла, убеждали ее с разной степенью давления не заводить этого ребенка. За исключением, конечно, Курта. Она пережила физическую боль, гораздо большую, чем при нормальной беременности, из-за борьбы с ломками, и оставалась здоровой, когда все вокруг нее здоровым не было. Пройти через это, родить ребенка, а потом видеть, как его у тебя забирают…» – Херш вспоминал, наблюдая за Куртом и Фрэнсис: «Видели бы вы его с этой малышкой. Он мог просто сидеть и смотреть на нее часами. Курт был таким же любящим, как любой другой отец».

Курт и Кортни уже планировали обзавестись няней. Вскоре они разработали сложный план по передаче Фрэнсис на временное попечение нянек и родственников, как того требовал судья. Это представляло еще одну проблему: какому родственнику? И у Курта, и у Кортни было так много проблем с собственными семьями, что они не хотели доверять Фрэнсис своим родителям. В конце концов возникла мысль о единокровной сестре Кортни, Джейми Родригес. «Не было никакой проблемы в том, что они не собирались хорошо заботиться об этом ребенке, – заметила Кэрролл. – Это не было проблемой. Единственной проблемой были наркотики. Это был безумный американский пуританский менталитет «борьбы с наркотиками». Предполагалось, что ты не можешь быть одновременно и наркоманом, и хорошим родителем».

После долгих происков Джейми доставили в больницу, чтобы выполнить предписание суда. «Она едва знала Кортни, – вспоминал Дэнни Голдберг, – и терпеть ее не могла. Так что нам пришлось подкупить ее, чтобы она сделала вид, что ей насрать. Мы сняли ей квартиру рядом с Куртом и Кортни, так что официально она получила опеку на несколько месяцев, пока судебная система не решила, что им можно воспитывать собственного ребенка. Джейми часто приходила ко мне, чтобы выписать еще один чек».

Джеки Фэрри, подругу Джанет Биллиг из Gold Mountain, наняли в качестве няни, и в течение следующих восьми месяцев она несла основную ответственность за воспитание Фрэнсис. Хотя у Фэрри не было опыта работы няней и она никогда раньше не держала на руках ребенка, Фэрри серьезно относилась к этой работе и старалась постоянно заботиться о Фрэнсис в этой драматической ситуации. «Из-за того, что Курт и Кортни переживали в своей жизни, было очень важно, чтобы кто-то всегда был рядом и заботился о Фрэнсис», – вспоминала Фэрри. Джеки, Джейми и Фрэнсис переехали в Оуквуд, тот самый жилой комплекс, где жил Курт во время создания Nevermind, в то время как он продолжал реабилитацию, а Кортни вернулась в дом Алта Лома без ребенка.

Через два дня после судебного заседания Курт улетел в Англию. Ребенок, реабилитация от наркозависимости, статья в Vanity Fair и судебные слушания остались в стороне. Он был нужен на сцене.

Мало того что Nirvana возглавила фестиваль Reading 1992 года, Курт фактически сам составил программу, в которую вошли Melvins, Screaming Trees, L7, Mudhoney, Eugenius и Bjorn Again, кавер-группа Abba, которую Курт обожал. Но большинство из 60 000 фанатов пришли именно на Nirvana, и Курт был королем этого панк-рок-бала.

Вокруг этого шоу было гораздо больше безумия, чем вокруг любого другого концерта, который когда-либо играла Nirvana. Большую его часть создала английская пресса, которая публиковала статьи о личной жизни Курта так, как будто они передавали международные экстренные новости. Несколько газет утверждали, что Nirvana распалась, а Курт якобы “нездоров”». «Каждый день распускались новые слухи о том, что Nirvana не будет играть, – вспоминал Антон Брукс. – Люди подходили и спрашивали меня каждые пять минут: “Они играют?” А я отвечал: “Да”. А потом приходит кто-то еще и говорит, что слышал, что Курт мертв».

Приехав в Лондон на той неделе, Курт был живее всех живых. За два дня до фестиваля Дж. Дж. Гонсон прогуливалась по площади Пикадилли и столкнулась с ним. Они немного поболтали, Курт похвастался фотографиями малышки, а потом сказал, что ему нужно в туалет. Они находились прямо перед Музеем восковых фигур[175] рок-н-ролла, поэтому Курт поднялся по лестнице ко входу и очень вежливо спросил, можно ли ему воспользоваться уборной. «Нет, – ответил охранник, – наш туалет только для посетителей». Курт умчался прочь. В витрине музея стояла восковая копия Курта с гитарой в руках.

Во время разогревающих выступлений на фестивале нарастало ожидание и продолжали циркулировать слухи о том, что Nirvana не выйдет на сцену. Шел дождь, и толпа приветствовала Mudhoney, забрасывая их грязью. «Жар тел был настолько сильным, – вспоминала Гонсон, – что над толпой поднимались клубы пара, а дождь продолжал идти всю ночь». Люди ждали, чтобы увидеть, действительно ли появится Nirvana и жив ли еще Курт. «Уровень напряжения был невероятно высок, – заметила Гонсон. – Когда какая-нибудь фигура выходила на сцену, по залу пробегала ударная волна».

Курт решил подыграть слухам и устроил себе выход на сцену в инвалидном кресле, переодетый в медицинский халат и белый парик. Выкатившись на сцену, он упал с кресла и рухнул на пол. Крист, всегда безупречный комический партнер, сказал в микрофон: «У тебя все получится, чувак. При поддержке своих друзей и семьи… у тебя, парень, все получится». Курт сорвал маскировку, подпрыгнул в воздух и врезал Breed. «Это был настолько наэлектризованный момент, – вспоминал Брукс, – что хотелось плакать».

Само шоу было откровением. Группа не играла вместе и даже не репетировала в течение двух месяцев, тем не менее они отыграли концерт из 25 песен, который охватывал всю их дискографию. Он даже включал в себя фрагмент хита 1976 года More Than a Feeling группы Boston, чтобы представить Teen Spirit должным образом, поскольку в интервью Курт утверждал, что он украл свой рифф именно у Boston.

Несколько раз они оказывались на грани провала, но всегда избегали его. Курт посвятил All Apologies Фрэнсис и попросил толпу скандировать: «Кортни, мы любим тебя». Во время перерыва между песнями музыканты шутили над собственной кончиной так, что это вовсе не казалось смешным. «Я не знаю, ребята, что вы там слышали, но это не наше последнее шоу или что-то в этом роде», – сказал Крист аудитории.

«Нет, – заявил Курт. – Я хотел бы официально и публично объявить, что это наше последнее шоу…»

«…пока мы не сыграем…», – вмешался Крист.

«…снова…» – добавил Грол.

«…во время нашего ноябрьского тура, – закончил Курт. – Мы едем в тур в ноябре? Или мы собираемся записывать альбом?»

«Давайте запишем альбом», – ответил Крист.

Не было ничего удивительного, когда парни закончили вечер с Territorial Pissings и уничтожили свои инструменты. Они ушли со сцены, как захватчики-завоеватели, в то время как дорожный менеджер Алекс МакЛеод катил пустую инвалидную коляску. «Им нужно было что-то доказать, и они хотели это доказать, – заметил МакЛеод. – Они хотели встать перед всеми этими людьми, которые говорили: “Все кончено, он неудачник, он ни на что не годен”, и сказать им: “Да пошли вы. Это еще не конец”».

Курт вернулся в Лос-Анджелес 2 сентября, но, несмотря на то что он в третий раз очаровал Великобританию, он чувствовал себя далеко не победителем. Курт все еще сидел на метадоне и был под наблюдением в реабилитационном центре, хотя сменил лечебный центр и теперь был пациентом Exodus в Марина-дель-Рей. Крист навестил его в центре и обнаружил, что его друг выглядит больным: «Курт лежал там на кровати. Он был просто измотан. После этого ему стало лучше, потому что он очень расстроился. Все было слишком тяжело: он был отцом, он был женат, он был рок-звездой, и все это случилось в одно время. Для любого, кто пережил такое, это было огромным давлением. Но быть зависимым от наркотиков, когда вы проходите через подобное, – это совсем другое дело».

Курт проводил свое время в Exodus, посещая индивидуальную терапию, групповую терапию и даже программу реабилитации. Большую часть ночей он писал в своем дневнике, сочиняя длинные трактаты обо всем, от этики панк-рока до личной цены наркотической зависимости. «Жаль, что нет никого, к кому я мог бы обратиться за советом, – написал он однажды вечером. – Кого-то, кто не заставит меня чувствовать себя дерьмово из-за того, что я болтаю обо всем, что известно, и пытаюсь объяснить все те сомнения, которые мучают меня, о, уже около 25 лет. Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь объяснил мне, почему именно у меня больше нет желания учиться».

Курту разрешалось выезжать на короткие дневные свидания с Фрэнсис и Кортни, но его ночи казались бесконечными. Их брак имел довольно необычную динамику – когда Курт был слабым и нуждающимся, то он еще больше романтизировал Кортни. Письма, которые он писал ей из реабилитационного центра, представляли собой комбинацию стихотворных разглагольствований и потока сознания. Курт покрывал их свечным воском, кровью и иногда своей спермой. Одно из писем, написанных им в этот период, сообщало:

Розовая вода, запах подгузников. Используй свою иллюзию. Говори с издевкой. Эй, подруга, детоксикация. Я в своей коробке Kraut, томлюсь здесь, в своей чернильной тюрьме. Вроде как голодный и вроде как обрюзгший. У меня отошли воды. Продаю свою водную массу каждый вечер при полном аншлаге. Продаюсь в темноте в постели, скучаю по тебе больше, чем по песне Air Supply. Кукольный стейк. Отлично прожарен… Твое молоко такое теплое. Твое молоко – мое дерьмо. Мое дерьмо – твое молоко. У меня цвет лица маленького человечка. Я безмолвный. Я беззубый. Ты вытягиваешь мудрость из моих зубов. Моя мама – зубная фея. Ты даешь мне жизнь, зубные протезы и клыки. Я люблю тебя больше, чем зубную фею.

Но в основном Курт писал о своей борьбе за свободу от наркотиков. Непосредственно перед поступлением на реабилитацию его записи в дневнике отражали растущее состояние отрицания, особенно в ответ на освещение в СМИ его проблем с наркотиками. «Я не пристрастился к наркотикам!» – однажды написал Курт, как будто пытался убедить в этом самого себя. Еще одна такая запись гласила: «Я не гей, хотя хотел бы им быть, просто для того, чтобы позлить гомофобов. Для тех из вас, кто обеспокоен моим нынешним физическим и умственным состоянием: я не наркоман. У меня было довольно непонятное и дискомфортное состояние желудка в течение последних трех лет, которое, кстати, никак с этим не связано. Никакого стресса, никакой суеты, а потом – бац! Как выстрел из дробовика: время желудка».

Однако когда Курт не употреблял наркотики достаточно долго, чтобы избавиться от физической зависимости, он принял противоположную сторону, демонстрируя ненависть и отвращение к себе за то, что подсел на них в первую очередь. «Почти каждый, кто пробует тяжелые наркотики, в конечном счете становится практически рабом этих веществ, – заявил он в одном из таких самоанализов. – Я помню, кто-то сказал: «Если ты хоть раз попробуешь тяжелый наркотик, то попадешься на крючок». Конечно, тогда я не воспринимал это всерьез и насмехался над этой идеей, но теперь я верю, что это очень правильно». Будучи под кайфом, Курт использовал свой желудок как оправдание для наркотиков, а когда был трезв, то оспаривал это: «Мне очень жаль тех, кто думает, что они могут использовать наркотик в качестве лекарства, потому что, м-м-м, это не работает. Наркотическая ломка – это все, что вы когда-либо слышали. Вас рвет, вы мечетесь, вы потеете, вы обсираете свою постель, прямо как в том фильме «Кристиана Ф.»[176]. Курт ссылался на немецкий фильм 1981 года о наркотиках.

Он добился большего успеха в собственном лечении, когда начал посещать доктора Роберта Фремонта, консультанта по химической зависимости из Лос-Анджелеса, который также консультировал и Кортни. Фремонт не мог быть более противоречивым: однажды он лишился своей медицинской лицензии, прописав самому себе наркотики. В конце концов Фремонт вернул ее и начал практиковать лечение некоторых из крупнейших голливудских звезд от их проблем с наркотиками. Он преуспел в профессии, где частота рецидивов чрезвычайно высока, возможно, потому, что он не понаслышке знал о зависимости. Он щедро прописывал клиентам легальные наркотики, избавляя их от нелегальных, – именно такой метод он использовал и с Куртом.

В сентябре 1992 года Фремонт начал применять экспериментальный и в то же время незаконный план лечения Курта. Лечение включало в себя ежедневное введение ему наркотика, который стимулирует опиатные рецепторы мозга и таким образом может уменьшить тягу к наркотикам, как полагал Фремонт. С Куртом это сработало, по крайней мере временно. Как написал Курт в своем дневнике: «Мне ввели наркотик, который, как я обнаружил, облегчает боль в желудке в течение нескольких минут».

* * *

8 сентября Курт получил один выходной от Exodus для репетиции с Nirvana – несмотря на его продолжающуюся реабилитацию, дела группы не остановились, и на следующий день они должны были играть на премии MTV Video Music Awards. VMA была грандж-эквивалентом «Оскара» и являлась самой престижной музыкальной премией, более уважаемой в то время, чем Grammy Awards. В комплекте с VMA шли награды, которые привлекали влиятельных воротил индустрии. Nirvana номинировали сразу на три премии, и в июле было объявлено, что они будут выступать на шоу.

Все еще оставались сомнения, сможет ли Курт, да и должен ли, выступать на премии в таком состоянии. Под давлением менеджеров Курт решил участвовать. «Он ненавидел ходить на церемонии награждений, – объяснял менеджер Дэнни Голдберг, – и ему не всегда нравилось быть узнаваемым, но он очень много работал, чтобы его номинировали на эти премии, и очень много работал, чтобы быть признанным». Курт жаловался в интервью, что MTV слишком часто крутит его клип. Но также он звонил своим менеджерам и жаловался, когда ему казалось, что они крутят его недостаточно часто.

С огромной телевизионной аудиторией продажа большего количества альбомов была гарантирована, но, возможно, более важным для Курта оказалось то, что награды были его первым шансом встать на пьедестал почета и быть признанным самой популярной рок-звездой в мире. Хотя Курт всегда преуменьшал свой успех и во время интервью делал вид, что попал в ловушку своей популярности, на каждом повороте своей карьеры он делал сложный выбор, который способствовал славе и успеху. Это было одним из самых больших противоречий в его характере. Абсурдность человека, появляющегося на MTV и говорящего о том, как он ненавидит публичность, была упущена многими поклонниками Nirvana. Они предпочитали видеть Курта таким, каким он успешно представлялся, – безвольная жертва славы, а не тот, кто умело ее искал. Но, как показали события той недели, даже в подобном стремлении к признанию Курт хотел действовать на своих собственных условиях.

Спор разгорелся на первой же репетиции. Войдя в «Поли-павильон»[177] Университета Калифорнии в Лос-Анджелесе, Курт подошел к Эми Финнерти с MTV и сказал ей: «Я собираюсь сыграть новую песню». «Он был очень взволнован и вел себя так, словно это был подарок», – вспоминала Финнерти. К большому удивлению руководителей MTV, которые ожидали услышать Teen Spirit, они выдали Rape Me. На самом деле это была не новая песня – Nirvana уже играла ее на концертах в течение двух лет, – но она была новой для шишек из MTV. В ней было всего одиннадцать строк текста с припевом: «Изнасилуй меня, мой друг, Изнасилуй меня снова». У нее была та же броская тихая/громкая динамика, что и у Teen Spirit, и странный припев, который создал идеальную эстетику Кобейна – красивую, навязчивую и тревожную.

Финнерти сразу же затащили в передвижную телевизионную станцию, где начальство прочитало ей лекцию о выборе песни группы: они думали, что Rape Me была об MTV. «Да бросьте вы, – запротестовала она. – Могу вас заверить, что он написал эту песню не для нас и не о нас». Курт написал ее еще в конце 1990 года, но к 1992 году он изменил текст песни, включив в него критику в адрес «нашего любимого инсайдера», что было ссылкой на статью Vanity Fair. Хотя он и защищал песню в интервью как аллегорию злоупотреблений общества, к сентябрю 1992 года она также стала представлять собой более личную метафору того, как к нему, по его мнению, относились СМИ, его менеджеры, коллеги по группе, его зависимость и MTV (как проницательны руководители MTV).

Между шишками MTV и все еще находящимся в реабилитационном центре Куртом началась битва характеров, причем Финнерти и Gold Mountain выступали посредниками. MTV пригрозил снять Nirvana с шоу. Курт сказал: отлично. MTV пригрозил прекратить воспроизведение клипа Nirvana. Курт сказал: отлично – хотя, вероятно, втайне боялся этого. А затем телесеть подняла ставку и пригрозила прекратить воспроизведение клипов других музыкантов, находящихся под покровительством Gold Mountain. Финнерти наняли для того, чтобы она бегала между двумя лагерями. Она поехала в Exodus с Кортни, Фрэнсис и няней Джеки, чтобы поговорить с Куртом, которого сразу же после репетиции отвезли обратно в больницу. Они сидели на лужайке и обсуждали возможные варианты, но решение так и не нашлось, а Курту пришлось поспешить на терапию. Во время каждой следующей попытки реабилитации терапия составляла большей частью его лечения от наркотиков, и он по-прежнему отказывался посещать консультации психолога вне реабилитационного центра.

Курт пересмотрел свой выбор песни, но только после того, как ему сказали, что Финнерти будет уволена, если Nirvana сыграет Rape Me. Исполнители MTV были явно удивлены, когда Nirvana появилась на финальной репетиции в день шоу. Когда Курт вошел в зал, все взгляды обратились к нему. В этот момент он наклонился, схватил Финнерти за руку и демонстративно пошел по центральному проходу, усердно размахивая руками вместе с Эми, словно два малыша на детсадовской экскурсии. Все это было сделано исключительно для шишек MTV: Курт давал понять, что если они ее уволят, то он не будет играть на их вечеринке.

Эта репетиция прошла без особых происшествий. Группа играла Lithium. Она звучала великолепно, и сотрудники MTV хлопали, возможно, слишком восторженно. Тем не менее пока все ждали начала шоу, распространился слух о том, что, как только шоу выйдет в эфир, Курт планирует сыграть Rape Me. Витало то самое напряжение, которое окутывало самые значимые выступления Nirvana, и Курт, как всегда, в этом преуспевал.

Тем временем за кулисами разворачивалась драма. Курт, Кортни, няня Джеки и Финнерти сидели с Фрэнсис, когда Аксель Роуз прошел мимо, держась за руки со своей подружкой-моделью Стефани Сеймур. «Эй, Аксель, – позвала Кортни голосом, немного похожим на Бланш Дюбуа, – ты будешь крестным отцом нашего ребенка?» Роуз не обратил на нее внимания, но повернулся к Курту, который качал Фрэнсис на коленях, и наклонился к его лицу. Когда вены на шее Акселя вздулись до размеров садового шланга, он рявкнул: «Заткни свою сучку, или я размажу тебя по тротуару!»

Мысль о том, что кто-то может контролировать Кортни, была настолько смешной, что на лице Курта появилась широкая улыбка. Он начал бы неудержимо посмеиваться, если б не его собственное сильное чувство самосохранения. Курт повернулся к Кортни и приказал роботоподобным голосом: «Хорошо, сучка. Заткнись!» Это вызвало смешок у всех, кто был там, в пределах слышимости, кроме Роуза и Сеймур. Возможно, стремясь сохранить лицо, Сеймур начала свой конфликт, спросив Кортни со всем сарказмом, на который она была способна: «Ты модель?» Лав, которая лишь три недели назад родила ребенка, была слишком хитрой, чтобы кто-либо мог превзойти ее в подобной находчивости – тем более Стефани Сеймур, – и она выдала в ответ: «Нет. А ты нейрохирург?» С этими словами Роуз и Сеймур быстро удалились.

Затем пришло время Nirvana выйти на сцену. Руководители MTV уже разработали план действий на случай непредвиденных обстоятельств, чтобы быть уверенными, что Курт их не обманет. Они проинструктировали инженеров, что если группа начнет играть Rape Me, они должны будут немедленно уйти на рекламу. Единственная проблема заключалась в том, что никто в кабине не знал, как звучит эта самая Rape Me. Шоу началось. На сцене появилась Nirvana. Внезапно наступила неловкая пауза, и в этот момент можно было видеть, как Курт, Крист и Дэйв встретились взглядами. Курт жил ради таких моментов – все эти часы в юности, когда он рисовал логотипы группы в блокнотах и бесчисленные часы смотрел MTV, хорошо его натренировали. Курт знал, что никогда не разочарует аудиторию, будь то восемнадцать ребят в Community World Theater или кучка начальников MTV, сидящих в VIP-секции. Он начал медленно бренчать на гитаре. Сначала было неясно, какую песню он играет, но, когда Крист подключился с басовой партией, все в зале и по радио услышали вступительные аккорды Rape Me. Чего телезрители не могли ни услышать, ни увидеть, так это руководителя MTV, бегущего к грузовику, где находилась аппаратная. Но прежде, чем их удалось прервать, Nirvana перешла на первые аккорды Lithium. «Мы сделали это специально, чтобы разозлить их», – вспоминал Крист. Прошло меньше двадцати секунд – и MTV отредактирует их, когда будут повторять шоу, – но это был один из лучших моментов для Nirvana. Когда песня закончилась, Крист подбросил свою бас-гитару в воздух, и та приземлилась прямо ему на лоб. Он сполз со сцены и упал, и многие подумали, что он мертв. Когда Финнерти нашла его за кулисами, он отряхивался и смеялся.

Когда Nirvana победила в номинации «Лучший альтернативный музыкальный клип», они послали на сцену двойника Майкла Джексона. Сами участники группы появились, когда победили в номинации «Лучший новый артист», и Курт сказал: «Знаете, очень трудно поверить всему, что ты читаешь». Опровержение статьи в Vanity Fair стало его навязчивой идеей. Курт был в завязке уже две недели, и у него был живой цвет лица, а в глазах светилась ясность проповедника. Позже, когда Эрик Клэптон играл Tears in Heaven, Финнерти и Кортни сговорились заставить Курта и Эдди Веддера[178] вместе станцевать медленный танец. Когда женщины подтолкнули их друг к другу, Курт схватил своего конкурента и затанцевал с ним, словно неуклюжий подросток на выпускном балу.

Тем временем Новоселич оказался лицом к лицу с Даффом МакКаганом из Guns’N’Roses и двумя телохранителями, ожидавшими драки. Крист, Кортни и малышка Фрэнсис находились в трейлере группы, когда свита безуспешно пыталась его опрокинуть. Курт пропустил это, потому что вынужден был уйти, соблюдая комендантский час в Exodus. «То, что ты сделал, было довольно забавно», – сказала Финнерти, когда он забрался в фургон, чтобы уехать.

«Да», – сказал Курт. Он улыбался, как маленький мальчик, смутивший своих учителей, но сбежавший, чтобы снова досадить им на следующий день.

Через неделю после вручения премий MTV Курт сидел в своем доме в Алта Лома вместе с Робертом Хилберном из Los Angeles Times, давая первое за полгода интервью. Это был первый раз, когда он был хоть немного откровенен с кем-либо из прессы по поводу своей наркотической зависимости – более половины опубликованного интервью было посвящено его борьбе с наркотиками и здоровью. Курт признал наличие проблемы с наркотиком, но преуменьшил ее масштабы. Он правильно сказал, что его опыт с наркотиками до того, как он записал Nevermind, сводился только к «баловству». Однако когда Курт говорил о своем употреблении после Nevermind, он свел его к минимуму, назвав «маленькой привычкой» и описав стадию зависимости как «трехнедельную». Курт сказал, что «решил употреблять наркотики», воспроизводя язык собственных дневников.

Многие его замечания, касающиеся здоровья и жизни, были смягчены присутствием Фрэнсис, которую он держал на руках во время интервью. «Я не хочу, чтобы моя дочь повзрослела и когда-нибудь подверглась издевкам со стороны детей в школе… Я не хочу, чтобы люди говорили ей, что родители у нее были наркоманами, – сказал Курт. – Я знал, что, когда у меня будет ребенок, я буду обескуражен, и это правда… Я не могу передать, как сильно изменилось мое отношение с тех пор, как у нас появилась Фрэнсис. Держать своего ребенка на руках – лучший наркотик в мире».

Курт говорил о том, что был близок к тому, чтобы покинуть Nirvana, но сказал, что теперь группа твердо стоит на ногах. Они планировали записать «очень сырой альбом» и, как он предположил, возможно, снова отправиться в тур. Но Курт отбросил мысль о длительном туре, предупредив, что его хрупкое здоровье может помешать этому. «Возможно, мы больше не будем совершать длительных туров, – сказал он Хилберну. – Я бы предпочел быть здоровым и живым. Я не хочу жертвовать собой или своей семьей».

Будучи под кайфом, Курт использовал свой желудок как оправдание для наркотиков, а когда был трезв, то оспаривал это.

Интервью было эмоциональным прорывом для Курта. Правдиво рассказав о своей зависимости, он отбросил часть стыда, связанного с ней. Как только Курт обнаружил, что ему аплодируют за его честность, а не отвергают, он почувствовал себя человеком, которого приговорили к публичной казни только для того, чтобы в последний момент помиловать. Вскоре после публикации статьи Хилберна он размышлял в своем дневнике о текущем состоянии его жизни: Иногда мне кажется, что я мог бы быть самым счастливым парнем на свете. По какой-то причине в течение прошлого года я был благословлен множеством хороших вещей. И я совсем не думаю, что все эти безделушки и подарки были получены только из-за того, что я – получивший признание критиков всемирно любимый кумир подростков, подобный полубогу блондин-фронтмен, который еще и непонятно честен. Заикающийся, с явным дефектом артикуляции во время своей речи при вручении премии, Золотой мальчик, рок-звезда, которая наконец-то перестала скрывать свое порочное двухмесячное пристрастие к наркотикам, излив на мир классическое: «Я больше не могу держать это в секрете, потому что мне больно скрывать какую-то часть моей личной жизни от моих обожаемых, обеспокоенных, мы-думаем-о-тебе-как-о-нашем-всеобщем-достоянии-персонаже-комиксов-но-мы-по-прежнему-любим-тебя-фанатов. Да, дети мои, говоря словами одного долбаного выродка, выступающего от лица всего мира, «мы действительно благодарны тебе за то, что ты наконец признался в том, в чем мы тебя обвиняем. Нам нужно было это услышать, поскольку мы были обеспокоены, а ехидные сплетни, шутки и спекуляции у нас на работах, в школах и на вечеринках стали ну, э-э, надоевшими».

Глава 19

Тот легендарный развод

Сиэтл, Вашингтон

Сентябрь 1992 – январь 1993

Тот легендарный развод – какая скука.

– Из Serve The Servants

Через два дня после вручения премий MTV Курт, Кортни и Фрэнсис – вместе с Джейми и Джеки – прибыли в Сиэтл. Там Nirvana была хедлайнером на благотворительном концерте против законопроекта о музыкальной цензуре, внесенного в Законодательное собрание штата Вашингтон. Накануне вечером в Портленде они давали концерт в поддержку прав гомосексуалистов. Выбор группы в пользу организаций, поддерживающих геев и аборты, принес им то, на что Курт совсем не рассчитывал. Теперь он получал смертельные угрозы. «В основном это были противники легализации абортов, – вспоминал Алекс МакЛеод. – Мы привезли металлодетекторы». Один из звонивших предупредил, что Курта застрелят, как только он выйдет на сцену. Такая перспектива была достаточно пугающей, хотя не менее пугающим было возвращение в Сиэтл, где он увидит своих родственников впервые после рождения ребенка.

Курт прибыл в аншлаговый Seattle Center Coliseum, вмещающий 16 000 человек, и обнаружил Венди, Ким и единокровную сестру Брианну, уже сидящих в его гримерной. Тогда они впервые увидели Курта вместе с Фрэнсис. «Курт был так взволнован, и он был таким хорошим папой, – вспоминала Ким. – Он просто обожал Фрэнсис и очень любил ее, и пытался сделать все, чтобы заставить ее улыбнуться или рассмеяться».

Пока его семья тряслась над Фрэнсис, Курт услышал новости от своего тур-менеджера. Угроз расправой стало еще больше. У Fitz of Depression возникли проблемы на саундчеке (Курт, конечно, настоял, чтобы они были на разогреве). А десятки журналистов ждали, в надежде взять у него интервью. И в конце концов Курт развел руками. Но как раз в тот момент, когда он думал, что избавился от всех проблем, Ким прибежала к нему в панике с проблемой, которой Курт точно не ожидал. «Папа здесь!» – воскликнула она. «Какого хрена он здесь делает?» – выругался Курт. Дон пробрался за кулисы, показав свои водительские права и удостоверение патрульного полиции штата охраннику. «Все в порядке, – заверила Курта Ким. – Я сказала ему, что никого не пускают в гримерные». Конечно, это была ложь, потому что повсюду бродили даже маленькие группы с Sub Pop и пили бесплатное пиво. Ким предупредила главу службы безопасности, чтобы тот не подпускал Дона к своему сыну. Курт не видел отца восемь лет и не разговаривал с ним с февраля 1991 года. Дон пытался связаться с Куртом, но их отношения были настолько отчужденными, что у него даже не было номера телефона сына, но он оставлял сообщения соседям и секретарям звукозаписывающей компании.

Дон вошел в гримерную с единокровным братом Курта, Чэдом. «О, привет, пап», – сказал Курт, сменив тон голоса, чтобы скрыть гнев, который он демонстрировал несколько минут назад. Впервые за десять лет четверо Кобейнов – Дон, Венди, Курт и Ким – оказались в одной комнате. Теперь в их клан входили еще единокровные брат и сестра, Кортни и пара служащих Курта. Трехнедельная Фрэнсис Бин Кобейн, воркующая и ворчащая, когда ее передавали от родственника к родственнику, была единственной, кто не замечал всего этого напряжения. Для всех остальных это было похоже на взвешивание перед особо острым боксерским поединком.

Семейная мыльная опера Кобейнов не разочаровала зрителей. Когда Дон увидел, что Венди держит Фрэнсис на руках, он сказал: «Ну, здравствуй, бабушка», сделав ударение на слове «бабушка», как будто это было оскорблением. «Каково это, быть бабушкой?» «Отлично, дедушка, – ответила Венди тем же саркастическим тоном. – Мне это нравится, дедушка». То, что во многих семьях могло быть шутливым или сентиментальным обменом мнениями, превратилось в неприятную конфронтацию. Прошло уже более восемнадцати лет с тех пор, как Дон и Венди развелись, но внезапно их прежняя семья эмоционально вернулась в Абердин, на Ист-Ферст-стрит, 1210, а отношения мамы и папы остались без изменений. Для Курта это было слиянием его новой семьи с ранами старой. «Я подумала: “О боже, только не это”», – вспоминала Ким. Единственным отличием стала роль Курта: он больше не был маленьким беспомощным мальчиком. Он стал главой семьи, с шестнадцатью тысячами обожающих его поклонников, ожидающих по ту сторону стены.

Кортни никогда раньше не видела Дона и не могла вымолвить ни слова, наблюдая за тем, как сильно он похож на своего сына. Дон обладал грубой красотой Стива Маккуина средних лет. Но Курт нашел что сказать в адрес своего старшего двойника. «Слушай, закрой на хер рот! – заорал он на отца так решительно, как не делал никогда в жизни, еще и используя ругательство, за которое в детстве его бы «стукнули» по виску. – Не смей так с ней разговаривать. Не вздумай ее унижать».

Венди, Ким, Кортни и Брианна быстро вышли из комнаты. «Черт возьми, ты постарел», – сказал Курт отцу, когда тот успокоился. Он сразу же предположил, что Дон пришел попросить денег. «Я ничего не хотел, – вспоминал Дон. – Я просто хотел установить с ним контакт. Я сказал: “Если ты счастлив, веселись, это здорово. Главное, не исчезай”».

Курт подписал плакат для своего единокровного брата Чэда – которого Курт, к ужасу Дона, представил всем как «мой сводный брат», – и сказал отцу, что ему пора идти: он опаздывает на выступление. Когда главный технолог Джефф Мейсон повел Курта к сцене, у него было всего несколько секунд, чтобы оставить позади свою семью и стать «Курдтом Кобейном», рок-звездой, своим вторым «я». Он собирался выйти на сцену в том самом зале, где был его первый рок-концерт, Сэмми Хагара с Quarterflash. Это было всего десять лет назад, хотя казалось, что прошла уже целая вечность. Мейсон и Курт всегда использовали эти короткие прогулки, чтобы обсудить детали шоу или эмоционально настроиться, – это был один из немногих случаев, когда Курт шел к софитам в полном молчании.

Само шоу было феноменальным, лучшим из всех, что Nirvana когда-либо делала в Сиэтле. Угнетенное состояние во время концерта в Reading испарилось, и Курт казался человеком, горящим желанием обратить в свою веру любого неверующего. Сотни ребят рассекали по головам зрителей, каскадом пролетая по баррикадам, словно лемминги по утесу. Во время перерыва между песнями Крист рассказал историю о том, как его «пожизненно выгнали» из Coliseum за то, что он напился на концерте Нила Янга: за кулисами он нашел свою фотографию на доске объявлений с людьми, которых никогда не следовало пускать внутрь.

После шоу Курт отклонил все запросы на интервью, кроме одного: Monk, нерегулярно издаваемого журнала о путешествиях. Когда Джим Кротти из Monk и Майкл Лейн вошли в его гримерную, там никого не было, кроме Курта и Фрэнсис. «У меня было такое чувство, – вспоминал Кротти, – похожее на то, когда я встретил далай-ламу: ты встречаешь кого-то, каждое движение которого анализируется до такой степени, что в твоем собственном сознании это приобретает невероятное значение. Снаружи была такая суета, а потом ты открываешь дверь и видишь пустую комнату, где Курт Кобейн держит ребенка на руках. Держа малышку, он казался таким чувствительным, открытым, уязвимым и нежным».

Интервью с Хилберном застало его в серьезном настроении, и этот разговор был величайшим мифотворчеством в жизни Курта. Когда его спросили об Абердине, он рассказал историю о том, как его выгнали из города: «Они преследовали меня до Абердинского замка с факелами, точно так же, как чудовище Франкенштейна. И я улетел на воздушном шаре». Когда Кротти спросил, есть ли в его воспоминаниях «типичное абердинское место», он ответил: «Под мостом». Он рассказал, что его любимая еда – это «вода и рис». Когда Курта спросили, верит ли он в реинкарнацию, он ответил: «Если вы действительно злой человек, вы вернетесь в этот мир в виде мухи и будете есть какашки». А когда Кротти спросил Курта, как он мог бы назвать свою автобиографию, тот ответил: «“Я Даже Не Думал” Курта Кобейна».

Той осенью Курт и Кортни – вместе с Фрэнсис, Джейми и Джеки – большую часть времени проводили в Сиэтле, живя в Сорренто, в Inn at the Market и еще в нескольких четырехзвездочных отелях. Они регистрировались как «Саймон Ричи», настоящее имя Сида Вишеса[179]. Они только что купили дом за 300 тысяч долларов на одиннадцати акрах земли близ Карнейшен, в 30 милях от Сиэтла. Дом, внутри которого росло дерево, был настолько обветшалым, что они начали строительство нового на том же участке.

Это произошло в то время, когда в Сиэтле Курт узнал, что две женщины из Англии пишут несанкционированную биографию. Следуя по пятам статьи Vanity Fair, он пришел в ярость, поскольку у его тети Джуди уже взяли интервью для книги. 22 октября Курт, Кортни, тетя Джуди и Дэйв Грол позвонили соавтору Виктории Кларк и оставили серию угрожающих сообщений. «Если в этой книге появится хоть что-нибудь, что причинит боль моей жене, я, черт возьми, причиню боль тебе», – предупредил Курт. В другом сообщении он бушевал: «Мне плевать, если мои угрозы записываются. Полагаю, я мог бы выкинуть несколько сотен тысяч долларов, чтобы тебя прикончили, но думаю, что сначала попробую сделать это законным путем». Подобные сообщения заполнили всю пленку на автоответчике Кларк, которую потом она передала полиции. Отвечая на вопрос New York Times об угрозах, Дэнни Голдберг сказал: «Курт категорически отрицает, что он или кто-либо из членов группы делал такие телефонные звонки». Но Курт позже признался, что это был он. Курт также написал Кларк письмо (так и не отправленное), довольно ядовитое: «Вы обе завистливы и ужасно безобразны. Вы пишете книгу не о моей группе, а о том, как завидуете моей умной, красивой, сексуальной и талантливой жене, ничего из этого нет ни у одной из вас. Если хоть один таблоидный или негативный комментарий или утверждение в отношении моей жены появится в вашей книге, я с радостью (с бóльшим энтузиазмом, чем когда-либо) посвящу каждый гребаный час моей жизни тому, чтобы сделать вашу жизнь невыносимой. Если это не сработает, что ж, не будем забывать, что я работаю на мафию».

Обсуждая этот вопрос несколько месяцев спустя, Курт все еще не раскаивался. «Если я когда-нибудь окажусь в нищете и потеряю свою семью, я без колебаний отомщу людям, которые вмешались в мою жизнь, – сказал он Майклу Азерраду. – Я всегда был на это способен. Я и раньше в приступе ярости пытался убить людей, когда ввязывался в драку… Когда люди излишне раздражают меня, я желаю избить их до смерти». За месяц до этого ему угрожали смертью, а теперь угрожал он.

Ночные телефонные звонки Курта стали обычным делом, хотя большинство из них были слабо завуалированными криками о помощи. Все, от его адвоката до членов команды, будут получать телефонные звонки в четыре утра. Однажды он позвонил своей тете Мари в 2:30 ночи с деловым предложением: он хотел выпустить для нее альбом. «Я думаю, что с таким же успехом могу поддержать свой авторитет, пока он у меня есть», – объяснил он.

Курт часто звонил Джесси Риду среди ночи – он знал, что Джесси всегда посочувствует. Характер дружбы Курта постепенно менялся по мере того, как росла его слава и употребление наркотиков. Курт и Дилан стали ближе, чем когда-либо, но многие из его старых друзей отошли на второй план – большинство из них теперь не могли связаться с ним из-за барьеров его славы и расписания. Старые друзья Курта жаловались, что Кортни стала помехой их общению: иногда, когда они звонили, она бросала трубку, считая их приятелями-наркоманами и желая защитить Курта от его пороков.

Курт все больше зависел от тех, у кого просил совета и с кем дружил. Соменеджер Дэнни Голдберг взял на себя более важную роль, как и члены команды Алекс МакЛеод и Джефф Мейсон. Но теперь его доверие редко распространялось на других членов Nirvana. Отношения Криста и Курта изменились после свадьбы: хотя они и говорили о бизнесе группы, дни социальных взаимодействий закончились. «Я помню, как мы с Куртом сильно ссорились по телефону, – вспоминал Крист, – и в конце разговора он говорил: “Ну что ж, скоро все наладится”. А я отвечал: “Да, все наладится”. Это то, на чем мы сошлись, просто чтобы все было нормально». И хотя Дэйв и Курт были как братья, когда жили вместе, к концу 1992 года Курт открыто говорил об увольнении Дэйва всякий раз, когда был недоволен тем, что делал барабанщик на сцене или вне ее.

В 1992 году возникла одна из самых необычных дружеских связей Курта с Бадди Арнольдом, который сам себя называл «старикашка-еврейский-джазовый барабанщик-бывший-наркоман». Арнольд руководил программой помощи музыкантам, которая предлагала направления лечения музыкантов. После их первой встречи в 1992 году Курт подозрительно посмотрел на лысого, худого пожилого человека и спросил: «Вы когда-нибудь употребляли наркотики?» «Да, – ответил Арнольд, – на протяжении 31 года». Этого было достаточно, чтобы укрепить доверие Курта. Когда он бывал в Лос-Анджелесе, то заходил к Арнольду домой, но ему редко хотелось говорить о лечении: в основном он хотел услышать о Чарли Паркере, Билли Холидей и других легендах, которых знал Арнольд. Арнольд пытался вставить поучительные истории о том, как наркотики уничтожили их. Курт вежливо слушал, но всегда переводил разговор на великих людей.

24 октября Курт воссоединился с Кристом и Дэйвом, чтобы начать работу над следующим альбомом. Они решили вернуться к созданию демо с Джеком Эндино на той же микшерной панели, что и во время Bleach. Хотя они работали над шестью песнями, только Rape Me продвинулась достаточно далеко. Кортни и Фрэнсис пришли на вторую ночную сессию. Курт сделал последний вокальный дубль для Rape Me с Фрэнсис, сидящей у него на коленях. Сессия закончилась, когда пришел смертельно больной семнадцатилетний парень из Make-A-Wish Foundation[180], и группа купила ему пиццу.

Они закончили октябрь выступлением для 50 000 поклонников в Буэнос-Айресе, Аргентина. Им предлагали огромные гонорары за выступления на таких мегаконцертах, и Курт теперь время от времени принимал их. Но шоу было болезненным как для группы, так и для зрителей: Nirvana сыграла первые аккорды Teen Spirit, но не сыграла песню, и толпа чуть не взбунтовалась от разочарования. Курт также скучал по Фрэнсис. Это был один из его первых концертов в туре без нее.

В начале ноября Курт и Кортни переехали в отель Four Seasons Olympic в Сиэтле, зарегистрировавшись под именем «Билл Бейли», настоящее имя Акселя Роуза. Они пробудут здесь почти два месяца и получат счет на 36 000 долларов, прежде чем шикарный отель вышвырнет их вон. В конце концов их вышвырнут из всех роскошных отелей Сиэтла и заставят переехать в более скромные номера. Обычно они попадали в неприятности не из-за употребления наркотиков, а из-за привычки оставлять на коврах следы от сигарет и дотла разрушать свои номера. «Я всегда давала горничным чаевые, – вспоминала няня Джеки Фэрри, – но доходило до того, что представители отеля говорили: “Нам не нужны лишние хлопоты”».

За неделю до Дня благодарения Кортни сидела в ресторане Four Seasons Garden Court и давала интервью Джиллиан Гаар из Rocket. В основном Кортни говорила о предстоящем альбоме Hole, но у нее был один комментарий о своем муже: «Вся эта идея о том, что этот человек ужасно слаб и не принимает никаких решений. Кто-нибудь вообще поставит его пластинку? Кто-нибудь вообще поставит мою пластинку? Вы говорите о двух людях, которые совсем не глупы!» Она атаковала сексизм рока, где «женщина, конечно, может использовать только свою киску, чтобы чего-то достичь. Мужчины же могут просто играть хорошие песни».

Интервью с Rocket было первым в более масштабной кампании по борьбе с последствиями. Пара чувствовала себя настолько оскорбленной статьей Vanity Fair, что они начали поощрять запросы на интервью от сочувствующих авторов. Spin пригласил Джонатана Поунмэна из Sub Pop, чтобы рассказать о них, и его статья, озаглавленная «Семейные ценности», нарисовала портрет любящих и чрезмерно заботливых родителей. «Мы знали, что можем дать ей [Фрэнсис] то, чего не получили сами, – сказала Кортни Поунмэну. – Верность и сострадание, поддержку. Мы знали, что можем дать ей настоящий дом и баловать ее». Но еще более эффективными, чем сама статья, были прилагаемые к ней фотографии Курта и Кортни, играющих со своим ребенком. Фотографии показывали, что они были удивительно красивой семьей, а Фрэнсис – красивым ребенком, который выглядел здоровым и о котором хорошо заботились.

В течение октября Курт провел огромное количество часов, одержимо сочиняя аннотации для Incesticide – альбома, запланированного к выпуску до Рождества, с песнями, не включенными в готовый сборник. Он также нарисовал обложку альбома с младенцем, цепляющимся за родителя-инопланетянина, смотрящего на маки. Курт написал как минимум двадцать различных вариантов аннотации на обложку и использовал этот форум, чтобы раскритиковать то, что он воспринимал как растущий список своих врагов. В одном из вариантов Курт подверг сомнению представления о том, что его контролируют другие: «Большое “пошли на хер” тем из вас, кто имеет наглость утверждать, что я настолько наивен и глуп, что позволю использовать себя и манипулировать собой».

В октябре того же года менеджеры Курта предложили ему рассмотреть возможность публикации официальной биографии, которая могла бы отпугнуть более обличительную прессу. Он согласился, решив, что если расскажет историю своей жизни – даже если она будет противоречивой, – то это даст ему контроль над общественным мнением. Gold Mountain обратились к Майклу Азерраду, который в октябре начал работу над книгой, написанной при содействии Курта. Для его обложки Курт даже создал картину маслом, которой в итоге так и не воспользовались. Той осенью он дал ряд интервью Азерраду, и, хотя по большей части Курт говорил правду, как и в своем интервью с Хилберном, он много раз направлял писателя к менее освещенной сцене, чтобы игнорировать более мрачный пейзаж. Как бы то ни было, книга Азеррада включала откровенные признания Курта в проблемах с наркотиками, хотя степень его зависимости была сильно приуменьшена. Когда Курт прочитал последнюю версию рукописи, он сделал всего два исправления и оставил многие из собственных мифических историй – от оружия в реке до жизни под мостом.

На второй неделе ноября Курт устроил фотосессию для Monk – он должен был появиться на обложке их сиэтлского номера. Курт приехал в студию Чарли Хоселтона один и, в отличие от большинства других фотосессий, был настроен на сотрудничество. «Давай так, – сказал Курт Хоселтону. – Я останусь на столько, на сколько ты захочешь, я сделаю все, что ты захочешь, только сделай для меня две вещи: выключи телефон и не открывай дверь, если кто-нибудь придет». Кортни уже пять раз звонила в студию, разыскивая его. Редакторы Monk убедили Курта одеться лесорубом и позировать с бензопилой. В какой-то момент во время съемок он осмелился выйти на улицу, и когда Хоселтон попросил его позировать перед эспрессо-машиной, Курт сделал кое-что получше – он отодвинул баристу в сторону и приготовил кофе сам.

Месяц спустя, когда Курт давал интервью еженедельному гей-журналу Advocate, автор Кевин Оллман обнаружил, что супруги выглядят на удивление по-домашнему: Кортни готовилась к прогулке с Фрэнсис. Когда Оллман заметил, что они совсем не похожи на Сида и Нэнси, Курт ответил: «Просто удивительно, что на этом этапе истории рок-н-ролла люди все еще ожидают, что их рок-иконы будут жить как эти классические рок-архетипы, как Сид и Нэнси. Предполагать, что мы точно такие же, просто потому что какое-то время употребляли наркотики, – это довольно оскорбительно». Это было перспективное интервью, которое показало, что Курт подыгрывает гей-читателям журнала. Он лживо утверждал, что его арестовали за то, что он писал «Гомосексуалы рулят» в Абердине и говорил о своей поддержке прав гомосексуалистов. Он пересказал историю с премией Акселя Роуза / MTV, но преувеличил, заявив, что у Роуза была свита из «50 телохранителей: огромных, гигантских безмозглых болванов, готовых убивать». Когда его спросили о наркотиках, Курт признался, что некогда боролся с ними, но объяснил, что слухи об этом продолжали гулять, потому что: «Я тощий. Все думают, что мы снова на наркотиках, даже те, с кем мы работаем. Наверное, мне придется привыкать к этому всю оставшуюся жизнь».

Курт признал, что прошедший год был для него наименее плодотворным периодом. По крайней мере, он читал книги, в том числе «Парфюмера» Патрика Зюскинда. Он также заявлял, что является поклонником творчества Камиллы Палья – это было одним из многих влияний Кортни. Он говорил о живописи и о том, что в последнее время главным его художественным выражением было изготовление кукол. «Я копирую их из журналов для кукольных коллекционеров, – объяснил Курт. – Они из глины. Я обжигаю их, а потом делаю так, чтобы они выглядели очень старыми, надеваю на них старую одежду». Когда его попросили сказать какие-нибудь заключительные слова, он ответил фразой, которая не была похожа на мысль человека в возрасте 25 лет: «Я не имею права судить».

К середине ноября суд Лос-Анджелеса ослабил свои ограничения в отношении Кобейнов, и Джейми, сестра Кортни, уехала. За три месяца опекунства над Фрэнсис Джейми проявила себя строгим опекуном, редко позволяя Курту и Кортни проводить время с дочерью без присмотра. С уходом Джейми Джеки продолжала следовать правилам, защищая ребенка от родителей, когда те были под кайфом. Джеки взяла на себя большую часть пеленания и кормления, хотя часто оставляла Фрэнсис с полной бутылочкой у родителей перед сном. «Иногда Курт говорил: “Я очень хочу ее видеть”, – вспоминала Фэрри. – И я приносила к ним Фрэнсис, но Курт уже был не в состоянии следить за ней, поэтому я забирала малышку обратно, ведь он клевал носом». И все же, когда Курт и Кортни были трезвы, они были теплыми и любящими родителями.

В последние месяцы 1992 года Курт завершил работу над многими песнями для своего следующего альбома, который он все еще называл I Hate Myself and I Want to Die, и большинство из них были о его семье, старой и новой. Встреча с отцом преследовала Курта, и Дон стал центральным персонажем в этом последнем песенном цикле. В Serve the Servants Курт создал свою самую автобиографичную лирику, начиная с прямого упоминания о мании вокруг Nevermind: «Подростковая тоска хорошо окупилась / теперь я скучный и старый». Были издевки над его критиками («самозваные судьи судят») и над тем, как пресса относилась к Кортни («если она всплывает, она – не ведьма»). Но большая часть песни была о Доне, с печально известной строкой: «Я очень старался иметь отца / но вместо этого у меня был папа». В припеве Курт преуменьшил самое значительное событие в своей жизни: «Тот легендарный развод – такая скука». Когда он исполнял песню, то пел эту фразу так, как будто она была ненужной, но в самом первом варианте он написал эту строку в два раза больше и трижды подчеркнул ее.

Хотя никаких объяснений и не требовалось, Курт набросал обширные примечания к песне. «Я думаю, что эта песня для моего отца, – писал он, – который не способен общаться на том уровне любви, которого я всегда ожидал. Я решил по-своему дать отцу понять, что не испытываю к нему ненависти. Мне просто нечего ему сказать, и мне не нужны отношения отца и сына с человеком, с которым я не хочу провести скучное Рождество. Другими словами: я люблю тебя; я не испытываю ненависти к тебе; я не хочу говорить с тобой». Написав это, Курт передумал и вычеркнул большую часть.

Курт написал Дону очередное неотправленное письмо следующей весной, размышляя о том, как Фрэнсис изменила его:

Семь месяцев назад я решил поставить себя в положение, которое требует самой высокой формы ответственности, на которую только способен пойти человек. Ответственность, которую не следует навязывать. Каждый раз, когда я смотрю телевизионное шоу, где показывают умирающих детей или истории родителей, недавно потерявших своего ребенка, я не могу сдержать слез. Мысль о потере ребенка преследует меня каждый день. Я даже немного нервничаю, когда сажаю ее в машину, опасаясь попасть в аварию. Я клянусь, что, если я когда-нибудь окажусь в подобной ситуации [как та], которая была у тебя (т. е. развод), я буду бороться до смерти, чтобы сохранить право обеспечивать своего ребенка. Я сделаю все возможное, чтобы напомнить ей, что люблю ее больше, чем себя. Не потому, что это мой отцовский долг, а потому, что я хочу этого, потому что люблю ее. И если в итоге мы с Кортни возненавидим друг друга, мы оба будем достаточно взрослыми и ответственными, чтобы быть любезными друг с другом, когда наш ребенок будет рядом. Я знаю, ты уже много лет считаешь, что моя мать каким-то образом промыла нам с Ким мозги, чтобы мы возненавидели тебя. Не могу передать, насколько это не соответствует действительности, и я думаю, что это очень праздный и неубедительный предлог, чтобы больше не пытаться выполнять свои отцовские обязанности. Я не могу припомнить, чтобы моя мать когда-либо говорила о тебе дерьмово, разве что в последние два года средней школы. Время, когда я пришел к своему собственному осознанию без помощи матери. Однако она заметила мое презрение к тебе и твоей семье и одобряла мои чувства, пользуясь случаем, чтобы дать выход своему разочарованию из-за тебя. Каждый раз, когда она говорила о тебе всякие гадости, я давал ей понять, что не одобряю этого и считаю, что в этом нет необходимости. Я никогда не принимал ничью сторону – ни твою, ни ее, потому что, пока я рос, я одинаково презирал вас обоих.

Еще более красноречивым был коллаж, который Курт создал в своем дневнике, где он взял фотографию Дона из ежегодника и вставил ее рядом с фотографией своего A&R-агента, Гэри Герша. Над Доном он написал: «Старый Папа» с подписью «Заставил меня заложить свою первую гитару. Настоял на том, чтобы я занялся спортом». Над Гершем он написал «Новый Папа», без всякого описания. Под этим коллажем Курт наклеил несколько картинок из старых медицинских учебников с деформированными телами и озаглавил их так: «Множество настроений Курдта Кобейна». Под настроение «малыш» он использовал образ умственно отсталого мужчины; под «слабаком» он наклеил обмочившегося человека; под тощим человеком он написал «задира», чтобы описать свое настроение; а единственному нормальному человеку он изменил рубашку, написав на ней «Bratmobile»[181], и нарисовал шприц под настроение «нахальный».

Курт и Кортни завершили 1992 год в Сиэтле, в канун Нового года отправившись на концерт Supersuckers в клубе RKCNDY. Позже, на вечеринке, Курт столкнулся с Джеффом Холмсом, местным антрепренером. Они поболтали о музыке, и когда речь зашла о Meat Puppets, Холмс сказал Курту, что знает эту группу. Холмс позвонил Курту Кирквуду и передал трубку Курту. Это было началом дружбы между Meat Puppets и Nirvana, которая в конечном счете приведет к сотрудничеству.

К концу года Курт и Кортни составили список тех, кому они собирались послать рождественские открытки. Среди них были все главные подозреваемые и несколько человек, которые вряд ли получили бы открытку: Эдди Веддер, Аксель Роуз и Джо Страммер. Рядом с именем Страммера Кортни написала предполагаемое поздравление: «Спасибо, что натравил на нас свою подругу Линн Хиршберг, она чертовски милая и честная. Передай ей наши наилучшие пожелания, хорошо?» Открытка, которую они послали Сьюзен Силвер, менеджеру Soundgarden, была адресована «Нашему любимому инсайдеру», поскольку они полагали – ошибочно, – что Силвер была автором цитат в Vanity Fair.

Кроме того, в списке рождественских открыток значились два человека, с которыми супруги были по-настоящему близки, – доктор Пол Крейн, который помог Фрэнсис родиться, и доктор Роберт Фремонт. Фактически, согласно бухгалтерскому учету, сделанному Gold Mountain для Курта, Кобейны потратили 75 932,08 доллара на медицинские счета с 1 января по 31 августа 1992 года. Почти половина из них досталась врачам, принимавшим участие в их лечении, в том числе 24 000 долларов ушли доктору Майклу Хоровитцу, на которого Кортни позже подала в суд. Она утверждала, что тот передал ее медицинские карты прессе. Доктор Фремонт получил 8500 долларов на лечение и наркотик, который он им прописывал. Некоторые счета были выставлены до реабилитации и представляли собой плату, взимаемую врачами «докторами Филгудами», которые прописывали наркотики. Хотя Курт в конце концов заработал большие деньги на Nevermind (общий объем продаж достиг восьми миллионов экземпляров), эти медицинские счета показали, как много поглотила их борьба за здоровье в 1992 году.

В интервью для Advocate Курт раскрыл еще больше финансовых подробностей. В 1992 году он заработал более миллиона долларов, «из которых 380 000 долларов пошли на налоги, 300 000 долларов – на дом [покупку Карнейшен], остальное ушло докторам и адвокатам, а наши личные расходы составили 80 000 долларов. Это включает в себя аренду автомобилей, еду и все остальное. Не очень много; это определенно недотягивает до того, что Аксель тратит за год». Их юридические счета составляли 200 000 долларов. Хотя доходы Курта невероятно выросли по сравнению с прошлым годом, он тратил деньги так же быстро, как и зарабатывал.

За две недели до Рождества в свет вышел Incesticide, сборник Nirvana, в котором были собраны неизданные песни и песни стороны B. Сборник вошел в чарты Billboard под номером 51 – замечательное достижение, учитывая то, что материал не был новым. В течение двух месяцев он разошелся тиражом в полмиллиона экземпляров без серьезных усилий по раскрутке и гастролей.

Единственными концертами, которые Nirvana отыграла в январе, были два мегастадионных шоу в Бразилии, организованных за сумасшедшие деньги. Шоу в Сан-Паулу 16 января собрало самую большую толпу, для которой Nirvana когда-либо играла, – 110 000. И команда, и группа вспоминали его как свое единственное худшее выступление. Прошло много времени с тех пор, как группа репетировала последний раз, и Курт был явно не в себе. Вдобавок ко всему он смешал таблетки с алкоголем, из-за чего ему с трудом давались любые аккорды.

В их сете было больше каверов, чем песен Nirvana. Они играли Seasons in the Sun Терри Джекса, Kids in America Ким Уайлд, Should I Stay or Should I Go группы The Clash, а также Rio группы Duran Duran. В кавере песни Queen We Will Rock You («Мы вас заведем») Курт изменил текст песни на We will fuck you («Мы вас трахнем»). Через тридцать минут после начала концерта Крист швырнул свой бас в Курта и умчался прочь. «Это была настоящая комедия ошибок, – вспоминал гитарный техник, Эрни Бейли. – Все начали бросать в них фрукты, в этом классическом водевильном жесте. Нам было интересно, сможем ли мы выбраться оттуда, чтобы нам не перевернули фургон». В конце концов Криста нашли и вытолкали на сцену – если группа не отыграет 45 минут, они не выполнят свой контракт, а это значит, что им не заплатят. Как бы то ни было, даже огромный чек не покрывал расходов на оборудование, которое уничтожила группа. Позже Крист описал шоу как «нервный срыв», в то время как бразильский журнал был менее добр: «Они были совершенно не той Nirvana; вместо этого был только депрессивный Кобейн, издававший непонятный шум своей гитарой».

Курт был подавлен и на той неделе вновь начал думать о суициде. У группы оставалась неделя до следующего концерта в Рио, и первоначальный план состоял в том, чтобы поработать над будущим альбомом. Но, когда они поселились в своем многоэтажном отеле в Рио, Курт, после ссоры с Кортни, пригрозил, что выпрыгнет в окно. «Я думал, что он выпрыгнет», – вспоминал Джефф Мейсон. Наконец Мейсон и Алекс МакЛеод отвезли его в другой отель. «Мы регистрировались в разных отелях, но не могли остаться ни в одном из них, потому что входили в номер и видели, что там был балкон, а Курт был вполне готов к прыжку», – объяснил Мейсон. Наконец МакЛеод нашел номер на первом этаже, что было нелегко в Рио. В то время как остальная группа спала в роскошном высотном доме, Курт жил в одноэтажном клоповнике.

Большая часть уныния Курта была вызвана наркотической абстиненцией. На гастролях, под бдительными взглядами группы и команды, он не мог просто убежать и купить наркотики, по крайней мере, не испытывая из-за этого стыда. Даже когда ему удавалось ускользнуть от усиленного надзора, одним из самых больших страхов в его жизни было то, что его арестуют за покупку наркотиков, и это попадет в газеты. Одно дело, когда рок-критики предполагали, что Курт был наркоманом, – он всегда мог отрицать это или делать то, что обычно делал, то есть признаваться в интервью, что употреблял наркотики в прошлом. Но если бы его арестовали, то никакое опровержение, которое он мог бы сфабриковать, не уменьшило бы срока его ареста. Чтобы уменьшить свою тягу к наркотикам, Курт использовал любые интоксиканты, которые только мог найти, – таблетки или выпивку, – но это была совсем ненадежная смесь.

Старые друзья Курта жаловались, что Кортни стала помехой их общению: иногда, когда они звонили, она бросала трубку, считая их приятелями-наркоманами и желая защитить Курта от его пороков.

Ночь в отеле на первом этаже, казалось, помогла, и Курт появился в студии на следующий день посвежевший и желающий потрудиться на славу. Он сыграл первую в истории версию Heart-Shaped Box, песни, которая была результатом сотрудничества с Кортни. Несмотря на настроение Курта в начале поездки, как только он начал запись, то тут же вышел из своей меланхолии. «Некоторые моменты в музыкальном плане были положительными», – заметил Мейсон. Во время перерывов между песнями Nirvana Кортни и новая барабанщица Hole, Патти Шемель, работали над некоторыми из песен Лав.

Их поездка в Бразилию завершилась еще одним грандиозным концертом, 23 января на Apoetose Stadium в Рио. Это шоу было более профессиональным, чем в Сан-Паулу, и Nirvana впервые сыграли Heart-Shaped Box и Scentless Apprentice, которая растянулась на целых семнадцать минут. Когда на следующий день они прилетели домой, Курт и другие участники группы снова были в приподнятом настроении из-за предстоящих сессий для нового альбома.

Глава 20

Гроб в форме сердца

Сиэтл, Вашингтон

Январь 1993 – август 1993

Я на несколько недель был похоронен в гробу в форме сердца.

– Ранняя версия песни Heart-Shaped Box

Фраза «Я ненавижу себя и хочу умереть» уже некоторое время присутствовала в устном и письменном репертуаре Курта Кобейна. Как и многие его тексты или остроты, которые он отпускал в интервью, прежде чем появиться публично, они десятки раз озвучивались в его дневнике. Эта строка впервые появилась в его записях в середине 1992 года в списке рифмованных двустиший. Хотя Курт так и не придумал для нее рифмы, он обвел ее, как ученый, который наткнулся на революционную формулу. К середине 1992 года он зациклился на этой фразе, рассказывая интервьюерам и друзьям, что она станет названием его следующей пластинки. В лучшем случае это было просто черным юмором.

Зато было шуткой выражение ненависти к самому себе, которое постоянно возникало в дневниках Курта, включая стихотворение, которое звучало как граффити из его детства: «Ненавижу тебя. Ненавижу их. Но больше всего я ненавижу себя». В других записях этого периода он писал в стиле Джека Керуака о своей боли в животе, как будто о проклятии: «Меня сильно рвало, до такой степени, что мой желудок буквально выворачивался наизнанку, чтобы показать вам тонкие, словно волосы, нервы, которые я сохранил и вырастил, как детей, украшая и маринуя каждый из них. Как будто Бог трахнул меня и посадил эти драгоценные маленькие яйца, и я расхаживаю вокруг них с победоносностью павлина и с материнской гордостью, как шлюха, освобожденная от обязанностей неоднократного изнасилования и пыток, повышенная до более достойной работы старой, доброй, ежедневной здоровой проституции». Часто всплывала реплика «как будто Бог трахнул меня», и в ней не было ничего смешного. Это было собственное объяснение Курта его физической и эмоциональной борьбы.

И только после того, как Крист убедил Курта, что Nirvana может стать предметом судебных исков из-за названия I Hate Myself and Want to Die, Курт задумался о другом варианте. Он менял названия, сначала на Verse, Chorus, Verse, и в итоге остановился на In Utero, что было фразой из стихотворения Кортни.

Брак Курта повлиял на многие песни, написанные им в 1992 году. «Мы питаем друг друга», – написал он в Milk It. Эта строчка подвела итог их творческому и эмоциональному союзу. Как это обычно бывает в браке двух музыкантов, они стали думать одинаково, обмениваться идеями и использовать друг друга в качестве редакторов. Они также вели общий дневник: Курт писал одну строчку, к которой Кортни добавляла двустишие. Они читали сочинения друг друга, и на каждого из них оказывали влияние размышления другого. Кортни была более традиционным лириком, создавая более скрытые и менее мрачные строчки, и ее чувствительность в значительной степени сформировала Heart-Shaped Box и Pennyroyal Tea. Она сделала Курта более внимательным автором, и неслучайно эти песни отмечены как две самые совершенные работы Nirvana: они были созданы с большей внимательностью, чем Курт потратил на весь альбом Nevermind.

Но самую большую роль Кортни в новых песнях Курта играла в качестве персонажа. Точно так же, как Nevermind был главным образом о Тоби, так и In Utero будет сформирован Доном, Кортни и Фрэнсис. Heart-Shaped Box намекает, конечно, на первый подарок Кортни – шелково-кружевную шкатулку, но строчка песни «навеки в долгу за бесценный совет» пришла из записки, которую он ей прислал. «Я бесконечно благодарен тебе за твои бесценные мысли и советы», – писал Курт, и в его написанных словах звучало больше искренности, чем когда он их исполнял. Альбом был его подарком Кортни – он возвращал ей Heart-Shaped Box, хоть и делал это в музыкальной форме. Однако это не было валентинкой компании Hallmark: «Heart-Shaped Box эволюционировала в нескольких вариантах, и Курт изначально назвал ее Heart-Shaped Cofifn, включая в нее строку «Я на несколько недель был похоронен в гробу в форме сердца». Кортни дала ему понять, что это немного мрачновато. И все же их отношения были такими, в которых каждый убеждал другого раздвинуть границы, и художественный риск этих новых песен был предметом гордости как для нее, так и для него.

Перед тем как войти в студию, у Курта был список из восемнадцати песен, которые он рассматривал. Двенадцать из этого списка в конечном итоге окажутся в готовом альбоме, но их названия значительно изменятся. Песня, которая получила финальное название Radio Friendly Unit Shifter, начинала свою жизнь как Nine Month Media Blackout, не столь завуалированный ответ Курта на статью Vanity Fair. All Apologies первоначально называлась La, La, La… La, в то время как Moist Vagina со стороны B начиналась с гораздо более длинного и более описательного названия: Moist vagina, and then she blew him like he’s never been blown, brains stuck all over the wall («Мокрая вагина, а потом она взорвала его так, как никогда не взрывали, мозги размазались по всей стене»).

В День святого Валентина группа прилетела в Миннесоту, чтобы начать работу над альбомом. В поисках минималистического и сырого звука они наняли Стива Альбини в качестве продюсера – Курт намеревался уйти как можно дальше от Nevermind. Альбини был в составе влиятельной панк-группы Big Black, и еще в 1987 году Курт ездил на тепловую электростанцию Сиэтла, чтобы увидеть последнее выступление Big Black. Будучи подростком, Курт боготворил Альбини, хотя в зрелом возрасте это были в лучшем случае рабочие отношения. Альбини хорошо ладил с остальной частью группы, но позже описал Кортни как «психованного монстра в чулках». Она возразила, что Альбини мог бы счесть ее привлекательной только в том случае, «если бы я была родом с Восточного побережья, играла на виолончели, имела большие сиськи и маленькие серьги-кольца, носила черные водолазки, имела бы весь соответствующий багаж и всегда держала язык за зубами».

Gold Mountain выбрал Pachyderm Studios в Кэннон-Фоллз, штат Миннесота, думая, что сельский климат сведет к минимуму все отвлекающие факторы. К шестому дню сессии – 20 февраля, 26-му дню рождения Курта, – группа закончила все основные треки. В перерывах на отдых они разыгрывали по телефону Эдди Веддера и ездили в находившийся в часе езды Миннеаполис. Там в Mall of America Курт искал пластические анатомические модели The Visible Man[182], которые были его последним коллекционным пристрастием. Когда запись была закончена, всего через двенадцать дней после начала, группа отпраздновала это, поджигая свои штаны. «Мы слушали финальные миксы, – объяснил Пэт Уэйлен, заглянувший к ним друг. – Все вылили растворитель себе на штаны, подожгли их, а затем перебрасывали пламя от одной штанины к другой и с одного человека на другого». Они были в штанах, когда делали это; чтобы избежать ожогов, им пришлось обливать друг друга пивом в тот момент, когда пламя поднималось вверх по их ногам.

Альбом был записан в два раза быстрее, чем Nevermind. «Дела шли в гору, – вспоминал Крист. – Мы оставили все личное за дверью. И это было триумфально. Это моя любимая пластинка Nirvana». Точку зрения Новоселича разделяли многие критики, а также Курт, который считал это своим самым большим успехом. Сначала Курт увидел Pennyroyal Tea как первый сингл: он сочетал битловский рифф с медленным/быстрым ритмом, усовершенствованным Nirvana. В названии упоминалось травяное средство, вызывающее выкидыш. Текст песни Кортни сформировал мелодию, но она закончилась документальным описанием желудка Курта: «Я на теплом молоке и слабительных, антацидах со вкусом вишни».

В In Utero также было несколько рок-композиций с высоким темпом, но даже они обладали лирической глубиной. В Very Ape и Radio Friendly Unit Shifter имелись хрустящие риффы, как во время трехсекундного перерыва в баскетбольном матче. Тем не менее тексты песен были достаточно запутанные и могли вдохновить на курсовую работу и интернет-дебаты. Milk It была панк-рок-реактором, ее группа записала за один дубль, однако Курт потратил несколько дней на доработку текста. «Ее молоко – это мое дерьмо / Мое дерьмо – это ее молоко», – таким извращенным способом он связывал себя с женой. Песня также намекала на его реабилитацию («твой запах все еще здесь, в месте моего возрождения»). А еще Курт повторил строчку, которую упоминал в разных песнях еще со средней школы: «Разуй глаза, суицид – это плюс». В своих неиспользованных аннотациях для Dumb он описал свое падение в наркоманию: «Вся эта травка. Вся эта якобы не вызывающая привыкания, безвредная, спасительная сигарета, повредившая мои нервы, разрушившая мою память и заставившая меня почувствовать желание испортить выпускной бал. Она просто никогда не была достаточно сильной, и я зашел дальше и перешел на опий».

Но ни одна песня из альбома не могла сравниться с Heart-Shaped Box. «Я хотел бы съесть твой рак, когда ты почернеешь», – пропел Курт, и это был самый извилистый путь, который когда-либо проделывал автор в истории поп-музыки, чтобы сказать: «Я люблю тебя». Строчкой «Сбрось петлю из своей пуповины, чтобы я мог забраться назад» Курт закончил свою самую необыкновенную песню, словно мольбой, которая могла быть обращена к Кортни, к его матери, к его дочери, к нему самому или, скорее всего, к его Богу. Его собственное объяснение в неопубликованных аннотациях полностью разрозненно (большую часть он вычеркнул), но коснулось «Волшебника страны Оз», «Я Клавдий»[183], Леонардо да Винчи, самцов морских коньков (которые вынашивают своих детенышей), расизма на Диком Западе и Камиллы Палья. Как и все великое искусство, Heart-Shaped Box избежала всякой легкой классификации и предложила слушателю множество интерпретаций, судя по всему, как и ее автору.

О том, что значила для Курта Heart-Shaped Box, лучше всего показывает описание, которое он написал для музыкального клипа. Курт представил в главной роли Уильяма С. Берроуза. Он написал Берроузу, умоляя его сняться в клипе. «Я понимаю, что статьи в прессе о моем употреблении наркотиков могут заставить вас думать, что эта просьба исходит из желания провести параллель между нашими жизнями, – написал он. – Позвольте заверить вас, что это не так». Но чего именно Курт хотел добиться, сняв писателя в видеоклипе, так и осталось неясным. Пытаясь убедить Берроуза принять участие в съемках, Курт предложил скрыть лицо писателя, чтобы никто, кроме Курта, не узнал о его камео. Берроуз отклонил это приглашение.

Как альбом In Utero, так и клип Heart-Shaped Box были наполнены образами рождения, смерти, сексуальности, заболевания и зависимости. Было снято несколько версий клипа, и разгорелась целая борьба за то, кто был автором этих идей, и в конечном итоге это заставило Курта расстаться с режиссером Кевином Керслейком, который тут же подал в суд на Курта и Nirvana. Антон Корбейн[184] завершил финальный вариант клипа, который включал в себя кадры растущей коллекции кукол Курта. Выпущенное видео было сосредоточено вокруг пожилого Иисуса, похожего на наркомана, одетого как Папа римский с нахлобученной шляпой Санта-Клауса и распятого в маковом поле. С дерева свисает зародыш, который позже появляется втиснутым в капельницу, которую подают Иисусу, переехавшему в больничную палату. Крист, Дэйв и Курт находятся в палате, ожидая, пока Иисус придет в себя. Появляется гигантское сердце с кроссвордом внутри, а также арийская девочка, чей белый ку-клукс-клановский колпак превращается в черный. На протяжении всех этих моментов лицо Курта постоянно атакует камеру. Это совершенно поразительное видео. Курт сказал своим друзьям, будто многие из этих моментов пришли к нему во снах.

В первую неделю марта Курт и Кортни переехали в дом с арендной платой 2000 долларов в месяц по адресу Лейксайд-авеню, 1130 на северо-востоке в Сиэтле. Это был современный трехэтажный дом, расположенный недалеко от озера Вашингтон, с видом на гору Рейнир и Каскадные горы. Дом был гигантским, более чем 6000 квадратных футов[185] жилой площади. Он был больше, чем все предыдущие дома Курта, вместе взятые. Тем не менее Кобейны быстро заполнили дом – целая комната стала местом для арт-студии Курта. Были комнаты для гостей и нянь, а награды Курта от MTV украшали уборную на втором этаже. В гараже на две машины рядом с «Валиантом» Курта теперь стоял серый «Вольво 240DL» 1986 года выпуска, о котором Курт с гордостью рассказывал друзьям, будто это самый безопасный в мире семейный автомобиль.

Вскоре после переезда продолжающийся судебный процесс Курта и Кортни со службой опеки наконец-то завершился. Хотя Кобейны поначалу следовали указаниям суда, они все еще боялись, что у них могут отнять Фрэнсис. В этой битве переезд в Сиэтл был стратегически продуманным ходом – Кортни знала, что междуштатное соглашение не позволит судье Лос-Анджелеса контролировать их в Сиэтле. В начале марта Мэри Браун, социальный работник из Лос-Анджелеса, прилетела в Сиэтл, чтобы понаблюдать за Фрэнсис в ее новом доме. Когда она порекомендовала окружному суду закрыть дело, ее решение в конце концов было принято. «Курт был в восторге», – вспоминал адвокат Нил Херш. 25 марта, спустя всего неделю как Фрэнсис исполнилось семь месяцев, ее законно вернули под опеку родителей. Возвращение дочери обошлось им недешево: они потратили более 240 тысяч долларов на судебные издержки.

Фрэнсис оставалась с родителями на протяжении всего судебного процесса, хотя Джейми или Джеки всегда были рядом, чтобы удовлетворить требования суда. Джеки помогала Кобейнам в качестве няни, но к началу 1993 года она просто устала. У нее было всего несколько выходных за все время ее работы, хотя в новом доме ей удалось установить более строгие требования к своим обязанностям. Она настояла на том, чтобы, когда Фрэнсис просыпалась ночью, о ней заботились родители, и так до семи утра. Но теперь Фэрри приходилось отвечать на множество звонков из звукозаписывающих компаний, которых Курт старался избегать. «Люди звонили и говорили: “Не могли бы вы попросить Курта перезвонить мне?” И я говорила: “Я передам”. Но я знала, что он не перезвонит. Он просто не хотел иметь дело с тем, что ему навязывали. Он всего лишь хотел проводить время с Кортни и не иметь никаких отношений с миром». Фэрри объявила, что в апреле она уходит от них.

Джеки проводила собеседования с множеством профессиональных нянь в качестве потенциальных кандидатов, но было ясно, что большинство из них не смогут приспособиться к драме дома Кобейнов. «Они спрашивали: “Когда время кормления?” – рассказывает Фэрри. – Мне приходилось говорить им, что в их доме все работает не совсем так, как обычно». В итоге Кортни решила нанять в качестве новой няни Майкла «Кали» ДеВитта, двадцатилетнего бывшего тур-менеджера Hole. Несмотря на свою молодость, Кали был отличной сиделкой для Фрэнсис, которая сразу же привязалась к нему. Кроме того, Кобейны наняли Ингрид Бернштейн, мать их друга Нильса Бернштейна, на неполный рабочий день.

Апрель 1993 года был напряженным месяцем как для Hole, так и для Nirvana. Hole выпустила Beautiful Son, песню, которую Кортни написала о Курте, и поместила на его детскую фотографию. Тем временем Nirvana отправилась в Cow Palace в Сан-Франциско, чтобы сыграть концерт в поддержку жертв изнасилования в Боснии, что беспокоило Новоселича из-за своего этнического наследия. Это было первое шоу Nirvana в США за последние шесть месяцев, и они использовали его для представления своего будущего альбома, сыграв восемь из двенадцати песен In Utero, многие из которых впервые звучали на концерте. Курт решил сменить свою обычную позицию, слева на сцене, на позицию справа – будто пытался переделать шоу группы. Это сработало, и фанаты хардкора назвали его одним из лучших живых выступлений Nirvana.

Хотя In Utero был уже записан, он все еще ждал релиза, и спор в апреле по поводу его производства затмил все остальное, что Nirvana сделала той весной. Группа обратилась к Альбини, потому что им хотелось более сырого звучания, но они сочли его последние миксы слишком резкими. Новость об этом дошла до продюсера, который в апреле сказал Грегу Коту из Chicago Tribune: «Руководство Gefef n и Nirvana ненавидят эту пластинку… Я не верю, что ее выпустят». Курт ответил на это своим собственным пресс-релизом: «Со стороны нашего лейбла не оказывалось никакого давления, чтобы изменить треки». Но спор продолжался, и Курт попросил DGC опубликовать в Billboard объявление на всю страницу, которое опровергает обвинения в том, что лейбл отклонил этот альбом. Несмотря на опровержения, многие на лейбле считали производство слишком сырым, и в мае наняли Скотта Литта, чтобы сделать Heart-Shaped Box и All Apologies более подходящими для радио. И снова, столкнувшись с проблемой, которая могла повлиять на успех его записи, Курт пошел по пути наименьшего сопротивления и наибольших продаж.

Однако это не помешало Курту потихоньку закипать. Хотя он и постоянно говорил журналистам, что поддерживает ремиксы Литта и считает, что Альбини проделал отличную работу – два противоречивых заявления, – в своем дневнике он описал планы выпустить альбом именно таким, каким хотел. Сначала Курт выпустит версию Альбини, как I Hate Myself and Want to Die, но только на виниле, кассете и восьмитрековой пленке. Следующий этап действий стартовал через месяц. «После многих неудачных обзоров и отчетов о скупом, бескомпромиссном виниловом, кассетном, лишь восьмитрековом релизе мы выпускаем ремикс-версию под названием Verse, Chorus, Verse». Для него Курт хотел наклейку с надписью: «Адаптивная для радио, динамичная, компромисс-версия». Неудивительно, что DGC отказался следовать планам Курта. Выпуск ремикс-версии In Utero был назначен на сентябрь.

В первое воскресенье мая, в 9 часов вечера, в центр экстренной помощи округа Кинг поступило сообщение из дома Кобейнов о передозировке наркотиками. Когда на место происшествия прибыла полиция и машина «Скорой помощи», они обнаружили Курта на диване в гостиной, бормочущего что-то о «Гамлете». По словам офицеров, он страдал от «симптомов, связанных с передозировкой наркотика… потерпевший Кобейн был в сознании и мог отвечать на вопросы, но был явно слаб».

Всего за несколько минут до прибытия полиции Курт посинел и казался мертвым. Кортни рассказала полицейским, что Курт был в доме своего друга, где «ввел себе наркотик стоимостью от 30 до 40 долларов». Курт приехал домой на машине, и когда Кортни заявила, что он под кайфом, Курт заперся в спальне наверху. Кортни пригрозила вызвать полицию или его семью, и когда он не ответил, она выполнила вторую угрозу. Кортни дозвонилась до Венди с первой попытки, и мать и сестра Курта немедленно сели в машину и «помчались вихрем», как вспоминала Ким.

За два с половиной часа, которые потребовались Ким и Венди, чтобы добраться из Абердина в Сиэтл, состояние Курта ухудшилось. К тому времени, когда Венди и Ким прибыли, Курта рвало и он был в состоянии шока. Своим невнятным голосом Курт попросил не звонить в 911, потому что он «скорее умрет», чем увидит в газете новость о том, что он принял слишком большую дозу или был арестован. Кортни облила Курта холодной водой, провела его по дому, дала ему седативы и, наконец, ввела ему наркан, препарат, нейтрализующий наркотик, но ни одна из этих попыток полностью не оживила его (запас незаконно полученного наркана всегда хранился в доме для таких целей). Венди попыталась сделать Курту массаж спины – так она успокаивала сына, – но от наркотика его мышцы стали крепче, чем у гипсового манекена. «Это было ужасно, – вспоминала Ким. – В конце концов нам пришлось вызвать «Скорую помощь», потому что он начал синеть. Когда приехала полиция, они обнаружили, что его состояние постепенно ухудшалось до такой степени, что он дрожал, раскраснелся, бредил и бессвязно бормотал».

Как только Курт оказался в машине «Скорой помощи», казалось, что кризис миновал. Ким последовала за ним в больницу Харборвью, где события приняли комичный оборот. «Там он был очень веселым, – вспоминала Ким. – Курт лежал в коридоре этой переполненной больницы, получая внутривенно разные жидкости и вещества, чтобы нейтрализовать действие наркотика. Он лежит и начинает говорить о Шекспире. Потом Курт клевал носом, просыпался через пять минут и продолжал болтать со мной».

Одна из причин, по которой именно Ким отправили за машиной «Скорой помощи», заключалась в том, что Кортни хотела выбросить остатки наркотика Курта, но не могла найти его. Когда Курт пришел в себя, Ким спросила его, куда он его спрятал. «Наркотик в кармане халата, висящего на лестнице», – признался Курт, прежде чем снова отключиться. Ким побежала к телефону и позвонила домой, хотя к тому времени Кортни уже нашла наркотик. Ким вернулась к Курту, который снова очнулся и настоял на том, чтобы она не разглашала местонахождение наркотиков.

После трех часов на наркане Курт был готов отправиться домой. «Когда ему разрешили покинуть больницу, я не смогла быстро зажечь его сигарету», – сказала Ким. Ей было очень грустно наблюдать за тем, что временами казалось почти комическим соприкосновением со смертью: передозировка стала обычным явлением для Курта, частью игры, и это безумие стало нормальным состоянием. Конечно, как отмечалось в полицейском отчете, Кортни рассказала офицерам большую, более печальную правду об этом эпизоде: «Подобный инцидент уже случался ранее с потерпевшим Кобейном».

Наркотик теперь был частью повседневной жизни Курта, а иногда – ее центром, особенно когда у него не было дел с группой, а Кортни и Фрэнсис не было дома. К лету 1993 года он употреблял почти каждый день, а когда не употреблял, то у него начиналась ломка и он громко стонал. Это было периодом более функциональной зависимости, чем раньше, но его привычка по-прежнему превосходила привычку большинства наркоманов. Даже Дилан, который сам был наркоманом, находил дозировку Курта опасной. «Он определенно употреблял много наркотиков, – вспоминал Дилан. – Я хотел получить кайф и в то же время быть в состоянии сделать что-то, а Курт всегда хотел употребить так много, чтобы стать недееспособным. Он всегда хотел больше, чем нужно». Курт был заинтересован в том, чтобы убежать от реальности, и чем быстрее и чем дольше он будет недееспособным, тем лучше. В результате было множество передозировок и почти смертельных, целая дюжина за один только 1993 год.

Растущее пристрастие Курта шло вразрез с усилиями Кортни завязать. В конце весны она наняла экстрасенса, чтобы тот помог ей избавиться от наркотиков. Курт отказался оплачивать счета экстрасенса и посмеялся над ее советом, что пара должна избавиться от «всех токсинов». Однако Кортни отнеслась к этому серьезно: она попыталась бросить курить, стала каждый день пить свежевыжатый сок и ходить на встречи Анонимных наркоманов. Поначалу Курт насмехался над женой, но потом стал поощрять ее посещать собрания АН – хотя бы для того, чтобы иметь больше свободного времени, чтобы закинуться.

Первого июня Кортни устроила интервенцию в доме на берегу озера. Присутствовали Крист, друг Нильс Бернштейн, Джанет Биллиг из Gold Mountain, Венди и отчим Курта Пэт О’Коннор. Сначала Курт отказывался выходить из своей комнаты и даже смотреть на группу. Когда он наконец вышел, они с Кортни начали кричать друг на друга. В припадке ярости Курт схватил красный маркер Sanford и нацарапал на стене коридора: «Никто из вас никогда не узнает моих истинных намерений». «Было очевидно, что до него не достучаться», – вспоминал Бернштейн. Собравшаяся группа перечислила множество причин, по которым Курт должен был прекратить принимать наркотики, и одной из самых главных была его дочь. Мать сказала, что его здоровью угрожает опасность. Крист умолял Курта, рассказывая о том, как он сам ограничил свое пьянство. Когда Пэт О’Коннор рассказывал о своей борьбе с алкоголем, Курт молчал и смотрел на свои кроссовки. «По лицу Курта было видно, что он думает: “Ничто в вашей жизни не имеет отношения к чему-либо в моей”, – вспоминал Бернштейн. – Я подумал, что это так не сработает». Когда раздраженный Курт вернулся в свою спальню, собравшиеся начали спорить между собой о том, кто виноват в этом пристрастии Курта. Самым близким Курту людям было легче обвинять друг друга, чем возложить ответственность за это на него самого.

Тем летом Курт начал все больше замыкаться в себе. Друзья в шутку называли его Рапунцель, потому что он очень редко выходил из своей комнаты. Его мать была одной из немногих, кого он слушал, и Кортни все чаще использовала Венди в качестве посредника. Курт все еще отчаянно нуждался в материнской заботе, и по мере того как отдалялся от мира, он впадал практически в полное состояние отрешенности. Венди могла успокоить его, погладив по голове и сказав, что все будет хорошо. «Бывали моменты, когда он балдел в комнате наверху, и никто, ни Кортни, ни кто-либо другой, не мог достучаться до него, – заметил Бернштейн. – Но его мама приходила, и он разрешал ей войти. Я думаю, что это была химическая депрессия». В семье Венди депрессия передавалась по наследству. И хотя несколько друзей Курта предлагали ему лечение, он предпочел проигнорировать их и заняться самолечением с помощью наркотиков. По правде говоря, никому не удавалось заставить его что-либо делать: если мир Nirvana можно было бы считать маленькой нацией, то Курт был королем. Из-за страха быть изгнанным из королевства мало кто осмеливался ставить под сомнение душевное здоровье.

4 июня, после очередного ужасного трагического дня из-за Курта, Кортни пришлось вызвать полицию. Когда прибыли офицеры, она сказала, что у них с Куртом возник «спор из-за оружия в доме». Она выплеснула стакан сока ему в лицо, и он толкнул ее. «После чего, – говорится в полицейском отчете, – Кобейн повалил Лав на пол и начал душить ее, оставляя царапины». Закон Сиэтла требовал, чтобы полиция арестовывала хотя бы одну из сторон любого семейного спора – Курт и Кортни начали спорить о том, кто из них будет арестован, поскольку оба хотели быть удостоенными этой чести. Курт настоял на том, чтобы его посадили в тюрьму: для пассивно-агрессивного человека это была прекрасная возможность отступить эмоционально и сыграть роль мученика. Он победил. Его отвезли в Северный участок и поместили в тюрьму округа Кинг. Полиция также изъяла из дома большую коллекцию боеприпасов и оружия, в том числе два пистолета 38-го калибра и полуавтоматическую штурмовую винтовку «Кольт АR-15».

Но реальная история того, что случилось в тот день, демонстрировала растущее напряжение между Кобейнами. Словно у двух персонажей из рассказа Рэймонда Карвера, их ссоры все чаще включали в себя колкости по поводу недостатков друг друга, и в этот день Курт выставлял напоказ свое употребление наркотиков перед Кортни и ее экстрасенсом. «Конечно, он должен был найти тот наркотик, который сводит меня с ума, – вспоминала Лав. – Курт решил попробовать крэк. Он придумал большой безумный спектакль о том, как собирался приобрести и попробовать крэк стоимостью в десять долларов».

Чтобы заманить жену в ловушку, Курт вел себя так, будто «проворачивает сделку века с наркотиками», постоянно звоня дилеру. Тот факт, что он употребляет наркотики в их доме, привел Кортни в ярость, и, вместо того чтобы выплеснуть в него стакан сока, как говорится в полицейском отчете, она на самом деле швырнула в него соковыжималку. Это было не очень похоже на драку – физические схватки между ними заканчивались ничьей, как и их первый поединок на паркете портлендского клуба. Но Кортни все равно позвонила в полицию, решив, что лучше отправить его в тюрьму, чем позволить ему сжечь их дом вместе с наркотиками. «Я уверена, что Курт в конце концов каким-то образом получил свой крэк, но я так и не узнала об этом», – сказала она. Он провел в тюрьме всего три часа и был освобожден той же ночью под залог в 950 долларов. Позже обвинения с него были сняты.

После ареста Курт и Кортни помирились, и, как это часто случалось, эта травма сблизила их. На стене спальни Кортни написала внутри сердца: «Лучше тебе любить меня, ублюдок». Через месяц после драки Курт описал их отношения Гэвину Эдвардсу из Details как «бурлящий поток эмоций, все эти крайности борьбы и любви друг к другу одновременно. Если я злюсь на нее, я буду кричать, и это честно». Оба были мастерами раздвигать и проверять границы дозволенного – то, чем Курт занимался в детстве. И всякий раз, когда он сердил Кортни, Курт знал, что ему придется снова добиваться ее расположения, обычно с помощью любовных писем. Одна такая записка начиналась так: «Кортни, когда я говорю “я люблю тебя”, мне не стыдно, и при этом никто никогда не приблизится к тому, чтобы запугать, убедить и т. д. меня в том, чтобы думать иначе. Я не скрываю своих чувств. Я дистанцируюсь от тебя на размах крыльев павлина и все же слишком часто столь же внимателен, как пуля, летящая в голову». Проза была самоуничижительной, описывая его «непроницаемым, как цемент», но также напоминая ей о его брачных обязательствах: «Я гордо выставляю тебя напоказ, как кольцо на моем пальце, которое не содержит никаких минералов».

Через две недели после ареста за насилие в семье в дом Кобейнов приехал Нил Карлен, чтобы взять интервью у Кортни для New York Times. Когда он постучал, Курт открыл дверь, держа на руках Фрэнсис, и объявил, что его жена «на собрании АН». Он пригласил Карлена войти, и они сидели и смотрели телевизор. «Это был огромный дом, – вспоминал Карлен, – но в то же время повсюду были окурки, потушенные об тарелки, и такая уродливая, дерьмовая мебель. В гостиной стоял огромный восемнадцатифутовый телевизор. Как будто кто-то пришел в магазин и сказал: “Мне нужен ваш самый большой телевизор”».

По телевизору шел последний эпизод популярного на MTV шоу «Бивис и Баттхед». «Я знаю Бивиса и Баттхеда, – сказал Курт Карлену. – Я вырос среди таких людей, я их узнаю». По счастливой случайности в программе появился клип на песню Smells Like Teen Spirit. «Ну хорошо! – воскликнул Курт. – Посмотрим, что они о нас думают». Когда два мультяшных персонажа показали Nirvana большие пальцы, Курт казался искренне польщенным: «Мы им нравимся!»

Как по сигналу, Кортни вернулась домой. Она поцеловала Курта, усадила Фрэнсис к себе на колени и с легким оттенком сарказма объявила: «Ах, идеальная семья – прямо как на картине Нормана Роквелла». Даже Карлен был поражен этим домашним имиджем. «Я все время думал о них как о Фреде и Этель Мерц, – вспоминал он. – Курт больше походил на Фреда, засунувшего руки в карманы, пока Этель вела хозяйство». Карлен также заметил, что застал Курта в тот день, когда его взгляд был ясным. «Я видел достаточно наркоманов, чтобы понять, что он чист».

Как бы то ни было, Лав не хотела говорить с New York Times, но хотела высказать свое мнение для книги, которую Карлен писал о группе Babes in Toyland. Их беседа продолжалась несколько часов, и Курт часто вмешивался, когда Кортни подталкивала его. «Он не был таким пассивным, как все говорят», – заметил Карлен. Кортни использовала Курта как местного панк-историка – когда она высказывала свою точку зрения и нуждалась в уточнении даты или имени, она спрашивала Курта, и он всегда знал ответ. «Это было похоже на просмотр викторины, где они должны были обратиться к профессору, чтобы проверить некоторые факты», – отметил Карлен.

У Курта была одна проблема: он раздумывал, не купить ли гитару, которая когда-то принадлежала Ледбелли[186]. Она была выставлена на продажу за 55 000 долларов, но Курт не мог решить, был ли это выбор панка или же антипанка. Единственное напряжение, которое Карлен заметил между ними, возникло, когда Кортни наткнулась на альбом Мэри Лу Лорд в коллекции Курта. Это заставило Лав рассказать историю о том, как она гналась за Лорд по улице в Лос-Анджелесе, угрожая избить ее. Курт молчал, и это был единственный раз, когда Карлен подумал, что Курт ведет себя как «многострадальный муж».

Разговор Кортни об истории панк-рока продолжался еще несколько часов после того, как Курт лег спать. В конце концов Карлен переночевал в свободной спальне. Утро принесло единственное доказательство того, что это не обычный дом: когда Курт пошел готовить завтрак, еды в холодильнике не оказалось. Спустя пару минут поисков Курт положил на тарелку сахарное печенье и объявил, что пора завтракать.

Как это обычно бывает в браке двух музыкантов, они стали думать одинаково, обмениваться идеями и использовать друг друга в качестве редакторов.

1 июля Hole отыграли свое первое за несколько месяцев шоу в Of-f Ramp в Сиэтле. Кортни купила своей группе новое оборудование, и они готовились к туру по Англии и к записи альбома. Курт пришел на шоу, но он был в полном раздрае. «Он был настолько не в себе, что едва мог стоять на ногах, – вспоминала Мишель Андервуд из клуба. – Мы вынуждены были помогать ему передвигаться. Похоже, он очень волновался за нее». Его нервы были еще более напряжены из-за того, что в день шоу Seattle Times опубликовала в разделе домашнего насилия статью о его аресте в прошлом месяце. Кортни пошутила со сцены: «Сегодня мы жертвуем все деньги, что вы заплатили, в Фонд борьбы с домашним насилием!» Позже она вернулась к этой теме: «Домашнее насилие – такого со мной никогда не случалось. Мне просто нравится заступаться за своего мужа. Это не настоящая история. Они всегда лгут. Почему каждый раз, когда мы пьем чертово пиво, это показывают в чертовых новостях?» Несмотря на эту драму, ее выступление было захватывающим, и тогда она впервые покорила аудиторию Сиэтла.

Концерт Hole закончился в пятнадцать минут второго, но для Кобейнов это был еще не конец вечера. Брайан Уиллис из NME зашел за кулисы и спросил, не хочет ли Кортни дать интервью. Она пригласила его к себе домой, но большую часть интервью провела, рекламируя альбом Курта. Лав даже проигрывала In Utero для Уиллиса. Тогда журналист впервые услышал этот альбом. Он был ошеломлен, написав: «Если бы Фрейд мог услышать это, он бы кончил от нетерпения. Он назвал его “альбомом, беременным иронией и озарением”. In Utero – это месть Курта».

Прослушивание Уиллиса было прервано, когда Курт вошел в комнату, чтобы сообщить: «Мы только что были в новостях на MTV. Они говорили об этой истории в Seattle Times и о том, как Hole только начали свое мировое турне с Сиэтла в Of-f Ramp». С этими словами Курт сделал себе закуску из английских оладий и горячего шоколада и сел за стойку, наблюдая восход солнца. Когда Уиллис писал о ночных событиях для NME, он закончил свою статью небольшим анализом: «Для человека, который прошел через такое количество дерьма за последние два года, чье имя снова окунули в грязь и который собирается выпустить пластинку, которую весь рок-мир отчаянно жаждет услышать, и столкнувшийся с ошеломительным вниманием и давлением, Курт Кобейн – удивительно счастливый человек».

Глава 21

Повод улыбнуться

Сиэтл, Вашингтон

Август 1993 – ноябрь 1993

Черт побери, Иисус, блядь, Христос Всемогущий, Люби меня, меня, меня, мы можем продолжить на испытательном сроке, пожалуйста, мне все равно, если это кто-то из толпы, мне просто нужна компания, тусовка, повод улыбнуться.

– Из дневника

Как и любая другая американская семья с маленьким ребенком, Курт и Кортни купили видеокамеру. Курт мог собрать гитару из куска дерева и лишних проводов, но так и не научился вставлять в камеру батарейку, поэтому ею пользовались только тогда, когда рядом была розетка. На единственной видеокассете был запечатлен период от их первого совместного Рождества в декабре 1992 года до кадров с малышкой Фрэнсис в марте 1994 года.

Несколько сцен на пленке были с концертов Nirvana или кадрами, где группа тусуется за кулисами. Один короткий фрагмент запечатлел Курта, Кортни, Дэйва, Криста и Фрэнсис, сидящих в студии Pachyderm и слушающих первый прогон All Apologies. После недели в студии все выглядели уставшими. Но большая часть кассеты документировала развитие Фрэнсис Бин и ее взаимодействие с их друзьями: она ползала вокруг Марка Ланегана и разговаривала, пока Марк Арм пел ей колыбельную. Некоторые из записей были забавными. Например, когда Курт поднял попку ребенка и издал пукающий звук, или кадры, где он пел ей серенаду а капелла – версию Seasons in the Sun. Фрэнсис была счастливым ребенком, таким же фотогеничным, как и ее родители, с завораживающими глазами отца и высокими скулами матери. Курт обожал ее, и видео документирует всю сентиментальную сторону его личности, которую публика редко лицезрела, – взгляд, которым он одаривал Фрэнсис и Кортни в эти нежные минуты, был полон неподдельной любви. Хотя это была самая известная рок-н-ролльная семья, большая часть материала могла быть отснята и в любой другой семье с открытым счетом в Toys «R» Us.

Но один момент на пленке выделяется среди всех остальных и показывает, насколько удивительной была эта семья. Снятая Кортни в ванной их дома в Карнейшен, запись начинается с того, что Курт купает Фрэнсис. Он одет в бургундский домашний халат и выглядит, как красивый деревенский сквайр. Когда он поднимает Фрэнсис как самолет над ванной, она невольно фыркает, потому что ей весело. На лице Курта застыла улыбка от уха до уха, которая никогда не запечатлевалась на фотографиях. Ближе всего к этому было фото Курта, Венди, Дона и Ким со времен Абердина. На видео Курт выглядит именно тем, кем он был: заботливым любящим отцом, увлеченным своей красивой дочерью и не желающим ничего в этой жизни, кроме как притворяться, что она – самолет, парящий над ванной и пикирующий на желтых резиновых уточек. Он разговаривает с ней голосом Дональда Дака – точно так же, как его сестра Ким в детстве, – и она хихикает и посмеивается, полная того ликования, которое может выражать только восьмимесячный ребенок.

Затем камера поворачивается к раковине, и в мгновение ока сцена меняется. Справа от раковины, закрепленный на восемь дюймов выше стены, стоит держатель для зубных щеток – типичный белый фарфоровый держатель для зубных щеток, как и в 90 процентах домов в Америке. Но это приспособление примечательно тем, что в нем вовсе не было зубных щеток. Там был шприц. Это такой удивительный и неожиданный объект, который можно увидеть в ванной комнате, что большинство зрителей даже не заметят его. Но шприц торжественно висит иглой вниз – печальное и трагическое свидетельство того, что, как бы ни выглядела эта семья снаружи, есть призраки, которые сопровождают даже эти нежные моменты.

К июлю 1993 года зависимость Курта стала настолько обыденной, что стала частью жизни дома Кобейнов, и все крутилось вокруг нее. Метафора, часто использовавшаяся для описания роли алкоголизма в семье, – например, 10000-фунтовый слон посреди гостиной, – казалась настолько очевидной, что мало кто удосуживался ее произнести. То, что Курт будет под кайфом по крайней мере определенную часть дня, стало статус-кво, таким же обычным, как дождь в Сиэтле. Даже рождение ребенка и назначенное судом лечение отвлекли его лишь на время. Хотя Курт и сидел на наркотиках по несколько недель подряд, он не был свободен от опиатов достаточно долго, чтобы полностью вывести их из организма в течение практически года.

В безумной логике, которая настигает семьи, попавшие в зависимость, казалось, что было лучше, когда Курт принимал наркотики. Иначе, когда он страдал от физической боли во время ломки, то был просто невыносим. Лишь немногие действительно высказывали эту теорию – что система, вращающаяся вокруг Курта, была более стабильной, когда он употреблял наркотики, а не воздерживался от них, – но Курт сам признавался в этом. В своем дневнике он утверждал, что если ему суждено чувствовать себя наркоманом в состоянии ломки, то он вполне может быть им на практике. И у него были друзья, которые соглашались с ним. «Задумка “заставить его прекратить употреблять наркотики” была абсурдной и в конечном счете вредной для Курта, – утверждал Дилан Карлсон. – Наркотики – это проблема, когда они влияют на вашу способность, скажем, иметь дом или поддерживать работу. Пока они не превратятся в проблему такого рода, вы просто оставляете человека в покое и ждете, пока он сам достигнет эмоционального дна, – ведь вы не сможете довести его до этого самого дна… У него не было никаких причин не принимать наркотики».

К лету 1993 года зависимость превратилась в линзу, через которую преломлялось все в жизни Курта. И хотя внешне казалось, что наркотики делали его счастливее, в безумном отрицании зависимости, внутренне он был полон раскаяния. Его дневники были исписаны жалобами на неспособность оставаться трезвым. Курт чувствовал, что все вокруг оценивают его, и был прав: каждый раз, когда его товарищи по группе, семья, менеджеры или команда сталкивались с ним, они быстро делали обзор, чтобы определить, под кайфом он или нет. Этот десятисекундный момент Курт испытывал десятки раз в течение каждого дня и приходил в ярость, когда окружающие приходили к выводу, что он под кайфом, хотя все было наоборот. Курт чувствовал себя функциональным наркоманом – он мог употреблять наркотики и выступать, – поэтому он ненавидел постоянное наблюдение и проводил все больше и больше времени со своими друзьями-наркоманами, где он чувствовал, что его изучают менее внимательно.

Однако к 1993 году даже наркотики перестали действовать так хорошо, как раньше. Курт обнаружил, что реальность наркомании далека от очарования, которое он когда-то представлял себе, читая произведения Уильяма С. Берроуза, и даже в замкнутой субкультуре наркоманов он чувствовал себя аутсайдером. Одна запись в дневнике того периода показывает его отчаянно умоляющим о дружбе и в конечном счете о спасении:

Эй, друзья, с которыми я могу поговорить, потусоваться и повеселиться, как я всегда мечтал, мы могли бы просто поговорить о книгах, политике и бесчинствовать по ночам, как насчет этого? А? Эй, я не могу перестать рвать на себе волосы! Пожалуйста! Черт побери, Иисус, блядь, Христос Всемогущий, Люби меня, меня, меня, мы можем продолжить на испытательном сроке, пожалуйста, мне все равно, если это кто-то из толпы, мне просто нужна компания, тусовка, повод улыбнуться. Я не буду тебя душить. Ах, черт, черт, пожалуйста, неужели там никого нет? Кто-нибудь, кто угодно, Боже, помоги мне, пожалуйста. Я хочу, чтобы меня приняли. Меня должны принять. Я буду носить любую одежду, какую ты захочешь! Я так устал плакать и мечтать, я так одинок. Есть тут кто-нибудь. Пожалуйста, помоги мне. ПОМОГИ МНЕ!

Тем летом 60-летний Роберт Фримонт, врач-нарколог Курта, был найден мертвым в своем кабинете в Беверли-Хиллз, лежащим на своем рабочем столе. Причиной его смерти был назван сердечный приступ, хотя сын Фримонта, Марк, утверждал, что это – самоубийство с помощью передозировки и что его отец снова пристрастился к наркотикам. В момент своей смерти Фримонт находился под следствием Калифорнийской медицинской комиссии, обвиняемый в грубой халатности и непрофессиональном поведении за чрезмерное назначение наркотика своим пациентам. Фримонт, конечно же, сделал доступным большое количество наркотика для своего самого известного клиента – он выписывал его Курту коробками.

17 июля 1993 года Nevermind наконец вылетел из чартов Billboard, пробыв там чуть менее двух лет. На той неделе группа отправилась в Нью-Йорк, чтобы выпустить пресс-релиз и сыграть выступление-сюрприз в рамках New Music Seminar. Вечером накануне шоу Курт дал интервью Джону Сэвиджу, автору книги «England’s Dreaming» («Англия мечтает»). Возможно, из-за того что Курт восхищался книгой Сэвиджа, он был особенно откровенен о своей семье, описывая развод родителей как нечто, что заставило его почувствовать «стыд» и тоску по тому, что он потерял: «Я отчаянно хотел иметь классическую, понимаете, обычную семью. Мать, отец. Мне нужна была эта безопасность». И когда Сэвидж спросил, мог ли Курт понять, каким образом сильное отчуждение может привести к насилию, он ответил утвердительно: «Да, я определенно вижу, как психическое состояние человека может ухудшиться до такой степени, что он может сделать это. Я дошел до того, что стал фантазировать о подобном, но я уверен, что предпочел бы сначала покончить с собой». Практически в каждом интервью, которое Курт давал в 1993 году, поднималась тема самоубийства.

Когда Курту задали неизменный вопрос о наркотике, он неизменно солгал. Курт говорил в прошедшем времени, отвечая, что употреблял наркотик «около года, время от времени», и утверждал, что делал это только из-за проблем с желудком. Когда Сэвидж задал вопрос о болях в животе, Курт заявил, что они прошли. «Я думаю, что это психосоматика». Сэвидж нашел Курта особенно веселым в этот вечер. «Я не чувствовал себя таким оптимистически настроенным с тех пор, как мои родители развелись», – объяснил он.

Двенадцать часов спустя Курт лежал на полу своей гостиничной уборной с очередной передозировкой. «Его губы были синими, а глаза совсем закатились, – вспоминал пресс-агент Антон Брукс, один из людей, которые тут же бросились к Курту. – Он не дышал. В его руке все еще торчал шприц». Брукс был потрясен, когда увидел, что Кортни и няня Кали начали действовать, как опытные медицинские работники, – они были настолько методичны, что у него создалось впечатление, будто они делали это постоянно. Пока Кортни проверяла признаки жизни Курта, Кали поднял его и неистово бил кулаком в солнечное сплетение. «Он ударил его один раз, но тот никак не отреагировал, поэтому он ударил его снова. Потом Курт начал приходить в себя». Эти действия в совокупности с холодной водой в лицо заставили Курта дышать. Когда на шум прибежала охрана отеля, Бруксу пришлось подкупить их, чтобы они не вызывали полицию. Брукс, Кортни и Кали вытащили все еще не пришедшего в себя Курта на улицу. «Мы помогали ему идти, – вспоминал Брукс, – но сначала его ноги не двигались». Когда Курт наконец обрел дар речи, он заявил, что не хочет ехать в больницу.

После еды и кофе Курт, казалось, полностью пришел в себя, хотя все еще был под кайфом. Он вернулся в отель, где ему назначили массаж в номере. Пока Курт обтирался, Брукс подобрал с пола пакетики с наркотиками и спустил их в унитаз. По иронии судьбы менее чем через три часа после того, как он впал в коматозное состояние в уборной, Курт снова делал интервью, полностью отрицая, что употреблял наркотики. В тот вечер на саундчеке он все еще был слишком обдолбан – возможно, из-за сумки, которую так и не нашли его помощники. «Он почти умер прямо перед этим шоу», – вспоминал звукооператор Крейг Монтгомери. Когда Дэвид Йоу из разогревающей группы The Jesus Lizard пошел поболтать с Куртом перед началом шоу, «Курт не мог говорить. Он мог только бормотать. Я спросил: “Как ты?” И он сказал: “Баззколлодбед”». В образе, который становился все более знакомым, несмотря на недавнее ухудшение состояния, на сцене Курт казался вполне нормальным, и само шоу было удивительным. Группа взяла к себе Лори Голдстон на виолончели. Это был первый раз, когда они включили в концерт акустическую интерлюдию.

На следующей неделе Nirvana вернулась в Сиэтл и 6 августа провела благотворительный вечер по сбору средств для расследования убийства местной певицы Мии Сапаты. На той неделе Курт, Кортни, Крист и Дэйв провели редкий вечер вместе, сходив на концерт Aerosmith в Coliseum. За кулисами Стивен Тайлер из Aerosmith отвел Курта в сторону и рассказал ему о своем опыте работы с группами реабилитации 12 шагов. «Он не читал нотации, – вспоминал Крист, – а просто рассказывал о том, что ему довелось пережить. Он попытался подбодрить его». В кои-то веки Курт, казалось, прислушался, хотя в ответ почти ничего не сказал.

На той же неделе, также в Сиэтл-центре, Курт дал интервью газете New York Times, проводившееся на самом верху Спейс-Нидл[187]. Курт выбрал это место, потому что никогда не бывал в самом знаменитом месте Сиэтла. Теперь он настаивал, чтобы представитель отдела рекламы DGC записывал каждое интервью, – он думал, что это сократит количество неверных цитат. Разговор с Джоном Парелсом, как и все интервью Курта в 1993 году, звучал как сеанс психотерапии, когда Курт обсуждал своих родителей, жену и значение своих текстов. Он открылся, и этого было достаточно для того, чтобы Парелс мудро заметил явные противоречия: «Кобейн рикошетит между противоположностями. Он осторожен и неосторожен, искренен и саркастичен, уязвим и бесчувствен, сознает свою популярность и пытается ее игнорировать».

В первую неделю сентября Курт и Кортни на две недели вернулись в Лос-Анджелес – их первый продолжительный визит после переезда. Они посетили MTV Video Music Awards 1993 года, и Nirvana победила в номинации «Лучший альтернативный клип» за In Bloom. В этот вечер группа не выступала, и там было мало представителей с предыдущих церемоний награждения. За последний год в музыкальном бизнесе многое изменилось, и большую часть времени Nirvana в этом не участвовала. Хотя все ужасно ждали In Utero, они больше не были самой большой рок-группой в мире, по крайней мере в коммерческом плане. Эта награда перешла к Pearl Jam.

На той неделе Курт и Кортни появились на благотворительном вечере Rock Against Rape (Рок против насилия) в голливудском Club Lingerie. Кортни выступала с сольным номером, но после исполнения Doll Parts и Miss World она позвала «своего мужа Йоко», и на сцену поднялся Курт. Вместе они исполнили Pennyroyal Tea и мелодию Ледбелли Where Did You Sleep Last Night? Это был единственный случай, когда они выступали вместе на публике.

In Utero был наконец выпущен 14 сентября в Великобритании и 21 сентября в США, где он вошел в чарты под номером 1, и 180 000 копий было продано только за первую неделю. Эти показатели были достигнуты без какого-либо участия Wal-Mart или Kmart. Обе сети были против названия песни Rape Me и коллажа на задней обложке из кукол-эмбрионов Курта. Когда его менеджер позвонил с этой новостью, Курт согласился внести изменения, которые позволили бы альбому появиться в магазинах. «Когда я был ребенком, я мог ходить только в Wal-Mart, – объяснил Курт Дэнни Голдбергу. – Я хочу, чтобы дети могли приобрести эту пластинку. Я сделаю то, что они хотят». Голдберг был удивлен, но он знал, что должен принять слова Курта: «Никому и в голову не придет сказать ему “нет”. Никто его ни к чему не принуждал».

И все же Курт спорил со своими менеджерами по поводу концертных дат. Он начал 1993 год, утверждая, что не планирует гастролей. И хотя это решение не было чем-то немыслимым, оно, безусловно, уменьшило бы шансы нового альбома попасть на вершину чартов. В этом вопросе Курт столкнулся с чудовищным сопротивлением: все, кто работал с ним – от его менеджеров до его команды и товарищей по группе, – зарабатывали большую часть своих денег именно на гастролях, и они убеждали его пересмотреть свое решение. Но когда он обсуждал этот вопрос со своим адвокатом Розмари Кэрролл, то казался непреклонным. «Он сказал, что не хочет никуда ехать, – вспомнила она. – И, честно говоря, его заставили».

Большая часть давления исходила от руководства, но некоторые волнения были вызваны его собственным страхом нужды. Хотя сейчас он был богаче, чем когда-либо мог себе представить, тур, несомненно, сделает его еще богаче. Записка, которую Дэнни Голдберг отправил Курту в феврале 1993 года, содержала подробные сведения о его предполагаемом доходе на следующие восемнадцать месяцев. «На данный момент Nirvana было выплачено чуть больше 1,5 миллиона долларов, – говорится в записке о доходах за сочинение песен. – Я считаю, что в течение ближайших двух лет будет выплачено еще 3 миллиона». Голдберг подсчитал, что доходы Курта после уплаты налогов в 1993 году будут составлять 1 400 000 долларов – авторские гонорары за написание песен и 200 000 долларов за ожидаемые продажи двух миллионов экземпляров нового альбома, а если Nirvana отправится в тур, то будут еще дополнительные 600 000 долларов от продаж и концертных доходов. Даже эти цифры, писал Голдберг, были скромными. «Я лично считаю, что твой доход в течение следующих восемнадцати месяцев будет как минимум вдвое больше, но для рационального планирования бюджета, я считаю, разумно будет предположить 2 миллиона, что, судя по всему, дает тебе возможность очень красиво обставить свой дом и знать, что у тебя будет солидная заначка». Несмотря на свои прежние протесты, Курт все-таки согласился отправиться в тур.

25 сентября Nirvana вернулась в Нью-Йорк, чтобы снова появиться на Saturday Night Live. Они сыграли Heart-Shaped Box и Rape Me, и хотя выступление было рок-н-ролльным, в нем не было того напряжения, которое ощущалось при первом визите. К виолончелистке Голдстон они добавили бывшего гитариста группы Germs Георга Рутенберга, известного под сценическим псевдонимом Пэт Смир. Смир был на восемь лет старше Курта, и он уже прошел через длительную драму наркоманов с Дарби Крэшем, его товарищем по группе Germs. Казалось, что его мало что могло расстроить. Его ироничное чувство юмора оживляло группу, а твердая игра помогала Курту меньше раздражаться на сцене.

За неделю до начала тура In Utero Курт прилетел в Атланту навестить Кортни, которая записывала альбом Hole. Когда он пришел в студию, продюсеры Шон Слейд и Пол Колдери поставили ему песни с ее пластинки, которые уже были сведены. Казалось, что Курт гордился усилиями Кортни и хвалил ее лирическое мастерство.

Позже в тот же день Кортни попросила Курта спеть бэк-вокал на нескольких незаконченных песнях. Сначала он запротестовал, но в итоге уступил. Для Слейда и Колдери было очевидно, что Курт не был знаком с большей частью материала. «Кортни говорила: “Давай, споешь на этой”, – вспоминал Колдери. – А он все время повторял: “Так, дай мне послушать. Как я могу петь, если я ее не слышал?” Она отвечала: “Просто спой и не думай”». Результаты были менее чем впечатляющими, и вокал Курта был использован только в одной песне в финальном миксе. Но Курт заметно разогрелся, когда официальная сессия закончилась и последовал джем. Он сел за барабаны, Эрик Эрландсон и Кортни взяли гитары, а Слейд – бас-гитару. «Это было нереально круто», – вспомнил Слейд.

Курт вернулся в Сиэтл только для того, чтобы через неделю уехать в Финикс на репетицию предстоящего тура Nirvana. На стыковочном рейсе в Лос-Анджелес в том же самолете летела группа Truly, и Курт тепло встретил своих старых друзей, Роберта Рота и Марка Пикерела. Место Пикерела было рядом с Куртом и Кристом, Грол сидел в передней части салона, и Пикерел чувствовал себя неловко из-за того, что держал в руках экземпляр Details с Nirvana на обложке. Курт схватил его и прочитал статью. «Он был взволнован, когда читал ее», – вспоминал Пикерел. Курт был недоволен цитатами Грола. «Он постоянно говорил об этом», – сказал Пикерел. Через несколько минут после начала своей тирады Курт объявил, что для своего следующего альбома «я хочу привлечь других людей, просто чтобы создать другой вид альбома». Той осенью он неоднократно возвращался к этой теме, угрожая уволить своих коллег по группе.

Тур In Utero начался в Финиксе, в зале, вмещающем 15 000 человек, где накануне вечером выступал Билли Рэй Сайрус. Это был самый масштабный тур, который организовала Nirvana и который включал в себя тщательно продуманную программу. Когда MTV спросил Курта, почему группа теперь играет на больших аренах, он был прагматичен, ссылаясь на возросшие издержки на производство шоу: «Если бы мы просто играли в клубах, то были бы на мели. Мы далеко не так богаты, как все думают». Когда USA Today опубликовала негативную рецензию о дебюте («Творческая анархия деградировала в плохой перформанс», – писала Эдна Гандерсон), Смир обезоружил Курта, заметив: «Вот дерьмо – они нас раскрыли. Это самое смешное, что я читал в своей жизни». Даже Курту пришлось рассмеяться.

Кортни умоляла Курта не читать рецензий, но он упорно находил их и даже искал газеты за городом. Он становился все более параноидальным по отношению к средствам массовой информации и теперь требовал просмотреть все предыдущие статьи журналиста, прежде чем согласиться на интервью. Тем не менее в Давенпорте, штат Айова, возвращаясь домой с концерта, Курт оказался в машине с журналистом и автором Rolling Stone Джимом Мерлисом. Курт не подозревал, что среди них находится журналист, когда отправлял Мерлиса в заведение, похожее на «Тако Белл». Ресторан быстрого питания был полон ребятишек с концерта, и все они широко раскрыли глаза, когда увидели Курта Кобейна, стоящего в очереди, чтобы заказать буррито. «День тако был моим любимым днем в школе», – сказал он всем, кто был в пределах слышимости. Эта история, разумеется, попала в прессу.

В первую неделю тура Алекс Маклауд отвез Курта в Лоуренс, штат Канзас, ради встречи с Уильямом С. Берроузом. В прошлом году Курт выпустил сингл с названием Берроуза The Priest They Called Him («Его прозвали Священником») на T/K Records, но они еще работали над записью, пересылая кассеты туда-сюда. «Встреча с Уильямом была для него настоящим событием, – вспоминал МакЛеод. – Он никогда не думал, что нечто подобное может произойти». Они болтали несколько часов подряд, но позже Берроуз заявил, что тема наркотиков даже не поднималась. Когда Курт уехал, Берроуз сказал своему помощнику: «С этим мальчиком что-то не так, он хмурится безо всякой причины».

Через три дня в Чикаго группа закончила шоу, так и не сыграв Smells Like Teen Spirit, и их освистали. В тот вечер Курт сел рядом с Дэвидом Фрикке из Rolling Stone и сказал: «Я рад, что ты смог попасть на самое дерьмовое шоу в туре». Интервью Курта с Фрикке было настолько насыщено упоминаниями о его эмоциональном смятении, что с таким же успехом могло бы появиться и в Psychology Today. Он говорил о своей депрессии, семье, славе и проблемах с желудком. «Когда человек испытывает хроническую боль в течение пяти лет, – сказал он Фрикке, – то к концу этого пятого года он буквально теряет рассудок… Я был таким же шизофреником, как мокрый кот, которого побили». Курт сообщил, что его желудок уже почти в порядке, и признался, что накануне вечером съел целую чикагскую пиццу. Курт заявил, что во время самых тяжелых проблем с желудком он «каждый день хотел покончить с собой. Частенько я был очень близок к этому». Когда он говорил о своих надеждах на дочь, Курт утверждал: «Я не думаю, что мы с Кортни настолько ужасны. Нам всю жизнь не хватало любви, и мы так нуждаемся в ней, что если у нас и есть какая-то цель, то это дать Фрэнсис как можно больше любви, как можно больше поддержки».

После Чикаго шоу стали лучше, как и настроение Курта. «Мы были на высоте», – вспоминал Новоселич. Всем понравилось играть материал In Utero, и они добавили Where Did You Sleep Last Night? и госпел[188] под названием Jesus Wants Me for a Sunbeam. Во время тура четырнадцатимесячная Фрэнсис иногда путешествовала с отцом, и Курт казался счастливей, когда она была рядом. К концу октября Meat Puppets выступали на разогреве на семи шоу, объединив Курта с его кумирами Куртом и Крисом Кирквудами.

Некоторое время Nirvana вела переговоры с телеканалом MTV о том, чтобы сыграть в программе под названием Unplugged. Именно во время гастролей с The Meat Puppets Курт наконец согласился с этой идеей, пригласив Кирквудов принять участие в шоу. Он думал, что их дополнение к группе будет очень кстати. Идея шоу безо всяких причиндалов заставляла Курта нервничать, и он заранее беспокоился об этом выступлении больше, чем о любом другом с момента дебюта группы на пивной вечеринке в Рэймонде. «Курт очень, очень нервничал», – вспоминал Новоселич. Другие были более прямолинейны. «Он был в ужасе», – заметил выпускающий менеджер Джефф Мейсон.

На второй неделе ноября они прибыли в Нью-Йорк и начали репетиции в Нью-Джерси, в звуковом павильоне. Но, как и при любом взаимодействии группы с MTV, больше времени уходило на переговоры, чем на репетиции. Кирквуды обнаружили, что большую часть времени они сидят и ждут. Кроме того, руководство Nirvana предупредило их, чтобы они воздерживались от употребления наркотика в присутствии Курта. Они нашли это особенно раздражающим, поскольку Курт постоянно опаздывал на репетицию и, очевидно, был под кайфом. «Он появлялся, словно призрак Джейкоба Марли, – заметил Курт Кирквуд, – весь закутанный во фланель и в шляпе “разделанный олень”. Курт был похож на маленького старого фермера. Он думал, что эта маскировка поможет ему найти общий язык с местными жителями Нью-Йорка».

Курт согласился участвовать в шоу, но не хотел, чтобы его Unplugged выглядел как другие подобные выступления. У MTV был совершенно другой план, и дебаты превратились в споры. За день до записи Курт объявил, что не будет играть. Но MTV привыкло к этой уловке. «Он сделал это только для того, чтобы нас расшевелить, – сказала Эми Финнерти. – Он наслаждался этой властью».

В день шоу, несмотря на угрозы, Курт все же приехал, но заметно нервничал и страдал от ломки. «Он не шутил, не улыбался, не веселился, – признал Джефф Мейсон. – Поэтому все были немного обеспокоены предстоящим выступлением». Курт Кирквуд волновался из-за того, что они отрепетировали далеко не все: «Мы проигрывали песни несколько раз, но ни разу не репетировали выступление. Ни разу не было совместной репетиции». Финнерти беспокоилась из-за Курта, который лежал на диване и жаловался на плохое самочувствие. Когда он сказал, что хочет курочки из KFC, Финнерти немедленно послала кого-то на поиски.

Но на самом деле ему хотелось большего, чем просто KFC. Один из членов команды Nirvana сказал Финнерти, что Курта тошнит, и спросил, не может ли она «достать что-нибудь», чтобы помочь ему. «Мне сказали, – вспоминала Финнерти, – что “он не сможет выступать в шоу, если мы не решим его проблему”. Я ответила, что никогда не употребляла наркотик и не знаю, где его найти». Кто-то предположил, что седатив может помочь Курту справиться с этим недугом, и Финнерти попросила другого сотрудника MTV купить лекарство у продажного фармацевта. Когда Финнерти передала все Алексу МакЛеоду, тот ответил: «Он слишком сильный – ему нужен 5-миллиграммовый седатив». В конце концов появился другой посыльный с партией, которую заказал сам Курт.

Наконец-то Курт приготовился, сделал короткий саундчек и задержал репетицию. Он был не уверен в акустическом формате, и его переполнял страх. Больше всего Курт боялся, что запаникует во время шоу и испортит запись. «Можешь гарантировать, – спросил он Финнерти, – что все люди, которые любят меня, сидят впереди?» Финнерти перетасовала публику так, что Джанет Биллиг и некоторые другие помощники Курта оказались в первом ряду. Но даже этого было недостаточно, чтобы успокоить его. На саундчеке он в очередной раз остановился и сказал Финнерти: «Я боюсь». Курт спросил, будет ли публика аплодировать, если он будет плохо играть. «Конечно, мы будем вам аплодировать», – сказала Финнерти. Курт настоял, чтобы она села так, чтобы он мог ее видеть. Курт также попросил продюсера найти смазку для грифа. Курт никогда не использовал ее раньше, но сказал, что видел, как его тетя Мари наносила ее на акустическую гитару, когда был ребенком.

За кулисами, ожидая начала представления, Курт все еще казался встревоженным. Чтобы поднять ему настроение, Курт Кирквуд заговорил о том, что было их общей шуткой: Кирквуд соскребал жвачку со столов в ресторанах и снова жевал ее. «Чувак, ты чертовски странный», – заявил Курт. Когда они собирались идти к сцене, Кирквуд вытащил изо рта жвачку и протянул Курту половину – эта шутка вызвала у Курта первую за день улыбку.

Когда включились камеры, улыбка с лица Курта сразу исчезла. У него было выражение лица гробовщика, вполне подходящее, поскольку сцена была подготовлена как для жуткой черной мессы. Курт предложил лилии-звездочеты, черные свечи и хрустальную люстру. Когда продюсер Unplugged Алекс Колетти спросил: «Ты имеешь в виду, как на похоронах?» – Курт сказал, что это именно то, что он имеет в виду. Он выбрал репертуар из четырнадцати песен, который включал шесть каверов, в каждой из которых упоминалось о смерти.

Несмотря на суровое выражение лица и слегка покрасневшие глаза, Курт все равно выглядел красивым. На нем был кардиган Мистера Роджерса[189], и, хотя Курт не мыл волосы целую неделю, он выглядел совсем по-мальчишески. Он начал с About a Girl, которая была исполнена в явно измененной аранжировке, лишившей ее объема, чтобы подчеркнуть основную мелодию и текст песни. Это не был Unplugged в чистом виде, поскольку Nirvana использовала усилители и ударные, хотя и с прокладками и щетками. Более точное название было предложено Джеффом Мейсоном: «Они должны были назвать это “приглушенной Nirvana”».

Но эмоциональное состояние Курта было на высоте. Следующей была Come as You Are, а затем запоминающееся исполнение Jesus Wants Me for a Sunbeam, где Новоселич играл на аккордеоне. Только после этой третьей песни Курт обратился к аудитории. «Я гарантирую, что испорчу эту песню», – объявил он перед кавером на песню Дэвида Боуи The Man Who Sold the World. Он не облажался. И даже почувствовал такое облегчение во время следующего перерыва, что пошутил, что, мол, если он облажается, то «ну, этим людям придется подождать». Казалось, что в толпе можно было услышать общий вздох облегчения. Было ощущение, что впервые за ночь Курт был с ними, хотя все еще обращался к аудитории в третьем лице.

Напряжение Курта проявилось и в зале: люди были сдержанны, неестественны и ждали от него сигнала, чтобы полностью расслабиться. Он так его и не подал, но напряженность в зале – как во время просмотра финального матча – сделала шоу более незабываемым. Когда пришло время исполнять Pennyroyal Tea, Курт спросил остальных участников группы: «Я играю ее один или как?» Группа так и не смогла закончить репетицию этой песни. «Играй сам», – предложил Грол. Курт так и сделал, хотя на середине песни показалось, что он немного запнулся. Курт сделал очень короткий вдох и на выдохе позволил своему голосу сорваться на фразе «теплое молоко и слабительные». И именно в этом решении – позволить своему голосу сломаться – он нашел в себе силы двигаться вперед. Эффект был поразительным: это было похоже на то, как великий оперный певец борется с болезнью, завершая арию, позволяя продвигать песню эмоциям, а не точности нот. Несколько раз казалось, что вес ангельского крыла может заставить его согнуться, но песни помогали ему: эти слова и риффы были настолько частью его самого, что он мог петь их и полумертвым, и они по-прежнему были сильны. Это был уникальный величайший момент для Курта на сцене, и, как и все величайшие достижения его карьеры, он произошел, когда Курт, казалось, был обречен на провал.

После Pennyroyal Tea остальные песни практически не имели значения, но с каждой следующей песней Курт становился все увереннее. Он даже улыбнулся в какой-то момент, после того как зрители попросили его исполнить Rape Me, пошутив: «Ах, я не думаю, что MTV позволит нам сыграть это». После десяти песен он пригласил Кирквудов, представил их как Brothers Meat[190] и исполнил три их песни с их участием. Кирквуды были почтенными изгоями, но их странность идеально вписывалась в эстетику Кобейна.

Напоследок Курт выбрал песню Ледбелли Where Did You Sleep Last Night?. Перед тем как сыграть ее, он рассказал историю о том, как он подумывал купить гитару Ледбелли. В этой версии рассказа ее цена была завышена до 500 000 долларов, в десять раз больше, чем та, которую он называл три месяца назад. Хотя, рассказывая любую историю, Курт был склонен к преувеличениям. Его подача этой песни была недосказанной, приглушенной, эфемерной. Он пел мелодию с закрытыми глазами, а когда его голос дрогнул, он превратил вой в первобытный крик, который, казалось, длился несколько дней. Это было захватывающе.

«Кобейн рикошетит между противоположностями. Он осторожен и неосторожен, искренен и саркастичен, уязвим и бесчувствен, сознает свою популярность и пытается ее игнорировать».

Когда он уходил со сцены, разгорелся еще один спор с продюсерами MTV – они хотели выхода на бис. Курт знал, что не сможет превзойти то, что уже сделал. «Если бы вы видели, как он вздохнул перед последней нотой, – заметила Финнерти, – это было так, словно это его последний вздох». За кулисами вся группа была в восторге от выступления, хотя Курт все еще казался неуверенным. Крист сказал ему: «Ты отлично поработал, чувак», и Джанет Биллиг была так тронута, что даже заплакала. «Я сказала ему, что это была его бар-мицва, решающий момент в карьере, момент, когда он стал хозяином своей карьеры», – вспоминала Биллиг. Курту понравилась эта метафора, однако, когда она похвалила его игру на гитаре, это возмутило Курта: он отругал ее, заявив, что он «дерьмовый гитарист», и попросил, чтобы она никогда больше не хвалила его.

Курт ушел с Финнерти, избегая вечеринки после шоу. Но даже после такого потрясающего выступления его уверенность, казалось, не стала сильнее. Курт посетовал: «Никому это не понравилось». Когда Финнерти сказала ему, что это было невероятно и что всем понравилось, Курт возразил, что обычно на его шоу публика прыгает. «А они просто сидели молча», – проворчал он. Финнерти заявила: «Курт, да они думают, что ты Иисус Христос. Большинство из этих людей никогда не имели возможности лицезреть тебя так близко. Они были полностью увлечены тобой». Тут он смягчился и сказал, что хочет позвонить Кортни. Когда они вошли в лифт в его отеле, он толкнул Финнерти локтем и похвастался: «Я был чертовски хорош сегодня вечером, не так ли?» Это был единственный раз, когда она услышала от него признание в собственном мастерстве.

Тем не менее событие, случившееся за два дня до записи Unplugged, было более показательным для внутреннего Курта, чем то, что произошло на MTV. Во второй половине дня 17 ноября группа готовилась покинуть свой нью-йоркский отель, чтобы отправиться на репетицию Unplugged. Когда Курт проходил через вестибюль, к нему подошли три парня-фаната с компакт-дисками в руках и попросили автографы. Не обращая внимания на их мольбы, он подошел к ожидавшему его фургону, закрыв лицо руками, как это делают многие уголовники, чтобы избежать фотосъемки на выходе из здания суда. Казалось, что это трио удивило его невежество, хотя, как вспоминала виолончелистка Лори Голдстон: «Они не казались раздосадованными. Несмотря на то что эти парни так и не получили автографа, у них появилась связь с Куртом. Именно она и была им нужна. Даже фраза “пошли вы” от их загадочного героя уже была поводом для праздника».

Они стояли и ждали, пока группа сидела в фургоне из-за опоздания одного из членов команды. Казалось, что, если фургон простоит там несколько дней, эти фанаты будут стоять до последнего, просто чтобы смотреть на Курта, который так и не ответит на их взгляд. Пока они ждали, Крист сказал Курту: «Эй, этот парень назвал тебя мудаком». Новоселич, скорее всего, сказал это в шутку – никто из присутствующих не помнит, чтобы слышал что-нибудь пренебрежительное. Пропавший член экипажа наконец запрыгнул в фургон, и водитель начал отъезжать.

Но в тот момент, когда машина тронулась с места, Курт закричал «Остановись!» с той же силой, с какой человек мог бы крикнуть «Пожар!», заметив пламя. Водитель нажал на тормоза, и Курт опустил стекло со стороны пассажира. Фанаты на тротуаре были ошеломлены тем, что он заметил их присутствие, и, возможно, думали, что он наконец-то собирается предложить им драгоценный автограф. Но вместо того чтобы высунуться из окна, Курт вытянул свое длинное, худое тело, совсем как Леонардо Ди Каприо в «Титанике». Полностью вытянувшись, он выгнул спину и выпустил огромный комок мокроты из самых недр легких. Он повис в воздухе, словно в замедленной съемке, а потом приземлился прямо на лоб человека, который держал в руке один экземпляр Nevermind из проданных восьми миллионов.

Глава 22

Болезнь Кобейна

Сиэтл, Вашингтон

Ноябрь 1993 – март 1994

А название нашего двойного альбома – Cobain’s Disease. Рок-опера о рвоте желудочным соком.

– Из дневника

В день Unplugged у Курта был секрет, повлиявший на его настроение: проблемы с желудком вернулись, и его рвало желчью и кровью. Он вернулся к рулетке с докторами, показавшись множеству специалистов на обоих побережьях или в тех городах, где они выступали. Некоторые врачи думали, что это синдром раздраженного кишечника, но диагноз был неопределенным. Его проверили на болезнь Крона, но тест оказался отрицательным. Хоть он и получил много различных мнений о своем недуге, но ни один из методов лечения не принес ему облегчения. Курт все еще клялся, что наркотик помогает, но был ли он без него достаточно долго для того, чтобы понять, проблема это или все-таки лекарство.

Утром перед Unplugged Курт потратил целый час на заполнение врачебного опросника о своих пищевых привычках. В нем он рассказывал историю своей жизни, почти голодной, как духовной, так и физической. Курт написал, что его любимый вкус – «малиновый шоколад», а наименее любимый – «брокколи/шпинат/грибы». На вопрос о том, какое блюдо из тех, что готовила его мать, ему нравилось болше всего, он ответил: «Жаркое, картофель, морковь, пицца». На вопрос: «Чем вы кормили под столом собаку?» – Курт ответил: «Стряпней мачехи». Он описал свои любимые блюда навынос как «Тако Белл» и пиццу пепперони с тонкой корочкой. Единственной кухней, которую он ненавидел, была индийская. Когда в анкете спрашивали о его общем самочувствии, он не упомянул о своей наркомании и просто написал: «Боли в животе». Что касается физических упражнений, то единственной активностью, о которой он сообщил, были «выступления». И еще на вопрос: «Вам нравится гулять на природе?» – он ответил в двух словах: «О, нет!»

Он записывал обо всем прогрессировании желудочно-кишечных проблем в своем дневнике, тратя целые страницы на мельчайшие детали, такие как описание эндоскопии (процедура, при которой крошечная видеокамера вводится через горло в кишечник, что ему делали трижды). Его одновременно и мучил желудок, и в какой-то мере развлекал. «Пожалуйста, Господи, – взмолился он в одной из записей, – к черту хиты, просто позволь назвать это необъяснимое редкое заболевание желудка в мою честь. А название нашего двойного альбома будет Cobain’s Disease («Болезнь Кобейна»). Рок-опера о рвоте желудочным соком гранджевого мальчика из Аушвица на грани анорексии с сопроводительным эндоскопическим домашним видео!»

Unplugged был эмоциональным максимумом, но десять дней спустя в Атланте Курт достиг физического минимума, лежа на полу гримерки, схватившись за живот. Поставщики еды проигнорировали его просьбу о макаронах и сыре Kraft – вместо этого они состряпали блюдо из макарон-ракушек, сыра и перца халапеньо. Кортни отнесла тарелку с макаронами менеджеру Джону Сильве и спросила: «Какого хрена халапеньо и монтерейский сыр делают в его макаронах?» Держа тарелку высоко над головой, словно официантка, она показала райдер Курта, где жирным шрифтом было написано: «Только макароны с сыром Kraft». Для убедительности, она выбросила еду в мусорное ведро. «Ей было все равно, что думает о ней Сильва, Кортни просто хотела убедиться, что Курт получит еду, которую сможет съесть, – вспоминал Джим Барбер, находившийся тогда в номере. – Она сказала Джону: “Почему бы тебе просто не позволить Курту быть тем, кто он есть?”» Чтобы еще больше донести свою точку зрения, Кортни заставила Сильву исследовать рвоту Курта, в которой была кровь. После того как Лав вышла из комнаты, Сильва повернулся к Барберу и сказал: «Видишь, с чем мне приходится иметь дело?»

Отношения между Куртом и его менеджерами ухудшились до такой степени, что структура Nirvana напоминала неблагополучную семью. По правде говоря, она была похожа на собственную семью Курта, где его товарищи по группе играли роль сводных братьев и сестер, а менеджеры – родителей. «Курт ненавидел Джона», – вспоминал один из бывших сотрудников Gold Mountain, возможно, потому, что Сильва немного напоминал Курту его отца. К концу 1993 года недоверие Курта к Gold Mountain было настолько сильным, что он регулярно обращался к Дилану Карлсону, чтобы тот просмотрел его финансовые отчеты, потому что Курт чувствовал, что его обманывают. Большую часть времени Курт общался с Майклом Майзелем, помощником Сильвы. Со своей стороны, Сильва открыто называл своего самого знаменитого клиента «наркоманом», что было правдой, но для тех, кто случайно слышал подобные высказывания, это казалось предательством. Правда была и в том, что Сильва – как и все в жизни Курта, включая Кортни, – просто не знал, что делать с его зависимостью. Была ли жесткая любовь лучше, чем принятие? Было лучше пристыдить его или позволить продолжить?

Другой менеджер Курта, Дэнни Голдберг, работал пресс-агентом у Led Zeppelin во времена, когда группа дебоширила по-крупному, поэтому такие задачи, как поиск врачей-наркологов, не были для него чем-то новым. Курт привык относиться к Дэнни как к отцу, хотя и считал, что компания Дэнни, Gold Mountain, обманывает его. Их личные отношения осложнялись еще и профессиональными: жена Голдберга, Розмари Кэрролл, была адвокатом Курта и Кортни. Это была кровосмесительная ситуация, которая вызывала недоумение. «Я не думаю, что это было в его интересах, и я говорю это без замечаний к ней [Кэрролл] как к адвокату», – заметил бывший адвокат Кобейна Алан Минц.

И все же нельзя было отрицать того факта, что Курт доверял и Розмари, и Дэнни. Вскоре после рождения Фрэнсис он написал черновик «последней воли и завещания» (который так и не был подписан), в котором говорилось, что если Кортни умрет, он хотел бы, чтобы Дэнни и Розмари стали опекунами его дочери. После них он возлагал эту обязанность на свою сестру Ким, а вслед за ней составил список последующих опекунов: Джанет Биллиг, Эрик Эрландсон из Hole, Джеки Фэрри, их бывшая няня, и Никки МакКлюр, старая соседка Курта, с которой он не разговаривал больше года. Девятой по счету – для получения опеки над Фрэнсис только в том случае, если Кортни, Розмари, Дэнни, Ким, Джанет, Эрик, Джеки и Никки умрут, – была Венди О’Коннор, мать Курта. Курт писал, что ни при каких обстоятельствах, даже если все остальные родственники в его семье будут мертвы, Фрэнсис не должна быть передана его отцу или кому-либо из семьи Кортни.

После Unplugged американский тур In Utero продолжался еще месяц и 10 декабря достиг Сент-Пола, штат Миннесота. В конце недели у Nirvana была еще одна съемка на MTV, и Курт решил помириться с телесетью. Он пригласил Финнерти и Курта Лодера взять у него интервью. Во время записи ребята из группы напились и стали наваливаться друг на друга, пока не опрокинули камеру. «Это так и не попало в эфир, – вспоминала Финнерти, – потому что все, включая Курта Лодера, настолько сильно напились красным вином, что это нельзя было показывать». Затем Лодер и Новоселич разгромили гостиничный номер, разбив телевизор и выкинув куски мебели в вестибюль. Позже отель безуспешно судился с ними, чтобы взыскать, как они утверждали, 11 799 долларов ущерба.

Три дня спустя группа записала Live and Loud[191] для MTV в Сиэтле. Телесеть снимала концерт Nirvana перед небольшой аудиторией, используя реквизит, чтобы передать атмосферу Нового года, день, когда программа должна была выйти в эфир. После выступления Курт пригласил фотографа Элис Уилер обратно в отель Four Seasons, чтобы поболтать. Он заказал в номер стейк, прокомментировав: «MTV платит». Курт уговаривал Уилер прийти к ним в гости в новый дом, который они с Кортни купили, но не смог вспомнить адрес. Как и большинству своих друзей, Курт сказал ей, чтобы она связалась с ним через Gold Mountain. Курт давал номер своего руководства вовсе не для того, чтобы еще больше изолироваться ото всех: многие старые друзья рассказывали, что звонили в Gold Mountain, но никогда не получали ответа и в конечном итоге теряли с ним связь.

Неделю спустя, когда тур прибыл в Денвер, Курт воссоединился с Джоном Робинсоном из Fluid. Когда Робинсон сказал, что Fluid распалась, Курт захотел узнать все подробности; создавалось впечатление, что он искал совета. Робинсон упомянул о том, что начал писать песни на фортепиано и хотел создать роскошный альбом, используя струнные и духовые инструменты. «Ух ты! – ответил Курт. – Именно это я и хочу сделать!» Он заявил, что обсуждал подобную идею с Марком Ланеганом, и предложил Робинсону сотрудничать с ними обоими после окончания длительного тура. Он также говорил о работе с Майклом Стайпом из R.E.M.

В конце концов на Рождество тур прервался, и Курт с Кортни полетели в Аризону, чтобы провести четыре дня на эксклюзивном курорте с минеральными водами Canyon Ranch возле Тусона. На Рождество Кортни подарила мужу видеокассету с сериалом Кена Бернса «Гражданская война», которым восхищался Курт. Находясь на этом курорте, Курт попытался самостоятельно пройти детоксикацию и каждый день посещал доктора Дэниела Бейкера, местного консультанта учреждения. Психотерапевт предложил одну идею, которая запала в голову Курта на долгое время. Он предупредил, что его зависимость развилась до такой степени, что он должен стать абсолютно трезвым, иначе это приведет к его кончине. Многие другие давали тот же совет, но в этот день казалось, что Курт прислушался.

Разница между трезвостью и состоянием опьянения никогда не была так очевидна, как 30 декабря, когда Nirvana давала концерт на Great Western Forum близ Лос-Анджелеса. Кинорежиссер Дэйв Марки снимал на камеру этот вечер и, увидев сильнейший уровень опьянения, с сожалением выключил камеру. И дело было не в Курте, а в Эдди Ван Халене. За кулисами знаменитый гитарист стоял на коленях, пьяный, умоляя Криста позволить ему поджемовать. Курт подошел только для того, чтобы увидеть своего бывшего героя, упавшего к его ногам, со сморщенными губами, как пьяный Дин Мартин в плохой пародии на Rat-Pack. «Нет, ты не можешь играть с нами, – решительно заявил Курт. – У нас нет лишних гитар».

Ван Хален не понял этой очевидной лжи и, указав на Пэта Смира, крикнул: «Ну, тогда позвольте мне сыграть на гитаре этого мексиканца. Кто он? Мексиканец, да? Он черный?» Курт не мог поверить своим ушам. «Эдди пустился в такое расистское, гомофобное подшучивание, типичный деревенщина, – заметил Дэйв Марки. – Это казалось нереальным». Курт был в ярости, но в конце концов придумал достойный словесный ответ. «Вообще-то ты можешь джемовать, – пообещал он. – Ты можешь выйти на сцену после нашего выхода на бис. Просто иди туда и выступай один!» Курт умчался прочь.

К концу 1993 года Курт написал несколько размышлений о значении уходящего года. Он написал письмо в Advocate, в котором поблагодарил их за интервью и перечислил свои достижения: «Это был плодотворный год. Nirvana закончила еще один альбом (которым мы очень гордимся, хотя мы и наслушались дерьма от людей, которые до его выпуска утверждали, что мы собираемся совершить «коммерческое самоубийство»). Моя дочь Фрэнсис, розовощекое счастье, научила меня быть более терпимым ко всему человечеству».

Он также написал неотправленное письмо Тоби Вэйл. Тоби все еще надеялась завершить их часто обсуждаемый звукозаписывающий проект, и это убедило Курта – все еще страдающего от ее первоначального пренебрежения, – что она заинтересована в нем только для продолжения своей карьеры. Курт написал ей горькое письмо: «Заставь их платить, пока ты еще красива, пока они видят твои успехи, и они заставляют тебя гореть». Ссылаясь на In Utero, он заявил: «Каждая песня на этой пластинке не о тебе. Нет, я не твой парень. Нет, я не пишу песен о тебе, кроме Lounge Act, которую я не играю, за исключением тех случаев, когда моей жены нет рядом». За гневом Курта скрывалась ужасная рана, которую он все еще чувствовал из-за ее отказа. Это были не единственные язвительные, подготовленные слова для Тоби.

В очередном неотправленном письме он проклинал ее, Кэлвина и Олимпию:

В прошлом году я заработал около пяти миллионов долларов, и я не дам ни цента этому элитарному маленькому ублюдку Кэлвину Джонсону. Ни за что! Я сотрудничал с одним из своих кумиров, Уильямом Берроузом, и я не мог чувствовать себя круче. Я уехал в Лос-Анджелес на год и, вернувшись, обнаружил, что трое моих лучших друзей стали настоящими героинями-наркоманами. Я научился ненавидеть riot grrrl, движение, свидетелем которого я был с самого начального этапа, потому что трахал девушку, которая выпустила первый фанзин в стиле grrrl, и теперь она пользуется тем, что трахалась со мной. Не на полную катушку, но достаточно для того, чтобы я чувствовал себя эксплуатируемым. И это нормально, потому что я решил позволить корпоративным белым мужчинам эксплуатировать меня несколько лет назад, и мне это нравится. Это очень приятно. И я не собираюсь жертвовать ни одного долбаного доллара гребаному нуждающемуся инди-фашистскому режиму. Они могут умереть с голоду. Пусть питаются винилом. Каждая крошка для самого себя. Я смогу продавать свою бесталанную, совершенно посредственную задницу в течение многих лет, основываясь на своем культовом статусе.

В начале января Курт и Кортни переехали в свой новый дом по адресу Лейк Вашингтон Бульвар Ист, 171 в шикарном Денни-Блейн, одном из старейших и самых престижных районов Сиэтла. Их дом располагался прямо на холме у озера, в районе роскошных прибрежных поместий и величественных особняков начала века. В доме напротив висела табличка, написанная на французском языке «Парковка запрещена», а их соседом был Говард Шульц, генеральный директор Starbucks. Питер Бак из R.E.M. владел домом в квартале оттуда, и они с Кобейнами были исключением в районе, который был населен отпрысками богачей, светскими матронами и людьми, в честь которых называют общественные здания.

Их дом был построен в 1902 году Элбертом Блейном – в честь которого был назван этот район, – и он приберег для себя самый красивый и большой участок земли: почти три четверти акра, и был щедро засажен рододендронами, японскими кленами, кизилом, болиголовом и магнолиями. Это было потрясающее поместье, хотя и со странной особенностью – оно находилось в непосредственной близости от маленького городского парка, что делало его менее закрытым, чем другие дома в районе.

Сам дом представлял собой трехэтажный монолит площадью 7800 квадратных футов[192] с пятью каминами и пятью спальнями. С фронтонами и серой черепицей, он больше подходил для побережья штата Мэн, где мог бы служить местом отдыха для бывшего президента. Как и большинство больших старых домов, его продувало сквозняками, хотя кухня, несомненно, была уютной, теплой. Ее тщательно перестроили и добавили холодильник Traulson из нержавеющей стали, духовку и дубовый пол. На первом этаже располагались гостиная, столовая, кухня и библиотека, которая стала спальней для няни Кали. На втором этаже была спальня для Фрэнсис, две гостевые спальни и главная комната хозяина с собственной ванной комнатой, из которой открывался вид на озеро. Верхний этаж был большим неотапливаемым чердаком, в то время как в подвале находилась еще одна спальня и несколько комнат, похожих на пещеры, тускло освещенных складских помещений. За дом Кобейны заплатили 1 130 000 долларов; их ипотека в Chase Manhattan составляла 1 000 000 долларов, с ежемесячной платой в размере 7000 долларов, и ежегодные налоги в размере 10 000 долларов. За домом находилось отдельное строение с оранжереей и гаражом. «Валиант» Курта, который когда-то служил ему единственным домом, вскоре разместился в гараже.

Каждый член семьи нашел в доме свой уголок: северный дворик превратился в детскую площадку Фрэнсис, дополненную игровым комплексом; коллекция чайных чашек Кортни выставлялась на всеобщее обозрение на кухне, в то время как ассортимент ее нижнего белья заполнял целый шкаф в спальне; подвал стал хранилищем всех золотых дисков Курта – их просто сложили в кучу. В нише на первом этаже стоял полностью одетый манекен, похожий на какого-то странного стража, выглядевшего как труп. Курт не любил больших пространств, и его любимой частью дома стал чулан рядом с хозяйской спальней, где он играл на гитаре.

Вскоре Курт нашел и другие укрытия. У него был месячный перерыв перед туром в Европу, и он, казалось, принял осознанное решение провести как можно больше времени, принимая наркотики вместе с Диланом. Их отношения были сильнее, чем взаимные пристрастия: Курт искренне любил Дилана и был ему ближе, чем любой другой друг, кроме Джесси Рида. Дилан также был одним из немногих друзей Курта, которых радушно принимали в доме на Лейк-Вашингтон, – Кортни не могла запретить ему это, поскольку, когда она иногда срывалась, Дилан был ее главным наркодилером. Были забавные моменты, когда Дилан служил курьером и для мужа, и для жены: Курт звонил ему в поисках наркотиков, в то время как на проводе ждала Кортни в поисках интоксикантов для себя, и каждый просил его не говорить об этом другому супругу.

К 1994 году их няня Кали также претерпевал собственные трудности. Ему платили зарплату, поскольку в тот момент он был для них как член семьи, но супруги передали большую часть надзора за Фрэнсис другим опекунам и поговорили с Джеки Фэрри о ее возвращении. Кали по-прежнему делал большую часть покупок: замороженную мини-пиццу Totino’s для Курта и пироги Marie Callender для Кортни. Поскольку Кобейны довольно редко ходили в магазин сами, они с трудом справлялись с этой задачей. В январе Ларри Риду довелось пересечься с Куртом и Кортни в бакалейной лавке Rogers Thriftway: «Они бросали продукты в корзину, и все их покупки были довольно бессмысленными. Там были всякие странные вещи, вроде приправ, кетчупа и тому подобного. Как будто двое слепых пошли в магазин и просто бросали в корзину все подряд».

Когда Кортни попыталась запретить наркоторговцам приходить в дом, Курт нанял друзей, чтобы делать закладки в кустах. Курт все чаще употреблял наркотики: если он не мог их найти, то употреблял рецептурные лекарства, купленные на улице. Если все другие источники кайфа иссякали, то он принимал огромное количество других транквилизаторов. Это снимало симптомы его наркотической абстиненции. Любая попытка воспрепятствовать проникновению наркотиков на бульвар Лейк-Вашингтон, 171, имела такой же успех, как попытка водопроводчика укрепить трубу, которая была изрешечена пулевыми отверстиями: как только одна протечка была устранена, тут же появлялась другая.

И в разгар этих ежедневных травм Nirvana продолжала двигаться вперед, планируя следующий тур и репетиции, хотя Курт редко их посещал. Группе предложили место хедлайнеров на фестивале Lollapalooza 1994 года. Все в жизни Курта, от его менеджеров до остальной группы, думали, что Nirvana должна воспользоваться этой возможностью, но Курт был против дальнейших гастролей. Его замкнутость привела Кортни в ярость, и она решила, что он должен поехать в тур, чтобы укрепить их финансовое будущее. Большинство дискуссий по поводу той или иной возможности приводили к громким ссорам.

В последнюю неделю января Венди позвонила Курту, чтобы сообщить, что ее собственное состязание в ссорах с Пэтом О’Коннором, длившееся десять лет, наконец закончилось – они развелись. Курт, хоть и огорчился, услышав о ее горе, но все-таки почувствовал радость от того, что его бывший конкурент за внимание матери наконец-то устранен. Но Курт также услышал новости, которые опечалили его: любимая бабушка Айрис страдала от проблем с сердцем. Ее отправили в больницу в Сиэтле на обследование и лечение.

Лиланд позвонил Курту, как только Айрис положили в больницу в Сиэтле. Курт купил орхидей на 100 долларов и с опаской отправился в Swedish Hospital. Ему было тяжело видеть Айрис такой слабой. Она была единственной его опорой на протяжении всего его детства, и мысль о ее смерти пугала Курта больше, чем о своей собственной. Он просидел с ней несколько часов. Пока Курт был там, у кровати зазвонил телефон – это был его отец. Услышав голос Дона, Курт жестом показал бабушке, что выйдет из палаты. Но Айрис, несмотря на свое слабое состояние, схватила его за руку и передала ему трубку. Как бы ему ни хотелось избежать общения с отцом, он не мог отказать в просьбе умирающей женщине.

Они разговаривали впервые после их ужасной встречи на концерте в Сиэтле. В основном разговор шел об Айрис: врачи предсказывали, что сейчас она поправится, но у нее было необратимое заболевание сердца. И все же что-то в их коротком разговоре, казалось, сломало барьер. Возможно, Курт услышал в голосе Дона тот же страх, что испытывал и сам. Прежде чем Курт повесил трубку, он дал отцу свой домашний номер телефона и попросил его позвонить. «Мы скоро соберемся вместе», – сказал Курт, кладя трубку и глядя на улыбающуюся бабушку. «Я знаю, что большая часть моего отношения – это следствие влияния матери, – сказал Курт Айрис и Лиланду. – Теперь я знаю, что многое из этого – полная чушь».

К январю 1994 года характер Лиланда резко изменился – Курту было больно видеть его таким подавленным и испуганным. Лиланд перенес много потерь в своей жизни, начиная с ранней смерти отца и самоубийств братьев, но болезнь жены, с которой он прожил 49 лет, казалось, была для него самой тяжелой. Курт пригласил дедушку переночевать у него дома, и когда в дом вошли двое Кобейнов, Кортни разгуливала по дому в одной комбинации. Это был обычный наряд для артистки, которая сделала нижнее белье заявкой на модность, но старомодный Лиланд нашел это возмутительным: «Она была без трусов; это явно не похоже на поведение приличной дамы». Лиланд столкнулся с Кали в гостиной и был потрясен, когда Курт сообщил ему, что этот длинноволосый молодой человек с обдолбанным лицом – одна из нянь Фрэнсис.

Кортни уехала на встречу, поэтому Курт отвел дедушку в свой любимый ресторан: International House of Pancakes. Курт порекомендовал тамошний фирменный ростбиф, который они оба заказали. За ужином Курт изучал маршрут своего предстоящего европейского турне. Группа должна была дать 38 концертов в шестнадцати странах в течение менее чем двух месяцев. Конечно, это было не так изнурительно, как тур Heavier Than Heaven («Тяжелее Небес») с Tad, но Курту он казался более утомительным. Он намеренно попросил сделать по пути перерыв, во время которого надеялся посмотреть Европу вместе с Кортни и Фрэнсис в качестве туристов. Курт сказал Лиланду, что когда вернется, то хочет поехать на рыбалку. Во время ужина Курта трижды прерывали другие посетители, просившие у него автограф. «Он согласился и спросил, что нужно написать, – заметил Лиланд. – Но мне он сказал, что ему не нравится этим заниматься».

На обратном пути Курт попросил Лиланда сесть за руль его грузовика «Форд» и сказал деду, что хочет купить похожую модель. В тот месяц он уже ездил смотреть машины и купил черный «Лексус». Дженнифер Адамсон, одна из подружек Кали, вспоминала, как Курт останавливался у ее дома, чтобы показать его: «Кортни хотела оставить этот «Лексус», но Курт подумал, что это слишком модно, и ему не понравился цвет. В конце концов они вернули его обратно». Кортни позже объяснила в интернет-посте: «Однажды мы взяли и купили очень дорогую черную машину, покатались на ней, и нам казалось, что на нас все пялятся, и было ощущение, будто мы продались. Поэтому мы с Куртом вернули ее через восемнадцать часов после покупки».

В последнюю неделю января в Robert Lang Studios[193] в северном Сиэтле состоялась звукозаписывающая сессия Nirvana. В первый день, несмотря на неоднократные телефонные звонки, Курт так и не появился. Кортни уже уехала с Hole за границу, и в доме Кобейнов никто не подходил к телефону. Новоселич и Грол использовали это время для работы над песнями, которые написал Дэйв. Курт не появился и на второй день, но на третий, в воскресенье, он приехал, даже не объяснив, почему пропустил предыдущие сессии. Никто его об этом не спрашивал: группа давным-давно утратила свою демократию, и Крист с Дэйвом смирились с ожиданием, считая чудом, что Курт хотя бы иногда в чем-то принимает участие.

На третий день они проработали целых десять часов и, несмотря на то, что не ждали многого, записали треки для одиннадцати песен. Утром в студию вошел черный котенок. Этот посетитель, который был немного похож на любимца детства Курта Паффа, значительно улучшил его настроение. Группа записала несколько песен, написанных Гролом (которые позже были перезаписаны Foo Fighters), и в них Курт играл на барабанах. Одна песня Курта, которую они записали, называлась Skid-marks, намекая на пятна на нижнем белье. Курт так и не избавился от своей одержимости фекалиями. Другая называлась Butterfly, но, как и большинство новых песен, она была без текста и не до конца сформированной.

Одна-единственная композиция Курта была дополнена вокалом, и она является одним из высших его достижений по всем канонам. Позже он назвал ее You Know You’re Right. Однако единственный раз, когда ее играли вживую в Чикаго 23 октября 1993 года, он назвал ее On the Mountain. В музыкальном плане она демонстрировала ту же самую мягкую/жесткую динамику Heart-Shaped Box, с тихими куплетами и громкими воплями Курта на припевах. «Вместе мы быстро сделали ее совершенством, – вспоминал Новоселич. – У Курта был рифф, он его представил, а затем мы все записали. Мы нирванизировали это».

В плане лирики куплеты были тщательно обработаны, с навязчивым, мучительным припевом «Ты знаешь, что ты прав». Первый куплет представлял собой список заявлений, начинающихся словами: «Я никогда не побеспокою тебя, / я никогда не буду обещать, / если я повторю это слово снова, / я сразу отсюда уйду». Было одно двустишие, которое мог придумать только Курт Кобейн: «Я ухожу в запой / Всегда знал, что до этого дойдет». Второй стих переходит к утверждениям о женщине: «Она просто хочет любить себя» – и завершается двумя строчками, которые должны быть саркастическими: «Дела никогда не шли так хорошо / И мне никогда не было так хорошо». Жалобный вопль в припеве не мог быть яснее. «Боль!» – кричал он, растягивая слово почти на десять секунд, произнося его в четыре слога и передавая ощущение неизбежной муки. Ближе к концу сессии Курт поискал глазами черного кота, но тот исчез. Когда они закончили, был ранний вечер, и группа собралась на ужин. Курт, казалось, был в приподнятом настроении и сказал Роберту Лангу, что хотел бы забронировать побольше времени, когда они вернутся из Европы.

На следующий день Курт позвонил отцу. Они проговорили больше часа, и это был самый долгий разговор между двоими Кобейнами за последние десять лет. Они обсудили Айрис, которую врачи отправили обратно в Монтесано, и их семьи. Дон сказал, что хочет увидеть Фрэнсис, и Курт с гордостью перечислил все, что она научилась говорить и делать в последнее время. Что касается их собственных напряженных отношений, то они избегали воспоминаний о своих разочарованиях друг в друге, но Дон смог произнести слова, которых много раз избегал. «Я люблю тебя, Курт», – сказал он сыну. «Я тоже тебя люблю, пап», – ответил Курт. В конце разговора Курт пригласил отца посмотреть его новый дом, когда он вернется из тура. Когда Дон повесил трубку, это был один из немногих случаев, когда Дженни Кобейн видела своего обычно стоического мужа плачущим.

Через два дня Курт улетел во Францию. Первый концерт Nirvana в этом туре был эстрадным. Курт придумал решение, которое позволило ему сохранить лицо: они купили черные костюмы в тонкую полоску. Он называл их «экипировкой». Когда шоу началось, они сыграли простые версии трех песен, но, будучи одетыми в эти наряды, Nirvana произвели тот же эффект, что и комедийный скетч. В Париже группа провела фотосессию с фотографом Юрием Ленкеттом; на одной из фотографий Курт в шутку приставил пистолет к своей голове. Еще в самом начале тура близкие заметили, как изменился Курт. «В тот момент он был никаким, – вспоминает Шелли Новоселич. – Это было печально. Он был так измотан». Курт ехал в другом гастрольном автобусе, отдельно от Новоселича и Грола, но Шелли думала, что их отношения стали лучше: «Было некое напряжение, как в предыдущем туре, но, возможно, все это просто стало нормой».

Следующие шоу прошли в Португалии и Мадриде. В Испании – всего три концерта из 38 запланированных – Курт уже поговаривал об их отмене. Он в ярости позвонил Кортни. «Курт ненавидел всех и вся, – сказала Лав Дэвиду Фрикке. – Ненавидел, ненавидел, ненавидел… Он был в Мадриде и проходил по залу. Дети курили наркотик с фольги и говорили: «Курт! Наркотик!» и показывали ему большой палец. Он звонил мне, рыдая… Он не хотел быть иконой наркоманов».

Курт также не хотел расставаться с Кортни, но их постоянные ссоры по телефону – по большей части из-за употребления наркотиков – плюс разлука, вызванная гастролями, заставляли его бояться такого исхода. Курт хотел, чтобы она поехала в тур вместе с ним, но Кортни заканчивала работу над своим альбомом. Курт подошел к Джеффу Мейсону и спросил, что произойдет, если он отменит тур. Мейсон сообщил ему, что из-за прошлых отмен они будут нести ответственность за ущерб от любых пропущенных концертов, если только не по причине болезни. Курт зациклился на этом вопросе и на следующий день в гастрольном автобусе постоянно шутил, что поскольку страховка покрывает только болезнь, то, если он умрет, им все равно придется играть.

Курт был убит горем, видя, что европейские подростки ассоциируют его с наркоманией. Тревога, которая одолевала Курта, на самом деле корнями уходила в его зависимость. В Сиэтле он знал, где найти наркотик, а наркотик знал, как найти его. В Европе, даже если он и находил наркотики, то боялся быть арестованным при пересечении границы. Вместо этого Курт воспользовался услугами лондонского врача, который был хорошо известен своим либеральным назначением легальных, но мощных наркотиков. У Курта были рецепты на транквилизаторы и морфий, и он принимал и то, и другое, чтобы уменьшить боль от ломки. Когда он сталкивался с неприятностями на гастролях, то все, что ему требовалось, – это один телефонный звонок этому врачу, который немедленно и без лишних вопросов выписывал ему рецепты, а международные курьеры переправляли их Курту.

20 февраля, в день, когда они были в пути, Курту исполнилось 27 лет. Джон Сильва в шутку подарил ему пачку сигарет. Четыре дня спустя, находясь в Милане, Курт и Кортни отпраздновали свою вторую годовщину, но сделали это порознь: она все еще была в Лондоне, давая интервью по поводу своего альбома. Они говорили по телефону и планировали отпраздновать воссоединение уже через неделю.

К 25 февраля, в их вторую из двух ночей в Милане, в Курте что-то изменилось. Он больше не казался просто подавленным, в нем чувствовалось какое-то поражение. В тот же день он пришел к Кристу и сказал, что хочет отменить тур. «Он сказал мне какую-то ерунду, назвал абсолютно абсурдную причину, по которой хотел все бросить и уехать», – вспоминал Новоселич. Курт в очередной раз жаловался на свой желудок, хотя Крист уже сотни раз слышал эту историю. Крист спросил, почему он вообще согласился на этот тур, и напомнил Курту, что отмена тура обойдется им в сотни тысяч долларов. «Что-то происходило в его личной жизни. Что-то, что действительно беспокоило его, – заметил Крист. – Что-то случилось». Но Курт не делился с Кристом никакими подробностями. Он давно отдалился от своего старого друга.

В тот вечер Курт не отменил тур. Но, как предположил Новоселич, единственная причина, по которой он этого не сделал, заключалась в том, что следующий концерт был в Словении, где должны были присутствовать многие родственники Криста. «Он держался ради меня, – вспоминал Крист. – Но я думаю, что на тот момент он уже принял для себя решение». В течение трех дней, проведенных в Словении, Курт оставался у себя в номере, в то время как остальная группа каталась по стране. Новоселич читал «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына и рассказал Курту сюжет, думая, что это отвлечет его: «Это о парне в ГУЛАГе[194], который все еще пытается по максимуму проживать свой день». Единственным ответом Курта было: «Боже, и он до сих пор хочет жить! Зачем он пытается жить?»

Когда группа прибыла в Мюнхен на два запланированных концерта в Terminal Eins, начиная с 1 марта, Курт пожаловался на ухудшение самочувствия. Он неожиданно позвонил своему 52-летнему кузену Арту Кобейну в Абердин, разбудив его среди ночи. Арт не видел Курта почти двадцать лет, и они вовсе не были близки, но он был рад его услышать. «Курт был действительно сыт по горло своим образом жизни», – говорил Арт журналу People. Арт пригласил Курта на предстоящее воссоединение семьи Кобейнов, когда тот вернется из Европы.

Все, кто видел Курта в тот день, сообщали о чувстве отчаяния и паники в каждом его действии. К его горестям добавилось еще и разочарование от места, где они играли: заброшенный терминал аэропорта, переделанный в клуб с ужасной акустикой. На саундчеке Курт попросил у Джеффа Мейсона свой суточный аванс и объявил: «Я вернусь к концерту». Мейсон был удивлен, что Курт уходит, учитывая то, как громко он жаловался на плохое самочувствие, и спросил, куда он направляется. «Я иду на вокзал», – ответил Курт. Все участники тура знали, что это значит. С таким же успехом Курт мог бы заявить: «Я собираюсь купить наркотики».

Через несколько часов, когда Курт вернулся, его настроение не улучшилось. За кулисами он позвонил Кортни, и их разговор закончился ссорой, как и все их разговоры за последнюю неделю. Затем Курт позвонил Розмари Кэрролл и сказал, что хочет развестись. Положив трубку, он встал на краю сцены и стал наблюдать за разогревом. Курт сам выбирал группы для разогрева Nirvana, и для этой части тура он выбрал Melvins. «Это было именно то, что я искал», – написал он в своем дневнике в 1983 году, когда впервые увидел эту группу и они изменили его жизнь. Во многих отношениях он любил Melvins больше, чем Nirvana, – они символизировали для него спасение в то время, когда он так в нем нуждался. Прошло всего одиннадцать лет с того судьбоносного дня на стоянке Thriftway в Монтесано, но так много изменилось в его жизни. И все же в Мюнхене их шоу вызвало у него лишь ностальгию.

Курт был убит горем, видя, что европейские подростки ассоциируют его с наркоманией. Тревога, которая одолевала Курта, на самом деле корнями уходила в его зависимость.

Когда Melvins закончили выступление, Курт вошел в их гримерную и выложил свой длинный список проблем Баззу Осборну. Базз никогда не видел Курта таким расстроенным, даже когда еще в школе его выгнали из дома Венди. Курт заявил, что собирается распустить группу, уволить руководство и развестись с Кортни. Перед тем как выйти на сцену, он объявил Баззу: «Я просто должен сделать это в одиночку». «Оглядываясь назад, – заметил Базз, – я понимаю, что он говорил обо всей своей жизни».

Семьдесят минут спустя шоу Nirvana преждевременно закончилось из-за Курта. Это был обычный концерт, но, как ни странно, он включал в себя два кавера группы Cars: My Best Friend’s Girl и Moving in Stereo. И после этой последней композиции Курт ушел со сцены. За кулисами он схватил своего агента Дона Мюллера, который случайно оказался на шоу, и объявил: «Все. Отменяй следующий концерт». До запланированного перерыва оставалось всего два концерта, которые Мюллер договорился отложить.

На следующее утро Курт встретился с врачом, который подписал бланк, необходимый для их страховки, подтверждающий, что он слишком болен, чтобы продолжить выступление. Врач порекомендовал ему взять отпуск на пару месяцев. Несмотря на диагноз, Новоселич считал все это притворством: «Он просто перегорел». Крист и несколько членов команды улетели обратно в Сиэтл, планируя вернуться на следующий этап тура 11 марта. Курт отправился в Рим, где должен был встретиться с Кортни и Фрэнсис.

* * *

3 марта Курт поселился в номере 541 в римском пятизвездочном отеле Excelsior. Кортни и Фрэнсис должны были приехать позже вечером. В течение дня Курт исследовал город с Пэтом Смиром, посещая достопримечательности, но в основном собирая реквизит для того, что он представлял себе как романтическое воссоединение. Они с Кортни не виделись в течение 26 дней, это был самый длинный перерыв в их отношениях. «Курт отправился в Ватикан и украл несколько подсвечников, причем довольно больших, – вспоминала Кортни. – Он также взял для меня кусочек Колизея». Кроме того, Курт купил дюжину красных роз, дамское белье, четки из Ватикана и пару сережек с бриллиантами в три карата. Он также отправил посыльного получить по рецепту транквилизатор, который может помочь при наркотической ломке.

Лав приехала гораздо позже, чем ожидалось. Днем она была в Лондоне, давая интервью по поводу своего альбома. Во время одного из таких интервью Кортни приняла рогипнол прямо в присутствии журналиста. «Я знаю, что это вещество, ограниченное в обращении, – сказала она журналу Select. – Мне прописал его мой врач. Это вроде успокоительного». Кортни ходила к тому же лондонскому доктору, что и Курт. Когда Кортни и Фрэнсис наконец прибыли в Рим, семья, их няни и Смир тепло встретили друг друга и заказали шампанское, чтобы отпраздновать это событие. Курт не выпил ни капли. Через некоторое время Кали и вторая няня отнесли Фрэнсис в ее комнату, а Смир ушел. Наконец, оставшись наедине, Кортни и Курт стали целоваться, но она была измучена путешествием, и из-за рогипнола ей очень хотелось спать. Позже она сообщила, что Курт хотел заняться с ней любовью, но она слишком устала для этого. «Хоть я и была не в настроении, – сказала она Дэвиду Фрикке, – я просто должна была переспать с ним. Все, что ему было нужно, это потрахаться».

В шесть утра она проснулась и обнаружила его на полу, бледного, как привидение, из его ноздри шла кровь. Он был полностью одет, в коричневом вельветовом пальто, а в правой руке держал пачку наличных в тысячу долларов. Кортни видела Курта на грани смерти от передозировки наркотика более дюжины раз, но это была не передозировка. Вместо этого она обнаружила трехстраничную записку, зажатую в его холодном левом кулаке.

Глава 23

Словно Гамлет

Сиэтл, Вашингтон

Март 1994

Словно Гамлет, я должен выбирать между жизнью и смертью.

– Из римской предсмертной записки

Когда Курт сел писать предсмертную записку в отеле Excelsior, он думал о Шекспире и Принце датском. Двумя месяцами ранее, во время попытки избавиться от наркотической зависимости в Canyon Ranch, врач предупредил, что нужно сделать выбор: продолжать принимать наркотики, что в конечном счете приведет к смерти, или стать трезвенником. От этого решения зависело его дальнейшее существование. «То есть как Гамлет?» – спросил Курт.

В своей римской записке Курт цитирует самого известного персонажа Шекспира: «Доктор Бейкер говорит, что, словно Гамлет, я должен выбирать между жизнью и смертью. Я выбираю смерть». Остальная часть записки была о том, как он устал от гастролей и что Кортни «больше его не любит». Этот последний пункт Курт подкрепил обвинением жены в том, что она спала с Билли Корганом, к которому он всегда ее ревновал. В одном из разговоров на прошлой неделе она упомянула, что Корган пригласил ее на отдых. Она отказалась, но Курт воспринял это как угрозу, и его живое воображение разыгралось. «Я скорее умру, чем переживу еще один развод», – писал он, имея в виду развод родителей.

Обнаружив безжизненное тело Курта, Кортни позвонила на ресепшен, и его срочно доставили в поликлиническую больницу Umberto I. Лав нашла две пустые прозрачные упаковки таблеток рядом с Куртом. Он принял 60 таблеток размером с аспирин, по отдельности извлекая каждую из пластиковой упаковки с фольгой. Эффекта от таблеток было достаточно, чтобы он оказался слишком близко к смерти. «Он был мертв, юридически мертв», – сообщила позже Лав. И все же после промывания желудка у Курта появился слабый пульс, хотя он и был в коме. Врачи сказали Кортни, что это дело случая: он может восстановиться без последствий; у него может быть повреждение мозга; или он может умереть. Во время перерыва в дежурстве она взяла такси до Ватикана, купила еще четок, встала на колени и молилась. Кортни позвонила его семье в Грейс-Харбор, и они тоже молились за него, хотя его единокровная сестра, восьмилетняя Брианна, не могла понять, почему Курт оказался «в Такоме».

Позже в тот же день CNN прервал трансляцию, чтобы объявить, что Курт умер от передозировки. Крист и Шелли услышали те же печальные новости по телефону от представителя Gold Mountain. Большинство первых сообщений о смерти Курта поступило из офиса Дэвида Геффена – женщина, представившаяся Кортни, оставила сообщение главе лейбла, гласившее: «Курт мертв». После часовой паники и горя выяснилось, что звонивший – самозванец.

Курт подал первые признаки жизни через двадцать часов после того, как друзьям в Америке сообщили, что он мертв. Во рту у него торчали трубки, поэтому Кортни протянула ему карандаш и блокнот, и он кратко набросал: «Пошла ты», а затем: «Убери эти чертовы трубки у меня из носа». Когда он наконец заговорил, то попросил клубничный молочный коктейль. Когда его состояние стабилизировалось, Кортни перевела его в Американскую больницу, где, как она думала, ему будет оказана самая лучшая помощь.

На следующий день доктор Освальдо Галлетта провел пресс-конференцию и объявил: «Курту Кобейну значительно лучше. Вчера он был госпитализирован в больницу Rome American в состоянии комы и дыхательной недостаточности. Сегодня он идет на поправку после фармакологической комы, вызванной не наркотиками, а комбинированным действием алкоголя и транквилизаторов, которые были прописаны врачом». Кортни сказала репортерам, что Курт так легко «не отделается» от нее. «Я последую за ним даже в ад», – сказала она.

Когда Курт проснулся, он снова оказался в своем маленьком аду. В его сознании ничего не изменилось: все его проблемы по-прежнему были с ним, но теперь они усугублялись еще и замешательством из-за широко разрекламированного грехопадения. Он всегда боялся ареста. Хуже этого могла быть только эта передозировка и то, что CNN объявил его мертвым.

И несмотря на практически смертельный опыт и двадцать часов в коме, Курт по-прежнему жаждал опиатов. Позже он хвастался, что в его больничную палату приходил дилер и ввел ему наркотик прямо через капельницу. Он также позвонил в Сиэтл и договорился, чтобы грамм наркотика был оставлен в кустах возле его дома.

А в Абердине Венди с облегчением узнала, что Курту стало лучше. Она рассказала Aberdeen Daily World, что ее сын работал «в сфере, на которую у него нет сил». Венди сказала репортеру Клоду Йоссо, что хорошо справлялась с новостями до тех пор, пока не посмотрела на стену: «Я взглянула на фотографию моего сына, увидела его глаза и не сдержалась. Я не хотела, чтобы мой сын умер». В том году у Венди были свои проблемы со здоровьем: она боролась с раком груди.

Курт вышел из больницы 8 марта и через четыре дня улетел обратно в Сиэтл. В самолете он попросил у Кортни рогипнол так громко, что его услышали и другие пассажиры. Она сказала Курту, что он закончился. Когда они прибыли в аэропорт Си-Так, его вывозили из самолета в инвалидном кресле. По словам Трэвиса Майерса, сотрудника таможни, он «выглядел ужасно». И все же, когда Майерс попросил автограф, Курт согласился и написал: «Эй, Трэвис, никаких наркотиков». В Америке к нему не было такого пристального внимания, которого Курт так боялся, потому что в официальном заявлении Gold Mountain говорилось, что передозировка в Риме была случайной – мало кто знал, что он принял 60 таблеток или оставил предсмертную записку. Курт ничего не сказал даже своему лучшему другу Дилану. «Я думал, что это была случайная передозировка, как гласила официальная и правдоподобная версия», – вспоминал Дилан. Даже Новоселичу и Гролу сказали, что это была случайность. Все в организации и раньше были свидетелями передозировок Курта. Многие смирились с тем, что однажды наркомания унесет его жизнь.

Европейское турне отложили, но группе и команде велели готовиться к Lollapalooza. Курт никогда не хотел выступать на фестивале, и он до сих пор еще не подписал контракт, но руководство считало, что он все-таки уступит. «Nirvana подтвердила информацию, что они собираются выступить на Lollapalooza 1994 года, – сказал промоутер Марк Гейгер. – На тот момент это еще не было оформлено письменно, но Nirvana все подтвердили, и мы работали над завершением контрактов». Кассовые сборы Nirvana составили бы около 8 миллионов долларов.

Курт чувствовал, что предложение было неподходящим. Он не хотел выступать в фестивальной обстановке, да и вовсе не хотел гастролировать. Кортни считала, что он должен заработать эти деньги, утверждая, что Nirvana нуждается в карьерном росте. «Ему угрожали судебным иском из-за тех шоу, которые они отменили в Европе, – вспоминал Дилан. – И я думаю, что он чувствовал себя так, словно был финансово разорен». Розмари Кэрролл вспомнила, как Курт категорично заявил, что не хочет участвовать в этом фестивале. «Все окружающие постоянно давали Курту советы, что ему следует делать как в личной, так и в профессиональной жизни», – сказала она. Курт справился с этой ситуацией так же, как и с большинством конфликтов: он избежал ее и из-за длительного промедления сорвал сделку. «Курт бежал не от наркотиков, а от общения с людьми, – вспоминал Кэрролл. – Это было трудное время, и я думаю, что когда люди не получали от него, чего хотели, то преувеличивали и обвиняли его в употреблении наркотиков».

И все же наркотики присутствовали в жизни Курта, причем в бóльшем количестве, чем прежде. Кортни надеялась, что ситуация в Риме напугает Курта так же, как он напугал ее. Настолько его беспечное злоупотребление встревожило ее. «Я сходила с ума», – сказала она Дэвиду Фрикке. Кортни решила установить железное правило, которое, как она надеялась, сохранит Курта, Кали и ее саму трезвыми: она настаивала на том, что в доме нельзя принимать наркотики. Реакция Курта была простой и типичной: он покинул свой особняк стоимостью 1,13 миллиона долларов и поселился в мотеле стоимостью 18 долларов за ночь на захудалой Аврора-авеню. На протяжении худших периодов своей зависимости он часто скрывался в этих мрачных местах, в большинстве случаев даже не потрудившись зарегистрироваться под вымышленным именем. Курт часто бывал в Seattle Inn, Crest, Close-In, A-1 и Marco Polo и всегда платил наличными, а в уединении своей комнаты часами ловил кайф. Он предпочитал заведения в северном Сиэтле. Хотя эти места и были менее комфортными, чем его дом, но они располагались рядом с его дилерами. По ночам, когда муж не возвращался домой ночевать, Кортни впадала в панику, опасаясь, что у него снова может быть передозировка. Она быстро отменила свою политику. «Мне хотелось бы быть такой, какой я была всегда. Просто терпимой ко всему этому», – позже сказала она Фрикке.

Но не только разочарование Кортни двигало Куртом. Что-то изменилось в нем после Рима. Новоселич задумался, не повредила ли кома на самом деле его мозг. «Курт никого не слушал, – вспоминал Крист. – Он был в полном дерьме». Дилан тоже заметил перемены: «Курт уже не казался таким живым. До этого у него было гораздо больше возможностей; а после он казался совершенно безразличным».

Через неделю после Рима позвонил отец Курта, и у них состоялся приятный, но короткий разговор. Он пригласил отца в гости, но, когда Дон приехал, дома никого не оказалось. На следующий день в телефонном разговоре Курт извинился, заявив, что был занят. И все же, когда через два дня отец снова вернулся, Кали доложил, что Курта опять нет дома. Правда заключалась в том, что Курт был дома, но находился под кайфом и не хотел, чтобы отец видел его в таком состоянии. Когда они говорили в следующий раз, Курт пообещал позвонить, как только у него будет перерыв в его напряженной карьере.

Эта карьера, по крайней мере когда дело казалось Nirvana, по существу закончилась ко второй неделе марта. Решение Курта отменить тур, отказаться от Lollapalooza и от репетиций окончательно подтвердило то, что Новоселич и Грол подозревали уже давно. «Группа распалась», – вспоминал Крист. Единственный музыкальный проект, который планировал Курт, был с Майклом Стайпом из R.E.M. Стайп зашел так далеко, что даже послал Курту билеты на самолет на сессию в Атланте, которую они запланировали на середину марта. В последнюю минуту Курт отказался.

12 марта полиция Сиэтла направилась в дом на Лейк-Вашингтон после того, как кто-то позвонил по номеру 911, но повесил трубку. Кортни открыла дверь, извинилась за звонок и объяснила, что была ссора, но теперь все под контролем. Курт сказал офицеру: в его браке «было много стресса». Он сказал, что они должны «сходить на терапию».

18 марта, заперевшись в спальне, Курт снова угрожал самоубийством. Кортни пинала дверь, но не смогла ее выбить. В конце концов он охотно открыл дверь, и Кортни увидела на полу несколько ружей. Она схватила револьвер 38-го калибра и приставила его к своей голове. «Я спущу этот гребаный курок прямо сейчас, – пригрозила она. – Я не могу снова увидеть, как ты умираешь». Это была та же самая игра в русскую рулетку, в которую они играли в больнице Сидарс-Синай в 1992 году. Курт закричал: «Там нет предохранителя! Ты не понимаешь, он без предохранителя. Он выстрелит!» И выхватил у нее пистолет. Но через несколько минут он снова заперся и угрожал самоубийством. Кортни позвонила по 911, и через несколько минут прибыли двое полицейских.

В полицейском отчете офицера Эдвардса говорилось, что Курт утверждал, что «не склонен к суициду и не хочет причинять себе вред… Он заявил, что заперся в комнате, чтобы держаться подальше от Кортни». Как только прибыла полиция, Кортни попыталась преуменьшить значение этого эпизода, чтобы Курт избежал ареста. На всякий случай она указала на его оружие, и полиция изъяла три пистолета и полуавтоматическую штурмовую винтовку Colt AR-15, фигурировавшую в инциденте прошлого лета, – это оружие вернули Курту через месяц после первого ареста за домашнее насилие. Полиция конфисковала также 25 коробок с патронами и баночку «белых таблеток». Позже выяснилось, что это был клонопин, бензодиазепин, используемый главным образом для борьбы с эпилептическими припадками. Курт принимал это успокоительное в огромных количествах, думая, что оно поможет ему справиться с ломкой. Клонопин вызывал у него паранойю, манию и бред. У Курта не было на него рецепта, и вместо этого он покупал лекарство на улице. Офицеры отвезли Курта в город, но официально так и не арестовали.

В тот вечер Йен Диксон шел по Пайн-стрит и на углу столкнулся с Куртом. Когда Диксон спросил, что случилось с его старым другом, Курт ответил: «Кортни сделала так, чтобы меня арестовали. Я только что вышел из тюрьмы». Он описал ссору, преуменьшая роль оружия в ней. «Курт сказал, что это была размолвка влюбленных, – вспоминал Диксон, – и что он был расстроен, потому что очень любил Кортни». Они пошли в Piecora’s Pizza, где Курт пожаловался, что остался без гроша. «Он попросил одолжить ему 100 долларов и спросил разрешения остаться у меня, – вспоминал Диксон. – Курт говорил о том, что уговорит маму перевести ему немного денег». Курт внезапно ушел, объявив, что ему нужно позвонить.

Четыре дня спустя Курт и Кортни поссорились в такси по пути на стоянку American Dream. Кортни убеждала Курта подумать о другом «Лексусе», но у него были другие планы: он купил небесно-голубой Dodge Dart 1965 года за 2500 долларов, а на свой верный «Валиант» повесил табличку «Продается».

На самом деле Курту не очень нужна была машина, потому что он провел большую часть того марта под кайфом и не мог сесть за руль. По мере того как его злоупотребление росло, он обнаружил, что его постоянные дилеры отказываются иметь с ним дело: никто не хотел неприятностей из-за известного наркомана, умирающего на их лестничной клетке. Он нашел нового дилера по имени Кейтлин Мур, которая жила на пересечении 11-й улицы и Денни-Уэй. Она продавала Курту «спидбол» – смесь наркотиков. Конечно, это был не тот кайф, которого ему хотелось, но Мур позволяла клиентам – рок-звездам колоться в ее квартире, что было ключевым фактором, ведь Курт больше не чувствовал, что ему рады дома.

Если Курта не было у Мур или в Taco Time на Мэдисон – его любимое место для покупки буррито, – его часто можно было найти в апартаментах «Гранада», доме девушки Кали, Дженнифер Адамсон. Дженнифер с благоговением наблюдала, как самая знаменитая в мире рок-звезда сидит на диване, принимая наркотики или же просто убивая время. «Он сидел в моей гостиной в кепке с ушами и читал журналы, – сказала она. – Люди приходили и уходили, всегда было много движухи. Никто не знал, что он здесь, и не узнавал его». В мире культуры наркоманов Курт обрел некоторую анонимность, которой ему не хватало в других местах. И все же когда Дженнифер узнала Курта получше, она была поражена тем, каким одиноким он казался. Курт сказал Дженнифер и Кали: «Вы, ребята, мои единственные друзья».

Кортни не знала, что сделать, чтобы приструнить его, и большинство разговоров перерастали в споры. «Они стали часто ссориться, – заметила Дженнифер. – Очевидно, что в самые отчаянные моменты своей нужды он не обращался ни к ней, ни к кому-либо вообще, если на то пошло». Когда Курт съехал от Кортни, он предпочел пожить у Дилана, хотя бы потому, что он никогда не читал нотаций. Как-то ночью той весной эти двое скрепили свои отношения, заведя машину без ключа и бросив ее в канаву в поместье Курта в Карнейшен. «У меня муж-миллионер, – вспоминала Кортни, – и он ворует машины».

После Рима даже приятели Курта по наркобизнесу стали замечать его растущее безрассудство в употреблении наркотиков. «Когда большинство людей делают укол наркотика, они обращают внимание на его количество, – заметила Дженнифер. – Они думают: «Давай убедимся, что это не слишком много». Курт никогда об этом не думал. Он никогда не колебался. На самом деле ему было безразлично, даже если это его убьет. Все так и продолжалось». Дженнифер начала опасаться, что Курт может передознуться в ее квартире: «Меня поражало, как такой маленький и худой парень может столько принимать. Одного шприца ему было недостаточно». На третьей неделе марта она отчитала Курта за то, что он подвергает свою жизнь опасности, но его ответ напугал ее еще больше: «Он сказал мне, что собирается пустить пулю себе в голову. “Вот так я и умру”, – сказал он полушутя».

* * *

К третьей неделе марта, подобно своему любимому Гамлету в пятом акте, Курт стал другим человеком и пребывал в безумии, которое никак не утихало. Наркотики в сочетании с тем, что многие вокруг него описывали как пожизненную недиагностированную депрессию, окутали его безумием. Даже наркотик предал его. Курт говорил, что он больше не был таким эффективным болеутоляющим. Его желудок все еще болел. Менеджеры Кортни и Курта решили заставить его лечиться. В случае с Куртом все понимали, что в лучшем случае это безнадежная попытка, с небольшим шансом изменить его, – Курт уже прошел через несколько интервенций, и вряд ли его это удивит. Он уже побывал в полудюжине наркологических лечебниц, и ни одна из них не помогла больше, чем на несколько недель. Но, по мнению Кортни, по крайней мере, интервенция была тем, что они могли сделать. Неким физическим действом. Как и во многих семьях активного наркомана, те, кто окружал Курта, чувствовали себя все безнадежнее и безнадежнее.

Дэнни Голдберг связался со Стивеном Чатоффом из центра пошаговой реабилитации. «Я начал разговаривать с Куртом по телефону, когда он был под сильным воздействием наркотиков, – вспоминал Чатофф. – Он употреблял довольно много наркотиков или других обезболивающих. Но в некоторые из более ясных периодов, когда Курт не был слишком слаб, мы также обсуждали некоторые из его детских проблем, некоторые из нерешенных проблем семейного происхождения и боль, которую он испытывал. У Курта сильно болел живот, который он лечил этими опиатами». Чатофф чувствовал, что под зависимостью Курта скрывается «форма посттравматического стрессового расстройства или некая форма депрессивного расстройства». Он рекомендовал программу стационарного лечения. Чатофф описал предыдущие реабилитационные программы Курта как «детоксикация, полировка и блеск», имея в виду, что они были разработаны, чтобы заставить Курта протрезветь, а не справиться с фундаментальными проблемами.

Чатофф нашел Курта удивительно сговорчивым, по крайней мере поначалу: «Он согласился со мной в том, что ему нужно это стационарное лечение; что ему нужно работать над своей «психической болью», как он выразился». Но кое в чем Курт так и не признался, а руководство не поставило Чатоффа в известность о том, что в Риме была попытка самоубийства. Чатофф поверил тому, что прочел в газете о случайной передозировке.

Курт рассказал Дилану о своих сомнениях. Он не был уверен в том, что ему поможет эта реабилитация. Попробовав лечение в полудюжине предыдущих случаев, Курт знал, что у повторных пациентов шансов на выздоровление было немного. Были короткие моменты, когда он заявлял, что готов пройти через боль ломки, но большую часть времени он просто не хотел останавливаться. Джеки Фэрри вспоминала, как забирала Курта из реабилитационного центра с оплатой 2000 долларов в день только для того, чтобы отвезли его к дому, который, как она подозревала, принадлежал его дилеру. Все прошлые нахождения в реабилитационных центрах были результатом ультиматумов его менеджеров, жены или суда, и все они имели тот же конечный результат: он снова возвращался к наркомании.

Чатофф запланировал свою интервенцию на вторник, 21 марта, но еще до того, как его участники смогли собраться, Курта предупредили, и ее отменили. Новоселич признался, что предупредил Курта, чувствуя, что эта идея обернется против них самих и Курт сбежит. «Мне было так жаль его, – вспоминал Крист. – Он выглядел очень хреново. Я знал, что Курт не послушает нас». На той неделе Крист впервые после Рима увидел Курта в мотеле Marco Polo на Аврора-авеню. «Он разбил там лагерь. Он бредил. Это было так жутко. Курт спросил: “Крист, где я могу купить мотоцикл?” Я ответил: “Черт, о чем ты говоришь? Ты же не хочешь покупать мотоцикл. Ты должен убраться отсюда к чертям”». Крист пригласил Курта поехать в отпуск вдвоем, чтобы все обсудить, но Курт отказался. «Курт был очень тихим. Он просто отдалился от всех взаимоотношений и ни с кем не общался».

Курт пожаловался, что голоден, и Крист предложил угостить его ужином в модном ресторане. Курт настоял, чтобы ему подали гамбургер из Jack in the Box. Когда Новоселич подъехал к Jack in the Box в соседнем Университетском районе, Курт запротестовал: «Эти гамбургеры слишком жирные. Поехали в тот, что на Капитолийском холме, там еда лучше». Только когда они прибыли на Капитолийский холм, Новоселич понял, что Курт вовсе не хотел гамбургеров: он просто использовал своего старого друга, чтобы прокатиться до места, где сможет купить наркотики. «Его дилер был совсем рядом. Он просто хотел провалиться в небытие. Мы не разговаривали. Курт просто хотел сбежать. Он хотел умереть. Вот что на самом деле он хотел сделать». Они стали кричать друг на друга, и Курт выскочил из машины.

* * *

Они наняли нового консультанта по имени Дэвид Берр и на конец следующей недели запланировали еще одну интервенцию. Дэнни Голдберг вспомнил, как Кортни умоляла его по телефону: «Ты должен приехать. Я боюсь, что он может покончить с собой или кого-нибудь ранит». Интервенция Берра произошла в пятницу, 25 марта. Просто чтобы убедиться, что Курт не сбежит, Кортни порезала шины на его «Вольво» и «Додже»; шины «Валианта» были настолько лысыми, что она подумала, что Курт не рискнет сесть за руль.

Эта интервенция не удивила Курта, хотя оказалось, что время для этого было выбрано не самое лучшее: Курт и Дилан только что ширнулись. «Мы с Куртом веселились всю ночь напролет, – объяснил Дилан. – Мы только что проснулись, сделали утренний укол и спустились по лестнице, а эта толпа уже сидела там, чтобы противостоять ему». Курт был в ярости, демонстрируя гнев только что пойманного зверя. Его первой реакцией было схватить мусорное ведро и швырнуть его в Дилана, который, как ему казалось, заманил его туда. Дилан сказал Курту, что он тут ни при чем, и уговорил его уйти. Но Курт остался и стоял лицом к комнате, заполненной его менеджерами, друзьями и товарищами по группе. Как будто его судили, и, подобно раскаявшемуся преступнику, приговоренному к высшей мере наказания, он все время смотрел в пол.

В комнате находились Кортни, Дэнни Голдберг, Джон Сильва и Джанет Биллиг из Gold Mountain, Марк Кейтс и Гэри Герш с его лейбла, Пэт Смир из группы, няня Кали и консультант Дэвид Берр. Матери Курта там не было, потому что в это время она нянчилась с Фрэнсис в Абердине. Многие из участников группы в спешке прилетели в Сиэтл ночными рейсами. Каждый по очереди перечислял причины, по которым Курт должен лечиться. Каждый оратор заканчивал угрозой на случай, если он не согласится. Дэнни, Джон и Джанет сказали, что больше не будут с ним работать; Гэри Герш – что Gefef n бросит Nirvana; Смир сказал, что Nirvana развалится; а Кортни сказала, что разведется с ним. Во время этих предостережений Курт молчал: он уже предвидел эти финалы и во всех случаях уже готовился и сам разорвать эти связи.

Хотя Берр говорил всем, что они «должны противостоять Курту», мало кто из присутствующих был способен на это. «Все очень боялись Курта, – заметил Голдберг. – Вокруг него была такая аура, что даже мне казалось, будто я иду по яичной скорлупе, и было страшно сказать что-то не то. Он обладал такой мощной энергией, что другие люди, при всем своем уважении, практически не разговаривали с ним. Они просто болтались вокруг и прятались где-то на заднем плане». Больше всего говорил Берр, который пытался профессионально провести интервенцию, но в данном случае пациент Курт Кобейн его не слушал: его зависимость была слишком сильна и защищена крепким щитом, чтобы отражать эти удары.

Настоящая драма началась, когда заговорила Кортни. Безусловно, она была самой прямой из тех, кто находился в комнате, но ей действительно было что терять. Она умоляла Курта лечиться: «Это должно закончиться!.. Ты должен быть хорошим папой!» А потом она бросила угрозу, которая, как она знала, причинит ему самую сильную боль: если они разведутся, а он останется при своей зависимости, его свидания с Фрэнсис будут ограничены.

После того, как все, кроме самого Курта, выговорились, наступило короткое молчание, подобное тому, что предшествует крупному сражению в фильме с Джоном Уэйном. Курт медленно поднял глаза и злобно смотрел то на одного человека, то на другого, побеждая в этой игре в гляделки. Когда он наконец заговорил, то в гневе выплюнул несколько слов. «Кто вы все такие, черт возьми, чтобы мне это говорить?» – проревел он. Курт провел собственную интервенцию для всех находившихся в комнате, подробно описывая случаи, когда они сами употребляли наркотики, свидетелем которых он был. Дэнни Голдберг сказал Курту, что все они беспокоятся именно о его здоровье, а не о чьем-то еще. «Как мы вообще будем разговаривать, если ты обдолбался? – взмолился Голдберг. – Значит, так, ты немного протрезвеешь, а потом, по крайней мере, сможешь говорить об этом». Курт злился все больше и больше, и, будучи опытным словесным тактиком, он начал препарировать всех в комнате, нанося каждому удар, который, как он знал, поразит их в самое больное место. Он называл Джанет Биллиг «жирной свиньей», а всех присутствующих – лицемерами. Курт судорожно схватил телефонный справочник и обратился к разделу «психиатры». «Я никому здесь не доверяю, – заявил он. – Я собираюсь вызвать психиатра из «Желтых страниц», которому могу доверять».

Свою максимальную ярость он приберег для Кортни. «Его главным оружием было то, что Кортни была еще более испорчена, чем он», – вспоминал Голдберг. Нападки Курта на Кортни прекратились, когда ему сказали, что она летит в Лос-Анджелес на реабилитацию. Его попросили сопровождать ее. Он отказался и продолжал звонить психиатрам, попадая лишь на автоответчики. Кортни и сама была в ужасном состоянии – эта интервенция и последние три недели, проведенные в ожидании услышать очередную новость о его передозировке, взяли свое. Ей пришлось сесть в машину, и Курту предложили поехать вместе с ней. Он отказался и, когда машина с Кортни отъехала, стал лихорадочно листать «Желтые страницы». «Я даже не поцеловала мужа и не попрощалась с ним», – позже сказала Лав Дэвиду Фрикке.

Курт утверждал, что никто в комнате не имеет права его судить. Он удалился в подвал вместе со Смиром, сказав, что все, чего он хочет, – это немного поиграть на гитаре. Собравшиеся начали медленно расходиться. Большинству пришлось лететь обратно в Лос-Анджелес или Нью-Йорк. К вечеру даже Берр и Смир исчезли, и Курт остался с той же пустотой, которую чувствовал почти каждый день. Остаток вечера он провел у своего дилера, жалуясь на интервенцию. Позже дилер рассказала газете, что Курт спросил ее: «Где мои друзья, когда они мне так нужны? Почему все друзья против меня?»

На следующий день Джеки Фэрри вернулась к работе и отвезла Фрэнсис к Кортни в Лос-Анджелес. Мать и сестра Курта по настоянию Кортни поехали в Сиэтл, чтобы попытаться поговорить с ним. Их противостояние прошло не лучше, чем интервенция, и оставило все стороны с еще большим чувством душевной боли и потери. Курт был явно под кайфом, а Венди и Ким было больно видеть его в таком эмоциональном состоянии. Он их не слушал: дело дошло до того, что им уже попросту не о чем было говорить. Когда мать и сестра уходили в слезах, Ким, будучи самой прямолинейной в семье, остановилась в дверях с еще одним вопросом: «Неужели ты так сильно нас ненавидишь?» Когда она говорила это, она плакала, что, должно быть, показалось Курту странным, ведь Ким всегда была сильной и никогда не плакала. И вот она стоит в дверях его дома, и именно он довел ее до слез. «О да, – ответил он с таким сарказмом, какого она никогда от него не слышала. – О, да, – сказал он. – Я действительно ненавижу вас, ребята. Я ненавижу вас». Ким больше ничего не могла сказать – ей пришлось уйти.

В Лос-Анджелесе Кортни зарегистрировалась в отеле Peninsula, чтобы начать сомнительный план лечения под названием «гостиничная детоксикация». Она заключалась в том, что несколько раз в день ее должен был наблюдать нарколог в гостиничном номере, избегая шума более публичного лечебного центра. Она пыталась позвонить домой в Сиэтл, но никто не снял трубку.

Курт, как она и подозревала, принимал наркотики. Теперь в доме были только он и Кали. Позже в тот же день Курт появился в доме местного дилера, но купил и употребил так много наркотика, что дилер отказался продавать ему больше. Это было сделано из притворной заботы о его здоровье и страха, что если он примет слишком большую дозу их наркотиков, это может привлечь к ним внимание полиции. «Он был в загуле, – сообщил Роб Морфитт, знавший нескольких человек, которые встречались с Куртом в тот уик-энд. – Он болтался по округе и был сильно обдолбан». Обычная беззаботность Курта сменилась желанием умереть, которое пугало даже самых закаленных, циничных наркоманов. Последние несколько месяцев употребления наркотиков он безрассудно делил иглы с другими наркоманами, игнорируя предупреждения общественного здравоохранения о ВИЧ и гепатите. Черная смола наркотиков часто вызывала абсцессы от примесей, используемых для его разбавления. К марту руки Курта покрылись рубцами и нарывами, которые сами по себе представляли потенциальную опасность для здоровья.

Позже в тот же день Курт подкупил других наркоманов, чтобы они купили ему наркотик. Когда тот был разделен и приготовлен в их квартире, Курт достал черный, как уголь, шприц. Он использовал недостаточно воды, чтобы разбавить наркотик. Соратники Курта с ужасом наблюдали за тем, как, сделав себе инъекцию, он тут же начал страдать от последствий передозировки. По квартире прокатилась паника, и Курт начал хватать ртом воздух: если он умрет прямо там, то неизбежно вмешается полиция. Жильцы квартиры приказали Курту уйти, а когда он не смог даже пошевелиться, они выволокли его на улицу. Там стоял его «Валиант», и они бросили Курта на заднее сиденье машины. Один человек предложил позвонить по 911, но Курт был в сознании и отрицательно покачал головой. Они оставили его в покое, решив, что если он хочет умереть, то пусть сделает это в одиночестве.

Вот к чему все это привело: самая знаменитая рок-звезда своего поколения лежала на заднем сиденье автомобиля, не в силах говорить, не в силах пошевелиться, и в очередной раз оказалась всего в шаге от смерти. Он провел много ночей в своей машине. Это был самый надежный и уютный дом, который у него когда-либо был, и столь же хорошее место для того, чтобы умереть, как и любое другое. На заднем стекле лежала картонная табличка «Продается», где был указан номер его домашнего телефона.

В тот уик-энд Курт остался жив. В еще одном подвиге, который бросил вызов науке, его организм пережил очередную дозу наркотика, которая убила бы большинство других людей. Когда он проснулся в машине на следующий день, его эмоциональная и физическая боль снова вернулись: больше всего на свете он хотел освободиться от всех страданий. Даже наркотик больше не помогал.

Когда Курт вернулся домой, его ждали многочисленные сообщения от Кортни, а также от нового психиатра по имени доктор Стивен Скаппа, которого рекомендовал Бадди Арнольд. Курт перезвонил Скаппе и начал вести с ним долгие разговоры. Казалось, он был мягок и общался со Скаппой так, как никогда не общался с другими врачами. В тот понедельник ему также позвонила Розмари Кэрролл, которая пыталась уговорить его согласиться на лечение. «Ты облегчаешь задачу многим людям, – сказала она ему, – которых хочешь удержать от управления твоей жизнью, чтобы нарисовать полностью отрицательную картину тебя, и чтобы они, по сути, поддерживали контроль из-за этой проблемы с наркотиками. Если ты отправишься на лечение, ты дашь им на одну стрелу в их колчане меньше, ты радикально уменьшишь их боеприпасы. Это может не иметь никакого смысла, и это может не быть особо логично, но это так. Так что иди и разберись с этим. Когда ты выйдешь, это облегчит решение любых проблем. Это даст нам основу, на которой мы будем стоять». Курт ответил: «Я знаю». Он сказал Кэрролл, что попробует лечение еще раз.

В тот вторник Курту забронировали билет на рейс до Лос-Анджелеса, а Криста попросили отвезти его в аэропорт. Когда Курт подошел к дому Криста, было очевидно, что он не хочет ехать. На протяжении 25 минут, пока они ехали, Курт рыдал, вопил и кричал. На шоссе номер 5, возле съезда Теквилы, он попытался открыть дверь и выпрыгнуть из машины. Крист не мог поверить, что это происходит на самом деле, но своими длинными руками он ухитрялся держать Курта, пока вел машину, даже на поворотах. Через несколько минут они добрались до аэропорта, но Курту не стало лучше: Кристу пришлось тащить его за шиворот, словно школьный учитель вел хулигана в кабинет директора. В главном терминале Курт ударил Криста кулаком в лицо и попытался сбежать. Крист схватил его, и завязалась драка. Два старых друга дрались на полу переполненного терминала аэропорта, ругаясь и колотя друг друга, словно два пьяницы в драке в абердинском баре. Курт вырвался из рук друга и побежал через здание, крича: «Пошел ты!», а потрясенные пассажиры наблюдали за ним. Последним, что увидел Крист, была белокурая копна волос Курта, завернувшего за угол.

Всхлипывая, Крист вернулся в Сиэтл один. «Он сильно, так сильно любил Курта, – вспоминала Шелли. – Мы оба любили. Он был частью нашей семьи. Я знала его почти полжизни». Будучи подростком, Шелли подсовывала Курту бесплатные бигмаки из-за прилавка в абердинском «Макдоналдсе». В течение нескольких недель в 1989 году Курт, Трейси, Крист и Шелли делили одну двуспальную кровать, где спали по очереди. Курт когда-то жил в фургоне за их домом, и Шелли приносила ему одеяла, чтобы он не замерз до смерти. Крист и Курт проехали вместе, казалось, миллионы миль, и они рассказывали друг другу то, чего никогда не говорили ни одной живой душе. Но в тот вторник вечером Крист сказал Шелли, что в глубине души знает, что больше никогда не увидит Курта живым, и он был прав.

Позже тем же вечером Курт несколько раз разговаривал по телефону со Скаппой, а также, как вспоминает Кортни, был приятный разговор с ней. Он был в состоянии наркотической эйфории, но, несмотря на недавнее происшествие с Кристом, он снова согласился на лечение. Было решено, что Курт вылетит на следующий день.

Самая знаменитая рок-звезда своего поколения лежала на заднем сиденье автомобиля, не в силах говорить, не в силах пошевелиться, и в очередной раз оказалась всего в шаге от смерти.

Покорно согласившись, Курт сделал то, что делают самые активные наркоманы, прежде чем отправиться на лечение: он попытался употребить так много наркотика, чтобы частично он оставался в его организме в течение тех первых ужасных дней ломки. На следующий день Курт поехал к Дилану с просьбой об одолжении: он хотел купить ружье «для защиты и из-за грабителей». Полиция забрала все его оружие, и Курт поинтересовался, сделает ли Дилан это для него. Дилану это показалось логичным, хотя в Вашингтоне не было регистрации винтовок. Они поехали в Stan Baker’s Sports на Лейк-Сити-уэй, 10000. «Если Курт и был склонен к самоубийству, – вспоминал позже Дилан, – то наверняка скрывал это от меня». В магазине Курт указал на дробовик «Ремингтон М-11» двадцатого калибра. Дилан купил его и коробку патронов, заплатив 308,37 доллара наличными, которые ему вручил Курт. Купив дробовик, Курт отправился домой.

В тот же вечер Харви Оттингер, шофер вашингтонской службы лимузинов, прибыл на своей городской машине, как и было запланировано, в дом на Лейк-Вашингтон. Он прождал час, и Курт наконец спустился вниз с небольшой сумкой в руках. По дороге в аэропорт Курт вспомнил, что оставил коробку с патронами в сумке, и спросил Оттингера, не избавится ли тот от них. Водитель согласился, и, когда они подъехали к Си-Так, Курт вышел из машины и поспешил на свой рейс до Лос-Анджелеса.

Глава 24

Волосы ангела

Лос-Анджелес, Калифорния

30 марта – 6 апреля 1994

Порезался волосами ангела и дыханием ребенка.

– Из Heart-Shaped Box

В среду вечером Пэт Смир и Майкл Майзел из Gold Mountain встретили Курта в аэропорту Лос-Анджелеса и отвезли его в реабилитационный центр Exodus, филиал больницы Даниэля Фримена в Марина-Дель-Рей. Это было то же самое заведение, в котором Курт находился в сентябре 1992 года. Этот реабилитационный центр был любим многими рок-звездами – накануне оттуда выписался Джо Уолш из Eagles, а Гибби Хайнс из Butthole Surfers был там, когда приехал Курт. Курт зарегистрировался на 28-дневную программу.

Ему предоставили комнату 206 в корпусе на двадцать человек. В тот первый вечер Курт прошел 40-минутное собеседование с медсестрой. Потом он спустился в гостиную и сел рядом с Хайнсом, одним из кумиров его юности. «Все собирались на встречу Анонимных наркоманов, но Курт сказал, что останется в Exodus, потому что он только что приехал, – вспоминал Хайнс. – Курт выглядел больным и уставшим оттого, что был больным и уставшим».

В четверг утром Курт начал курс лечения, который включал в себя групповую терапию, собрания и индивидуальную терапию со своим консультантом по злоупотреблению психоактивными веществами Ниалом Стимсоном. «Он полностью отрицал, что у него были проблемы с наркотиками, – сказал Стимсон. – Я спросил его, понимает ли он всю серьезность своего поступка в Италии: «Парень, ты чуть не умер! Ты должен отнестись к этому серьезно. Твое злоупотребление наркотиками привело тебя к тому, что ты почти погиб. Ты понимаешь, насколько это серьезно?» Курт ответил: “Я понимаю. Я просто хочу вылечиться и убраться отсюда”». Стимсон не знал о том, что в Риме произошла попытка самоубийства. В результате Курт оказался в обычной палате Exodus, хотя совсем недалеко от нее находилось закрытое психиатрическое отделение больницы.

В тот день Кортни звонила в Exodus несколько раз и ругалась с персоналом, когда ей говорили, что Курт недоступен. На сеансах со Стимсоном Курт редко упоминал о своих ссорах с Кортни. Вместо этого он сказал, что больше всего его пугал возможный проигрыш судебного процесса с первым режиссером клипа на Heart-Shaped Box Кевином Керслейком. Керслейк подал иск 9 марта, утверждая, что именно он, а не Курт, придумал многие идеи для этого клипа. Курт сказал своему адвокату, что он почти ни о чем другом не думал с тех пор, как был подан иск, и беспокоился, что это дело финансово уничтожит его. «Курт сказал мне, что больше всего боится того, что если он проиграет это дело, то потеряет даже свой дом», – сказал Стимсон.

Во второй половине дня в четверг Курта навестили Джеки Фэрри и Фрэнсис. Кортни его не навещала, потому что ее врач не советовал этого делать на ранних стадиях трезвости Курта. Фрэнсис в то время было девятнадцать месяцев. Курт играл с ней, но Фэрри казалось, что он не в себе. Она предположила, что это из-за лекарств, которые центр дал ему, чтобы облегчить ломку. В разговоре с Фэрри Курт не упомянул о деле Керслейка, но поднял вопрос о ссоре с Кортни из-за Lollapalooza. Джеки и Фрэнсис пробыли там недолго, но обещали вернуться на следующий день.

Они вернулись в пятницу в одиннадцать утра, и Джеки застала Курта на удивление отдохнувшим. «Он был в таком невероятно счастливом настроении, которого я просто не поняла, – вспоминала Фэрри. – Я подумала: “Боже, может быть, на этот раз он действительно поправится”. Курт говорил мне все эти невероятно лестные вещи и был очень позитивным. Это было не в его стиле – сидеть без дела и пытаться заставить мир казаться лучше. Обычно он был немного сварлив. Но я просто восприняла этот знак как положительный 24-часовой прогресс». Фэрри рассказала Курту о своих планах на телевизионное шоу, и Курт, как это ни странно, подбодрил ее, сказав, что из нее получится «отличная знаменитость», потому что она «не совсем испорчена».

Перемена настроения Курта не слишком встревожила Фэрри. Она просто предположила, что он принимает таблетки, предоставленные реабилитационным центром. По сравнению с первым визитом он вел себя с Фрэнсис более естественно и подбрасывал ее в воздух, чтобы заставить хихикать. Фэрри на мгновение вышла в коридор, решив дать им время побыть вдвоем. Когда она вернулась, Курт прижимал ее к своему плечу, гладил по спинке и ласково шептал ей на ушко. Фэрри собрала Фрэнсис и сказала Курту, что они увидятся на следующий день. Он проводил их до двери, посмотрел дочери в глаза и сказал: «Прощай».

В начале второй половины дня Курт сидел в курилке за Exodus и болтал с Гибби. Большинство пациентов, проходящих повторную реабилитацию, каковыми были и Курт, и Гибби, подходили к лечению с черным юмором. Эти двое сплетничали о других, чьи проблемы были хуже их собственных. У одного барабанщика развился такой сильный абсцесс, что ему ампутировали руку. Гибби пошутил, что рад тому, что он всего лишь певец, и Курт долго смеялся над этим. Они смеялись над общим знакомым, который сбежал из Exodus, перепрыгнув через заднюю стену. Это было совершенно лишним, поскольку парадные двери не были заперты. «Мы с Куртом смеялись над тем, каким он был тупицей, когда сбежал через стену», – вспоминал Хайнс.

В тот же день Курта навестили Пэт Смир и Джо «Мама» Нитцбург. Мама был художником, другом Кортни, который уже проходил курс лечения от наркомании. В прошлом году, проявив альтруизм, который никогда не афишировался, Курт оплатил обучение Мамы в художественной школе, когда тому отказали в финансовой помощи. Кортни отправила его в Exodus с письмом для Курта, а также с конфетами и фанзином, которые, как она думала, ему понравятся. Мама был удивлен тем, насколько трезвым Курт стал всего за один день. «Ты хорошо выглядишь. Как себя чувствуешь?» – спросил он. «Не так плохо», – был невозмутимый ответ Курта.

Они втроем вышли на задний дворик, чтобы Курт мог покурить. Гибби все еще был там и отпускал все те же шуточки насчет перелезания через стену. Они разговаривали почти час, но по большей части это был разговор о пустяках. Курт всегда хотел пойти в художественную школу и сказал Маме, что немного ему завидует. У Мамы сложилось впечатление, что Курт был безмятежен: «Что бы его ни беспокоило, казалось, что он уже примирился с этим». Пэт и Джо уехали около пяти вечера, а когда расставались, Мама сказал Курту, что они еще приедут. «Он произвел то самое впечатление, которые ты хочешь получить от наркомана на реабилитации, – заметил Мама. – Впечатление “я-больше-не-могу-этого-делать-я-сдаюсь”».

В пятницу днем Кортни несколько раз пыталась связаться с Куртом по телефону-автомату для пациентов. Наконец она позвонила, когда он был возле него, и они немного поговорили. «Что бы ни случилось, – сказал он, – я хочу, чтобы ты знала: ты записала очень хороший альбом». Кортни показалось странным, что он упомянул об этом, поскольку ее пластинка выходила только через неделю. «Что ты имеешь в виду?» – спросила она, смущенная театральностью в его голосе. «Просто помни, что, несмотря ни на что, я люблю тебя». С этими словами он повесил трубку.

В 7:23 вечера сосед Майкла Майзела по комнате ответил на телефонный звонок. Это был Курт. «Майкл уехал на весь вечер, – объявил сосед по комнате. – Сказать, чтобы он перезвонил?» Курт сказал, что его не будет рядом с телефоном. Через две минуты он вышел через черный ход Exodus и перелез через шестифутовую стену, по поводу которой еще днем они шутили вместе с Гибби.

Он покинул Exodus в одной лишь больничной одежде. В своей комнате он оставил пару рубашек и недавно начатый дневник, содержащий четыре наброска песен. За свои 27 лет он исписал две дюжины различных спиральных блокнотов, которые служили ему дневниками, но к 1994 году он стал редко записывать свои мысли. Тем не менее иногда во время пребывания в Exodus он выполнял задание, похожее на тест Роршаха, в котором его просили изобразить дюжину слов. Результаты были похожи на записи из его дневников. Это была та самая тренировка, в которой Курт преуспевал в своей жизни с тех самых пор, как его дедушка бросил ему вызов, чтобы тот нарисовал Микки Мауса.

Когда его попросили изобразить «негодование», он нарисовал два сердитых глаза с красным пламенем рядом с ними. Для «ревности» он нарисовал нацистский знак с ножками. Чтобы выразить «одиночество», он набросал узкую улицу с двумя гигантскими небоскребами по бокам. «Страдание» он выразил как спинной мозг с прикрепленными к нему мозгом и сердцем: это было немного похоже на обратную сторону обложки In Utero. Круг друзей символизировал «безопасность». «Капитуляцию» изображал человек с ярким светом, исходящим от него. Зонтик с бантами по окантовке изображал «депрессию». Для «непреклонности» он изобразил ногу, наступившую на шприц. И на последней странице упражнения, чтобы показать «заброшенность», Курт нарисовал крошечную фигурку полицейского размером с муравья на фоне огромного пейзажа.

Через два часа после того, как он перепрыгнул через забор, Курт воспользовался своей кредитной карточкой, чтобы купить билет в первый класс до Сиэтла на рейс 788 авиакомпании Delta. Перед посадкой он позвонил в Seattle Limousine и договорился, чтобы его забрали в аэропорту. Курт специально попросил, чтобы они не присылали лимузин. Он попытался позвонить Кортни, но ее не оказалось дома, поэтому он просто оставил сообщение на автоответчике.

Кортни уже искала его в Лос-Анджелесе. Как только она услышала про побег из Exodus, то сразу подумала, что он собирается купить наркотики и, возможно, вновь принять слишком много. «У нее была истерика», – вспоминал Джо Мама. Кортни начала обзванивать наркодилеров и спрашивать, не у них ли Курт; она не верила им на слово, поэтому приезжала лично в этом убедиться. Кортни решила распространить слух о том, что у нее передозировка, предполагая, что этот обман дойдет до Курта, и он свяжется с ней. После трех дней трезвости обезумевшая от горя Кортни снова очутилась в знакомых дилерских притонах и сорвалась.

Тем временем Курт уже был в самолете. Он обнаружил, что сидит рядом с Даффом МакКаганом из Guns’N’Roses. МакКаган начинал свою карьеру в нескольких северо-западных панк-группах и, несмотря на всю вражду между Nirvana и Guns, Курт, казалось, был счастлив видеть Даффа. Он признался, что ушел из реабилитационного центра. Дафф сказал, что понимает Курта, ведь он сам находится в процессе лечения от наркотиков. МакКаган сразу понял, что дело неладно. «Все мои инстинкты подсказывали мне, что здесь что-то не так». Они говорили об общих друзьях, но в их разговоре была тоска: оба уезжали из Лос-Анджелеса и возвращались на северо-запад. «Мы говорили о том, каково это – вернуться домой, – вспоминал МакКаган. – Он сказал, что именно это и делает: “возвращается домой”». Курт заявил об этом так, словно отсутствовал там много лет, а не три дня. Когда самолет прибыл в Сиэтл, МакКаган решил спросить, не подвезти ли Курта, но, когда обернулся, того уже и след простыл.

В субботу, 2 апреля, в 1:45 утра Курт приехал домой. Если он и спал, то недолго: около шести утра, на рассвете, он зашел в комнату Кали на первом этаже дома. Он был там со своей девушкой, Джессикой Хоппер, которая приехала на весенние каникулы из школы-интерната в Миннеаполисе. Кали одновременно встречался с Джессикой и с Дженнифер Адамсон (ранее он встречался с актрисой, номинированной на премию «Оскар», Джульеттой Льюис). Хотя Джессика была моложе Кали и была трезвенницей (не употребляла ни наркотики, ни алкоголь), она обожала его.

В субботу утром Кали был в отключке из-за наркотиков. Прошлой ночью, пытаясь отопить гигантский дом после того, как закончилось печное топливо, обдолбанный Кали, прежде чем отнести Presto Log в свою комнату, зажег его снаружи и бросил на пол гостиной. Поскольку проблемы с наркотиками обострились, а обязанности няни сократились, Кали стал Като Кэлином[195] в семье Кобейнов. «К тому времени Кали уже ни за что не отвечал, – заметила Джессика, – разве что помогал доставать наркотики или следил за тем, чтобы Курт не умер».

В то утро Курт вошел в комнату Кали и сел в ногах кровати. Джессика проснулась. «Эй, бритоголовая девчонка», – пропел Курт Джессике, подражая словам панк-песни. Джессика сказала Курту: «Позвони Кортни! Ты должен позвонить Кортни, она с ума сходит». Джессика схватила со стола номер, протянула ему и смотрела, как Курт набирает номер Peninsula. Служащий отеля объявил, что Кортни не отвечает на звонки. «Это ее муж. Свяжите меня с ней», – приказал Курт. Курт забыл кодовое имя, которое было необходимо для того, чтобы связаться с женой. Он все время повторял «это ее муж», но служащий отеля не переключал его. Расстроенный, он повесил трубку. Кали мгновенно проснулся и, увидев Курта, тоже велел ему позвонить Кортни.

Когда Кали снова заснул, Джессика и Курт несколько минут сидели молча, смотря MTV. Курт улыбнулся, когда на экране появился клип Meat Puppets. Через пять минут он снова позвонил в отель, но его все равно не соединили. Джессика заснула, глядя, как Курт листает журнал Puncture.

Через двадцать минут Курт вызвал Graytop Cab. Он сказал водителю, что его «недавно ограбили, и ему нужны пули». Они поехали в центр города, но, поскольку была суббота и всего 7:30 утра, магазины спортивных товаров были еще закрыты. Курт попросил водителя отвезти его на пересечение 145-й и Аврора, сказав, что голоден. Скорее всего, Курт остановился либо в мотеле Crest, либо в мотеле Quest, где уже останавливался раньше, – они находились рядом с одним из его дилеров. В тот же день он отправился в магазин Seattle Guns и купил коробку патронов для своего дробовика двадцатого калибра.

В доме Кобейнов главный телефон звонил каждые десять минут, но Кали боялся брать трубку, думая, что это Кортни. Когда он наконец ответил, то сказал, что не видел Курта. Все еще под действием наркотиков, Кали думал, что Курт, сидящий на его постели, был просто сном. Кали и Джессика поссорились из-за его употребления наркотиков, и в приступе ярости он предложил ей улететь домой пораньше. Кали попытался использовать карточку Mastercard с лимитом в 100 000 долларов, которую дал ему Курт, чтобы купить ей билет на самолет, но платеж был отклонен. Он позвонил Кортни, чтобы пожаловаться, и она сказала, что заблокировала карточки Курта в надежде на то, что это поможет определить его местонахождение. Чувствуя себя плохо, Джессика легла в постель и провела большую часть следующих двух дней, пытаясь игнорировать домашний телефон, который не замолкал.

В течение следующих двух дней Курта видели лишь изредка. В воскресенье вечером его видели в ресторане Cactus за ужином с худой женщиной, возможно, его дилером Кейтлин Мур, и неизвестным мужчиной. Покончив с едой, Курт облизал свою тарелку, чем привлек внимание других посетителей. Когда предъявили счет, оказалось, что его кредитная карточка не сработала. «Казалось, что его очень расстроил тот факт, что его карту отклонили, – вспоминала Джинни Хеллер, находившаяся в ресторане. – Он стоял у стойки, пытаясь выписать чек. Но казалось, это было для него настоящим мучением». Курт выдумал историю о том, что у него украли кредитную карту.

В то воскресенье Кортни звонила частным детективам Лос-Анджелеса из «Желтых страниц», пока не нашла одного, работающего в выходные. Том Грант и его помощник Бен Клагман приехали к ней в Peninsula в тот же день. Кортни сказала, что ее муж сбежал с реабилитации и она беспокоится за его здоровье. Кортни попросила Гранта проследить за квартирой дилера Кейтлин Мур, где, по ее мнению, мог находиться Курт. Грант заключил договор субподряда со следователем из Сиэтла, дав указания наблюдать за домом Дилана Карлсона и квартирой Кейтлин Мур. Наблюдение было установлено поздно вечером в воскресенье. Однако частные детективы не сразу нашли дом на Лейк-Вашингтон или дом Кобейнов в Карнейшен, где в то время жила сестра Курта Ким. Кортни полагала, что Кали даст ей знать, если Курт появится у них дома.

Рано утром в понедельник у Кали и Джессики в самом разгаре была очередная ссора, когда зазвонил телефон. Кали рявкнул: «Это Кортни, и мы ничего не знаем о Курте». Джессика спросила Кали, разговаривал ли он с Куртом после того, как они его видели. «Что значит «после того, как мы его видели»?» – спросил Кали, широко раскрыв глаза. Джессика пересказала события субботы. Наконец Кали сказал Кортни, что Курт действительно был дома в субботу.

В Лос-Анджелесе Кортни пыталась уделить время прессе, несмотря на то что снова проходила гостиничную детоксикацию. В понедельник она встретилась с Робертом Хилбурном из Los Angeles Times, чтобы поговорить о новом альбоме Hole – Live Through This. Во время интервью она все время всхлипывала, а на кофейном столике лежала настольная книга Анонимных наркоманов. Статья Хилберна начиналась с подзаголовка: «Именно тогда, когда Кортни Лав должна сосредоточиться на Hole и своей карьере, она не может не беспокоиться о своем муже». «Я знаю, это должно быть самое счастливое время моей жизни, – сказала Лав, – и были моменты, когда я ощущала это счастье. Но не сейчас. Я думала, что за эти годы пережила много трудных времен, но самые трудные – именно сейчас».

В тот же день стало еще тяжелее. После интервью Кортни позвонила Дилану, который сообщил, что от Курта нет никаких известий. Кортни подумала, что Дилан лжет, и продолжала сомневаться. Но, казалось, ее отношение не изменило поведения Дилана, и он решительно сказал: «В последний раз я видел Курта, когда он собирался в Лос-Анджелес и мы купили дробовик». Кортни впервые услышала о дробовике и впала в истерику. Она позвонила в полицию Сиэтла и сделала заявление о пропаже, утверждая, что она – мать Курта. В отчете говорилось: «Мистер Кобейн сбежал из калифорнийского учреждения и улетел обратно в Сиэтл. Он также купил дробовик и может быть склонен к самоубийству. Мистер Кобейн, возможно, находится по адресу [адрес Кейтлин Мур] в поисках наркотиков». Отчет описывал Курта как «не опасного», но «вооруженного дробовиком». Кортни попросила полицию проверить дом на Лейк-Вашингтон, и полицейские несколько раз проезжали мимо, но не видели там никакого движения. В понедельник Кортни снова встретилась с Томом Грантом и велела ему обыскать несколько мотелей, которые часто посещал Курт. Сиэтлские следователи проверили эти места, но так и не нашли его.

«В понедельник вечером Кали ушел из дома на вечеринку, оставив Джессику одну в своей комнате, – вспоминала она. – Это не были шаги на цыпочках, это были уверенные шаги, поэтому я предположила, что это Курт». Она крикнула «Эй» в темноту коридора, но, не услышав ответа, вернулась в спальню Кали. Кортни прочла Джессике и Кали целую лекцию о том, что, будучи «персоналом», они должны оставаться в комнате Кали. Кали вернулся только после трех часов ночи, и на следующий день они с Джессикой проспали до позднего утра.

Во вторник днем Кортни отправила Эрика Эрландсона из Hole искать Курта в доме на Лейк-Вашингтон. «Он ворвался в дом, как удар молнии, и был очень зол на Кали», – вспоминала Джессика. «Вы, ребята, должны помочь мне в поисках», – приказал Эрик. Он велел им обыскать в доме все уголки и закоулки, потому что Курт где-то припрятал дробовик. Особенно он настоял на том, чтобы они заглянули в потайное отделение за шкафом хозяйской спальни, которым, как сказала ему Кортни, пользовался Курт. Ребята нашли отсек, но оружия в нем не было. Они также обыскали матрас в поисках отверстия, которое Курт проделал в нем для хранения наркотиков. Там тоже было пусто. Никому не пришло в голову обыскать гараж или оранжерею, и Эрландсон поспешил к дому Карнейшен.

Во вторник утром Кортни должна была дать телефонное интервью Rocket, но Эрландсон позвонил в журнал и сказал, что его придется отложить, как и все остальные интервью Кортни до конца недели. У нее определенно не было времени: она постоянно висела на телефоне, пытаясь найти кого-нибудь, кто видел Курта после субботы. Кортни преследовала Дилана, все еще убежденная в том, что он что-то скрывает, но он, казалось, был так же озадачен местонахождением Курта.

В среду утром, 6 апреля, Джессика Хоппер вызвала такси, чтобы отправиться в аэропорт. Она все еще чувствовала себя плохо: во время ее визита в доме Кобейнов не было никакой еды, кроме бананов и прохладительных напитков, и было так холодно, что она редко покидала постель Кали. Когда Джессика шла по длинной подъездной дорожке к машине, ее вырвало.

Кортни продолжала звонить домой, но ее звонки оставались без ответа. В среду утром она сказала Гранту, что Кали, возможно, прячет Курта. Грант прилетел в Сиэтл той же ночью, заехал за Диланом, и они вместе проверили квартиру Кейтлин Мур, Marco Polo, Seattle Inn и Crest, но не нашли там никаких следов Курта. В четверг в 14:15 они обыскали дом на Лейк-Вашингтон, проникнув в него через кухонное окно. Температура снаружи упала до 45 градусов[196], но внутри было холоднее, чем снаружи. Они ходили из комнаты в комнату и обнаружили в хозяйской спальне неубранную постель, но холодную на ощупь. По телевизору транслировалось MTV с выключенным звуком. Не обнаружив никаких признаков присутствия Курта, они уехали в три часа ночи, не осмотрев ни территорию, ни гараж.

В четверг днем Кортни нашла Кали в квартире Дженнифер Адамсон. Он остановился там, потому что боялся находиться в доме Кобейнов. Кортни пришла в ярость и потребовала, чтобы он немедленно вернулся искать Курта. Кали и Дженнифер поехали вместе, взяв с собой подругу Бонни Диллард, которая хотела посмотреть, где живут такие знаменитые рок-звезды. Когда они приехали, уже смеркалось, и Кали пожаловался на то, что в темном доме очень жутко. Он сказал Дженнифер, что не хочет возвращаться, но знал, что если он этого не сделает, то Кортни придет в ярость.

Они вошли и снова принялись искать, зажигая свет в каждой проверяемой комнате. Держась за руки, Кали и Дженнифер входили в каждую комнату. «Честно говоря, – вспомнила Дженнифер, – мы были готовы найти его мертвым в любую минуту». Хотя в то время этот дом был местом жительства Кали, он подпрыгивал при каждом скрипе половицы, как персонаж фильма Винсента Прайса, когда летучая мышь слетала с колокольни. Ребята обыскали весь дом, включая чердак третьего этажа.

Дженнифер и Диллард уговорили Кали уйти, как только осмотрели все комнаты. Наступала ночь, и старый дом с остроконечными крышами, который и в солнечный день казался жутковатым, в сумерках был полон длинных теней. Кали написал записку для Курта: «Курт, я не могу поверить, что ты умудрился пробраться в этот дом так, чтобы я этого не заметил. Ты гребаный мудак, что не позвонил Кортни и хотя бы не дал ей знать, что с тобой все в порядке. Ей очень больно, Курт, а сегодня утром с ней произошел еще один «несчастный случай», и теперь она снова в больнице. Она – твоя жена, она любит тебя, и у вас есть общий ребенок. Наберись смелости хотя бы сказать ей, что ты в порядке, или она просто умрет. Это нечестно, чувак. Сделай что-нибудь сейчас же!» Кали оставил записку на парадной лестнице.

С огромным облегчением эти трое сели в машину и направились по длинной подъездной дорожке: Кали и Дженнифер впереди, Диллард сзади. Когда они свернули на Лейк-Вашингтон-Бульвар и помчались в сторону города, Диллард робко произнесла: «Знаете, мне неприятно это говорить, но, когда мы ехали по подъездной дорожке, мне показалось, что я что-то увидела над гаражом». Дженнифер и Кали обменялись полными ужаса взглядами. «Я не знаю, – продолжала Диллард. – Я просто видела там тень». «Почему ты ничего не сказала?» – в сердцах крикнула Дженнифер. «Ну, я не знаю, – объяснила Диллард. – Я подумала, что мне показалось». Дженнифер знала, насколько суеверна Диллард, поэтому продолжила вести машину в сторону города. «Ну все, с меня хватит, – объявила Дженнифер. – Я не собираюсь туда возвращаться».

Двумя днями ранее, во вторник 5 апреля, в предрассветные часы Курт Кобейн проснулся в своей постели, и подушки все еще пахли духами Кортни. Впервые он ощутил этот аромат, когда три года назад она прислала ему шкатулку в форме сердца из шелка и кружев. Он часами нюхал эту коробку, воображая, что она касалась ее интимными частями своего тела. В тот вторник в спальне ее аромат смешивался со слегка едким запахом приготовленного наркотика. Этот запах также возбуждал его.

В доме было холодно, поэтому Курт спал в одежде, в том числе в коричневом вельветовом пальто. По сравнению с ночами, когда он спал на улице в картонных коробках, все было не так уж и плохо. На нем была удобная футболка «Half Japanese» (рекламирующая панк-группу из Балтимора), его любимые джинсы Levi’s, и, сидя на краю кровати, Курт зашнуровал единственную пару обуви, которая у него была – кеды Converse.

Телевизор был настроен на MTV, но без звука. Он подошел к стереосистеме и включил альбом Automatic for the People группы R.E.M., убавив громкость, чтобы голос Стайпа звучал как дружеский шепот на заднем плане. Позже Кортни обнаружит, что стереосистема все еще включена, а этот диск будет вставлен в проигрыватель. Он зажег сигарету Camel Light и вернулся в кровать, прижав к груди большой блокнот и тонкую красную ручку. Чистый лист бумаги на мгновение заворожил его, но не из-за творческого тупика: он представлял себе эти слова неделями, месяцами, годами, десятилетиями. Он сделал паузу только потому, что даже лист стандартного размера казался таким маленьким, таким ограниченным.

Курт уже написал длинное личное письмо жене и дочери, которое набросал, находясь в Exodus. Он привез это письмо обратно в Сиэтл и засунул его под одну из этих пропитанных духами подушек. «Ты знаешь, я люблю тебя, – написал он в том письме. – Я люблю Фрэнсис. Мне очень жаль. Пожалуйста, не поступай так, как я. Прости, прости, прости». Курт много раз написал писал «прости», заполняя целую страницу этой просьбой. «Я буду там, – продолжал он. – Я буду защищать вас. Я не знаю, куда иду. Я просто больше не могу быть здесь».

Эту записку было достаточно трудно написать, но он знал, что второе послание будет не менее важным, и ему нужно быть осторожным со словами. Курт адресовал его Бодде – так звали его воображаемого друга детства. Он писал крошечными, продуманными буквами и писал по прямой линии, не соблюдая правил. Он подбирал слова очень методично, стараясь, чтобы каждое из них было ясным и легко читалось. Когда Курт писал, освещение от MTV обеспечивало большую часть света, так как солнце все еще поднималось.

Говорю языком обученного идиота, который, очевидно, предпочел бы быть кастрированным инфантильным нытиком. Понять эту записку будет довольно легко. Все предупреждения из курса «Панк-рок для начинающих». На протяжении многих лет мое первое знакомство со, скажем так, этикой, связанной с независимостью и принятием вашего сообщества, оказалось очень верным. Я уже много лет не испытываю волнения от прослушивания музыки, а также от ее создания, хотя я все-таки писал уже слишком много лет. Я чувствую себя виноватым в этом. Например, когда мы находимся за кулисами, гаснет свет и начинается маниакальный рев толпы, это не действует на меня так, как на Фредди Меркьюри, который, казалось, испытывал огромное удовольствие от восхищения толпы. Это то, чем я восхищаюсь и чему завидую. Дело в том, что я не могу обмануть вас. Никого из вас. Это просто несправедливо по отношению к вам или ко мне. Самое худшее преступление, которое я могу придумать, – это обманывать людей, притворяясь, что я получаю стопроцентное удовольствие. Иногда мне кажется, что я должен запустить таймер, прежде чем выйти на сцену. Я перепробовал все, что в моих силах, чтобы оценить это, и я ценю, Боже, поверь мне, ценю, но этого недостаточно. Я ценю тот факт, что творчество нашей группы затронуло чувства многих людей. Я, должно быть, один из тех самовлюбленных людей, которые ценят вещи только тогда, когда их уже нет. Я слишком чувствителен. Мне нужно стать более безразличным, чтобы вернуть себе тот энтузиазм, который был у меня когда-то в детстве. Во время наших последних трех туров я стал гораздо больше ценить всех людей, которых знаю лично, а также поклонников нашей музыки. Но я все еще не могу избавиться от разочарования, чувства вины или сочувствия, которое я испытываю ко всем. В каждом из нас есть что-то хорошее, и я думаю, что просто слишком люблю людей. Настолько сильно, что мне становится чертовски грустно. Грустный, маленький, чувствительный, неблагодарный, Рыбы, Иисус! Почему бы тебе просто не насладиться этим? Я не знаю. У меня есть богиня-жена, которая пропитана амбициями и сочувствием, и дочь, которая слишком напоминает мне то, чем я был раньше. Она полна любви и радости, она целует каждого встречного, потому что все они замечательные и не причинят ей никакого вреда. И это пугает меня до такой степени, что я едва могу функционировать. Я не могу вынести и мысли о том, что когда-нибудь Фрэнсис станет жалкой саморазрушительной рокершей, в кого, собственно, я и превратился. Мне повезло, очень повезл, я ценю это, и я благодарен. Но с семи лет я стал ненавидеть всех людей только потому, что им кажется, что со всеми ладить и сочувствовать – это так легко. Сочувствие! Наверное, только потому, что я слишком люблю и сочувствую людям. Благодарю вас всех с самого дна моего пылающего, вызывающего тошноту желудка за ваши письма и беспокойство в течение последних лет. Я слишком сумасбродный, капризный ребенок! У меня больше нет страсти, так что помните: лучше сгореть, чем угасать.

Когда Курт отложил ручку, была исписана вся страница, кроме двух дюймов. Чтобы набросать записку, потребовалось три сигареты. Слова давались нелегко, в них были ошибки и незаконченные предложения. У него не было времени переписать это письмо двадцать раз, как он переписывал многие письма в своих дневниках. На улице светало, и нужно было действовать, пока не проснулся остальной мир. Он подписался: «Мир, любовь, сочувствие. Курт Кобейн», написав свое имя печатными буквами вместо того, чтобы поставить подпись. Курт дважды подчеркнул слово «сочувствие»; это слово упоминалось в его письме несколько раз. Курт написал еще одну строчку: «Фрэнсис и Кортни, я буду рядом с вами» – и сунул бумагу и ручку в левый карман пиджака. По стерео Стайп пел Man on the Moon («Человек на Луне»). Курт всегда любил Энди Кауфмана – еще в средней школе в Монтесано его друзья смеялись, когда Курт пародировал Латку из «Такси».

Курт встал с кровати, подошел к шкафу и снял со стены доску. В этой потайной каморке лежали бежевый нейлоновый оружейный футляр, коробка с патронами и коробка из-под сигар Tom Moore. Он поставил доску на место, положил патроны в карман, взял коробку из-под сигар и взвалил тяжелый дробовик на левое плечо. В стенном шкафу в коридоре он прихватил два полотенца; ему они не нужны, но кому-нибудь – пригодятся. Сочувствие.

Курт тихо спустился по девятнадцати ступеням широкой лестницы. Он находился в нескольких футах от комнаты Кали и не хотел, чтобы кто-нибудь его заметил. Все это было продумано и намечено с той же тщательностью, которую Курт вкладывал в обложки своих альбомов и клипы. Там будет кровь, много крови, и беспорядок, которого он не хотел в своем доме. Больше всего ему не хотелось оставаться там и оставлять дочь наедине с кошмарами, которые мучили его самого.

Направляясь на кухню, Курт прошел мимо дверного косяка, где они с Кортни отмечали рост Фрэнсис. Сейчас там была только одна линия, маленькая карандашная пометка с ее именем в 31 дюйме от пола. Он никогда не увидит более высоких отметок на этой стене, но он был убежден, что без него жизнь дочери будет лучше.

На кухне Курт открыл дверцу холодильника из нержавеющей стали Traulson стоимостью 10 000 долларов и схватил банку рутбира Barq’s, стараясь не выпускать из рук дробовик. Неся свой немыслимый груз – рутбир, полотенца, коробку с наркотиком и дробовик, которые позже будут найдены в причудливой кучке, – он открыл дверь на задний двор и прошел через внутренний дворик. Рассвет был близок, и туман повис над самой землей. Почти каждое утро в Абердине было таким же: сырым, дождливым, промозглым. Курт никогда больше не увидит Абердин; никогда не поднимется на вершину водонапорной башни на холме «Думай обо мне»; никогда не купит ферму в округе Грейс-Харбор, о которой он так мечтал; никогда больше не проснется в приемной больницы, притворяясь убитым горем посетителем, только для того, чтобы найти теплое место для сна; никогда больше не увидит мать, сестру, отца, жену или дочь. Курт прошел двадцать шагов до оранжереи, поднялся по деревянным ступенькам и открыл заднюю французскую дверь. Пол был покрыт линолеумом: его будет легко отмыть. Сочувствие.

Он сидел на полу однокомнатной постройки и смотрел на входную дверь. Никто не мог увидеть его здесь, разве что если забраться на деревья за его имением, что было маловероятно. Последнее, чего ему сейчас хотелось, так это чтобы случилась какая-нибудь фигня, из-за которой он мог остаться овощем, что причинит ему еще большую боль. Два его дяди и двоюродный дедушка совершили такую же ужасную прогулку, и, если им это удалось, Курт знал, что тоже сможет. У него были «гены самоубийцы», как он шутил со своими друзьями в Грейс-Харбор. Он никогда больше не хотел видеть больницу изнутри, больше не хотел, чтобы доктор в белом халате ощупывал его, не хотел чувствовать эндоскоп в своем больном желудке. Он покончил со всем этим, покончил со своим желудком. Хуже быть уже не могло. Как великий кинорежиссер, он спланировал этот момент до мельчайших деталей, репетируя эту сцену как режиссер и как актер. За эти годы было много генеральных репетиций, происходящих то ли случайно, то ли намеренно, как в Риме. Это всегда было тем, что он хранил в глубине своего сознания, как драгоценный бальзам, как единственное лекарство от боли, которая его не покидала. Его не волновала свобода от нужды. Курт хотел освободиться от боли.

Курт сидел и думал об этих вещах на протяжении многих минут. Он выкурил пять сигарет Camel Lights и сделал несколько глотков рутбира.

Он достал из кармана записку. В ней еще оставалось немного места. Курт положил ее на пол, покрытый линолеумом. Ему приходилось писать большими буквами, которые были не очень ровными из-за поверхности, на которой он сидел. «Пожалуйста, Кортни, продолжай жить ради Фрэнсис, ради ее жизни, которая будет намного счастливее без меня. Я люблю вас. Я люблю вас». Эти последние слова, написанные крупнее, чем что-либо другое, завершали лист. Он положил записку поверх кучи земли и проткнул ручкой посередине, так что она, как штык, удерживала бумагу на месте.

Курт вынул дробовик из мягкого нейлонового чехла. Он аккуратно сложил чехол, как маленький мальчик, убирающий свою лучшую воскресную одежду после церкви. Он снял пиджак, положил его на чехол, а сверху – два полотенца. Ах, сочувствие, приятный дар. Курт подошел к раковине, налил немного воды для того, чтобы приготовить в кастрюльке наркотики, и снова сел. Он открыл коробку с 25 патронами, вынул три и вставил их в магазин дробовика, а затем передвинул затвор «Ремингтона» так, чтобы один заряд оказался в патроннике. Он снял его с предохранителя.

Курт выкурил свою последнюю сигарету Camel Light и сделал еще один глоток Barq’s.

День обещал быть пасмурным. Таким же, как тот, в который Курт впервые пришел в этот мир, 27 лет 1 месяц и 16 дней назад. Однажды в своем дневнике он попытался рассказать историю этого самого первого момента своей жизни. «Моим первым воспоминанием был светло-зеленый кафельный пол и очень сильная рука, державшая меня за лодыжки. Эта сила дала мне понять, что я больше не нахожусь в воде и не могу вернуться назад. Я пытался брыкаться и извиваться, чтобы вернуться обратно, но он просто держал меня, застрявшего во влагалище моей матери. Он словно дразнил меня, и я мог чувствовать слизь и кровь, испаряющиеся и сжимающие мою кожу. Реальность поглощала меня кислородом, и этот стерильный запах дал понять, что я больше никогда не вернусь обратно. Ужас, который больше никогда не повторится. Зная, что это успокаивает, я начал свой первый ритуал решения всех проблем. Я не плакал».

Курт взял коробку из-под сигар и вытащил маленький пластиковый пакетик, в котором лежал мексиканский наркотик «черная смола» на 100 долларов. Чрезвычайно много наркотика. Он взял половину, кусок размером с ластик для карандашей, и уложил его на ложку. Методично и умело он приготовил наркотик и шприц, воткнул его чуть выше локтя, недалеко от своей татуировки «К». Потом Курт сложил все это обратно в коробку и почувствовал, как быстро начинает отдаляться от этого места. Джайнизм проповедовал, что существует тридцать небес и семь адов, которые пронизывают всю нашу жизнь. Если ему повезло, это был бы его седьмой, и последний, ад. Он отложил свои инструменты, плывя все быстрее и быстрее, чувствуя, как замедляется его дыхание. Теперь нужно было спешить: все вокруг было как в тумане, и аквамариновый оттенок обрамлял каждый предмет. Курт схватил тяжелый дробовик и приставил его к открытому рту. Он был уверен, что будет громко. И затем он умер.

«Он был в таком невероятно счастливом настроении, которого я просто не поняла, – вспоминала Фэрри. – Я подумала: “Боже, может быть, на этот раз он действительно поправится”».

Эпилог

Загробный мир

Леонарда Коэна

Сиэтл, Вашингтон

Апрель 1994 – май 1999

Подарите мне загробный мир Леонарда Коэна, чтобы я мог вздыхать вечно.

– Из Pennyroyal Tea

Рано утром в пятницу, 8 апреля, электрик Гэри Смит прибыл по адресу Лейк-Вашингтон-Бульвар, 171. Смит и несколько других рабочих находились в доме с четверга, устанавливая новую систему безопасности. Полиция дважды останавливалась и просила рабочих предупредить их, если вдруг приедет Курт. В пятницу в 8:4 °Cмит был уже возле оранжереи и заглянул внутрь. «Я увидел тело, лежащее на полу, – сказал он позже газете. – И подумал, что это манекен. Но потом заметил, что из правого уха течет кровь. Я увидел дробовик, лежащий поперек его груди и направленный в подбородок». Смит вызвал полицию, а потом позвонил в свою компанию. Один из друзей диспетчера фирмы взял на себя смелость сообщить об этом радиостанции KXRX. «Эй, ребята, вы должны мне за это хорошие билеты на Pink Floyd», – сказал он диджею Марти Римеру. Полиция подтвердила, что в доме Кобейна было найдено тело молодого мужчины, и KXRX передал эту историю в эфир. Хотя полиция не опознала убитого, в первых сообщениях в новостях предполагалось, что это Курт. Через двадцать минут KXRX получила телефонный звонок от Ким Кобейн, которая назвалась сестрой Курта и сердито спросила, почему они распространяют такие гадкие ложные слухи. Они велели ей позвонить в полицию.

Ким послушалась и, услышав новости, позвонила матери. Вскоре на пороге дома Венди появился репортер из Aberdeen Daily World. Ее цитата попадет в сообщения Associated Press и будет передаваться по всему миру: «Теперь Курт умер и присоединился к этому дурацкому клубу. Я говорила ему, чтобы он не вступал в этот дурацкий клуб». Она имела в виду то совпадение, что Джими Хендрикс, Дженис Джоплин, Джим Моррисон и Курт умерли в возрасте 27 лет. Но кое-что еще, сказанное его матерью, не было опубликовано ни в одной другой газете. Ни одному родителю, услышавшему новость о смерти Курта, не нужно было читать эту статью, чтобы понять, какую боль чувствует Венди. В конце интервью Венди сказала о своем единственном сыне: «Я никогда больше не обниму его. Я не знаю, что делать. Я не знаю, куда себя деть».

Дон узнал о смерти сына по радио. Он был слишком разбит, чтобы разговаривать с репортерами. Лиланд и Айрис узнали об этом из телевизора. После новостей Айрис пришлось прилечь – ей казалось, что ее слабое сердце может не выдержать.

Тем временем в Лос-Анджелесе Кортни стала пациенткой Exodus, обратившись туда в четверг вечером. В тот же день ее арестовали в Peninsula после того, как полиция прибыла в ее «забрызганный рвотой и кровью номер» и обнаружила шприц, чистый рецептурный блокнот и маленький пакетик, который они приняли за наркотик (вещество оказалось индуистским пеплом удачи[197]). После освобождения под залог в 10 000 долларов она записалась на стационарное лечение, отказавшись от гостиничной детоксикации.

В пятницу утром Розмари Кэрролл прибыла в Exodus. Когда Кортни увидела выражение лица Розмари, она поняла все раньше, чем услышала новость. Несколько мгновений обе женщины смотрели друг на друга в полном молчании, пока Кортни наконец не произнесла односложный вопрос: «Как?»

Кортни улетела из Лос-Анджелеса на Learjet вместе с Фрэнсис, Розмари, Эриком Эрландсоном и няней Джеки Фэрри. Когда они подъехали к дому на Лейк-Вашингтон, то увидели, что его окружили телевизионщики. Лав быстро наняла частных охранников, которые накрыли оранжерею брезентом, чтобы пресса не могла заглянуть внутрь. Перед закрытием фотограф Seattle Times Том Риз снял несколько кадров оранжереи через дыру в заборе. «Я думал, что это может быть кто угодно, только не он, – вспоминал Риз, но все понял, как только увидел эту кроссовку». На фотографии Риза, помещенной на первой странице субботнего выпуска Seattle Times, через французские двери было видно половину тела Курта, его прямую ногу, кроссовку и сжатый кулак рядом с коробкой сигар.

Во второй половине дня судебно-медицинская экспертиза округа Кинг опубликовала заявление, подтверждающее то, что все уже знали: «Вскрытие показало, что Кобейн умер от огнестрельного ранения в голову, и ранение, по всей видимости, было нанесено им самим». Вскрытие проводил доктор Николас Хартшорн. Задача была эмоционально сложной, потому что Хартшорн когда-то раскручивал выступление Nirvana в колледже. «Тогда в отчете мы написали «по всей видимости» огнестрельное ранение в голову было нанесено им самим, поскольку все еще хотели поставить все точки над i, – вспоминал Хартшорн. – Не было абсолютно ничего, что указывало бы на то, что это не было самоубийством». Тем не менее из-за внимания СМИ и известности Курта полиция Сиэтла не завершила свое полное расследование через 40 дней и потратила более 200 часов, опрашивая друзей и семью Курта.

Несмотря на слухи об обратном, в покойнике можно было легко узнать Курта, хотя сама картина была ужасной. Сотни осколков от пули раздробили голову и обезобразили его. Полиция сняла отпечатки пальцев с тела, и они совпали с теми, что уже имелись в деле о домашнем насилии. Хотя более поздний анализ ружья показал, что «четыре карты снятых скрытых отпечатков не содержат четких отпечатков», Хартшорн сказал, что следы на оружии были нечеткими, потому что его пришлось вынимать из руки Курта после того, как наступило трупное окоченение. «Я знал, что там есть его отпечатки, потому что он держал его в руке», – объяснил Хартшорн. Датой смерти было названо 5 апреля, хотя это могло произойти за 24 часа до этой даты или через 24 часа после. По всей вероятности, пока производились поиски в главном доме, Курт уже лежал мертвым в оранжерее.

При вскрытии в крови Курта были обнаружены наркотики. Их уровень был настолько высок, что даже Курт, печально известный своей пагубной привычкой, скорее всего, не прожил бы намного дольше, чем потребовалось для того, чтобы выстрелить из пистолета. Он совершил ловкий трюк, который был весьма примечателен, хотя и имел сходство с действиями его дяди Берла (выстрелы в голову и живот) и его прадеда Джеймса Ирвинга (нож в живот, а затем вскрытие раны): Курту удалось убить себя дважды, используя два одинаково смертельных метода.

Кортни настояла на том, чтобы полиция отдала ей испачканное кровью вельветовое пальто Курта, которое она носила. Когда полицейские наконец покинули территорию и в качестве свидетеля выступал только охранник, она прошла по последнему маршруту Курта. Вошла в оранжерею, которую еще предстояло очистить, и погрузила руки в его кровь. Стоя на коленях на полу, она молилась, выла и причитала, подняв к небу окровавленные руки, и кричала: «Почему?» Кортни нашла небольшой обломок черепа Курта с волосами. Она вымыла этот ужасный сувенир с шампунем. А потом начала заглушать свою боль наркотиками.

В тот вечер она надела несколько слоев одежды Курта, потому что она все еще пахла им. Приехала Венди, и мать с невесткой спали в одной постели, прижавшись друг к другу.

В субботу, 9 апреля, Джефф Мейсон был нанят, чтобы отвезти Кортни в похоронное бюро для осмотра тела Курта, прежде чем его кремируют. Она уже попросила сделать гипсовые слепки с его рук. Грола тоже пригласили, но он отказался, а Крист пришел раньше Кортни. Он провел несколько минут наедине со своим старым другом и разрыдался. Когда он ушел, Кортни и Мейсона завели в смотровую. Курт лежал на столе, одетый в свою лучшую одежду, но его глаза были зашиты. Это был первый раз за десять дней, когда Кортни была со своим мужем, и последний раз, когда их физические тела были вместе. Она погладила его по лицу, поговорила с ним и отстригла прядь волос. Затем Кортни стянула с него штаны и отрезала маленький локон его лобковых волос – его любимых лобковых волос, волос, которых он так долго ждал, будучи подростком, и так или иначе они должны были сохраниться. Наконец она забралась на него верхом, положила голову ему на грудь и завыла: «Почему? Почему? Почему?»

В тот день, чтобы утешить Кортни, начали приходить друзья, и многие приносили наркотики, которые она глотала без разбора. В период наркомании в сочетании со своим горем она была настоящей катастрофой. Репортеры звонили каждые пять минут, и, хотя Кортни была не в лучшей форме, она иногда отвечала на звонки, но задавала вопросы, а не отвечала на них: «Почему Курт сделал это? Где он провел эту последнюю неделю?» Как и многие убитые горем любовники, она сосредоточилась на мельчайших деталях, чтобы избежать чувства потери. Она провела два часа на телефоне с Джином Стаутом из Post-Intelligencer, размышляя над этим и заявляя: «Я крепкий орешек и могу вынести все, что угодно. Но не это». Смерть Курта попала на первую полосу New York Times, и десятки телевизионных и газетных репортеров обрушились на Сиэтл, пытаясь осветить историю, о которой мало кто из источников мог говорить с прессой. Большинство писало об огромном значении Курта для целого поколения. Что еще можно было сказать?

Нужно было организовать похороны. Сьюзен Силвер из Soundgarden взялась за это дело и запланировала частную службу в церкви, а также одновременно публичную поминальную службу при свечах в самом центре Сиэтла. В тот уик-энд медленная процессия друзей прибыла в дом на Лейк-Вашингтон. Все казались потрясенными, пытаясь разобраться в необъяснимом. К их горю добавился еще и физический дискомфорт: когда в пятницу приехал Джефф Мейсон, он обнаружил, что масляный бак полностью высох. Чтобы отопить огромный дом, он начал посылать лимузины за розжигом в Safeway. «Я ломал стулья, потому что камин был единственным способом обогреть этот дом», – вспоминал он. Кортни сидела наверху в их спальне, завернутая в одежду Курта, записывая сообщение, которое будет транслироваться на публичных поминках.

В воскресенье днем в Flag Pavilion в Сиэтл-Центре состоялась поминальная служба при свечах, в которой приняли участие 7000 человек, неся свечи, цветы, самодельные плакаты, а некоторые сжигали фланелевые рубашки. Консультант по самоубийствам призывал подростков обратиться за помощью, в то время как местные диджеи делились воспоминаниями. Было воспроизведено короткое сообщение от Криста:

Мы помним Курта таким, каким он был: заботливым, щедрым и милым. Давайте сохраним эту музыку с нами. Она будет с нами навечно. У Курта была этика по отношению к своим поклонникам, основанная на панк-роковом образе мышления: нет особенных рок-групп; нет великих музыкантов. Если у тебя есть гитара и большая душа, просто бренчи на ней и имей в виду: ты – суперзвезда. Подключая тона и ритмы, которые уникальны и универсальны для человека. Музыка. Черт возьми, используй свою гитару как барабан, просто поймай ритм и позволь ему исходить из твоего сердца. Именно на этом уровне Курт говорил с нами – в наших сердцах. И именно там он и его музыка будут всегда, навеки.

Затем поставили пленку Кортни. Она записала ее прошлой ночью в их постели:

Я не знаю, что сказать. Я чувствую то же, что и вы все. Если вы, ребята, думаете, что можно сидеть в этой комнате, где он играл на гитаре и пел, и не чувствовать, что это честь, – вы сошли с ума. Так или иначе, он оставил записку. Это больше похоже на письмо гребаному редактору. Я не знаю, что случилось. Я имею в виду, это должно было случиться, но это могло бы случиться, когда ему было бы хотя бы 40. Курт всегда говорил, что переживет всех и доживет до ста двадцати лет. Я не собираюсь читать вам всю записку, потому что это не ваше гребаное дело. Но кое-что из этого относится и к вам. Я не думаю, что его достоинству навредит прочтение этого отрывка, учитывая то, что он адресован большинству из вас. Он такой засранец. Я хочу, чтобы вы все сказали «мудак» очень громко.

Толпа закричала: «мудак!», а потом Кортни прочитала предсмертную записку. В течение следующих десяти минут она смешивала последние слова Курта со своими собственными комментариями. Когда она прочитала раздел, где Курт упомянул Фредди Меркьюри, она закричала: «Ну, Курт, ну и черт с ним! Тогда не будь рок-звездой, мудак». Где он написал «слишком люблю», она спросила: «Так почему же ты, блядь, не остался?» И когда она процитировала его фразу о том, что он «чувствительный, неблагодарный, Рыбы, Иисус!», она завопила: «Заткнись! Ублюдок. Почему ты просто не наслаждался этим?» Хотя она читала записку толпе – и средствам массовой информации, – она говорила так, как будто Курт был ее единственным слушателем. Ближе к концу, перед тем как прочесть процитированную Куртом строчку Нила Янга, она предупредила: «И не вспоминайте об этом, потому что это долбаная ложь: «Лучше сгореть, чем медленно тлеть». Боже, ты мудак!» Она закончила с запиской и добавила:

Просто помните, что все это чушь собачья! Но я хочу, чтобы вы знали одну вещь: вся эта чушь восьмидесятых годов о «жесткой любви», она не работает. Это нереально. Это не работает. Я должна была позволить ему, мы все должны были позволить ему быть бесчувственным. Мы должны были дать ему то, что заставляло его чувствовать себя лучше, что заставляло его желудок чувствовать себя лучше, мы должны были позволить ему все это, вместо того чтобы пытаться содрать с него кожу. Идите домой и скажите своим родителям: «Никогда не пытайтесь навязать мне эту чушь про жесткую любовь, потому что она, блядь, не работает». Именно так я и думаю. Я лежу в нашей постели, и мне очень жаль, и я чувствую то же, что и вы. Мне очень жаль, ребята. Я не знаю, что бы я могла сделать. Жаль, что меня здесь не было. Лучше бы я не слушала других людей. Но я сделала это. Каждую ночь я сплю с его матерью, а утром просыпаюсь и думаю, что это он, потому что их тела – в некотором роде одно и то же. А теперь мне пора идти. Просто скажите ему, что он ублюдок, ладно? Просто скажите: «Ублюдок, ты ублюдок». И что вы любите его.

В то время как необычная запись Кортни транслировалась в Сиэтл-Центре, в другой части города, в церкви Unity Church of Truth, на частную панихиду пришло 70 человек. «Не было времени ни на программу, ни на приглашения», – вспоминал преподобный Стивен Таулз, который вел службу. Большинство участников были приглашены по телефону накануне вечером. О нескольких друзьях Курта, в том числе о Джесси Риде, забыли, или же они просто не смогли приехать так быстро. Компания состояла из людей из Gold Mountain и нескольких перегруженных машин с друзьями из Олимпии. Боб Хантер, старый учитель рисования Курта, был одним из немногих абердинцев. Даже бывшая подружка Курта Мэри Лу Лорд приехала и села сзади. Кортни и Фрэнсис сидели впереди, между Венди и Ким. Женщины семьи Кобейн, казалось, были единственным, что удерживало Кортни от срыва. Пришли Дон, Дженни и Лиланд; Айрис была слишком больна. Приехала даже Трейси Марандер, и она была так же расстроена, как и вся семья Курта, ведь она была так же близка ему, как и кровные родственники.

В церкви скорбящие увидели фотографии шестилетнего Курта, разложенные на скамейках. Тоеулз начал с 23-го псалма, а затем сказал: «Подобно ветру, обдувающему Вселенную, время уносит с собой имена и деяния как завоевателей, так и обычных людей. И все, чем мы были, и все, что осталось, остается в памяти тех, кому было небезразлично, что мы пришли сюда лишь на краткий миг. Мы здесь, чтобы вспомнить и освободить Курта Кобейна, который прожил короткую жизнь, которая имеет длинный список достижений». Таулз пересказал историю Золотого Будды, который провел годы, скрываясь под слоем глины, прежде чем его истинная ценность стала известна. Затем последовало стихотворение под названием «Странник». После Таулз попросил собравшихся обдумать ряд вопросов, призванных заставить их задуматься о покойном. Он спросил: «Было ли между вами незаконченное дело?» Если бы Таулз потребовал в ответ поднять руки, то зал наполнился бы ими.

Затем Таулз призвал пришедших выйти вперед и поделиться своими воспоминаниями. Брюс Пэвитт из Sub Pop заговорил первым и сказал: «Я люблю тебя, я уважаю тебя. Конечно, я на несколько дней опоздал, чтобы сказать тебе об этом». Дилан Карлсон читал буддийский текст, Крист – подготовленные заметки, похожие на его записанное на пленку сообщение.

Дэнни Голдберг рассказал о противоречиях в Курте, как он говорил, что ненавидит славу, но жаловался, когда его клип проигрывали недостаточно часто. Голдберг сказал, что любовь Курта к Кортни «была одной из вещей, которые поддерживали его», несмотря на продолжающуюся депрессию. Еще он говорил об Абердине, хотя и с точки зрения жителя Нью-Йорка: «Курт приехал из города, о котором никто никогда не слышал, и он пошел дальше, чтобы изменить мир».

А потом Кортни встала и начала читать настоящую предсмертную записку, которую она держала в руках. Она кричала, плакала, рыдала и смешивала записку Курта с отрывками из библейской Книги Иова. В конце она заговорила о Бодде и о том, как много этот воображаемый друг значил для Курта. Почти никто в зале не знал, о ком она говорит, но одного упоминания о воображаемом друге детства Курта было достаточно, чтобы Венди, Дон, Ким, Дженни и Лиланд тихо всхлипнули. Преподобный Таулз завершил церемонию чтением 43-го стиха из 5-й главы Евангелия от Матфея.

Когда служба закончилась, вспыхнула старая вражда. Мэри Лу Лорд вышла, опасаясь за свою жизнь. Дон и Венди почти не разговаривали. А один из друзей Курта из Олимпии был так оскорблен комментариями Дэнни Голдберга, что на следующий день разослал по факсу пародию. Но нигде этот раскол не был так очевиден, как в расписании двух конкурирующих поминок после службы. Одни проводили Крист и Шелли, другие – Кортни, и только малая часть скорбящих побывала на каждой из них. Кортни опоздала на поминки в свой дом, поскольку после церемонии она отважилась на посещение поминальной службы при свечах. Там она раздала кое-что из одежды Курта поклонникам, которые были поражены, увидев, что она сжимает в руке предсмертную записку. «Это было невероятно, – вспоминал охранник Джеймс Кирк. – Она не была в пластиковом пакете или в чем-то подобном. Кортни показывала ее ребятам и говорила: “Мне очень жаль”». По пути домой Кортни остановилась у радиостанции KNDD и потребовала немного эфирного времени. «Я хочу выйти в эфир и заставить их перестать крутить Билли Коргана и поставить Курта», – объявила она. Станция вежливо отказала ей.

Неделю спустя Кортни получила урну с прахом Курта. Она взяла горсть и закопала ее под ивой перед их домом. В мае Кортни собрала все остальное в рюкзак с плюшевым мишкой и отправилась в буддийский монастырь Намгьял близ Итаки, штат Нью-Йорк, где искала освящения праха и отпущения грехов для себя. Монахи благословили останки и использовали горсть праха, чтобы сделать мемориальную скульптуру цаца.

Большая часть останков Курта хранилась в урне на Лейк-Вашингтон-Бульвар, 171 до 1997 года, пока Кортни не продала дом. Она переехала в Беверли-Хиллз вместе с Фрэнсис и урной Курта. Прежде чем продать дом, Кортни настояла на соглашении, которое позволит ей однажды вернуться и выкопать ту самую иву.

Через пять лет после самоубийства Курта, 31 мая 1999 года, в День поминовения, Венди организовала прощальную службу для своего сына. По плану Фрэнсис должна была развеять прах Курта в ручье за домом Венди, пока буддийский монах читает молитву. На той неделе Кортни и Фрэнсис уже отдыхали на северо-западе. После смерти Курта Кортни сблизилась с Венди и купила ей дом за 400 000 долларов недалеко от Олимпии. Именно за этим домом была запланирована служба, на которую пригласили некоторых родственников и друзей. Хотя сама Венди не звонила Дону, менеджеры Кортни пригласили его, и он приехал. Но некоторые внутренние семейные споры продолжались: Лиланд, который жил всего в 30 минутах езды от дома Венди и проводил большую часть времени в одиночестве в своем трейлере, с тех пор как в 1997 году умерла Айрис, не пришел. Кортни пригласила Трейси Марандер, и та пришла, желая попрощаться с Куртом в последний раз. Когда Трейси приехала и увидела Фрэнсис, она была поражена красотой этой маленькой девочки. Босая, в фиолетовом платье, с глазами, удивительно похожими на глаза мальчика, которого Трейси когда-то любила. Эта мысль посещает Кортни каждый день ее жизни.

За годы, прошедшие после смерти Курта, многие предлагали воздвигнуть мемориал в Абердине, и место его рождения могло бы также послужить подходящим местом для того, чтобы развеять его прах. Рассеять Курта под его мифотворческим мостом было бы своего рода грубой справедливостью и буквальной иронией; впервые в жизни он будет спать здесь.

Но вместо этого, пока пел монах, шестилетняя Фрэнсис Бин Кобейн развеяла прах своего отца над ручьем Маклейн. Он растворился и поплыл вниз по течению. Во многих отношениях это тоже было подходящим местом для захоронения. Курт нашел свою истинную художественную музу в Олимпии, и меньше чем в пяти милях отсюда он сидел в маленькой дерьмовой квартирке, пропахшей кроличьей мочой, и целыми днями писал песни. Они переживут Курта и даже его самых темных демонов. Как однажды заметил его бывший приемный отец Дэйв Рид, подводя итог жизни Курта: «У него было отчаяние, а не мужество быть самим собой. Вы не ошибетесь, когда будете собой, потому что вы не сможете совершить ошибку, когда люди любят вас за то, кто вы есть. Но для Курта не имело значения, любили ли его другие люди. Он просто недостаточно любил себя».

Существовал еще один, более крупный фрагмент судьбы и крупица старой, который связывал этот участок воды, земли и воздуха с этими бренными останками. Прямо за холмом, менее чем в десяти милях оттуда, у истоков ручья Маклейн и всех ручьев в округе, находился небольшой хребет вашингтонских гор, известный как Черные Холмы. Именно здесь много лет назад молодая семья каталась на санках после первого похолодания. Они ехали на своем «Камаро» по двухполосной дороге, мимо крошечного лесозаготовительного городка Портер, вверх по забавному маленькому холму под названием Фаззи Топ. В машине были мама, папа, маленькая дочка и маленький шестилетний мальчик с такими же небесно-голубыми глазами, как у Фрэнсис Кобейн. Он больше всего на свете любил кататься с семьей на санках и во время этой поездки из Абердина умолял отца ехать быстрее, потому что не любил ждать. Когда «Камаро» останавливался у вершины Фаззи Топ, мальчик выскакивал из машины, хватал свои санки Flexible Flyer, быстро бежал к горе и мчался вниз так, словно только его полет мог остановить время. У подножия холма он махал своей семье рукой, одетой в рукавичку, и на его лице появлялась широкая теплая улыбка, а голубые глаза сверкали в лучах зимнего солнца.

«Теперь Курт умер и присоединился к этому дурацкому клубу. Я говорила ему, чтобы он не вступал в этот дурацкий клуб».

Примечания об источниках

Для написания этой книги потребовалось провести более 400 интервью в течение четырех лет. Большинство из них проводились лично и записывались на магнитофон, хотя некоторые проводились по телефону или по электронной почте, а какие-то даже в тюрьме через защитное стекло. Чтобы избежать 50 страниц с заметками, гласящих «из интервью с автором», каждая глава начинается со списка субъектов интервью в порядке цитирования в тексте для этого конкретного раздела. Большинство моих субъектов цитируются в тексте. Многие другие источники появлялись на заднем плане, и их имена не фигурируют в книге, но тем не менее их помощь и воспоминания были не менее существенны для того, чтобы собрать эту историю воедино. При первом упоминании субъекта указывается год интервью. В дополнение к многочисленным людям, перечисленным здесь, мне помогали многие коллеги, предоставляя источники или поддержку. Я надеюсь, что включил их всех в последующий раздел «Благодарности».

Пролог

«Я проснулась в 7 утра»: электронное письмо Кортни Лав Чарлзу Р. Кроссу, 1999 год.

«Дело не в том, что у него был передоз»: там же.

Глава 1: Сперва вопя что есть мочи

Интервью автора с Доном Кобейном, 1999; Мари (Фрэйденберг) Эрл, 1998, 1999, 2000; Родом и Дрес Херлинг, 1999; Брэндоном Фордом, 2000; Тони Хиршманом, 1999; Лиландом Кобейном, 1998, 1999, 2000; Ширли ДеРензо, 1999; Коллин Векич, 1999; Дороти Векич, 1999; Майклом Вилтом, 1999; Джэймсом Ултиканом, 1999; Нормой Ултикан, 1999; Кендаллом Уильямсом, 1999; и Ким Кобейн, 2000. Хилари Рикрод из абердинской библиотеки Тимберлэнд и Лиланд Кобейн предоставили необходимый антураж истории округа Грэйс-Харбор, и я благодарен им обоим за их огромнейшую помощь.

Глава 2: Ненавижу маму, ненавижу папу

Интервью автора с Доном Кобейном; Лиландом Кобейном; Ким Кобейн; Гэри Кобейном, 1999; Мари Эрл; Стэном Таргасом, 1999; Стивом Шиллигером, 1999; Дженни Кобейн, 1999; Лайзой Рок, 1999; Дэррином Низери, 1999; Кортни Лав, 1998, 1999, 2000, 2001; Джоном Филдсом, 1999; Рони Тойра, 1998; Джоном Брискоу, 1999; Лоис Стопсен, 2000; Родом Маршем, 2001; Миро Джангам, 1998; и Джэймсом Уэстби, 2000.

«У меня было очень хорошее детство»: «Family Values», Джонатан Поунмэн, «Spin», декабрь 1992 года.

Айрис Кобейн однажды описала 1976 год: Кристофер Сэндфорд, «Kurt Cobain» (Carrol & Craf, 1996), страница 30.

Глава 3: Зануда месяца

Интервью автора с Доном Кобейном; Тимом Нельсоном, 1999; Биллом Бургхардтом, 1999; Лиландом Кобейном; Родом Маршем; Рони Тойра; Дженни Кобейн; Ким Кобейн; Джоном Филдсом; Джэймсом Уэстби; Майком Бартлеттом, 1999; Скоттом Кокли, 1999; Тери Зиллеттом, 1999; Беверли Кобейн, 1999; Тревором Бриггсом, 1999; Мари Эрл; и Джимом Кобейном, 1998.

Эта статья вышла под заголовком «Puppy Press» благодаря Скотту Кокли.

Рисунки Курта «всегда были очень хорошими»: интервью с Никки Кларк, взятое Хилари Рикрод, 1998 год.

Филдс был не единственным другом Курта: у Билла Бургхардта, Майка Бартлетта, Рода Марша, Тревора Бриггса, Дэррина Низери и других есть подобные истории.

Как Курт впоследствии рассказывал об этом: Майкл Азеррад, «Come As You Are: The Story of Nirvana» (Doubleday, 1993), страница 21.

Глава 4: Мальчик с сосиской Prairie Belt

Интервью автора с Доном Кобейном; Лиландом Кобейном; Джимом Кобейном; Уорреном Мэйсоном, 1999; Дэном МакКинстри, 1999; Риком Гэйтсом, 1999; Бобом Хантером, 1999; Терезой Вэн Кэмп, 1999; Майком Медаком, 1999; Джоном Филдсом; Кэти Аттер, 2000; Шэйном Лестером, 2000; Майком Бартлеттом; Тревором Бриггсом; Мари Эрл; Дэррином Низери; Бренданом МакКэрроллом, 1999; Кевином Хоттингером, 1999; Эваном Арчи, 2000; Баззом Осборном, 1999; Биллом Бургхардтом; Стивом Шиллингером; Андреа Вэнс, 1999; Джеки Хагара, 1999; Джесси Ридом, 1999, 2000; Куртом Вандерхуфом, 1998; Грегом Хокансоном, 1999; и Ким Кобейн.

Глава 5: Воля инстинкта

Интервью автора с Джеки Хагара; Баззом Осборном; Кристом Новоселичем, 1997, 1998, 1999; Ким Кобейн; Грегом Хокансоном; Полом Уайтом, 1999; Джастином Холандом, 1999; Дженни Кобейн; Джеймсом Уэстби; Беверли Кобейн; Доном Кобейном; Джесси Ридом; Дэйвом Ридом, 1999; Этель Рид, 1999; детективом Джоном Грином, 2000; детективом Майком Хэймоном, 2000; Шилой Уилэнд, 2000; Бобом Хантером; Терезой Зайнивиц, 1999; Майком Пойтрасом, 1999; Стэном Форманом, 1999; Кевином Шиллингером, 1999; детективом Майклом Бенсом, 2000; Тревором Бриггсом; Лэмонтом Шиллингером, 1999; Стивом Шиллингером; Мари Эрл; Шелли Новоселич, 2000; и Хилари Рикрод, 1998, 1999, 2000.

Глава 6: Его недостаточно любили

Интервью автора с Ким Кобейн; Мэттом Лукином, 1998; Джесси Ридом; Шелли Новоселич; Трейси Марандер, 1998, 1999, 2000; Стивом Шиллингером; Куртом Флэнсбергом, 1999; Марком Экертом, 1999; Кристом Новоселичем; Райаном Эгнером, 1999; Аароном Буркхардом, 1999; и Диланом Карлсоном, 1996, 1998, 1999, 2000.

Глава 7: Супи Сейлс в моих штанах

Интервью автора с Ким Кобейн; Кристом Новоселичем; Шелли Новоселич; Эроном Буркхардом; Трейси Марандер; Джеффом Фрэнксом, 1999; Мишель Фрэнкс, 1999; Вэйл Стивенс, 1999; Ким Мэйден, 1999; и Тони Поуккула, 1999. Особенная благодарность Джеффу Фрэнксу за его помощь в исследованиях.

Глава 8: Снова в школу

Интервью автора с Трейси Марандер; Стивом Лемонсом, 2000; Слим Муном, 1998, 1999; Джимом Мэем, 1999; Джоном Перки, 1999; Кристом Новоселичем, Райаном Эгнером; Крисси Проктор, 1999; Баззом Осборном; Джеком Эндино, 1997, 1999; Крисом Хэнзеком, 1998; Дэйвом Фостером, 2000; Ким Кобейн; Бобом Уиттакером, 1999; Бредли Суиком, 1999; Аргоном Стилом, 1999; Уином Видором, 1998; Костосом Делянисом, 1999; Доун Андерсон, 1999; Ширли Карлсон, 1998, Вероникой Калмар, 1999; Грегом Гинн, 1998; Джейсоном Финном, 1998; Скоттом Джиампино, 1998; Куртом Дэниелсоном, 1999; и Ричем Хэнсеном, 1999. «Требуется серьезный ударник»: Rocket, октябрь 1987 год «Сиэтлская сцена набирает обороты»: Брюс Пэвитт, Rocket, декабрь 1987 года.

Глава 9: Слишком много людей

Интервью автора с Трейси Марандер; Стивом Шиллингером; Кристом Новоселичем; Дэйвом Фостером; Чэдом Ченнингом, 1997; Джилли Хеннер, 1998; Райаном Эгнером; Йеном Грегором, 2000; Дебби Леттерман, 1997; Крисом Набом, 1998; Джеком Эндино; Эллис Уилер, 1997, 1999, 2000; Доун Андерсон; Кингом Коффи, 2000; Слим Муном; Джоном Перки; Дэниелом Хаусом, 1997; Тэм Ормунд, 1999; Деймоном Ромеро, 1998; Хилари Рикрод; и Ким Кобейн.

«Я видела сотни репетиций Melvins»: «It May Be the Devil», Доун Андерсон, Backlash, сентябрь 1988 года.

«Nirvana отчасти находится на грани»: Грант Олден, Rocket, декабрь 1988 года.

Глава 10: Запрет на рок-н-ролл

Интервью автора с Трейси Марандер; Эми Мун, 1999; Кристом Новоселичем; Диланом Карлсоном; Джо Престоном, 1999; Джейсоном Эверманом, 1999; Робом Кадером, 1998; Чэдом Ченнингом; Джоном Робинсоном, 1998; Дж. Дж. Гонсон, 1998; Sluggo, 1999; Мишель Власимски, 1999; Слимом Муном; Стивом Фиском, 1999; Марком Пикерелом, 1999; и Келли Кенери, 1997.

«Речь идет о четырех парнях»: Sub Pop, Эверетт Тру, Melody Maker, 18 марта 1989 года.

«Nirvana кренит от одного конца»: Джиллиан Гаар, Rocket, июль 1989 года.

«Я почти что достиг в этом совершенства»: Nirvana, Al the Big Cheese, Flipside, июнь 1989 года.

«Боб Дилан выбрал Polly»: Чак Кризафулли, Teen Spirit (Fireside, 1996), страница 45.

Глава 11: Конфетки, щеночки, любовь

Интервью автора с Трейси Марандер; Куртом Дэниелсоном; Чэдом Ченнигом; Алексом МакЛеодом, 1999; Никки МакКлюр, 1999; Гартом Ривзом, 1998; Марком Армом, 1998; Кэрри Монтгомери, 2000; Стивом Тернером, 1998; Мэттом Лукином; Кристом Новоселичем; Плезант Гехман, 1997; Дженнифер Финч, 1999; Джесси Ридом; Слимом Муном, Деймоном Ромеро; Стюартом Холлерманом, 2000; Джоном Снайдером, 1998; Алексом Костельником, 1998; Марией Бреганза, 1998; Грегом Бэбайором, 1998; Sluggo; и Дж. Дж. Гонсон.

«Я чувствую, будто нас заклеймили»: «Berlin Is Just a State of Mind», Нильс Бернстайн, Rocket, декабрь 1989 года.

«Даже придумал термин “грандж”»: Марк Арм, Desperate Times.

«Они записали восемь песен»: Чарлз Р. Кросс и Джим Беркенштадт, «Nevermind: Nirvana» (Schirmer Books, 1998), страница 32.

Глава 12: Так люблю тебя

Интервью автора с Трейси Марандер; Диланом Карлсоном; Слимом Муном; Элис Уилер; Джоном Гудменсоном, 1998; Тэм Орхмунд; Джорджем Смитом, 1999; Кристом Новоселичем; Сьюзен Силвер, 2000; Доном Мюллером, 1998; Аланом Минцем, 2000; Бреттом Хартманом, 1998; Ким Кобейн; Салли Берри, 1999; Полом Аткинсоном, 1998; Кевином Кеннеди, 2000; Беттиной Ричардс, 1999; Алексом Костельником; Гордоном Рафаэлем, 1999; Кеном Гоусом, 1998; Энджи Дженкинс, 1999; Никки МакКлюр; Дженнифер Финч; Йеном Диксоном, 1999; и Майки Нельсоном, 1998. «Возможно, это самая откровенная песня»: «Heaven Can’t Wait», Эверетт Трю, «Melody Maker», 15 декабря 1990 года. «Некоторые из моих личных впечатлений»: «The Year’s Hottest New Band Can’t Stand Still», Крис Моррис, «Musician», январь 1992 года.

Глава 13: Библиотека Ричарда Никсона

Интервью автора с Джесси Ридом; Кристом Новоселичем; Диланом Карлсоном, Трейси Марандер; Kазом Уцуномия, 1999; Майки Нельсоном; Джо Престоном, Никки МакКлюр; Лизой Фанчер, 1997; Деймоном Стюартом, 1997; Сьюзен Силвер; Кимом Тайилом, 1997; Джеффом Фенстером, 1997; Аланом Минцем; Дэйвом Дауни, 1999; Джоном Перки; Кэти Хьюз, 1999; Крейгом Монтгомери, 1999; Доном Кобейном; Майклом Вилтом; Лу Зайнивиц-Фишер, 2000; Сьюзи Теннант, 1997; Бобом Уиттакером; Шивон O’Брайен, 1996; и Барреттом Джонсом, 2000.

«На стенах были граффити»: Кросс и Беркенштадт, «Nevermind: Nirvana», страница 58.

Глава 14: Сжигать американские флаги

Интервью автора с Кристом Новоселичем; Йеном Диксоном; Денни Голдбергом, 2000; Майклом Лавином, 1997; Керри Монтгомери; Кортни Лав; Диланом Карлсоном; Слимом Муном; Джоном Траутманом, 1997; Джоном Розенфельдером, 2000; Марком Кэйтсом, 1999; Джоном Генноном, 1999; Дэйвом Марки, 1999; и Алексом МакЛеодом.

«Я подумал, что она похожа на Нэнси Спанджен»: Азеррад, «Come As You Are», страница 169.

«“Единообразно”, – вспоминал Уоллес»: Кросс и Беркенштадт, «Nevermind: Nirvana», страница 97.

«Самое захватывающее время для группы»: Азеррад, «Come As You Are», страница 187.

Глава 15: Каждый раз, когда я глотал

Интервью автора с Кристом Новоселичем; Лайзой Глетфелтер-Белл, 1997; Патриком МакДональдом, 1997; Сьюзи Теннант; Джеффом Россом, 1997; Биллом Ридом, 1997; Робертом Ротом, 1998; Джеффом Гилбертом, 1998; Ким Уорник, 1998; Джейми Браун, 1997; Скоттом Кокли; Мэри Лу Лорд, 1998; Марком Кэйтсом; Кортни Лав; Марко Коллинзом, 1997; Эми Финнерти, 1999; Питером Девисом, 1999; Лори Уэйнштейн, 1998; Рэем Сэндоу, 1998; Тимом Девоном, 1998; Эшли Рэфлауэром, 1999; Крейгом Монтгомери; Кэрри Монтгомери; Денни Голдбергом; Элисон Хамамура, 1999; Джимом Форэттом, 2000; Джеффом Лайлзом, 1999; Джиджи Ли, 2000; Дарреллом Уэстморландом, 1997; Ким Кобейн; и Стивом Шиллингером.

«Отмечено в обзоре Rocket»: Чарлз Р. Кросс, «Rocket», ноябрь 1991 года.

Глава 16: Чисти зубы

Интервью автора с Кортни Лав; Кристом Новоселичем; Мэри Лу Лорд; Алексом МакЛеодом; Кэролин Рю, 1988; Кэрри Монтгомери; Йеном Диксоном; Никки МакКлюр; Джерри МакКалли, 1997; Биллом Холдшипом, 1997; Джереми Уилсоном, 1998; Робом Кадером; Эми Финнерти; Денни Голдбергом; Бобом Циммерманом, 1998; Майклом Левином; Марком Кэйтсом; и Куртом Сент-Томасом, 1999.

«Вот когда мы по-настоящему начали»: Азеррад, «Come As You Are», страница 205.

«Это письмо больше направлено», Aberdeen Daily World, 11 ноября 1991 года.

«Они были словно клоны, приклеенные друг к другу»: «The Power of Love», Дана Кеннеди, Entertainment Weekly, 12 августа 1994 года.

«Иногда клевал носом на середине фразы»: «Spontaneous Combustion», Джерри МакКалли «BAM», 10 января, 1992 года.

«Я женюсь»: там же.

«Мое отношение радикально изменилось»: «Ain’t Love Grand», Кристина Келли, Sassy, апрель 1992 года.

«Я просто хочу быть в безопасности»: там же.

Глава 17: Маленький монстр внутри

Интервью автора с Розмари Кэрролл, 2000; Кортни Лав; Денни Голдбергом; Джоном Генноном; Ким Кобейн; Казом Уцуномия; Наоко Ямано, 1998; Мичи Накатани, 1998; Ацуко Ямано, 1998; Диланом Карлсоном; Кристом Новоселичем; Шелли Новоселич; Барреттом Джонсом; Крейгом Монтгомери; Дженнифер Финч; Кэролин Рю; Бобом Тимминсом, 2000; Бадди Арнольдом, 2000; Шоном Тессье, 1998; Тимом Аппело, 1998; Мари Эрл; Майклом Азеррадом, 2000; Джеки Фэрри, 2001; Робертом Крюгером, 2000; Аланом Минцем, Джесси Ридом; Алексом МакЛеодом; и Антоном Бруксом, 2000.

«Мы знали, что это было действительно не самым лучшим»: Азеррад, «Come As You Are», страница 245.

«Моя слава. Ха-ха. Это оружие»: Поппи З. Брайт, «Courtney Love, the Real Story» (Simon & Schuster, 1997), страница 131.

«Я был не совсем под кайфом. Я принял совсем чуть-чуть»: Азеррад, «Come As You Are», страница 251.

«Если бы я тогда бросил, в итоге я бы сделал это снова»: там же, страница 255.

«Я даже больше не пью»: «Inside the Heart and Mind of Kurt Cobain», Майкл Азеррад, «Rolling Stone», 16 апреля 1992 года.

«[Nirvana] вновь пропала с радаров»: Стив Хокман, «Los Angeles Times», 17 мая 1992 года.

«От ничтожеств до суперзвезд и далее к полному провалу»: «Love Will Tear Us Apart», Кит Кэмерон, «NME», 29 августа 1992 года.

Глава 18: Розовая вода, запах подгузников

Интервью автора с Розмари Кэрролл; Кортни Лав; Денни Голдбергом; Ким Кобейн; Нилом Хершем, 2000; Антоном Бруксом; Дж. Дж. Гонсон; Джеки Фэрри; Кристом Новоселичем; Алексом МакЛеодом; Крейгом Монтгомери; Бадди Арнольдом; Марком Фримонтом; Эми Финнерти; и Даффом МакКэганом, 2000.

«Вставай с этой кровати»: Азеррад, «Come As You Are», страница 269.

«Я рожаю»: там же.

«Я так чертовски испугался»: там же.

«Я держал это в своих руках»: «Life After Death», Дэвид Фрике, «Rolling Stone», 15 декабря 1994 года.

«Он почти умер»: там же.

«Я не хочу, чтобы однажды, пока моя дочь растет»: «Nirvana’s Kurt Cobain», Роберт Хилберн, «Los Angeles Times», 21 сентября 1992 года.

«Возможно, мы больше не будем совершать длительных туров»: там же.

Глава 19: Тот легендарный развод

Интервью автора с Алексом МакЛеодом; Ким Кобейн; Энтони Роудсом, 1999; Майки Нельсоном; Доном Кобейном; Кортни Лав; Джеффом Мейсоном, 2000; Кристом Новоселичем; Джимом Кротти, 1998; Майклом Лэйном, 1998; Викторией Кларк, 1998; Джеки Фэрри; Денни Голдбергом; Мари Эрл; Нилом Хершем; Розмари Кэрролл; Джесси Ридом; Карен Мэйсон-Блэр, 1998; Ингер Лорре, 1999; Бадди Арнольдом; Джеком Эндино; Майклом Азеррадом; Чарли Хозелтоном, 1998; Грегом Сэйджем, 1999; Джеффом Холмсом, 1997; Тимом Силбо, 1998; Джейми Кранчберд, 1999; Эрни Бэйли, 1998; Денни Менголдом; и Барреттом Джонсом.

«Они преследовали меня до Абердинского замка»: Джим Кротти, «Monk» № 14, январь 1993 года.

«Если я когда-нибудь окажусь обездоленным»: Азеррад, «Come As You Are», страница 287.

«Это просто концепция человека»: «Love in the Afternoon», Джиллиан Гаар, «Rocket», ноябрь 1992 года.

«Мы знали, что можем дать ей»: Поунмэн, «Spin», декабрь 1992 года.

«Просто удивительно, что на этом этапе»: «The Dark Side of Kurt Cobain», Кевин Оллман, «Advocate», 9 февраля 1993 года.

«Из которых 380 000 долларов пошли на налоги»: там же.

Глава 20: Гроб в форме сердца

Интервью автора с Кристом Новоселичем; Алексом МакЛеодом; Кортни Лав; Пэтом Уэленом, 1999; Нилом Хершем; Джеки Фэрри; Розмари Кэрролл; Ингрид Бернстайн, 1998; Ким Кобейн; Диланом Карлсоном; Джессикой Хоппер, 1998, 1999; Нильсом Бернстайном, 1999; Пэйр Бернстайн, 1999; Нилом Карленом, 1998; и Мишель Андервуд, 1997.

«Руководство Gefef n и Nirvana»: Грэг Кот, «Chicago Tribune», апрель 1993 года.

«Симптомов, связанных с передозировкой»: эта и все полицейские заметки следуют из отчетов полицейского управления Сиэтла.

«Кружащийся дервиш эмоции»: «Heaven Can Wait», Гэвин Эдвардс, «Details», ноябрь 1993 года.

«Если бы Фрейд мог услышать это»: «Domicile on Cobain St.», Брайан Уиллис, «NME», 24 июля 1993 года.

Глава 21: Повод улыбнуться

Интервью автора с Кортни Лав; Кристом Новоселичем; Алексом Мак-Леодом; Диланом Карлсоном; Антоном Бруксом; Крейгом Монтгомери; Джеки Фэрри; Девидом Йоу, 1998; Лори Голдстон, 1998; Бобом Тимминсом; Марком Кэйтсом; Денни Голдбергом; Розмари Кэрролл; Шоном Слэйдом, 1999; Полом Колдери, 1994: Робертом Ротом; Марком Пикерелом; Кристи Геймер, 1999; Джимом Мерлисом, 2000; Ким Нили, 1998; Тором Линдси, 1998; Кертом Керквудом, 1999; Дерриком Бостромом, 1999; Эми Финнерти; Джеффом Мейсоном; и Дженет Биллиг, 2000.

«Сын Фримонта, Марк, утверждал, что это – самоубийство»: Марк Фримонт, «The Doctor Is Out», неопубликованная рукопись.

«Я отчаянно хотел иметь»: «Howl», Джон Сэвадж, «Guardian», 22 июля 1993 года.

«Кобейн рикошетит между противоположностями»: «The Band That Hates To Be Loved», Джон Парелс, «New York Times», 14 ноября 1993 года.

«Я рад, что вы смогли»: «Kurt Cobain», Дэвид Фрике, «Rolling Stone», 27 января 1994 года.

Глава 22: Болезнь Кобейна

Интервью автора с Кортни Лав; Кристом Новоселичем; Джеки Фэрри; Алексом МакЛеодом; Джимом Барбером, 2000; Диланом Карлсоном; Аланом Минцем; Дэнни Голдбергом; Эми Финнерти; Элис Уилер; Джоном Робинсоном; Дэйвом Марки; Ларри Рэйдом, 1998; Розмари Кэрролл; Лиландом Кобейном; Доном Кобейном; Дженнифер Адамсон, 1999; Дженни Кобейн; Шелли Новоселич; Дэнни Шугерманом, 2000; Лекси Роббинсом, 1999; Биллом Бэйллардженом, 1998; Доном Мюллером; и Баззом Осборном.

«Это был плодотворный год. Nirvana закончила»: письмо в «Advocate», 25 января 1994 года.

«Он ненавидел всех и вся»: Фрикке, «Rolling Stone», 15 декабря, 1994 года.

«Он был действительно сыт по горло»: «Kurt Cobain», Стив Догерти, «People», 25 апреля 1994 года.

«Я знаю, что это вещество, ограниченное в обращении»: «Love and Death», Эндрю Харрисон, «Select», апрель 1994 года.

«Хоть я и была не в настроении»: Фрикке, «Rolling Stone», 15 декабря 1994 года.

Глава 23: Как Гамлет

Интервью автора с Кортни Лав; Джеки Фэрри; Кристом Новоселичем; Алексом МакЛеодом; Ким Кобейн; Шелли Новоселич; Лиландом Кобейном; Трэвисом Майерсом, 2000; Диланом Карлсоном; Розмари Кэрролл; Марком Гейгером, 1998; Йеном Диксоном; Дженнифер Адамсон; Дэнни Голдбергом; Стивеном Чатоффом, 2000; доктором Луи Коксом, 2000; Робом Морфиттом, 1999; Карен Мэйсон-Блэр; Бадди Арнольдом; Марком Кэйтсом; и Антоном Бруксом.

«Он был мертв, юридически мертв»: «The Trials of Love», Роберт Хилберн, «Los Angeles Times», 10 апреля 1994 года.

«В профессии, на которую»: Клод Йоссо, «Aberdeen Daily World», 11 апреля 1994 года.

«Я сходила с ума»: Фрикке, «Rolling Stone», 15 декабря 1994 года.

«Я хотела бы быть такой, какой была»: там же.

«Я даже не поцеловала или не попрощалась»: там же.

Глава 24: Волосы ангела

Интервью автора с Кортни Лав; Кристом Новоселичем; Диланом Карлсоном; Джеки Фэрри; Алексом МакЛеодом; Майклом Майзелом, 1999; Гибби Хайнсом, 2000; Бобом Тимминсом; Хэролдом Оуэнсом, 2000; Бадди Арнольдом; Ниалом Стимсоном, 2000; Хэролдом Оуэнсом, 1999; Джо «Мамой» Нитцбергом, 2000; Даффом МакКэганом; Джессикой Хоппер; Джинни Хеллер, 1999; Бретом Чэйтелесом, 1999; Дженнифер Адамсон; Розмари Кэрролл; и Дэнни Голдбергом. События последних часов Курта собраны по полицейским отчетам, данным судебно-медицинских экспертиз и фотографий с места происшествия.

«Я знаю, это должно быть самое счастливое», Хилберн, «Los Angeles Times», 10 апреля 1994 года.

Эпилог: Загробный мир Леонарда Коэна

Интервью автора с Кортни Лав; Марти Римером, 1998; Майком Уэстом, 1998; Ким Кобейн; Доном Кобейном; Лиландом Кобейном; Дженни Кобейн, Джеки Фэрри; Розмари Кэрролл; Томом Ризом, 1998; Николасом Хартшорном, 1999; Дэйвом Стерлингом, 1998; Шэрон Селдон, 1999; Джэймсом Керком, 1991; Джеффом Мейсоном; Аланом Митчеллом, 1999; Джин Стаут, 1998; Дэном Рэйли, 1998; Синтией Лэнд, 1998; Кристом Новоселичем; Сьюзен Силвер; преподобным Стивеном Таулзом, 2000; Бобом Хантером; Элис Уилер; Трейси Марандер; Диланом Карлсоном, Дэнни Голдбергом; Джанет Биллиг; и Лиландом Кобейном.

«Я увидел, что там на полу лежит тело»: «Seattle Post-Intelligencer», 9 апреля 1994 года.

Благодарности

Написание книги такого объема – это задача, которая по своей природе является одиночной попыткой, но которая не может быть выполнена без помощи и поддержки интервью, друзей и семьи. Моя самая большая благодарность – друзьям и семье Курта Кобейна, которые нашли время, чтобы присутствовать на многочисленных интервью, которые во многих случаях занимали целые дни. Книга такого масштаба была бы невозможна без их доверия и заинтересованности в этой истории и в авторе. Кроме того, были десятки людей, которые предоставили мне документы, записи, фотографии, разрешения, исследовательскую помощь и советы, и чьи имена не фигурируют в тексте. Вот некоторые из тех, кто помог мне в этом процессе и без чьей помощи эта книга была бы невозможна: Джо Адкинс, Шеннон Олдрич, Джоэл Амстердам, Йорис Баас, Стефани Балласиотес, Паула Бальзер, Джим Барбер, Дженнифер Барт, Райан Тиг Беквит, Дженни Бендель, Джим Беркенштадт, Питер Блича, Джанет Биллиг, Джефф Берлингейм, Роза Бернетт, Том Баттеруорт, Блейн Картрайт, Джон Чендлер, Мора Кронин, Бетти Кросс, Кэти Кросс, Херб Кросс, Ник Куа, Дэнни Декей, Адам ДеЛоах, Дэвид Десантис, Дон Десантис, Дуэйн Девитт, Гейл Файн, Рик Фрил, Дебора Фрост, Джиллиан Гаар, Кэм Гаррет, Кеннеди Грей, Фред Гудман, Нэнси Гуппи, Джо Хэдлок, Мэнни Хэдлок, Хизер Хансен, Дэниел Харрис, Тереза Хикок, Луиза Хелтон, Анджела Херлихи, Билл Холдшип, Расмус Холмен, Пит Говард, Джош Джейкобсон, Ларри Джейкобсон, Миро Джангум, Джон Кейстер, Шарон Нолл, Джон Коль, Мэри Коль, Эд Косински, Тирза Крон, Робин Лаананен, Майкл Лавинь, Лорен Лазин, Брэндон Либерман, Джеймс Линдли, Эми Ломбарди, Бен Лондон, Кортни Лав, Элисон Левенштейн, Кейти Маэск, Трейси Марандер, Бенуа Мартиньи, Синди Мэй, Джинни МакГуайр, Кармен Медал, Майкл Мейзел, Лорен Миллс, Ричард Милн, Сэнди Милн, Кертис Минато, Тереза Паркс, Нина Перлман, Питер Филбин, Мариетта Филлипс, Ребекка Полински, Джонатан Понт, Холли Кара Прайс, Берни Ранеллон, Розз Резабек-Райт, Патрик Робинсон, сотрудники журнала Rocket (1979–2000), Фил Роуз, Мелисса Росси, Рекс Ристедт, Гихан Салем, Роберт Сантелли, Кристин Шротер, Мэри Шух, Арлен Шумер, Джилл Сейпел, Дебора Семер, Клинт Шинкл, Эрик Шинкл, Марта Шинкл, Нил Шинкл, Нил Скок, Мэтт Смит, Курт Ст. Томас, Дениз Салливан, Шаррин Саммерс, Кэрри Свинген, Сьюзи Теннант, Элисон Торн, Брэд Толински, Митч Тьюфел, Яан Угельски, Эндрю Улеманн, Джош Ван Кэмп, Элис Уилер, Дрю Уиттмор, Дэвид Уилкинс, Кендалл Уильямс, Майк Циглер и Боб Циммерман.

Были также десятки поклонников Nirvana, которые любезно предоставляли мне материалы и записи, которых еще не было в моей коллекции. Моя электронная почта для любых источников дополнительной информации – charlesrcross@aol.com и любые дополнения к этой рукописи будут размещены на сайте www. charlesrcross.com.

Я хочу поблагодарить Пэм Уилсон-Эрбар за ее помощь в расшифровке многих моих интервью, проведенных для этой книги. На протяжении нескольких лет Сара Лэзин играла важную роль в создании этой книги, от зарождения идеи до самого завершения. Работая над этим проектом и будучи моим адвокатом, Петернель Ван Арсдейл вышла за рамки своих обязанностей. Несколько коллег нашли время, чтобы прочитать или прослушать рукопись, и за это я должен выразить особую благодарность Карле Десантис, Джо Эрбару, Эрику Фланнигану, Джо Гуппи, Джону Кейстеру, Карлу Миллеру, Крису Филлипсу, Кристине Шинкл, Адему Тепеделену и моему сыну Эшленду.

Я особенно хочу поблагодарить музыкантов, делавших записи, которые я слушал в подростковом возрасте, – особенно тех, кто разрешил Columbia Record and Tape Club лицензировать свои альбомы, – и тех, кто создает музыку, которая продолжает заставлять меня снова чувствовать этот подростковый дух.

– Чарльз Р. Кросс

Апрель, 2001 год

Венди, Ким, Дон и Курт Кобейны, Рождество 1974 года.

ФОТО ПРЕДОСТАВЛЕНО ЛИЛАНДОМ КОБЕЙНОМ.

Курт в его комнате в доме по адресу 1210, Ист-Фёрст в Абердине, 1985 год.

ФОТО ПРЕДОСТАВЛЕНО КОРТНИ ЛАВ.

Дэйв Фостер, Курт и Крист Новоселич на улице возле Vogue после их первого шоу в Сиэтле в 1988 году.

ФОТО © РИЧ ХАНСЕН.

Трейси Марандер и Курт в фотобудке в Woolworth, 1988 год. Курт проходил через стадию, когда носил на голове платки.

ФОТО © ТРЕЙСИ МАРАНДЕР.

Курт на кухне своей квартиры в Олимпии. Он оклеил шкафы вырезками из журналов.

ФОТО © ТРЕЙСИ МАРАНДЕР.

Курт в пижаме, 1988 год.

ФОТО © ТРЕЙСИ МАРАНДЕР.

Курт, Чэд Ченнинг, Джейсон Эверман и Крист Новоселич в марте 1989 года на набережной Сиэтла.

ФОТО © ЭЛИС УИЛЕР.

Чэд Ченнинг, Крист Новоселич, Курт и его сводная сестра Брианна в фургоне Nirvana.

ФОТО © ТРЕЙСИ МАРАНДЕР.

Курт на заднем дворе своего дома в Олимпии, лето 1989 года.

ФОТО © ТРЕЙСИ МАРАНДЕР.

Курт, его сестра Ким и их тетя Мари, Рождество 1989 года.

ФОТО © МАРИ ЭРЛ.

Курт перед вывеской в Олимпии.

ФОТО © ТРЕЙСИ МАРАНДЕР.

Живое выступление Nirvana на автодроме Motorsports Speedway в Сиэтле, сентябрь 1990 года.

ФОТО © ЭЛИС УИЛЕР.

Кортни Лав, Дэйв Грол и Курт на пляже в Вайкики 24 февраля 1992 года, через несколько минут после того, как Курт и Кортни поженились.

ФОТОГРАФИИ ПРЕДОСТАВЛЕНЫ КОРТНИ ЛАВ.

Фрэнсис, Курт и Кортни, Рождество 1992 года.

ФОТО © ДЖЕКИ ФЭРРИ / ЛЮБЕЗНО ПРЕДОСТАВЛЕНО КОРТНИ ЛАВ.

Курт возвращается в аэропорт «Си-Так» после попытки самоубийства в Риме – одна из последних известных его фотографий.

ФОТО © ДУЭЙН ДЕВИТТ.

Фрэнсис, Курт и няня Майкл «Кали» ДеВитт в «Си-Так», март 1994 года.

ФОТО © ДУЭЙН ДЕВИТТ.

Оранжерея в доме на Лейк-Вашингтон, апрель 1994 года.

ФОТО © ЭЛИС УИЛЕР.

Курт и Фрэнсис, 1992 год.

ФОТО © ЛИЛАНД КОБЕЙН.

Примечания

1

Британская писательница и литературный критик. Ведущая фигура модернистской литературы первой половины XX века.

2

Сизифов труд – это тяжелая, бессмысленная и постоянно повторяющаяся работа. Фразеологизм. – Прим. ред.

3

Примерно 136 кг.

4

Примерно 6,5 по Цельсию.

5

«Субботним вечером в прямом эфире» – популярное вечернее музыкально-юмористическое телешоу на американском телеканале NBC.

6

Фред Роджерс – американский телеведущий, музыкант, кукольник, сценарист, продюсер и пресвитерианский проповедник. Широко известен как создатель, композитор, продюсер, сценарист, шоураннер и ведущий детской телепрограммы «Соседство мистера Роджерса» (1968–2001).

7

Kool-Aid – бренд ароматизированной смеси для напитков от чикагской компании Kraft Heinz. Примечательно, что в США он считается культовым напитком, потому что связан с различными сектами, которые разводили данный порошок в большом чане, добавляли туда цианид и другие препараты и совершали массовое самоубийство.

8

Примерно 3,4 кг.

9

Одно из крупнейших американских предприятий розничной торговли, сеть универмагов и производитель одежды и обуви под различными торговыми марками.

10

«Кто боится Вирджинии Вулф?» (англ. Who’s Afraid of Virginia Woolf?) – камерная кинодрама 1966 года, дебютная лента режиссера Майка Николса. Экранизация одноименной пьесы Эдварда Олби. В главных ролях снялась супружеская пара – Ричард Бертон и Элизабет Тейлор.

11

Героиня сериала «Семейка Брейди» (англ. The Brady Bunch) – американский комедийный телесериал, который транслировался на канале ABC с 26 сентября 1969 по 8 марта 1974 года.

12

«Маленький лорд Фаунтлерой» (англ. Little Lord Fauntleroy, в некоторых переводах – «Маленький лорд») – первый детский роман англо-американской писательницы и драматурга Фрэнсис Ходжсон Бернетт. Впервые опубликован частями в журнале St. Nicholas Magazine (англ.) между ноябрем 1885 и октябрем 1886 года. В том же 1886 году вышел в виде книги в издательстве Скрибнера. Сопроводительные иллюстрации Реджинальда Берча спровоцировали соответствующую моду.

13

Вымышленный частный детектив из Лос-Анджелеса, который является главным героем многих нуаровых рассказов и романов Раймонда Чандлера.

14

The Monkees – пародийный сериал «Манкиз» рассказывает о буднях современной рок-группы.

15

Примерно 93 кв. м.

16

Думай обо мне.

17

Вымышленный пес породы бигль, популярный персонаж серии комиксов Peanuts, созданный художником Чарльзом М. Шульцом.

18

«Тварь из Черной Лагуны» (англ. Creature from the Black Lagoon) – американский фильм ужасов 1954 года. Первая кинокартина из цикла про Gillman’a (жаброчеловека) – существа, подобного Ихтиандру. Фильм входит в классическую серию фильмов ужасов студии Universal.

19

Американский художник и иллюстратор. Его работы пользуются популярностью в Соединенных Штатах, на протяжении четырех десятилетий он иллюстрировал обложки журнала The Saturday Evening Post.

20

Компания по производству фарфоровых статуэток, кукол, тарелок и других предметов интерьера.

21

Американский актер, комик, писатель, музыкант, композитор и продюсер. Мировую славу получил благодаря фильмам «Придурок», «Весь я», «Роксана», «Самолетом, поездом, машиной», «Отпетые мошенники», «Родители», «Отец невесты» и «Розовая пантера». Удостоен премии «Оскар» за выдающийся вклад в киноискусство.

22

Канадо-американский актер кино и телевидения, режиссер, комик, сценарист. Номинант на премию «Оскар» за лучшую роль второго плана, являлся автором и актером шоу Saturday Night Live, снялся в главной роли и выступил соавтором сценария в культовом фильме «Братья Блюз», участвовал в музыкальном коллективе, основанном при создании ленты.

23

«Старски и Хатч» – американский телесериал о двух полицейских из Южной Калифорнии, который транслировался на канале ABC с 30 апреля 1975 по 15 мая 1979 года.

24

Ноттс-Берри Фарм – это тематический парк площадью 57 акров, расположенный в парке Буэна, штат Калифорния.

25

Universal Studios Hollywood – киностудия и тематический парк в долине Сан-Фернандо в округе Лос-Анджелес, штат Калифорния.

26

Magic Mountain представляет собой тематический парк площадью 260 акров.

27

Гуадалканáл – вулканический остров в архипелаге Соломоновы острова.

28

Краситель Е128 (Красный 2G) – опасен для здоровья человека, так как, попадая в ЖКТ, он способен преобразовываться в анилин (канцероген), что со временем может привести к онкологии. За рамками пищевой промышленности применялся для окрашивания моющих средств, гигиенической косметики и некоторых видов тканей.

29

Может стимулировать ЦНС аналогично амфетаминам; также стимулирует кору головного мозга и подкорковых структур. Используется для лечения синдрома дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) и нарколепсии.

30

Парчиси (parcheesi), парчизи или «двадцать пять» – это американская адаптация традиционной индийской игры «Пачиси», которая зародилась ок. 500 г. Она имеет небольшие отличия от оригинальной версии в правилах, другое написание в латинице. В оригинале вместо костей использовались ракушки каури. Другой распространенный вариант игры также известен под названием лудо. В России в начале XX века игра была известна под названием «Не сердись, дружок» или «рич-рач».

31

Рейтинг PG (Parental Guidance) – фильм для просмотра детей только в присутствии родителей.

32

Американский комедийный актер кино, телевидения. Пять раз был лауреатом премии «Эмми» за лучшую мужскую роль второго плана в комедийном сериале.

33

Полнометражный фантастический мультипликационный фильм 1981 года с саундтреком в стиле хеви-метал, являющийся экранизацией одноименной графической новеллы.

34

«Близкие контакты третьей степени» (англ. Close Encounters of the Third Kind) – американский научно-фантастический фильм 1977 года автора сценария и режиссера Стивена Спилберга. В центре сюжета – встреча людей с инопланетной цивилизацией, символизирующая «контакт третьей степени».

35

Радиопостановка режиссера Орсона Уэллса и театра «Меркюри» по мотивам романа Герберта Уэллса «Война миров», признанная «самой грандиозной мистификацией в истории массмедиа».

36

Предприниматель, ведущий игровых шоу и деятель радио и телевидения. Получил широкую известность благодаря работе ведущего таких популярных телешоу, как «Американская эстрада», пяти версий игрового шоу «Пирамида» и Dick Clark’s New Year’s Rockin’ Eve.

37

Американская хард-рок-группа, образованная в 1969 году. В течение 1969–1972 годов пять альбомов GFR стали платиновыми; общий альбомный тираж группы в 1970-х годах составил более 25 миллионов. Grand Funk Railroad исполняли предельно упрощенный, но оглушительно громкий вариант блюз-рока; впоследствии музыкальные критики стали упоминать их в числе родоначальников стоунер-рока.

38

Американская рок-группа. Наибольшую популярность получила в 1970-е и 1980-е годы. За время существования выпустила 6 студийных альбомов. Одноименный дебютный альбом разошелся тиражом около 20 миллионов экземпляров.

39

Примерно 182 метра.

40

Американский писатель, журналист, редактор и музыкант. Известен по публикациям в таких изданиях, как Spin, Rolling Stone и The New York Times. Автор книги «Come as You Are: The Story of Nirvana».

41

Ориг. строка песни Serve the Servants: I tried hard to have a father, but instead I had a Dad…

42

Американская рок-группа, основанная в 1979 году и игравшая нововолновый рок с элементами ска, близкий по звучанию к музыке Devo.

43

Британский музыкальный коллектив, образовавшийся в 1962 году в Лондоне, Англия, и в течение 1960-х годов специализировавшийся на экспериментальной, эксцентричной поп/рок-музыке, соединяя в своем творчестве традиции английского мюзик-холла, ретро-джаза, поэзии абсурда, рок-авангарда и поп-психоделии.

44

Американская рок-группа, основанная в 1967 году. Название группы происходит от одноименного легкого грузовика, выпускавшегося в первой половине XX века компанией REO Рэнса Э. Олдза. Hi Infidelity считается наиболее успешным альбомом группы.

45

Американский гитарист и рок-вокалист. Наиболее известен как вокалист американской рок-группы Van Halen.

46

Группа, образованная в 1980 году в США, ориентированная на поп-рок а-ля Alan Parson’s Project музыка. Название родилось из популярной в Австралии поговорки «a quarter flash and three parts foolish», что переводится приблизительно как «законченный идиот».

47

Дуэт английского гитариста Грэма Рассела и австралийского вокалиста Рассела Хичкока, который пользовался широким успехом на рубеже 1970-х и 1980-х благодаря мягким балладам в стиле софт-рок.

48

Gibson Les Paul – первая электрогитара с цельным корпусом от компании Gibson, один из символов рок-музыки и одна из самых долго живущих и популярных моделей музыкальных инструментов в мире.

49

«Organized Confusion» – организованный беспорядок.

50

Примерно 226 кг.

51

Книга не переведена на русский язык.

52

Американский бард, самый коммерчески успешный сольный исполнитель в истории фолк-музыки. В конце 1960-х годов выступал в составе трио Чэда Митчелла, однако с 1969 года посвятил себя сольной карьере.

53

«Перековать мечи на орала» – это лозунг, призывающий уничтожить оружие и создать из него орудия труда для мирной жизни. Это призыв прекратить войны и заняться созиданием.

54

Устройство для курения табака.

55

Ревизионизм – идейные направления, провозглашающие необходимость пересмотра какой-либо устоявшейся теории или доктрины.

56

Несколько месяцев из жизни несуществующей рок-группы. Это рассказ о стареющей британской группе Spinal Tap, постепенно скатывающейся с высот былой славы на самое дно музыкального мира во время последнего турне по Соединенным Штатам.

57

«Косяковое безумие» – малобюджетный американский дидактический фильм 1936 года о вреде курения марихуаны, снятый по заказу небольшой церковной общины.

58

Возможно, имеется в виду герой ТВ-шоу под названием «Предоставьте это Биверу» 1963 года.

59

Прим. 370 кв. м.

60

2 метра.

61

Джемить – коллективная (последовательная) импровизация на заданную тему в разных видах искусств.

62

Возможно, имеется в виду фильм 1992 года с Майком Маерсом.

63

YMCA, ИМКА – молодежная волонтерская организация.

64

Watchamacallit – сленговое выражение, обозначающее любое забытое слово, которое ты не можешь вспомнить.

65

Фанзин, иногда просто зин – любительское малотиражное периодическое или непериодическое издание.

66

Комплекс тестов для оценки профессиональных способностей военных специалистов.

67

Каловые массы.

68

Мистер Ти – американский актер и бывший рестлер, один из самых узнаваемых чернокожих американских актеров (ирокез на голове и большое количество золотых цепей на теле). Наиболее популярна его роль в телесериале «Команда А».

69

61 кг.

70

175 см.

71

Lynyrd Skynyrd (произносится «Линэрд Скинэрд») – американская рок-группа, наиболее известный представитель и популяризатор южного рока 1970-х годов. Мировую известность группа получила за свои концертные выступления и песни Sweet Home Alabama и Free Bird, являющиеся визитной карточкой группы.

72

Название гостиницы.

73

Creedence Clearwater Revival – американская рок-группа, образовавшаяся в 1967 году и за пять лет существования добившаяся всемирного успеха и признания критиками.

74

«Я люблю Люси» – американский комедийный телесериал. Сериал считается одним из самых популярных и влиятельных за всю историю телевидения, завоевал пять премий «Эмми». В 2012 году был назван «Лучшим ТВ-шоу всех времен» по опросу журнала People.

75

Милтон Супман, известный как Супи Сейлс, был американским комиком, актером, радио- и телеведущим и поклонником джаза.

76

Кáтскилл – горный хребет в северных Аппалачах, в юго-восточной части штата Нью-Йорк, США.

77

Маллет (англ. mullet – кефаль) – тип прически (стрижки), при которой спереди и по бокам волосы коротко острижены, а сзади они остаются длинными. Американцы говорят о маллете: «It’s all business in the front, and all party in the back» («деловая спереди, вечеринка сзади»). Маллет носят как мужчины, так и женщины.

78

Hand out lobotomies / To save little families.

79

Игра слов: Мальчики-Зверьки и Мальчики-Скоты

80

Фрэнк Энтони Айомми – британский гитарист, автор песен и продюсер. Наиболее известен как основатель, композитор и бессменный участник группы Black Sabbath.

81

Stew с английского означает рагу.

82

Chef Boyardee food products («Блюда шефа Бойярди») – товарный знак консервированных блюд (главным образом итало-американской кухни) производства компании «Конагра фудс».

83

Американская компания, управляющая несколькими международными сетями розничной торговли.

84

«Беверли Хиллбиллис» – американский телевизионный сериал о комедийных ситуациях, транслировавшийся на CBS с 1962 по 1971 год.

85

Примерно 83 кв. м.

86

Американская компания, сеть розничных магазинов по продаже электроники, расположенных в Северной Америке, Европе, Южной Америке и Африке. Штаб-квартира компании находится в Форт-Уэрт, штат Техас.

87

«Лачуга Кэдди» (от caddy – мальчик, подносящий клюшки и мячи при игре в гольф; также тележка, на которой возят сумки с клюшками для гольфа).

88

SST Records – американский независимый лейбл, основанный в Лонг-Бич, Калифорния, в 1978 году музыкантом Грегом Гинном.

89

Touch and Go Records – независимая звукозаписывающая компания; штаб-квартира располагается в Чикаго, штат Иллинойс, США.

90

Музыка, создаваемая для профессионального использования в местах продаж, торговых помещениях или на производствах.

91

Амилнитрит применяют как сосудорасширяющий лекарственный препарат. Его вдыхают при приступах стенокардии, иногда – при эмболии центральной артерии сетчатой оболочки глаза; мерцательной скотоме; при вдыхании паров изоамилнитрита происходит быстрое, но непродолжительное расширение кровеносных сосудов, особенно венечных сосудов сердца и сосудов мозга.

92

165 см.

93

Kurdt Kobain.

94

Морячок Попай – герой американских комиксов и мультфильмов.

95

Skoal – это бренд влажного бездымного табака.

96

The Germs – одна из первых панк-групп в США, Лос-Анджелес.

97

Безопаснее небес.

98

Снюс – вид табачного изделия. Представляет собой измельченный увлажненный табак, который помещают между верхней губой и десной на длительное время – от 30 до 60—70минут. При этом никотин из табака поступает в организм.

99

Американский музыкант, радиоведущий, художник и солист группы Butthole Surfers.

100

Любимый сериал Америки: «Я люблю Люси».

101

Американский телесериал, снятый в качестве спин-оффа и прямого продолжения шоу Энди Гриффита.

102

Низкопробная массовая продукция.

103

Моя Шарона.

104

Моя Мошонка.

105

Drop-D – строй гитары, при котором шестая струна опускается на один тон ниже.

106

Bleach Your Works.

107

Bleach – дезинфицирующий раствор.

108

Coop – художник по хот-роду из Лос-Анджелеса.

109

Mr. Sunshine Commits Suicide.

110

Жалкий (провальный) фестиваль.

111

Seattle: Rock City.

112

Нойз (от англ. «noise» – шум) – один из старейших стилей в индустриальной музыке.

113

Американский специализированный лейбл звукозаписи и продакшен-компания, основанные в 1978 году. Является собственностью Warner Music Group. В начале своей деятельности, в 1970-е и 1980-е годы, Rhino была компанией, выпускавшей записи юмористических песен и переиздания; выпускала сборники музыки в жанрах поп-музыка, рок-н-ролл и ритм-н-блюз, пользовавшейся успехом в период с 1950-х по 1980-е годы.

114

Товарный знак шоколадного или клубничного сиропа.

115

Toyota Tercel.

116

Проведение прижизненных хирургических операций над животным с целью исследования функций организма, изучения механизмов действия лекарственных средств, разработки методов хирургического лечения или же в образовательных целях.

117

Агент-профессионал, организующий зрелищные мероприятия, или представитель какого-либо артиста, действующий от его имени.

118

«Автостопщик» (англ.).

119

Хадди Уильям Ледбеттер – американский певец, композитор-песенник, гитарист, легендарный исполнитель блюзов, чье влияние на последующих музыкантов признается огромным.

120

Примерно 136 кг.

121

Выделения (биология).

122

Патологическое влечение к манипуляции каловыми массами.

123

Трахни Папу римского.

124

Роджер Гарри Долтри – британский певец, автор песен. Наиболее известен как основатель и вокалист английской группы The Who.

125

Star Search – это американское телевизионное шоу, созданное T.P.E./Rysher Entertainment в 1983–1995 годах.

126

Donny & Marie – это американское варьете, которое транслировалось на канале ABC с января 1976 года по январь 1979 года.

127

Fantasy Island – ТВ-шоу с 1977 по 1984 год.

128

Kurt instead used the title. Песня называлась Breed.

129

Бунтарка.

130

Lo-Fi (лоу-фай от англ. low fidelity – «низкое качество») – направление в музыке, для которого характерен инструментал с низким качеством звука, частотной характеристикой.

131

Jeopardy! – американская телевизионная игра-викторина, автором которой является Мерв Гриффин.

132

Музыкальный менеджер и предприниматель, наиболее известная как менеджер сиэтлских рок-групп Soundgarden, Alice in Chains и Screaming Trees. Помимо этого Сильвер является владелицей компании Susan Silver Management и клуба The Crocodile. Супруга Криса Корнелла.

133

MCA Records – американская звукозаписывающая компания, принадлежащая Music Corporation of America.

134

Распространение.

135

«Teen Spirit» – марка дезодоранта, выпускавшаяся с 1991 года фирмой Mennen.

136

Насилуй, Насилуй.

137

Центр Бетти Форд – это некоммерческая, отдельно лицензируемая лечебница для лиц с наркозависимостью в Ранчо Мираж, Калифорния.

138

Sandinista! – четвертый альбом британской рок-группы The Clash, вышедший в 1980 году.

139

Toys «R» Us – американская компания, специализирующаяся на розничной торговле игрушками, одеждой и другими товарами для детей.

140

Нэнси Лора Спанджен – подруга басиста британской панк-рок-группы Sex Pistols Сида Вишеса.

141

Never mind – ерунда, неважно.

142

Kool-Aid – это бренд ароматизированной смеси для напитков, принадлежащий компании Kraft Heinz из Чикаго, штат Иллинойс.

143

Компания Захоронения Отходов.

144

«1991: The Year Punk Broke» – документальный фильм 1992 года режиссера Дэвида Марки. Фильм посвящен европейским гастролям альтернативной рок-группы Sonic Youth, прошедшим в конце августа 1991 года.

145

International Pop Underground – это фестиваль панк- и альтернативной рок-музыки 1991 года в Олимпии, штат Вашингтон. Шестидневный конгресс был посвящен серии спектаклей в Капитолийском театре.

146

Боязнь числа 13.

147

Отсылка к названию альбома Nevermind.

148

«Вечер трудного дня» – художественный кинофильм, в главных ролях которого снялись участники группы The Beatles.

149

Бэк-Бэй – престижный район, который славится магазинами и ресторанами.

150

Сансет-Стрип – это 1,5-мильный (2,4 км) участок бульвара Сансет, который проходит через Западный Голливуд, штат Калифорния.

151

Брифы – тип мужского нижнего белья. Представляют собой плотно облегающие классические трусы, которые удерживают половые органы в фиксированном положении.

152

Апломб – излишняя самоуверенность в поведении, в речи.

153

Стивен Патрик Моррисси – британский музыкант и поэт, основатель и вокалист существовавшей с 1982 по 1987 год британской инди-рок-группы The Smiths.

154

Вуайеризм или визионизм – сексуальная девиация, характеризуемая побуждением подглядывать за людьми, занимающимися сексом или «интимными» процессами: раздевание, принятие ванны или душа, мочеиспускание.

155

Американский комедийный телесериал, который транслировался на CBS с 12 января 1971 года по 8 апреля 1979 года.

156

Майкл Казимир «Майк» Стивич – вымышленный персонаж американского телевизионного ситкома 1970-х годов «Все в семье». Он был зятем главного героя сериала, Арчи Банкера, который часто называл его «Митхэдом».

157

Журнал BAM был бесплатным еженедельным музыкальным журналом, основанным и изданным Деннисом Эроканом, существовал до 1999 года.

158

Британский рок-гитарист, певец, автор песен. Известен как основатель, лидер и автор почти всех песен группы The Who.

159

Богемный жилой район, расположенный на территории более крупного района Ист-Виллидж.

160

Врожденное недоразвитие всех или некоторых конечностей, при котором хорошо развитые кисти и стопы (или голени и предплечья) начинаются непосредственно от туловища, напоминая ласты тюленя.

161

Примерно 45 кг.

162

Братвурст – немецкое название сосисок для жарки на сковороде или на гриле.

163

Это некоммерческая больница на 886 коек и многопрофильный академический медицинский научный центр, расположенный в Беверли-Гроув.

164

Стилизованный под оригинальный саунд музыкальный микс, приписываемый автору, но ему не принадлежащий.

165

Слияние слов хиппи и гиппократ (лицемер), используемое для обозначения типично богатых либеральных элитарных личностей, которые проповедуют традиционные ценности хиппи, такие как терпимость, экологическое сознание, социализм/либерализм, личная свобода, пацифизм, благополучие и человеческое сочувствие, но на практике делают обратное.

166

Отсылка к английском поговорке «A rolling stone gathers no moss», что означает «Кому на месте не сидится, тот добра не наживет».

167

Патрон введен в 1935 г. одновременно с мощным револьвером Smith & Wesson.357 Magnum. Его обозначение.357 не соответствует диаметру пули.

168

Имеется в виду библейский старец.

169

Серкит-Сити – американская компания розничной торговли.

170

«Умереть заново» – американский детективный триллер британского кинорежиссера и актера Кеннета Браны.

171

Голливуд-боул или «Голливудская чаша» – концертный зал в виде амфитеатра под открытым небом.

172

Американский актер, сценарист, кинорежиссер, писатель и драматург, лауреат Пулитцеровской премии «За лучшую драму», номинант на кинематографические премии «Оскар», BAFTA, «Эмми» и «Золотой глобус».

173

Имеется в виду фраза «Покончи с собой – и ты никогда не узнаешь, чем все кончится».

174

Оригинал Empty TV, созвучное с названием MTV.

175

Назывался The Rock Circus. Навсегда закрыт, а фигуры перенесены в музей Мадам Тюссо. Имя музея в оригинале книги: Rock ’N’ Roll Wax Museum.

176

Кристиана Ф. – бывшая наркоманка, известная по ее автобиографической книге «Мы, дети со станции Зоо» и основанному на ней одноименному фильму, в которых описан ее опыт употребления наркотиков в подростковом возрасте.

177

Pauley Pavilion, является крытой ареной, расположенной в районе Вествуд-Виллидж в Лос-Анджелесе, штат Калифорния, в кампусе УКЛА.

178

Музыкант, лидер, вокалист и гитарист группы Pearl Jam.

179

Британский музыкант, известный прежде всего как басист панк-рок-группы Sex Pistols.

180

Make-A-Wish Foundation – международный благотворительный фонд, помогающий исполнять желания смертельно больным детям.

181

Brat – плохо воспитанный ребенок.

182

«Прозрачный человек» – пластиковые игрушки, созданные скульптором Марселем Жовином для корпорации Pyro Plastics.

183

«Я, Клавдий» – мини-сериал производства BBC.

184

Антон Корбейн – нидерландский кинорежиссер и фотограф, репутацию которого составили поставленные им видеоклипы и графика для музыкальных ансамблей.

185

Почти 560 квадратных метров.

186

Хадди Уильям Ледбеттер (англ. Huddie William Ledbetter; известный как Ледбелли или Лед Белли (англ. Leadbelly, Lead Belly); 15 января 1888, Муринг-спорт, Луизиана, США – 6 декабря 1949, Нью-Йорк, США) – американский певец, композитор-песенник, гитарист, легендарный исполнитель блюзов, чье влияние на последующих музыкантов признается огромным.

187

Спейс-Нидл – самая узнаваемая достопримечательность на северо-западе тихоокеанского побережья США и символ города Сиэтл.

188

Госпел (от англ. Gospel music – евангельская музыка) – жанр духовной христианской музыки, появившийся в конце XIX века и развившийся в первой трети XX века в США.

189

Красный вязаный кардиган носил Фред Роджерс, создатель и ведущий детской программы Mister Rogers’ Neighborhood.

190

Отсылка к тому, что они братья и их группа Meat Puppets.

191

Live and Loud – видеоальбом американской гранж-группы Nirvana, изданный 23 сентября 2013 года как часть юбилейного переиздания альбома In Utero.

192

725 кв. м.

193

Robert Lang Studios – студия звукозаписи в Шорлайн, штат Вашингтон, США.

194

ГУЛАГ (Главное управление лагерей) – Главное управление исправительно-трудовых лагерей, трудовых поселений и мест заключения.

195

Брайан Джерард Кэлин, известный как Като Кэлин, является американским актером, радио- и телеведущим, который был свидетелем по делу об убийстве О. Дж. Симпсона.

196

Имеется в виду по Фаренгейту = 7 градусам по Цельсию.

197

Вибхути – священный пепел в индуизме, который широко используется в ритуалах. В вайшнавизме пепел также используется в особо торжественные дни. Широко применяется в аюрведе.

Content

Чарльз Р. Кросс
Тяжелее небес. Жизнь и смерть Курта Кобейна, о которых вы ничего не знали прежде

Предисловие к изданию 2014 года

От автора

Пролог Тяжелее небес Нью-Йорк, штат Нью-Йорк 12 января 1992

Глава 1 Сперва вопя что есть мочи Абердин, Вашингтон Февраль 1967 – декабрь 1973

Глава 2 Ненавижу маму, ненавижу папу Абердин, Вашингтон Январь 1974 – декабрь 1979

Глава 3 Зануда месяца Монтесано, Вашингтон Июль 1979 – март 1982

Глава 4 Мальчик с сосиской Prairie Belt Абердин, Вашингтон Март 1982 – март 1983

Глава 5 Воля инстинкта Абердин, Вашингтон Апрель 1984 – сентябрь 1986

Глава 6 Я любил его не так сильно Абердин, Вашингтон Сентябрь 1986 – март 1987

Глава 7 Супи Сейлс в моих штанах Реймонд, Вашингтон Март 1987

Глава 8 В школе Олимпия, Вашингтон Апрель 1987 – май 1988

Глава 9 Слишком много людей Олимпия, Вашингтон Май 1988 – февраль 1989

Глава 10 Рок-н-ролл запретят Олимпия, Вашингтон Февраль 1989 – сентябрь 1989

Глава 11 Конфетки, щеночки, любовь Лондон, Англия Октябрь 1989 – май 1990

Глава 12 Так люблю тебя Олимпия, Вашингтон Май 1990 – декабрь 1990

Глава 13 Библиотека Ричарда Никсона Олимпия, Вашингтон Ноябрь 1990 – май 1991

Глава 14 Сжигать американские флаги Олимпия, Вашингтон Май 1991 – сентябрь 1991

Глава 15 Каждый раз, когда я проглатывал… Сиэтл, Вашингтон Сентябрь 1991 – октябрь 1991

Глава 16 Чисти зубы Сиэтл, Вашингтон Октябрь 1991 – январь 1992

Глава 17 Маленький монстр внутри Лос-Анджелес, Калифорния Январь 1992 – август 1992

Глава 18 Розовая вода, запах подгузников Лос-Анджелес, Калифорния Август 1992 – сентябрь 1992

Глава 19 Тот легендарный развод Сиэтл, Вашингтон Сентябрь 1992 – январь 1993

Глава 20 Гроб в форме сердца Сиэтл, Вашингтон Январь 1993 – август 1993

Глава 21 Повод улыбнуться Сиэтл, Вашингтон Август 1993 – ноябрь 1993

Глава 22 Болезнь Кобейна Сиэтл, Вашингтон Ноябрь 1993 – март 1994

Глава 23 Словно Гамлет Сиэтл, Вашингтон Март 1994

Глава 24 Волосы ангела Лос-Анджелес, Калифорния 30 марта – 6 апреля 1994

Эпилог Загробный мир Леонарда Коэна Сиэтл, Вашингтон Апрель 1994 – май 1999

Примечания об источниках

Благодарности

Примечания