Екатерина Белецкая

ФРАКТАЛ

Холод

Глава 1

Посвящается Светлане Прокопчик,

побежденной, но не сдавшейся.

Мы всегда будем помнить тебя,

Свет.

Часть I

Ирреальность

1. Лузер

Сидя в коморке, он лихорадочно рассовывал по карманам свои богатства. В правый карман кофты — засаленный шелковый мешочек с перетянутыми завязками, который достался от мамы. В левый — дыхалку, в которой на донышке плескалось немножко раствора. В верхний карман жилетки — последние очки, потому что за очки было особенно страшно, а очки сейчас могут сгоряча и кокнуть. Ашур такой, запросто у него это. В нижний карман жилетки сунул было по привычке ключ, но, подумав, вытащил, и положил на табуретку. Так, теперь шарф на шею. И как же хорошо, что ботинки без завязок, потому что сейчас он ни за что в жизни бы не справился с завязками. Теперь пальто, которое не застегивалось, и… да, пожалуй, и всё.

Кили встал, последний раз окинул взглядом коморку, и побрел в коридор. Шел он сейчас в сторону большой общей комнаты, из которой доносились голоса, и с каждым шагом шел всё медленнее. Потому что отлично слышал, о чем там говорили.

— Ворует он жратву. Вот как пить дать, всеми святыми клянусь, ворует! Вон какое брюхо нажрал, аж пальто не сходится! Все типа худой, худой, а жрет-то в три горла!..

Это Генка, точно.

Кили был готов поклясться, что именно Генка на самом деле и ворует, но Генка — человек, потому он у Ашура на хорошем счету, и, конечно, в любом споре Ашур понятно за кого выступит.

— Да, брюхо преизрядное, — согласился второй голос. Жирный, густой, маслянистый. Как раз Ашур и есть. — Ну и пошел он куда подальше. Вон, слышишь, за дверью торчит? Иди, иди, сука, разговор к тебе будет! Давай, жопой шевели!

Кили покорно вдвинулся в комнату, и остановился на пороге.

— Чё нарядился-то? — ехидно спросил Генка. — Собрался что ли куда?

— Срок прошел… — промямлил Кили. — Мне бы… карточку…

— Решил нас покинуть-кинуть? — прищурился Ашур. — За всю нашу доброту? А что ж еще на пару лет осесть не хочешь? Или мы слишком плохи для тебя?

Он, конечно, издевался. Он, Ашур, был из чистокровных. И двое его младших гермо тоже были из чистокровных. И их три жены — тоже. Такие семьи у властей на хорошем счету. Им даже прикорм-прислугу выделяют. Того же Генку, например. И Кили. И еще кое-кого. Особенно если учесть, чем эта семья занимается.

А занималась семья тем, что работала выживалами. Если кто задолжал, то долг перекупался, и оставшихся с жилой площади выживали Ашуровы гермо, их жены, и почти десяток детей — сам Ашур, ясное дело, не работал, дома сидел.

Из Кили выживалы не получилось. Слишком он был для этого совестлив, застенчив, и робок. Поэтому его держали при доме — подай, убери, принеси, сходи, отвали. В чистые комнаты, к женам, его, конечно, никто не пускал, еще не хватало. Хотя какие они чистые? Те же вши, те же полы земляные. Ну, может, подметено слегка, и занавески разноцветные. Ну и теплее там. А так — тот же клоповник, как и всё Ашурово жилище.

— Не плохи, нет… — забормотал Кили. — Это я плох… Ашур, я правда еду не тащил! А живот — он у меня болит, не знаю, как это так вышло…

— Когда живот болит, он не растет, — наставительно сообщил Ашур. — Живот растет или от детей, или от жратвы. Ты не баба, детей у тебя нет. Значит, жрешь. Так… давай, двигай отсюда. И поживее. А то у меня гости придут, а ты тут ошиваешься не по закону. Пошел вон!

— Можно карточку мне… — начал Кили, но Ашур его тут же перебил:

— Хера тебе, а не карточку! Вон пошел, сказал! Карточка нам самим пригодится!.. Обойдешься, зажраха! Ворюха! Вали, чтобы духу твоего тут не видел! Гена, а ну дай ему по брюху палкой, авось жратва наша вернется из этой жирности!..

Повторять Ашуру не пришлось — Кили как ветром сдуло из большой комнаты. Он опрометью рванул к двери, слыша за спиной смех Генки; уже на выходе мимо его уха просвистело полено, одно из тех, которым топили плоскую печь, лучшую часть которой занимал, разумеется, Ашур.

— Чего пригибаешься? — Генка уже ржал в голос. — Ишь, забегал, как таракан по плите!.. Вали, вали, сказали! Паааскуда!

Кили дернулся вправо, потом влево — без очков, в полутьме он не сразу нашел дверь — выскочил наружу, и кинулся прочь.

* * *

Вот так он и знал, что так получится. Вот так и знал! Конечно, не привыкать ему было к невезеньям и несчастьям, но сейчас Кили понимал, что теперь — точно конец. Пропал. Совсем пропал. Ладно бы просто выгнали, но карточка…

Карточка — это было всё.

Это была месячная норма еды, на которой можно хоть как-то продержаться, пусть и полуголодным. Это была возможность ночевать под крышей, в относительном тепле — после сорока пяти лет незанятым полукровкам разрешалось приходить в приют. Это был шанс разжиться одеждой, старой, драной, но лучше драная, чем вообще никакой. Это была возможность попасть приживалой-прислугой в следующую семью, если такая отыщется. Это была возможность дотянуть до лета, до тепла. Как говорили раньше — дотянешь до тепла, всё и образуется.

Ничего не образуется теперь.

Пропала карточка.

А всё из-за еды. Точно из-за еды, потому что Ашуровы отпрыски постоянно жрать хотят, да и Генка тырит всё, что плохо лежит. Их вообще много, и еды вечно не хватает, а по его карточке они и пять кило крупы получат, и рыбные консервы, и пол литра масла, и желтых шкаликов три штуки… сволочи, вот же сволочи, думал Кили, бредя по улице. Убили ведь меня за три шкалика, мерзавцы. За водку убили.

На улице было холодно, но сейчас утро, и днем — Кили это точно знал — должно немного распогодиться, так что до вечера он нормально дотянет. Вопрос — что ночью делать? Куда податься? Вечером захолодает. А замерз он уже сейчас. Как же хочется согреться, ведь пальто на этом чертовом животе не застегнешь теперь, поэтому под пальто задувает северный ветер, и вытягивает из тощего тела остатки тепла.

С животом вообще получилось странно и скверно. Кили считал, что он сам виноват, и считал небезосновательно. Да, сам виноват, а еще Генка, сученыш, виноват, потому что именно Генка поволок его тогда подбухнуть в какую-ту свою компанию, а он, Кили, дурак, нет бы отказался — взял и пошел. Богатая оказалась компания, напились они там до беспамятства, и если бы только напились! Кто-то предложил подколоться, ну и… и Кили решил попробовать. Никогда за свои без малого пятьдесят лет не пробовал, а тут пробрало. Жизнь кончается, а он и не знает до сих пор, как это.

Это оказалось никак, он ничего не запомнил. А вот живот заболел уже буквально на следующий день. И мало что заболел, так еще и расти начал, как на дрожжах. И кожа скоро стала меняться. Раньше была нормальная, а превратилась в какую-то желтушную, как старая бумага. Даже белки глаз пожелтели слегка — Кили всегда пугался, когда ловил своё отражение в старом зеркале, висящем в простенке в коридоре. Иссохшее желтое лицо, запавшие глаза, превратившиеся в нитку губы — и огромный, непомерный живот, по сравнению с которым тощие ноги выглядят нелепо и комично.

Живот болел. С каждым днем всё сильнее. А еще Кили последний месяц постоянно тошнило. Даже если не ел ничего, всё равно тошнило — тягучей, омерзительной желчью. Какое там воровство еды!.. Уже две недели Кили перебивался с воды на сухарики, которые в свое время припас, никакая другая еда у него просто не шла, выворачивало наизнанку.

Отравили, наверное, думал вечерами Кили, сидя в своей коморке после очередного приступа рвоты. Что-то там было, в этом уколе, и я отравился. Это яд на меня так действует. Это от яда у меня так раздуло живот. Наверное, этот яд как-то подействовал на кишки, и они стали разрастаться.

Про смерть, однако, он не думал — по крайней мере, старался не думать. Он думал о другом: как бы продать кому-то запасной жилет и почти целые перчатки, и добраться до врача втихую от Ашура и его семейства. Врач в районе был ничего, нормальный. Драл, правда, втридорога, но зато помог получить по квоте очки. Те самые, которые Кили нацепил сейчас на нос. Хорошие очки, слабоватые, правда, но в них он хоть что-то видел, а вот без очков была полная беда. По сути, Кили, равно как и его основной отец, и мама, был полуслепым. Один глаз — минус семь с половиной, другой — минус восемь. Семейное, говорила мама. Это у нас семейное. Зато мы в близь видим хорошо. Кто-то видит вдаль, а мы в близь. Очки, которые сейчас носил Кили, были минус шесть. В них он тоже видел плохо, но хотя бы не настолько плохо, как без них. Например, в очках можно было разглядеть указатели, и не забрести в чистый человеческий квартал. Потому что, если туда забредешь, сработает следилка, тут же, откуда ни возьмись, объявится полиция. Словно специально сидит и караулит за углом. А если объявится, то точно — всё. Это будет совсем всё, у них крюки есть, и они не будут разбираться, чей ты, и есть ли у тебя карточка.

По слухам, полиция за неделю двоих-троих, да вылавливает. Крючок под челюсть, и пиши, пропало. Это у них прием такой, чтоб наверняка. Ломают шею сразу, рывком, если не доломали — ногой придержат, и доламывают.

Хорошо, что указатели большие, красные, да еще и подсвеченные — не перепутаешь. Вон, кстати, один торчит — значит, лучше повернуть в переулок на другой стороне дороги, а то, неровен час, «водолазы» вылезут. Ну их к шуту. «Водолазов» Кили боялся с детства. У него для того было много причин.

* * *

«Водолазы» — так называли регулярную полицию. Называли из-за шлемов с откидным стеклом, и костюмов, сверху покрытых броней с множеством сочленений. Как хитиновый панцирь у тараканов, думал Кили. Тараканов он боялся до омерзения, и это была ужасная беда, потому что тараканы были почти везде, потому что они и есть везде, где тепло и грязно.

А грязно тоже было везде.

Кили и забыл уже почти, что бывает — чисто. Нет, он помнил, что, когда они семьей, с мамой и отцами, жили в Москве, там было чисто. Квартиру помнил, не очень большую, но опрятную и милую, маму помнил, отцов помнил, которые и в нем, и в маме души не чаяли; какую-то тихую гордость даже помнил, потому что семья его и в самом деле была хорошая, умная, достойная, дружная. Только вот была она недолго — московское житье закончилось для Кили, когда ему стукнуло девять. Сорок лет назад это было. Поэтому если Кили что и помнил, то весьма и весьма смутно. Скорее ощущения, чем полноценные воспоминания. Обрывки и кусочки.

…Сначала старшего отца забрали — он был чистой крови, и младший отец с мамой всё никак не могли понять, почему так вышло. Потом младшего отца увезли — и неделю, или больше, мама и Кили сидели, что называется, на чемоданах, ждали, когда и за ними придут. Пришли. Еще бы не пришли! Но странно как-то пришли. Разрешили вещи взять, пару сумок; одеться разрешили в зимнее. Хорошо, что кошку мама успела отнести соседям, уговорила, чтобы оставили — все деньги, как потом выяснилось, она отдала, чтобы сохранили жизнь соседи их любимой черной Басеньке, все, до последней копейки… им самим мама ничего не оставила. И зря. Потому что тем, у кого деньги были, пришлось пусть и немного, но всё же лучше. А они…

Сперва им зачем-то обрили головы, а потом трое суток они сидели в холодном бараке, по крыше которого колотил осенний затяжной дождь, и ждали. Чего ждали — не знали сами. Те, у кого деньги были, ждали не в бараках, а в гостиницах. В переполненных, но это было всё же лучше, чем барак.

Как выяснилось, ждали они эшелона, отправки, и тут Кили с мамой повезло: не смотря на отсутствие денег. Потому что Кили не было десяти, а женщин с детьми сажали не в теплушки, а в старые плацкартные вагоны. Ну, как сажали. На мать с ребенком полагалась одна полка, и им снова повезло, потому что полка досталась нижняя. И не боковая. Весь вагон был забит такими же бритыми, ничего не понимающими женщинами и плачущими детьми. И только в вагоне прозвучало впервые слово «эпидемия». Эпидемия, эпидемия, перешептывались женщины, знаете, знаете… никто ничего не знал. Но два раза в сутки по вагону проходили «водолазы», проверяли всем головы, бесцеремонно вытаскивая в узкий коридор тех, кто вызывал хоть малейшее сомнение.

На второй день стало понятно, что именно они ищут — и в вагоне началась настоящая паника, потому что искали «водолазы», как выяснилось, крошечное, вроде бы неприметное пятнышко светло-коричневого цвета на темени. А если находили…

Первого зараженного обнаружили на третьи сутки, и тогда стало понятно, почему состав, считай, почти не двигается. «Водолазы» ждали, когда эпидемия станет проявляться. Обнаруженным стал мальчик немногим младше самого Кили, и сцена, которая разыгралась в вагоне, до сих пор стояла у него перед глазами — потому что такое забыть невозможно. Мать орала, рыдала, цеплялась за своего ребенка, а его буквально выдирали из ее рук «водолазы». И выдрали. И ударом приклада сшибли мать, отбрасывая с дороги. И вышвырнули мальчишку из вагона. И тут же захлопнули дверь.

А поезд остался стоять…

Этот мальчик (Кили видел его из окна) сначала бродил подле вагона, стучался в дверь, пытался что-то кричать. Это продолжалось почти час — начало темнеть, пошел снег, сначала редкий, слабый, но постепенно снегопад стал усиливаться. Кили, сидя в теплом вагоне рядом с мамой, украдкой смотрел в окно. На этого мальчика.

И увидел. Увидел то, что потом видел множество раз, но первый раз, он самый острый, так всегда бывает, со всеми, или почти со всеми.

Мальчик, до этого вроде бы совершенно нормальный, вдруг упал в снег — черная фигурка на белом фоне насыпи. Упал, и начал странно двигать ногами, словно пытался бежать лёжа. Или ехать на велосипеде — много позже Кили узнал, что «водолазы» эту последнюю судорогу так и называют, «велосипед». Он дергался так довольно долго, потом вдруг взметнулся над насыпью, словно хотел последним усилием перевернуться на грудь, и перевернулся, и упал, и затих — теперь уж навсегда. Он упал совсем близко от их окна, и Кили в еще не наступившей темноте вдруг заметил, что на бритой макушке мальчика происходит какое-то движение. Слабое, размеренное — словно из головы что-то толкалось наружу. От ужаса язык у него тогда словно прилип к гортани, и он, онемев, продолжал смотреть, как кожа на голове мальчика лопается, а из макушки выдвигается что-то, омерзительное, блестящее, склизкое… Это что-то выдвигалось, выдвигалось, и через какое-то время стало казаться, что из головы мальчика торчит длинная острая палка с утолщением на конце.

Не он один, конечно, смотрел на это — когда Кили словно очнулся, в вагоне кричали. Кричали женщины — но если раньше они кричали от негодования, то теперь они вопили от ужаса. Кого-то уже тащили в коридор, кому-то ощупывали макушку, кто-то вопил «мама, я об полку ударился, мама, не надо, мама!». Кили тогда забился в самый дальний угол их с мамой полки, а мама закрыла его собой, обняла, и так, обнявшись, они сидели, кажется, бесконечно…

Потом поезд еще несколько дней тащился по снежной равнине, останавливаясь на каждом пустом перегоне — и вокруг торчали из-под снега такие же палки. Длинные, почти в руку, с утолщениями на концах.

Их поезд был не первым.

Отнюдь не первым.

Но когда тебе девять лет, ты мало задаешься подобными вопросами.

* * *

Человеческая часть города осталась позади, сейчас Кили брел по той части, в которой прожил всю сознательную жизнь — в этой части жили и чистокровные, и такие, как он сам. Люди тоже тут встречались, но мало. В основном они приезжали сюда либо по делам, либо по работе. Или для развлечений, весьма специфических, в человеческой части города недоступных.

Холодно, думал Кили, бредя по улице. Холодно, холодно, холодно. Наконец, не выдержав, он приметил, что в одном из бараков, больших, общих, приоткрыта дверь. Эх, была, ни была! Озираясь, Кили добрел до барака, и проскользнул внутрь. Там, о чудо, тоже никого не было, зато в обшарпанном подъезде обнаружилась горячая батарея, когда-то покрашенная в зеленый цвет, облупившаяся и грязная — Кили тут же прижал к ней иззябшие ладони и долго стоял, наслаждаясь теплом, растекавшимся по телу. Слегка отогревшись, он пошарил за батареей, и нашел то, что рассчитывал найти: забычкованную сигарету. Спички, конечно, у него имелись свои. Закурил, и даже зажмурился от удовольствия. Сигарета была свежая, не лежалая, дым пах приятно… жалко только, что совсем короткая сигарета, но ничего, лучше так, чем никак. Тем более что курение притупляет чувство голода, да и тошнит поменьше, если покуришь. Кили стоял, прижавшись спиной к теплой батарее, и вспоминал — всё равно делать ему было совершенно нечего.

…Когда их с мамой привезли сюда, в Дно, их отправили тоже в барак — впрочем, за всю свою последующую жизнь Кили видел либо бараки, либо прислужьи каморки, типа той, в которой прожил последние два года. Тот барак, в который они тогда попали, был поделен на комнаты, по двадцать душ в каждой, и в нем было относительно тепло. Именно что относительно — печки стояли через комнату, и в комнате, где оказался Кили с матерью, печки не было. Двери постоянно держали открытыми, а если кто закрывал, доходило и до драк, потому что если дверь закрыть, то замерзнут все.

Первый месяц им запрещалось выходить на улицу, и месяц этот запомнился Кили, как месяц страха и томительного ожидания — что же дальше? Он маялся, другие маялись… только мама не маялась. Мама вязала. Как она сумела прихватить из дома несколько мотков красной шерсти, Кили так и не понял, но мама сидела, и вязала — когда у нее не было работы по бараку или по кухне.

Она вязала шарфы, один, большой, связала для Кили, другой, поменьше, для себя.

— А зачем такой длинный, мам? — удивился тогда Кили.

— Затем, что ты вырастешь, и будет в самый раз, — заверила мама. — Вот, смотри. Видишь? Собачки и кошки. Пришлось мою шапку чуть-чуть распустить…

Собачками мама называла вышивку, которая в семьях, подобных их семье, была очень распространенной в те годы. Два стежка вперед, два назад и чуть вверх — острая собачья мордочка. И два стежка покороче — ушки. Вот и вся собачка. Еще мама вышивала кошек — ромбик из четырех стежков, и ушки — тоже четыре коротких стежка. Так она и вышила шарф: кошка, собачка, кошка, собачка. Красный шарф с белой каемкой из стилизованных мордочек, которые за мордочки может принять только тот, кто знает, что это мордочки.

Потом, наконец, их выпустили, и даже дали жилье.

Кили с мамой достался угол в комнате, еще худшей, чем в бараке. Комната оказалась ледяной по зимам, и сырой летом. А у мамы оказались слишком слабые легкие.

Она умерла через два года, когда Кили исполнилось одиннадцать.

* * *

От теплой батареи его, конечно, прогнали — в том, что прогонят, Кили и не сомневался. Кое-как запахивая пальто, упорно не желавшее сходиться на животе, он вышел из подъезда, и побрел, куда глаза глядят. Ладно, хоть отогрелся, и то дело. Поесть бы что-то, хоть немножко. Вот если бы карточка… Кили горько вздохнул. Может, попробовать в социалку зайти? Может, хоть хлеба кусок дадут?

До социалки пришлось тащиться полчаса, не меньше. Кили там немного знали, поэтому, не смотря на отсутствие карточки, оделили двумя кусками хлеба и стаканом тепловатого жидкого чая. Оделяла, конечно, баб Нюра, человечиха, но добрая и сострадательная.

— Чего, выперли? — догадалась она, глядя, как Кили спешно пьет чай.

— Ага, — кивнул Кили. — Совсем.

— И карту зажали, — догадалась баб Нюра.

— Точно, — согласился Кили.

— Вот Ашур сученыш, — протянул баб Нюра. — Как припрутся, самого тухляка им наложу. Килька, ты давай, быстро жри, а то придет еще кто…

Кили понимающе закивал. Давясь, проглотил хлеб, второй кусок сунул в карман, потом залпом допил чай.

— На ночь куда? — спросила баб Нюра.

— Не знаю, — пожал плечами Кили.

— Под мост не ходи, — понизив голос, произнесла баб Нюра. Зыркнула глазами туда-сюда. — Тама трубы теплые, но ты не ходи!

— Почему? — спросил Кили.

— Потому что «водолазы» тама, — объяснила баб Нюра. — Закрючат тебя, и вся недолга.

— Ясно, — кивнул Кили.

Плохо. Про мост он думал. Именно про мост он и думал — потому что там действительно проходили какие-то коммуникации, неподалеку была котельная, и под мостом точно можно было бы переждать ночь.

— По знакомым пройдись, может, пустит кто, — посоветовала баб Нюра.

— Попробую, — убито кивнул Кили.

Не было у него никаких знакомых.

И быть не могло.

…Когда Кили ушел, баб Нюра села за ближайший стол и пригорюнилась. Из подсобки высунулся ее стародавний помощник, повар Геша, и поинтересовался:

— Килька, что ль?

— Он самай, — вздохнула баб Нюра. — Кажись, всё Килька наш. Жалко…

— Погодь. А сколько ему? — Геша нахмурился.

— Полтинник уже, вроде, — баб Нюра задумалась. — Прямо он чего-то совсем сдал. И кишки, видать, загнили, видал, живот какой?

— Не особо смотрел, тут их столько ходит, что не усмотришь. Полтинник? Так это еще много пожил, тю. Это ж он до сорока пяти отработал, считай, да потом приживалом мотался. Долго. Значит, срок ему.

— Сказала, чтобы под мост не ходил.

— Ну и дура, — фыркнул Геша. — Там хоть быстро они их. Всё лучше, чем замерзнуть.

— Может, знакомые пустят?..

— Нюр, окстись, а? — Геша рассердился. — Не бывает у них знакомых! Сама знаешь, как их за знакомства дрючат! Если до таких лет дотянул, то умный, а умные не знакомятся, так, только знаются, и всё. И вообще, чего жопу развесила? Пошли котлы мыть, скоро закладку делать, а она сидит, тут, понимаешь, царевна-несмеяна! Иди, иди, хватит жалость давить.

— Ну так живые же, — баб Нюра встала, зевнула. — Ай, ладно. Не он первый, не он последний…

* * *

Следующий шаг, который Кили решился предпринять, был шагом отчаяния — он отправился к Центру, чтобы рассказать про то, что у него отняли карточку, и попросить новую. По медальону, который он Ашуру не отдал, сохранил. РДИЦ, расчетный документооборотный информационный центр, находился в сорока минутах ходьбы, но для Кили эти сорок минут превратились в полтора часа, ходец из него был хуже, чем средний. Кили не шел, он семенил меленькими шажками, потому что проклятый живот снова начал разрываться от боли, а потом пришла и стародавняя спутница боли — рвота. Кили едва успел убраться с дороги в какой-то дворе, и пристроиться за мусорными ящиками. Рвало его долго, и, когда, наконец, отпустило, он понял с ужасом, что обессилел совершенно. Сердце колотилось, как бешенное, по лицу ручьями струился пот, в глазах двоилось. Кили долго сидел на снегу, приходя в себя, потом принялся приводить в порядок то, что испачкалось — кое-как оттер снегом одежду, лицо, руки. Захотелось пить, он пожевал немного снега. Вроде бы получше.

Знакомые, думал Кили.

Какие знакомые, какие друзья. А то он не знает, что бывало, когда кто-то еще осмеливался… хоть как-то…

…После смерти матери он снова оказался в бараке, но в этот раз барак был детдомовский, и таких, как Кили, в этом детдоме было больше трех сотен. Оборванных, грязных — грязь уже тогда превратилась в постоянную спутницу — никому не нужных. Учили их кое-как, через пень-колоду, по большей части производству и подсобным работам. Всё учение, собственно, и сводилось к работе, сначала полегче, потом потруднее. Они перебирали овощи на местной овощебазе, под сезон, их возили мыть цеха на два завода, стоявших на границе города, иногда их отправляли на лесопилку, паковать в бесчисленные мешки стружку и кору, изредка их, самых отличившихся, даже отвозили на вокзал, мыть туалеты. Вокзал и цеха все обожали, а овощебазу и лесопилку ненавидели. Самой хорошей считалась весенняя работа в человеческой части города, на посадке цветов в клумбы, но на такую работу брали только девочек постарше, а середняку, да еще и нечистокровному, как Кили, про цветы нечего было даже и думать.

В детдоме не разрешалось ничего, и строжайше каралось всё, что попадало в поле зрения воспитателей.

И в первую очередь каралась дружба.

После трёх порок Кили перестал пытаться сдружиться с кем-то, тем более, что его потенциального друга тоже выпороли, причем так, что он трое суток отлеживался. Кили тогда еще меньше досталось, ему повезло, что инициатором будущей дружбы был не он, а его приятель по классу.

Когда Кили стал старше, он узнал, что карается не только дружба. Любовь каралась еще более жестоко — на его глазах воспитатели забили насмерть во дворе сразу двоих. Парня из старшей группы, и гермо на группу младше. За то, что те, по слухам, сошлись, и даже хотели бежать. Ну и убежали, оба. На тот свет.

К выпуску Кили усвоил этот главный урок, и потом всю жизнь держал со всеми эту вечную дистанцию. «Дистанцию вытянутой руки», как ее называли.

Хотелось ли ему дружить, любить?

Дурацкий вопрос. Конечно, хотелось. По молодым годам он еще имел силы и желание мечтать — и мечтал. А кто не мечтал? Молодое тело, гормоны, желания — всё это действовало на него ровно так же, как и на всех других… но Кили был слишком умен, чтобы не осознавать в полной мере смертельную опасность, исходящую от подобных желаний.

Жить ему всё-таки хотелось больше.

* * *

Того, что произошло, он не ожидал.

То есть ожидал, но не столь быстро.

Он кое-как всё-таки добрался до РДИЦа, но на входе, прямо на входе в РДИЦ стоял «водолаз». При полном параде. В шлеме, в панцире, с оружием.

Кили замер на пороге — там, внутри, было тепло, и он даже видел край очереди, сидевшей к двери в первый кабинет. Он, что греха таить, рассчитывал час-другой еще и погреться в очереди, и «водолаз» на входе для него стал полной неожиданностью. С каких это пор они стали охранять РДИЦ? От кого? От таких, как Кили?

«Водолаз» сделал шаг вперед — Кили тут же сделал шаг назад. И еще один, совсем маленький шажок. Взгляд «водолаза» из-под каски буравил его, как осиное жало.

— Чего тебе? — глухо спросил «водолаз».

— Я… мне карточку вернуть… — пробормотал Кили, вытаскивая медальон с номером. — У меня карточку украли…

— Да ну, — протянул «водолаз». — И кто у тебя ее украл?

— Хозяин бывший, — ответил Кили. И снова отступил назад, к самой двери.

— Хозяин бывший, значит, — процедил «водолаз». — Сдается мне, ты гонишь. Давай я тебе те расскажу, чего ты сделал. Ты, сука жирная, проиграл карточку, да? А сюда приперся, чтобы норму вернуть. Потому что жрать ты привык в три глотки. Вон, пальто не застегивается.

— Я не играю… — начал Кили, но «водолаз» в этот момент вытащил из петли дубинку и Кили тут же оказался за дверью.

— Чтоб я тебя тут больше не видел, — рявкнул «водолаз». — Иди к хозяину, падаль, и извинись! На хозяина он накатывает! Пшел вон, кому сказал!

Уговаривать Кили не пришлось. Хорошо еще, что «водолаз» не поперся следом за ним на холодную улицу.

…После школы его по распределению отправили сначала на сборку паллет, и на паллетах он проработал два года. Но не потянул — слабоват оказался, чтобы таскать постоянно неподъемные деревяхи. Поэтому с паллет его перевели сначала на ненавистную лесопилку, а потом, к двадцати годам, он попал на ящики. Это был хороший цех, ящики в нем делали разные, от простых, под гайки или гвозди, до сложных — для химической посуды. Первые пятнадцать лет Кили провел «на деревяшках», а потом его, как отлично справляющегося, перевели на пресс, на пластик. Причем не только на сам пресс, но еще и на химию — то есть на пластиковый замес. Не самое полезное производство, но зато тепло, да и «химики», как называли его бригаду, были на хорошем счету. Им даже давали летнюю неделю, что-то типа отпуска, и разрешали ходить в город и на реку. На реку ходили только по теплу, конечно — хоть как-то помыться. Потому что с мытьем всегда был швах. Зимой один раз в месяц водили в общую душевую, летом в душевой горячей воды не было, поэтому оставался один выход. Река. Самый праздник получался, если удавалось достать мыло, правда, этот праздник случался нечасто.

Жизнь… Кили брел по ледяной улице, и думал. А ведь это всё и была его жизнь, на самом-то деле. Далекое, забытое детство, детдом, работа. И одиночество. Иногда им крутили какое-нибудь кино, но оно было сплошь патриотическое, про войны, про бои, про победы. Ни дружбы там не было, ни любви. Соратничество было, но не больше. Изредка удавалось достать тайком книжку — чтение не приветствовалось, ясное дело — и только в книжках он находил порой то, чего в жизни не было. И быть не могло.

Нет, он не думал, что жизнь может быть иной.

Он не мечтал о чем-то другом.

Конечно, иногда, особенно по молодым годам, он ощущал какие-то смутные душевные движения, но потом, отчасти благодаря изнуряющей тяжелой работе, отчасти возрасту, и отчасти постоянному страху, эти движения сошли постепенно на нет, и исчезли практически полностью.

Жизнь, если вдуматься, состояла в то время из распорядка и привычек. Ранний подъем, наскоро умыться заранее заготовленной водой из бутылки, поскрести голову старой бритвой (головы они все брили, потом он год привыкал, что можно не брить каждый день), и на построение. Завтрак в общей столовке, и строем в цех. Днем чаще всего давали перекус — чай, хлеб, сахар. Иногда выдавали даже «паштет» — мясопереработку. Если не думать, из чего ее делают, вполне можно есть, кстати. После работы — ужин, примерно такой же, как завтрак, и свободное время. Полтора часа. А потом спать.

Это было хорошее время, думал Кили.

Я был сытым. У меня не болел живот. У меня была кровать, причем не у двери, и даже тумбочка была, в которой я хранил вещи. А еще вечера все были свободными, и было место, куда я прятал книги, и даже в город можно было ходить, когда оставались силы на поход. Правда, последние пять лет в химии он начал кашлять, но там все кашляли… вот только он никак не мог предположить, что продлиться на работе не удастся, и что его, не смотря на хороший счет, спишут вчистую в сорок пять.

* * *

Клубешник Кили нашел, когда уже совсем стемнело — зимой темнеет рано — и почти час он ходил рядом, не решаясь зайти внутрь.

Страшно.

Там, внутри, были и люди тоже.

И именно люди ему и были нужны.

Никогда, никогда в жизни он не думал, что дойдет до такого — но, если хоть кто-то клюнет, это будет шанс заработать. Хоть что-то заработать. А если удастся что-то заработать, то можно попробовать подкупить «водолаза» на входе в РДИЦ, и попытаться вернуть карточку.

Кили не мог вспомнить, в какой момент ему в голову пришла такая схема — потому что при других обстоятельствах схема показалась бы ему чистой воды безумием. Но сейчас у него начинался жар, а сами Кили был уже не в состоянии понять, что от этого жара у него сбиваются мысли и что думает он полнейшую чепуху.

Надо зайти внутрь. Надо притвориться… да. Надо притвориться проституткой, среди настоящих средних такие существуют. Надо подцепить кого-то, кто по средним, и…

Он уже не помнил к тому моменту, что проститутки средние все «подрезанные», что без подрезки даже думать не стоит о том, что план может сработать, что…

Он ни о чем не думал в тот момент. Он слишком устал и замерз, и живот болел слишком сильно, чтобы голова могла думать.

Наконец, желание путь на несколько минут попасть в тепло пересилило страх, и Кили побрел в сторону чуть приоткрытой двери клубешника. На входе его никто не остановил, он прошел внутрь, и остановился у второй двери, из-за которой веяло теплом, и пахло дешевым спиртом и куревом. Кили приоткрыл эту дверь, и проскользнул в полутемный зал.

Народу тут было много. Ох и много. Мужики-люди, по больше части немолодые, обрюзгшие, подпитые; середняк, весь, как на подбор, одетый женщинами, лишь несколько косили под молодых людей — выглядело это нелепо и пошло, потому что ни человеческие женщины, ни человеческие юноши так не красятся, и не одеваются. Пародия какая-то.

Совсем чуть-чуть понаблюдав, Кили, не смотря даже на жар, понял, что дело — труба. Его тут никто не заметит даже. И лучше пусть не заметят, потому что если заметят, то… лучше пусть не заметят. Как же не хочется уходить, ведь тут тепло! Еще минуточку, пожалуйста, одну минуточку, мысленно умолял Кили, но минуточки не нашлось — он вовремя увидел, что от барной стойки к нему идут двое мужиков, явно местных, явно трезвых. Искушать судьбу Кили не стал. Не дожидаясь продолжения, он вышел на улицу.

…В сорок пять его списали. Вчистую списали. Дали два часа на сборы, и, считай, выкинули. Правда, сунули в руки направление в РДИЦ, большую бумагу с печатью, и велели, не мешкая, идти туда. Приживалой, мол, пойдешь. Ты культурный, аккуратный, быстро пристроишься.

Так и вышло.

Пристроился Кили быстро, вот только через месяц после этого пристройства он вспоминал фабрику и ее барак, как дом родной, потому что понял, что есть такое пристройство на самом деле.

Прислугу, таких, как Кили, списанных, дозволялось брать чистокровным семьям. И прислуга эта работала на убой. Нет, в первой семье хотя бы не били, но жить приходилось впроголодь, и почти постоянно Кили находился на холоде, потому что взяли его как работника для участка. Летом, коротким северным летом, копать, полоть, сеять, убирать. Зимой — расчищать снег у дома семьи, чистить крышу, чистить дороги.

Нет, он снова не роптал.

Он и не думал роптать, но чувствовал, что в душе поднимается порой обида и непонимание — за что? Он столько лет отработал, он устал, он думал, что приживалой будет полегче, а, оказывается, приживалой еще хуже, чем на заводе.

Когда срок найма в два года кончился, Кили от этих хозяев ушел. Карточку ему тогда отдали без звука, и он даже обрадовался — ну и черт бы с ними, найдет через РДИЦ семью получше.

Нашел… на свою голову. Нашел это чертово Ашурово семейство. Те, первые, хотя бы честнее были. А вот Ашур — не просто честным не был, нет. Он был мерзким. Отвратительным. Гад он был, Ашур, и гадом останется. Гад и есть.

Это он, Кили, считай, что «был».

* * *

До моста он добрел уже в полубреду, совершенно забыв про слова баб Нюры. Когда шел, думал вообще про другое. Про реку думал. Захотел еще раз увидеть реку — с ней много хорошего было связано. И про море тоже думал. Река, море… много воды, вот что главное. Моря-то он точно никогда не увидит. Но река-то вот она, рядом. Увидеть реку, пусть и замерзшую, и умереть.

Что еще остается?

Кончилась жизнь, вот что понимал Кили, бредя по направлению к реке по знакомой с детства улице. Руки и ноги совсем окоченели, зубы выбивали дробь, тело сводило судорогой. Вот и всё, вот и всё… вот так и замерзают, оказывается, и жалко, что я не пьяный, был бы пьяный, было бы не так больно. Даже дышать больно, и шарф уже совсем не греет; тот самый шарф, с собачками и кошками, который вязала сорок лет назад мама…

А что шарф?

Одно название на самом деле. Ветхий, истрепанные, латанный-перелатанный сто раз, и остатки узора только с одной стороны сохранились. Две кошки, да три собачки, от грязи уже почти неразличимые. Там и шарфа, считай, не осталось, только огрызки какие-то, но эти огрызки были дороги, потому что к ним прикасались когда-то мамины руки. Даже лица ее в памяти уже нет, а остался только мешочек в кармане жилета, да эти огрызки шарфа.

Ну и ладно.

Какая теперь разница?

Под мостом было действительно немного теплее; Кили пробрался в дальнюю часть, поближе к толстенным, обмотанным стекловатой и изоляцией трубам. Забился в щель между ними, чтобы грело с двух сторон. С трудом сел — живот мешал — как-то сумел подтянуть коченеющие ноги. Подержал руки на теплом боку трубы, перемотал шарф, в несколько слоев закрывая шею. Посмотрел на реку, неразличимую в темноте, снял очки, сунул в карман. Больше не пригодятся.

Хорошо бы побыстрее, подумалось ему. Впрочем, всё равно. Голова кружится, и хочется спать. И вроде уже не так холодно. Трубы греют? Наверное. И живот вроде немножко успокоился. Вот посижу тут, в тепле, подремлю, а потом, глядишь, и лето настанет… как говорили раньше? Доживем до тепла, всё и образуется.

Доживем…

* * *

— Вот забился, сука, — первый «водолаз», младше званием, махнул рукой куда-то в сторону. — Два раза крюк кидал, сползает.

— А ну, Витьк, попробуй еще разок, — приказал старший.

— Посветите… голову пригнул, соскальзывает.

— Ну хоть как зацепи, блин! — разозлился старший. — Думай, давай, молодой! Не идет за челюсть, так ты… а ну дай сюда!

— Может, завтра по свету вытащим?

— Чего ты по свету вытащишь? Он окоченеет и смерзнется весь, как потащишь оттуда? Щель узкая. Коммунальщики тебе спасибо не скажут. С гнильем потом возиться охота? Или объяснять, что нам неудобно было, поэтому у нас падаль до весны в трубах застряла у всех на виду? Кидай, давай, чего стоишь?!

С десятой попытки крюк-тройка всё-таки зацепился. Подналегли на веревку, потащили. Что-то хрустнуло, но явно не шея и не челюсть.

— В подмышку попал, — отдуваясь, сообщил старший, светя фонариком на тело. — Вот обмотался-то, падла! Где только раздобыл барахла…

— Обыскивать будем? — деловито спросил молодой.

— Обыыыскивать? — протянул старший. — Ну, обыскивай, коль не шутишь. Много всего найдешь, точно говорю. Цепку железную на шее, да вшей в пальте. Ищи, чего встал-то?

— Я… раздумал, — молодой стушевался.

— Правильно раздумал, — похвалил старший. — Значит, так. Учись, пока я живой. Это полукровный, видишь? К таким на выстрел не подходи, и никогда не трогай. Потому что у них не только ихнии болезни бывают, но и наши все. А у тебя дочка маленькая дома. А у него брюхо вон какое — кумекаешь, из-за чего?

— Больной, что ли? — опасливо спросил молодой.

— Нет, блин, здоровый, вишь, покупаться на речку пришел, — заржал старший. — Ясное дело, что больной. И дохлый. Но этот хоть без той заразы, башку давить не будем.

— То есть яйца нет, что ли?

— В башке-то? Нету. Вишь, как глаза глубоко запали? Значит, нормально. У которых яйцо, у тех всех глаза навыкате. И даже не закрываются совсем. Закроет вроде, а между веками полоска. Сечешь?

— Даже у мертвых?

— Ну а то. И у мертвых тоже. Этот просто старый. Со срока сошел, выперли, он и замерз. Обычное дело. Ладно, давай в кузов кинем, и поехали. Холодно сегодня, вот ночка, а!

— В утилизацию? — уточнил молодой.

— Смеешься? Ну на хрен. Хоть десяток наберется, тогда свезут. Или мы свезем. На двор сзади кинем, и вся недолга. С остальными полежит. Погода холодная, чем им сделается.

— А собаки не погрызут?

— Так перестреляли вчера еще собак-то, — хохотнул старший. — Тютя ты, Витька. Всё веселье проспал. Там такое было… ща расскажу, оборжешься.

Глава 2

2. Четыре тайны

— Эри, близко не походи! Стой там! Говорю, стой там, где пол белого цвета.

— Почему?

— Потому что это может быть опасно! — рявкнул Скрипач. — Ит, завел?

— Глаза разуй… так, смени, я переодеться.

— Ит, кто это, и что с ним? — с ужасом в голосе спросила Эри, отступая в белую зону. — И откуда ты его взял?

— Кто? Понятия не имею. Что? Сейчас будем разбираться. А взял… — Ит уже натягивал хирургичку, поэтому говорить ему было не очень удобно. — Там было что-то типа участка милиции. И двор. В одном углу двора лежали застреленные собаки, в другом — шесть трупов. Этот оказался живым.

— И Ит занялся любимым делом, — язвительно произнес Саб, который до этого момента молча стоял в двери.

— Каким любимым делом? — не поняла Эри.

— Приволок пада…

— Если ты произнесешь слово «падаль», я тебе разобью рожу, и не посмотрю на то, что ты сильнее, — пообещал Ит. — Рыжий, что?

— Пока держу, иди давай. Тут черти что… Саб, ты помог бы, что ли? — Скрипач поднял голову. — Хоть одежду срежь.

Саб страдальчески возвел глаза к потолку. Видно было, что он возмущен, но пока что сдерживается — и вовсе не из-за итского обещания.

— Ладно, хорошо, — проворчал он. — Переоденусь только.

— Тогда резче, — проворчал Скрипач. — Во дырка какая оригинальная… чем его так, интересно?

— Крюком, как я понял. Этому еще повезло, его волокли за подмышку, — Ит сейчас помогал Скрипачу ставить систему, параллельно заводя первые анализаторы.

— А других? — с подозрением спросил Скрипач.

— А других за нижнюю челюсть. Ладно, про это потом расскажу. Сейчас не время. Саб, ты где там?

— Уже здесь, — проворчал Саб.

— Второй раз прошу, помоги раздеть. Не видишь, что ли, мы заняты? — Скрипач явно разозлился. — Не стой столбом!

— А почему у него живот такой? — Эри, невзирая на запрет, подошла поближе.

— Асцит, — ответил рыжий. — Скопление жидкости.

— Из-за чего это?

— Сейчас будем разбираться. Или сердце, или печень, — Ит пожал плечами.

— Или селезенка. Или вирус группы Косера. Или всё сразу, — галантно подсказал Саб.

— Да, или так, — подтвердил Скрипач. — А ты прав. Всё сразу и есть. Только это не Косер. Это гепатит. Видишь?

— Чего? — Саб ту же перестал ерничать. — Какой гепатит у рауф?

— Примерно такой же, как туберкулез, — Ит поднял голову. — Эри, я тебе что сказал? Отойди! Тебе потом лечиться охота? И вообще, иди лучше в рубку, понаблюдай оттуда. Целее будешь.

— Да ничего со мной не случится, — ответила Эри, правда, особенной уверенности в ее голосе не ощущалось.

— Давай не будем проверять, — попросил Ит. — Посиди час там, пожалуйста. Потом, если захочешь, оденешь хирургичку, и придешь. Хорошо?

— Ит, потом трепаться будешь. Вторую мишень бери, я по первой. Саб, смотри анализы, — Скрипач, видимо, решил поруководить. — По двум градациям смотри. Тут, кажется, всё еще интереснее, чем мы думали…

* * *

— …это даже не полный набор. Это два полных набора в одной, так сказать, таре, — Скрипач сидел в кресле, и спешно допивал вторую чашку холодного чая.

— В смысле «два полных набора»? Рыжий, расскажи нормально, — попросила Эри. Шилд, лежавший на спинке ее кресла, поднял голову, и подозрительно посмотрел на Скрипача.

— Ох… не получится нормально. В общем, этот товарищ… в некотором смысле похож на нас с Итом, — Скрипач нахмурился. — Он… он тоже принадлежит к двум расам одновременно. У него чуть больше от рауф, чем у нас, но по антропометрии, а так…

— Так он… он — как вы? — удивилась Эри.

Скрипач кивнул.

— Примерно, как мы, — согласился он. — Не могу пока что сказать больше, потому что сам еще не разобрался.

— Но он выживет? — требовательно спросила девушка.

— Не знаю, — Скрипач встал. — Сделаем всё, что сумеем. Если коротко — организм изношенный, куча хронических болячек, сильно запущенных, перспективы не очень. Себя ты до нашей встречи хорошо помнишь?

Эри кивнула.

— Возьми то, что было с тобой, и смело умножай на двадцать, — Скрипач вздохнул. — Если сейчас мы его сможем вывести из полиорганной недостаточности и справиться с последствиями переохлаждения, то шанс есть. Все, пойду я работать, пока Ит с Сабом не перегрызлись там.

…Ит с Сабом не перегрызлись — им было некогда. Когда Скрипач вернулся, Ит как раз закончил заводить вторую очередь системы, а Саб — дезинфицировать всё то, что возможно было дезинфицировать. Саб, конечно, предложил уничтожить одежду, которая была на пациенте, но рыжий не позволил, тем более что «Горизонт» уже вовсю сигналил, что в тряпках есть металл. Скрипач сменил Ита, Саба отправили передохнуть и глотнуть лхуса, а Ит, надев дополнительные перчатки, пошел разбираться с одеждой. Сами вещи он просмотрел бегло, но два предмета привлекли его внимание. Это была цепь с медальоном овальной формы, и маленький засаленный мешочек, завязанный настолько туго, что Иту пришлось взять биощуп первого размера, чтобы развязать шнурок.

— Ого, — только и сказал Ит, когда увидел содержимое мешочка. — Рыжий, занят?

— Сейчас… Ит, минуту, тут вот с этой долькой печени… вот же хрень-то какая… погоди, тромб выдеру из сосудика…

— А системе слабо это сделать? — поинтересовался Ит, вставая.

— А я уже всё. Не люблю я системой. Это еще что? — оторопело спросил Ит, глядя на предметы, которые лежали у Ита на ладони. — Это как?!

— Вот и мне интересно, как это, — кивнул Ит. — А еще больше мне интересно, где мы находимся.

* * *

В этот мир их вывел первый мост, который построила из Мелтина Эри. Она долго не могла отважиться на это, полгода искала место, боялась — потому что она только начинала осваивать то, что пришло вместе с нею в реальность из Мира Берега[1]. Изменилась ли она? Да. Разительно. Ит и Скрипач, наблюдая за нею, постепенно пришли к выводу, что Эри прошлая, которую они подобрали на Соде, и Эри нынешняя — это, по сути дела, две разные Эри, которых роднит, пожалуй, только одно: глубокая убежденность в том, что всё происходящее — правильно. И еще, пожалуй, вера. И Эри прошлая, и Эри нынешняя — умели верить, без оглядки, вне логики, вне добра или зла.

За полгода на Мелтине, пока ждали первого моста, произошло многое. Сначала долечили Саба, потом взялись за Скрипача, которому восстановили ногу, а потом очередь дошла и до упирающегося Ита, который, по его словам, вовсе не жаждал оказаться на столе у местных с целью замены эндопротеза на «нечто приличное». Упирался он два месяца, потом махнул рукой, и сдался — как оказалось, не зря. То, что на Терре-ноль заняло больше трех лет в общей сложности, тут заняло месяц, причем без единой проблемы или сбоя. Немногим позже Ит признался Скрипачу, что всё время ловил себя на том, что происходящее кажется ему ирреальным, на что Скрипач ответил, что тоже в реальность не особенно верит, и что для проверки этой самой реальности он, Скрипач, может дать своей новой ногой ему, Иту, по какой-нибудь новой точке тела. Ит, подумав, отказался, заявив, что незачем ломать то, что другие столь хорошо починили.

Вообще, с реальностью до ухода с Мелтина и впрямь происходили какие-то нелады. Что было тому виной? Время, которое отняла у них Земля Node, откровения Эри из Мира Берега, шаткое положение в Сети самого Мелтина? Они не знали. Не могли знать. Но изменения эти ощущали все, даже вечно скептически настроенный Саб. Как-то он потихоньку признался Скрипачу в том, что ему хочется посильнее ущипнуть себя за руку, чтобы поверить в происходящее.

Наэля и Агни, двоих молодых рауф, вывезенных из Node, удалось очень удачно отправить в Санкт-Рену, дружественный конклав, еще в первый месяц, и все этому обстоятельству были очень рады. Саб снабдил Наэля своей генной картой с подробным описанием родовых признаков, длинным напутствием, демонстрацией крепкого кулака, и слов «попробуй только не сделать то, что обязан, и, если что-то случится…», на что осмелевший Наэль заявил, что это его семья, и он сам сумеет о ней позаботиться. На том и решили[2].

…Мост у Эри получился не с первой попытки, но причиной двух прежних неудач стала, в первую очередь её робость и неуверенность; Эри пока что была не в состоянии оценить свои собственные силы, и побаивалась. Многие вещи, которые она теперь делала, она не могла толком даже объяснить. В её вселенной не было, например, слов «куда», или «через что», или «каким путем».

Дорога, как она объясняла, не идет «куда-то», она в данном случае идет «к кому-то». Может быть, «к чему-то». Но не «куда».

— Эри, этот мост с первой попытки не приведет нас… туда, куда надо? — спрашивал Ит. — Ведь так?

— Ага, — соглашалась Эри. — Не приведет. С первой попытки не получится.

— А с какой получится? — пытался понять Скрипач.

— Не знаю. Может, со второй, может, с шестой. Я, правда, не знаю! Но нам надо сейчас… ммм… в общем, мы уходим отсюда по мосту, приходим в другое место. Живем там полгода, пока я строю следующий мост, и идем дальше.

— Всего-то, — качал головой Саб. — Как же просто-то! Как же я сам не догадался!

— Не ерничай, — просил Скрипач. — Эри, а к нашей семье ты сумеешь потом построить мост?

— Сумею, — пожимала плечами Эри. — Но мы же сначала найти моих спящих хотели, верно?

— Когда найдем, сумеешь? — снова спрашивал Скрипач.

— Сумею, сумею, — рассеянно успокаивала его Эри, поглаживая по голове Шилда. — Сюда же я сумела? Значит, смогу и туда.

Самым странным было то, что Саба не пришлось уговаривать — он, по его собственным словам, «засиделся», и сейчас был готов к новым авантюрам. Он, кажется, был готов вообще на что угодно, чтобы побыстрее удрать с Мелтина, который для него был слишком уж выхолощенным и безжизненным. Когда в небе над морем появился мост, в этот раз похожий на воронку из белого огня, Саб ступил на борт «Горизонта» первым. Лишь бы поскорее убраться с планеты.

Было ли страшно? Скрипач утверждал, что нет. Не было. Ощущение от моста оказалось совершенно непонятным и оттого вдвойне удивительным — корабль словно взяла невидимая рука, и… переставила с места на место. Причем эта перестановка не заняла времени вообще, даже тысячной доли секунды. Просто в один момент перед ними была одна звездная карта, и тут же на ее месте оказалась другая, о чем корабль, конечно, сообщил. Казалось, даже корабль слегка растерялся — если, конечно, интелэктронные системы на это способны.

…Таким же способом Эри перемещала катер Сэфес, очень и очень давно. Перемещала неосознанно, не понимая, что делает. Хорошо, что сейчас она хоть что-то понимает… кажется, понимает…

— Транспортникам про это говорить нельзя, — покачал головой Ит. — Транспортники нам этого не простят.

— Нам это никто не простит, в первую очередь официалка, — усмехнулся Саб. — Нам даже контролирующие, как вы их называете, такого бы не простили. Ну и девочка.

— Только пусть даст инструкцию, как снимать кота со своей ноги, когда ему охота поиграть, — проворчал Скрипач, с трудом отцепляя от себя Шилда. — Кстати, а где мы?

…В реестре «Горизонта» нужной точки не оказалось, но в этом ничего особенного не было — вполне возможно, что это вообще чужая галактика, а если это так, то откуда бы ей взяться в реестре Трех Спиралей? Остальное — по стандарту. Вышли они у мира, очень напоминающего бесчисленные миры Сонма. Всё тот же желтый карлик, всё та же планета-эквивалент. Даже очертания материков похожи, причем одновременно на всё подряд. И на Sod, и на Node, и на Терру-ноль, и на Окист, и на Землю-n…

Сутки пробыли на орбите, благо, что пространство казалась абсолютно пустым. Даже искусственных спутников не было, о чем «Горизонт», конечно, сообщил. Видимо, местные в космос не выходили. Что ж, оно и к лучшему.

Эти сутки для всех стали, по общему ощущению, какими-то необычными. Странными. Иту казалось, что реальность, до этого раздробленная, разломанная, словно бы снова собирается воедино. Он силился понять — что же не так, что раньше было неправильно, что неправильно сейчас — и всё никак не находил ответа.

«Что-то с нами за это время случилось, — думал он. — Что-то случилось. И когда мы прошли по этому мосту, тоже что-то случилось, причем что-то такое, чего никогда не бывало раньше. Словно что-то недостижимое, которое было всю жизнь очень далеко, вдруг приблизилось неимоверно, а зрение еще не успело перестроиться, и теперь это нечто — близко. Причем настолько близко, что не видно ничего, одни цветовые пятна и никакой конкретики. Это из-за Эри? Что она вообще теперь такое? Кто она? Ничего не понимаю. Совсем ничего. Надо как-то развеяться и прийти в себя. Чтобы меня отпустило. И Мелтин отпустил, и то, что Эри рассказывает о Береге, и это чертово ощущение ирреальности».

Это ведь он уговорил остальных не тянуть, а снизиться и зависнуть где-нибудь, «где незаметно». Это он хотел пойти на разведку — да какая разведка, просто так, что называется, пройтись «от делать нечего». Это он нашел неприметный северный городишко, и попросил рыжего подвесить корабль «вон у того лесочка, чтобы далеко не тащиться по снегу». Прогуляться захотел. Проветриться. Привести в порядок мысли.

Прогулялся, называется…

* * *

— Это что такое? — спустя пятнадцать минут произнес Саб севшим голосом.

— Не узнаёшь? — ехидно поинтересовался Скрипач. — А я вот сразу узнал.

— Рыжий, прекращай идиотничать, и говори, где вы это взяли! — рявкнул Саб.

— В его одежде. А вот это, — Скрипач потряс цепочкой, — было у него на шее. Саб, у тебя постоянные промахи с падалью, тебе не кажется? Сначала Наэль, теперь вот этот…

— Ой, да подожди ты, — Саб рухнул в кресло. — Быть этого всего не может! Этого всего просто не может быть, это нереально!!!

— А что теперь вообще реально? — вкрадчиво спросил Скрипач. — Эри, скажи, это ведь реально всё?

— Ну да, — пожала плечами Эри. — Но я не поняла…

— Давайте по порядку, — Скрипач посерьезнел. — Ит идет в город, так?

— Так, — кивнул Саб. — Потому что он идиот.

— Согласен. Итак, идиот Ит идет в город. В городе он натыкается на того товарища, которого сейчас к первой операции готовит. Я прав?

— Прав, — Саб снова кивнул. — У него срабатывает рефлекс, гм, привитый годами, он хватает этого… гм… пострадавшего… в охапку, и бежит сюда.

— Пострадавшего, во как, — покачал головой Скрипач. — Нет, не бежит. Модуль он вызывает, и на модуле уже сюда. Потому что так быстрее.

— Хорошо, — вымучено согласился Саб. — И в снятой одежде этого самого… которого он принес… находится вот это всё?

— Ну да, — согласился Скрипач.

— Теперь прямой вопрос — это вы ему подсунули?

— Когда?!

— Когда Ит его нес.

— Саб, но зачем? Зачем это делать? — Скрипач покрутил пальцем у виска.

— Потому что вы оба идиоты с извращенным чувством юмора!!! Потому что вы прихватили тогда из дома, и теперь…

— Я вообще ничего не понимаю! — рассердилась Эри. — Кто? Что? Из какого дома? Из того, что на берегу?.. Из дома Саба, где были ундины?

— Замолчали все, — Скрипач встал. — Так. Саб, ты первый. Мы ничего ему не подсовывали, это раз. Такими вещами не шутят, это два. Пациент при смерти, какие вообще могут быть шутки, это три. Когда мы уходили из дома, на нас шли два цунами, это четыре. При всем желании у нас не было времени обыскивать твою комнату, чтобы что-то прихватывать. Взяли то, что было на виду. Облачение, портрет твоей мамы… это всё.

— Коробка была в нише, в стене, под подоконником…

— Спасибо, что просветил. Теперь я в курсе, — хмыкнул Скрипач. — Но учти, в твою комнату мы до начала атаки Яхве ни разу не заходили. И вообще бы не зашли, не начнись эта свистопляска. Так, теперь ты, Эри. Объяснить, что к чему?

Эри кивнула.

— Саб считает, что мы подсунули больному в вещи вот эти три предмета. Мы этого, разумеется, не делали. Понятно?

— Да, — согласилась девушка. — Вы этого не делали, я вижу. Но что с этими предметами не так?

— Да всё вроде бы так, вот только эти вещи… хм… Это — фигурка женщины-кошки, видишь? Знаешь, кто это? Это Бастет, хорошая такая богиня, добрая и умная. А вторая фигурка — это собственной персоной Анубис, бог-шакал, или Саб собственной персоной… вот только маленькая проблемка в том, что непосредственно эта фигурка — на самом деле не фигурка, а передатчик, который Саб раздавал представителям высоких родов, верно? И изготавливал он их тоже сам.

— Это не просто передатчик. Это счетчик, — глухо добавил Саб.

— Еще лучше. Потом пояснишь, что именно и как он считает. Но и это еще не всё. На медальоне, который мы сняли с больного, на обратной стороне вырезан… опять же Саб, ведь так? И подпись стоит. На русском языке.

— А что там написано? — с интересом спросила Эри.

— «Псоглав, веди мысли мои». Эри, ты не будешь так любезна объяснить, в какой мир мы попали благодаря мосту? — Скрипач повернулся к девушке.

— Я… я не знаю. Это просто мир на нашем пути, — Эри выглядела растерянной. — Рыжий, я кроме Сода нигде в жизни не была. Ну, Мелтин, но это ведь вы меня туда привезли, и…

— В общем, ты не знаешь.

— У тебя самого есть какие-то предположения? — спросил Саб.

— Пока нет, — Скрипач прикусил губу. — То есть на самом деле вроде бы есть, но это безумие какое-то получается. Ладно, пока не будем торопиться. Эри, сиди здесь. Саб, пошли помогать, Ит вызывает.

* * *

— …сейчас не справится. Потому что даже на биощупах и при сохранности это вмешательство.

— И что ты предлагаешь?

— Снизим вирусную нагрузку, полечим кровь, подкормим, поддержим. Через сутки, если организм позволит, делаем первую очередь — исправляем то, что самое критичное по сердцу. Таким образом убираем первую мишень. Дальше…

— Ит, подожди ты с «дальше», — попросил Скрипач. — Я предлагаю подстраховаться с печенью, и взять фрагмент на доращивание. Потому что своя печень ты сам видел, какая. И сколько там придется удалять, ты видел тоже.

— Хорошо, завтра же и возьмем. Если завтра всё проходит удачно, еще через сутки заходим на второстепенные мишени — каверна в правом легком и селезенка.

— Ты забыл про почки, желудок, и кишечник, — напомнил Саб ехидно. — Короче, весь набор. И всё в приоритете. Не пойму, его что, вообще никогда не лечили, что ли?

— Не пойму, ты в мирах первого-второго уровня вообще никогда не работал, что ли? — в тон ему ответил Ит. — Не лечили, видимо. И зрение не корректировали. Можешь поглядеть, какие чудесные очки я у него в кармане нашел. Вон, лежат, у запасного модуля. Не бойся, я их простерилизовал, если ты об этом.

— Очки? — с интересом переспросил Саб.

— Ну да, очки. Сильные очки, но, судя по тому, что я успел посмотреть, даже эти сильные очки были для него слабыми. Ладно, глаза мы потом сделаем, если вообще его вытащить получится, — Ит задумался. — Его не только не лечили, Саб. Он работал, судя по всему, фактически на убой. Все руки, до локтей, в старых химических ожогах. На голове полно порезов, по всей видимости, голову он либо сам постоянно брил, либо ему брили.

— Он голодал? — спросил Саб, нахмурившись.

— Последние месяцы — однозначно да, — подтвердил Скрипач. — В этом как раз ничего удивительного нет, при циррозе это закономерно. Есть он, скорее всего, не мог, потому что была частая рвота — тоже закономерно. Вообще, тут не позавидуешь — вот так паршиво умирать. Это мучительно, и это больно.

— А почему он такой жутко грязный? — спросила Эри по связи. Она поняла, что в медблок ее не допустят, и решила, что беседовать можно и из рубки. — Ужасно грязный. И запах там был…

— Сейчас запаха уже нет, — успокоил Ит. — Грязный? Если очень долго не мыться, получается грязь. Сама понимаешь.

— Он просто кошмарно выглядит, — сказала Эри. — И на голове болячки везде… бррр…

— Расчесы. Прости за подробность, но это вши, — Ит поморщился. — По личному опыту могу сказать, что это не рекорд. Вот когда я с Колымы приехал…

— Да, это был рекорд, — гордо подтвердил Скрипач. — Это был еще какой рекорд! Ни до, ни после я не видел такое количество вшей на квадратный сантиметр одежды.

— Хватит, а? — попросил Саб. — Какая гадость. Это давно было?

— Очень, — хмыкнул Скрипач. — Предсказываю. Сейчас Саб начнет чесаться. Рефлекторно. Три, два, один… ну?

— Не смешно, — Саб отвернулся. — Совершенно не смешно. Омерзительно. Может быть, всё-таки сожжем эти тряпки?

— Только когда хозяин очнется, и разрешит это сделать, — твердо ответил Ит. — И ни минутой раньше. Рыжий, подежуришь первым?

— Давай, — кивнул Скрипач. — Сначала я, потом Саб, а потом мы оперировать. Потом снова я, потом ты, потом Саб. Думаю, вытащим. И не таких вытаскивали. Да и вообще, если он до сорока девяти дотянул без помощи, то почему бы ему и в этот раз не справиться? Все-таки гермо. А гермо живучие.

— Не совсем гермо, — возразил Саб.

— И что с того? — пожал плечами Скрипач. — Вытащим. Ну да, повозиться придется, но, если честно, я по нормальной работе соскучился уже. Ит, ты в любом случае молодец, что его приволок. Что не бросил. Всё, идите спать, а я тут повожусь еще немножко кое с чем.

* * *

— Ит, а о чем ты думал, когда ты его сюда тащил? — шепотом спросила Эри.

— Ни о чем, — признался Ит. — Может быть, о том, дотащу живым или нет. Когда работаешь, не думаешь. Просто работаешь.

— Но тебе его было жалко? — требовательно спросила Эри.

— Ты имеешь в виду сострадание? — уточнил Ит. — Нет. Говорю, же эмоции выключаются. Либо работа, либо эмоции. Именно поэтому запрещено работать со своими. Причем везде. И это правильно. Потому что, если будешь жалеть, с высокой долей вероятности навредишь.

— Понятно, — протянула Эри. — А я вот чувствую.

— Его? — удивился Ит.

— Ну да, — кивнула Эри. Буднично кивнула, словно речь шла о чем-то совершенно обычным. — Ему до того, как он стал замерзать, было плохо. Больно было. И он искал место, где было бы не так больно.

— Ты видишь какие-то образы, или это просто эмоции?

— Эмоции, конечно. Образы я видеть не умею, я же не Феликс, или как его там правильно. А ты расскажешь, почему он просил у тебя прощения за головную боль?

— Расскажу, но как-нибудь в другой раз, — пообещал Ит. Тихонько погладил Эри по руке. — А ты стала… такая…

— Какая? — лукаво спросила она.

— Такая, что тебя хочется съесть, — признался Ит.

— А мне хочется намотать твои волосы на кулак, и…

— Ну так намотай, — разрешил Ит. — Нам никто не помешает. Саб спит, рыжий дежурит.

— Вот возьму, и вправду намотаю, — пригрозила Эри. — Мне даже там, на Берегу, хотелось это сделать. Но я, между прочим, не сделала. Потому что это бестактно и нечестно.

— Да?

— Ну да. Вы ведь спали. Но сейчас-то ты не спишь, поэтому иди-ка сюда, и подставляй твои волосы!

* * *

Первый этап прошел на отлично, а вот второй пришлось разделить еще на два под-этапа. Селезенку для успешного вмешательства решили полечить лишние сутки, и лишь после идти сперва на неё, а потом — на лёгкое. Следующим этапом была печень, которую решили восстановить по фрагменту, потому что привести в порядок изуродованный орган не представлялось возможным. Ткани из группы «быстрых», доращиваются отлично, причем прямо в теле, на системе, методика отработана…

Саб, хоть и ворчал, тоже, видимо, соскучился по настоящему делу, а еще его усердие подогревал интерес, ничуть не меньший, чем у Ита и Скрипача, но имевший, как впоследствии выяснилось, несколько другую природу.

На шестые сутки стало окончательно понятно, что пациент выкарабкается, и что перспективы у него весьма неплохие — если такими же темпами дело пойдет и дальше, то через неделю можно будет рискнуть, и дать сознание. А еще неплохо бы, пока есть время, сделать глаза, восстановить волосы, и шлифануть старые шрамы на руках. Но это потом, когда время будет. Сперва глобальное, потом мелочи.

— А можно его хоть как-то помыть? — чуть ли не каждый день спрашивала Эри. — Ребята, ну пожалуйста, ну вымойте его.

— Как только будет можно, сразу вымоем, — пообещал Скрипач. — Не просто вымоем, а глобально отмоем. Думаешь, нам не интересно? Еще как интересно. Но пока что нельзя.

— И когда будет можно?

— Дня через три-четыре, — пообещал Скрипач. — Не теряй времени. Принимай ставки.

— Какие ставки, у кого, и на что? — не поняла Эри.

— У ребят. На степень настоящей смуглости, цвет волос, и особенности характера.

— Да ну тебя, — отмахнулась Эри. — Он ведь рауф, а значит, чистоплотный. Мне кажется, ему будет приятно проснуться, и понять, что он чистый.

— Так это любому приятно, — развел руками Скрипач. — Нет, есть патологические грязнули, но это явно не тот случай. По нему видно, что он пытался следить за собой. Просто условий, видимо, не было. Ладно, ладно, уговорила. Помоем. Не переживай. Только чур честно — не просить корабль, чтобы показал без грязи. И волосы тоже не смотреть. Он-то может, но… знаешь, это как память снимать.

— В смысле — как память снимать? — не поняла Эри.

— Можно посмотреть фрагменты памяти пациента, там обычно много что есть, но… — Скрипач замялся. — Это даже в военных госпиталях делается очень редко.

— Почему?

— Потому что это некорректно. Нехорошо и непорядочно, — Скрипач вздохнул. — На смерти это обычно делается, Эри. Когда минуты остались, а сведений о пациенте по какой-то причине нет. Хоть родных найти… сама понимаешь.

* * *

Всю эту неделю «Горизонт» в невидимом режиме мотался над всё тем же лесочком, неподалеку от города. Решение никуда не уходить принял Скрипач, у которого вдруг неожиданно проснулось старое агентское чутье, и, как выяснилось немногим позже, он поступил совершенно правильно.

Когда с пациентом более ли менее определились, рыжий, в своё свободное время, решил поинтересоваться местными теле- и радиосетями. И через час анализа, который делал «Горизонт», впал в глубочайшее изумление.

На планете — он это знал точно — были рауф. Когда корабль вышел к этому странному миру, они вообще сперва решили, что это, возможно, колония, причем заброшенная. Или человеческая, или… рауф. Потом, через сутки анализа, пришли к выводу, что мир человеческий, но или не зонированный, или в низкой фазе. Обычный человеческий мир, ничего из ряда вон выходящего. Анализ делал «Горизонт», сами они тогда, по выражению всё того же Скрипача «пытались собрать лапы в кучу». И кое-как собрали.

…А потом Ит приволок этого самого пациента, и они, разумеется, обо всем забыли на несколько дней…

Так вот, рауф на планете имелись. Ит видел их в городке, не одного и не двух. Людей не видел, а рауф — видел. Но…

Рауф были на планете, а вот в вещании сетей — их не было.

То есть сначала рыжий решил, что там упоминаются только люди, но потом выловил передачу по радио, нудную, информационную, и в этой передаче упоминались некие «чистокровные тройные» и «полукровные тройные».

«Тройные» — этот как раз и были рауф. «Полукровные» — это, видимо, та часть популяции, к которой относился пациент. «Чистокровные» — без примесей сторонней крови.

— Абсурд какой-то, — бормотал Скрипач, вполуха слушая передачу. — Полнейший абсурд… но, если вдуматься, и мы сами абсурд, и пациент наш абсурд… но, тем не менее, я же тут сижу…

В передаче шла речь о дотациях для каких-то областей, принявших на баланс чистокровных и полукровных, и о проблемах, связанных с тем, что содержание не только не окупается, что оно убыточно. А также о том, что, не смотря на принимаемые меры, популяция всё никак не стабилизируется, и поэтому в одних областях существует недостаток, а в других — переизбыток какой-то продукции. Потом речь пошла о производствах, и приглашенный гость принялся жаловаться ведущему на низкую результативность полукровных, «несмотря на то, что им создаются все условия». Дальше речь зашла о специфике общения, а после плавно переехала в область обеспечения безопасности и о холодных регионах.

— Вот с этим придется разбираться отдельно, — подытожил Скрипач, когда передача кончилась. — Но что-то мне подсказывает, что из лесочка пока что убираться рано. Ладно, поглядим…

О своих открытиях он в тот день ничего и никому не сказал. Всем было ни до того. Да и ему самому было не до того. Совсем не до того. Поэтому он решил пока что молчать.

* * *

В ту ночь дежурил Ит, он вызвался сам, добровольно. Прошло уже десять дней после того, как он принес этого… этого кого? сам у себя спрашивал Ит, и не находил ответа. Вытянуть да, удалось, но они все устали, да и ощущение ирреальности до сих пор полностью не прошло. В общем, Ит сам решил сидеть при пациенте, хотя большой необходимости в этом не было. Но ему хотелось побыть одному. Видимо, чтобы подумать.

— Черти что, — в который уже раз произнес Ит. — Нет, не понимаю…

— Простите, Ит, но что именно вы в данный момент не понимаете? — вдруг спросил «Горизонт».

Ит нахмурился.

— В смысле? — спросил он в ответ. — Ты о чем?

С кораблем они общались редко. Исчезающе редко. Да, интэлектронная система тут была очень высокого уровня, по сути, это было вполне разумное и в некотором смысле псевдо-живое существо, но…

…но они слишком хорошо понимали эту разницу. Между «настоящим» и «почти». Поэтому общение с кораблем было исключительно деловое, и нечастое.

— Вы уже несколько дней говорите «я не понимаю», — уточнил дотошный «Горизонт». — Я рискну взять на себя смелость поставить вас в известность о том, что вы не смотрели пациента по генетике.

— Да что ты, — усмехнулся Ит. — Это мы сделали в первую очередь. Иначе, прости, как бы мы его сумели лечить?

— Не в этом смысле, — возразил корабль.

— Как можно кого-то смотреть по генетике в другом смысле? — нахмурился Ит.

— Совместимость.

— Кого и с кем? — рассердился Ит. — Ты можешь говорить конкретнее?

— Я сделал анализ по совместимости. Ит, вероятность того, что этот ваш прямой отец, составляет 99,9 в степени n. Простите, что я вмешался, но вы не включали в состав анализа этот параметр.

— Что? — растерянно спросил Ит. — Зачем его включать? Повтори про вероятность.

— Вероятность того, что…

— Выведи, — приказал Ит. — Абсурд.

С минуту он, нахмурившись, рассматривал строки, тут же повисшие перед его глазами.

— Модель дай.

Ирреальность.

Полная и абсолютная ирреальность.

Ит вдруг ощутил, как у него звенит в ушах… или это не в ушах? В голове?..

— Мою модель, — приказал он.

Еще одна трехмерная картинка.

Наложение исходных параметров.

— Чушь какая-то, — растерянно произнес Ит. — Этого не может быть.

— Простите… — кажется, корабль смутился. — Но… Я, вероятно, вмешался не в свое дело…

— Хватит мямлить, — Ит зажмурился и потряс головой. — Подожди. Давай так попробуем. Если ты утверждаешь, что это… гм… мой отец, то… «Горизонт», какой сейчас год?

— Внутренний? — уточнил корабль.

— Ммм… для начала да.

— Со дня моей постройки?

— Так, слушай, — Ит разозлился. — Нет, не со дня твоей постройки. И давай уже не внутренний. Ну?

— Могу определить только косвенно, — корабль явно осторожничал.

— Ты будешь говорить, Люся проклятая, или нет?! — взорвался Ит.

— Косвенно. Согласно взаимному положению звездных скоплений, которые удалось идентифицировать… — корабль мялся, как первоклассница во время первого в своей жизни ответа на уроке перед всем классом.

— Ну?!

— Это время я мог бы отнести к первому миллиарду лет после возникновения… известной мне части вселенной.

— Что ты сейчас сказал? — севшим голосом спросил Ит.

— Это время я мог бы…

— Так, слушай, железяка, — медленно доходит, слишком медленно. — Ты… уверен?

Идиотский вопрос. Но другой почему-то в этот момент не пришел в голову.

Ирреальность.

Абсолютная ирреальность.

Полной тишины нет — работает система, а она не может работать беззвучно. Жизнь — это всегда звук. Скверно, когда звук пропадает. Но сейчас он есть, есть и будет. И это правильно. Но вот только ощущение ирреальность с каждой секундной все усиливается.

— Да, разумеется, — «Горизонт» явно приободрился.

— Слушай, Люся, а как мы попали сюда, ты… проанализировать сумел?

Они уже спрашивали корабль про это. Нет, не сумел.

— Нет, не сумел, — ответил корабль. — Мы просто были там, а стали здесь.

Не «долетели». Не «переместились». «Стали». Мы — были, и мы — стали.

— Я ничего не понимаю, — признался Ит после почти минутного молчания. — Мы находимся на планете, которая принадлежит… ммм… времени, которое… которое было очень задолго до нашего. Ладно, не нашего. До дня твоего создания. Тебе ведь так проще? И пациент, которого мы сейчас работаем, является… моим прямым отцом?

— Я бы сказал чуть иначе, — поправил корабль. — Не «вашим». Отцом вашего исходного кода. Если я правильно интерпретирую полученную от вас информацию, ваш код передавался от носителя к носителю, но при этом он в какой-то мере все-таки подвергался изменениям и мутациям. Пусть и незначительным. Если угодно, я могу сделать полный анализ, и…

— Сделай, — согласился Ит. — Только никому не говори пока что, хорошо?

— Разумеется. Если вы настаиваете на том, чтобы я преждевременно не распространял информацию…

— Люся, кончай свои намеки и экивоки, — приказал Ит. — Молчи пока что. Вот и всё. Когда будет можно, я сам скажу.

* * *

— Я его знаю. Это он был там, в горах. Где много камней, перед ледником. Точно, он. Но… как мне об этом сказать им?

Эри сидела сейчас в одиночестве в своей каюте, и размышляла — вслух. Корабль пока что не вмешивался, но она знала: слышит и слушает. И если спросить у него, ответит.

— Они ведь невесть что подумают. Точно. Или расстроятся. Или еще что. Что же мне делать, а? И ведь даже мыть не пришлось. Как только отеки спали, и волосы чуть отросли, я сразу поняла. Орес и Гар его искали, а он вот, оказывается, где. Шилд, ну хоть ты помоги, — попросила она. — Я… я запуталась совсем. Я не понимаю, что же это получается. Он оказался там, и тут — он здесь… Что я сделала? Как я это сделала? Кто он такой? Почему Ит его принес? Что вообще происходит, а?

Шилд, сидевший до этого перед ней на столе, спрыгнул вниз, и, подергивая хвостом, отправился прочь из каюты. Скорее всего, пошел к Сабу, догадалась Эри. Кот любил проводить время в каюте у рауф, почему-то Саб ему нравился.

— Предатель, — проворчала Эри вслед исчезнувшему коту. — Вечно ты так. Нет. Так дело не пойдет. Надо как-то разбираться в происходящем. Но как?..

* * *

Первым не выдержал Саб.

Двое суток он терпел, наблюдая за молчаливыми и явно чем-то подавленными «коллегами по безумию», а потом решил, что пора брать инициативу в свои руки. К исходу дня он чуть ли не силой согнал всех в кают-компанию, и, едва за пришедшей последней Эри закрылась дверь, раздраженно произнес:

— А ну-ка давайте, говорите. Мне надоела эта конспирация.

— Что именно мы должны говорить? — мрачно спросил Скрипач.

— Что происходит, черт бы вас всех побрал!

— Да ничего пока что не происходит, — вяло дернул плечом уставший Ит. — Работаем.

— Над чем вы работаете?

— Над тем же, над чем и ты. Жизнь спасали, если ты не заметил.

— Спасли уже, — отмахнулся Саб. — Сознание можно давать хоть завтра.

— Рано пока, — возразил Скрипач. — Я бы подождал пару дней.

— Зубы заговариваешь? — нехорошо прищурился Саб. — Молодец. Думаешь, обойдемся без откровений. Ошибаешься. Ну?

— Я вообще не понимаю, о чем ты, — Ит зевнул.

— Челюсть не вывихни, — посоветовал Саб. — Каждый из вас что-то от меня скрывает. Вы все врете сейчас. Вот даже в данный момент вы сидите тут, передо мной, и врете. Потому что каждый из вас что-то знает… и молчит. Итак?

— Может, с себя начнешь? — вкрадчиво поинтересовался Скрипач. — Между прочим, еще в первые сутки ты уволок те фигурки в свою каюту, и больше про них ни слуху, ни духу. Ты сказал, что это счетчики. Но не удосужился объяснить, что они считают, и для чего предназначены. Так что давай, начинай. Может, и до нас очередь дойдет.

Саб отвернулся.

— Да, это счетчики, — глухо сказал он. — Причем действительно мои. Но… кажется, они оба неисправны.

— Почему ты так решил? — нахмурился Ит. — Давай подробнее.

— Потому что они оба показывают совершеннейшую чушь. Первый… ну, тот, что изображает Бастет, является маркером генетической линии. Он выдает очень высокий показатель, который не соотносится с показателем, который выдал второй счетчик. Уже мой.

— А теперь для тех, кто не в теме, поясни, — попросил Ит.

— Ладно. В общем, на Земле Node не только я занимался потихоньку своими делами, в частности — генетикой. Бастет… она тоже кое-что делала. Она… она занималась выбраковкой. То, что не шло в дело у меня и у других, прекрасно шло в дело у неё.

…Дети, которые не прошли отбор собрания Богов, но, тем не менее принадлежавшие высоким родам, не исчезали, нет. Бастет формировала из них свои собственные линии, которые содержала в отдаленных, мало кому известных местах. Зачем она это делала? Саб объяснил, что, по всей видимости, у богини любопытство и милосердие имелись в равных долях. В общем, она вывозила казавшиеся ей перспективными семьи, селила в достойные места, создавала условия, но…

— Она еще кое-что делала, — поморщился Саб. — Благо, что планета сама по себе была несколько необычной…

— Что именно она делала? — требовательно спросил Ит.

— Людей она отбирала тоже.

— Так…

Новый вид.

Вот чем занималась на самом деле любительница кошек Бастет.

Однако и тут имелись нюансы.

— Ее не интересовало моделирование. Ей нужно было… скажем так, универсальное оружие против Яхве, понимаете? Вид, который примирял бы две, на первый взгляд несовместимые, расы. Вид, который начал уже тогда возникать на стыке двух видов, находившихся в, мягко скажем, нестандартных условиях.

— Подожди, — Ит нахмурился. — Ты хочешь сказать, что она пыталась сделать что-то… наподобие нас?! Для того чтобы победить Яхве? Не слишком ли сложный путь? И потом, это очень спорно. И совершенно нелогично.

— Я не говорил про то, что это логично, — хмыкнул Саб. — Но, тем не менее, она это делала.

— Так. А ты, видимо, был в курсе и ей помогал? — прищурилась Эри. — Иначе откуда бы такая осведомленность?

— Иногда помогал, — кивнул Саб. — В частности, я действительно делал для нее счетчики.

— Так в чем проблема со счетчиками? — уточнил Скрипач.

Саб вытащил из кармана фигурки, и поставил их на стол перед компанией. Провел рукой над фигуркой Анубиса — в воздухе замерцали цифры.

— Три миллиона шестьсот восемьдесят семь тысяч четыреста шестьдесят восемь, — прочел Ит. — Что это значит?

— Это значит, что с момента запуска счетчика прошло больше ста двадцати тысяч лет, — ответил Саб. — За тысячу лет, как вы сами знаете, в мирах начального уровня развития сменяется около тридцати поколений.

— Какой надежный счетчик, — похвалила Эри. — Столько времени прошло, а он не сломался. Удивительно.

Саб глянул на Эри так, что стало ясно — еще одно подобное замечание, и он вообще перестанет говорить.

— Так… — Ит прикусил губу. — А второй счетчик?

— Погрешности и мутации. Оба показателя — меньше половины процента. Это ничтожно для такого срока. Так что один из этих счетчиков точно неисправен.

— Погоди-погоди, — попросил Ит. — По какому полу работает этот счетчик?

Он уже знал ответ.

— По гермо, — с отвращением произнес Саб. — Потому что, как тебе отлично известно, вы передаете доминантные признаки, причем потомству всех полов.

— Не все, — уточнил Скрипач.

— Еще не хватало, чтоб все, — ухмыльнулся Саб. — Это не я придумал. Так считать — идея Бастет.

— Понятно. Но… даже с учетом передачи доминанты погрешность все равно слишком маленькая, — Ит задумался. — Да, действительно, очень странно.

— Тебе это странно? — прищурился Саб. — Только это? Все остальное тебя мало встревожило?

— Меня встревожило, — Скрипач, доселе молчавший, поднял голову. — На планете действительно присутствует смешанный вид. Но этот вид находится в опале. Фактически все нечистокровные рауф — в положении рабов. Причем вся популяция размещена в северных областях… я так и не понял пока, для чего это было сделано.

— А чистокровные? — с интересом спросила Эри.

— У них жизнь тоже не сахар, но положение все же получше, — Скрипач пожал плечами. — И да, они тоже не севере. Не понял пока, почему.

— У тебя всё? — спросил Ит.

— Ага, — кивнул рыжий. — А ты что, тоже что-то нарыл?

— Не я, — покачал головой Ит. — Корабль, обе модели, пожалуйста. Рыжий, только спокойно, хорошо? Без паники.

…Следующие пятнадцать минут ушли на обсуждение тезиса «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда», потом рыжий и Саб сдались под напором аргументов. Саб выглядел, мягко говоря, озадаченным, рыжий был обескуражен и едва ли оглушен свалившейся на него информацией. Ит, за последние сутки слегка к этой информации привыкший, попытался было сунуться к рыжему с успокоением, но наткнулся на его полубезумный взгляд, и отступил… впрочем, Скрипач вскоре сумел совладать с собой, и взять себя в руки.

— А можно я тоже скажу? — вмешалась Эри, когда поток эмоций начал слегка иссякать.

— И ты тоже?! — у Скрипача глаза снова полезли на лоб. — И ты что-то знаешь?!

— Ну, в некотором смысле да, — призналась Эри. — Ребята, он был там… на Берегу. Я видела его. В горах, когда ходила туда одна за синим льдом. Он был на плато, я поговорила с ним немного… потом он исчез. Я еще удивилась тогда.

— Чему? — Ит смотрел на нее пристально, испытующе.

— Тому, какой он. До этого я видела на Берегу только людей, а тогда сразу поняла, что передо мной не человек. Там это было странно, потому что Берегу видишь всех так, как твое сознание видит. А тут…

— И что он говорил? — поинтересовался Саб.

— Да ничего особенного. Что заблудился, что хочет выйти, — пояснил Эри. — Мы говорили совсем недолго, он очень быстро исчез.

— Совсем хорошо, — подытожил Ит. — Так хорошо, что дальше просто некуда. Саб, скажи, а эти счетчики, они могут ломаться? Только честно! Ведь не могут же.

— Не могут, — подтвердил мрачно Саб. — Там нечему ломаться. Он включается один раз за всю жизнь носителя, вписывает себе в память его генную карту, и отключается. До следующего раза. Но цифра… это совершенно нереальная цифра! Я ничего не понимаю.

— Значит, будем разбираться, — пожал плечами Скрипач. — И завтра будем пробовать будить. Кем бы он ни был, он уже достаточно окреп для того, чтобы поговорить с нами хотя бы полчаса.

— Да подожди ты, — Ит зажмурился, сжал ладонями виски. — Вы вообще понимаете, что происходит?

— На этот раз ты о чем? — скривился Саб.

— Эта планета… о, черт… получается, что это — Земля Node, на которой прошло… сто двадцать тысяч лет, и которая по какой-то причине ушла по времени назад на… на несколько миллиардов лет, так?

— Скорее, на несколько десятков, — поправил «Горизонт», хотя корабль сейчас никто ни о чем не спрашивал.

— Вот что, Люся, скажи нам ты — это Земля Node или нет? — поднял голову Скрипач. — Это та же самая планета? Ну?

— Да, — произнес корабль. А потом, после полусекундной паузы: — Нет.

— Ты можешь ее идентифицировать? — Ит прищурился. — Это планета Сонма, так?

— Да. Нет.

— Оба-на… — протянул Скрипач. — Люся, ты сломался, что ли? Что это за двойные ответы?

— Я могу и не могу идентифицировать эту планету, — признался корабль. — Но у меня в базе есть мир, который соотносится с этим по ключевым параметрам. Однако ряд параметров различен.

— И что это за мир? — Ит почувствовал, что внутри у него все сжимается от очень нехорошего предчувствия.

Корабль молчал.

— Ответ будет? — рявкнул Скрипач. — Что это за тишина такая?

— «Горизонт», про какой мир ты говорил? — Ит треснул по столу кулаком. — Отвечай немедленно!!!

— Терра-ноль.

[1] Узнать о том, кто такая Эри, что за мосты она умеет строить, и куда они ведут, можно из книг проекта Фрактал «Sod», «Земля Node», и «Девушка с черным котом». Если ты, дорогой читатель, не прочел эти книги, просто запомни, что Эри обладает уникальной способностью видеть вселенную и время, как фрактальное построение, и после некоторых событий способна перемещать корабль, на котором идет команда, по так называемым мостам — межпространственным и межвременным смычкам, которые выстраивает сама.

Все книги данного проекта — попытка смоделировать одну интересную идею о мироустройстве, суть которой заключается в том, что вселенная представляет собой некое подобие фрактала, способное самовоспроизводиться, или, точнее, построение, подчиняющееся законам построения фрактала, и имеющее нулевую точку.

[2] События, описываемые в этом абзаце, происходят во второй книге проекта Фрактал «Земля Node».

Глава 3

3. Знакомство

— Надо как-то так сделать, чтобы он не испугался, наверное, — предложила Эри. — Он ведь никогда не был на корабле, и…

— Не волнуйся, сделаем, — покивал Скрипач. — Это-то как раз несложно.

— А он симпатичный стал, после того, как мы его отмыли, — Эри улыбнулась. — И мне кажется, что ты на него похож.

— Есть такое дело, — с неохотой согласился Скрипач. — И Ит похож, и я. Вот сделаем геронто, и удостоверимся.

— И без геронто видно, — Ит покачал головой. — Он, кстати, имеет больше черт рауф, чем мы с рыжим. Это наводит меня на некоторые мысли…

— Ит, прекрати, — поморщился Саб. — Эти твои мысли способны кого угодно вогнать в уныние. Ты… рыжий, как это правильно называется?

— Грузит, — подсказал Скрипач. — Ит, правда. Заканчивай. И вообще, давайте мыслить позитивно. Возможно, он действительно наш отец. Ну, не наш, а наших предков. Ты его спас? Спас. Мы его лечим? Лечим. Мы его потихоньку в порядок приводим? Приводим. А ближе к вечеру попробуем разбудить, и посмотрим, что из этого получится.

…Отмывали пациента в шесть рук, а Эри давала советы и сокрушалась, что он ну очень уж грязный. Грязный? О, нет. Грязь — это когда кто-то пачкается. А это… это нечто другое. Судя по состоянию кожи, бедный гермо всю свою жизнь практически не имел доступа к горячей воде и мылу. Или имел, но крайне редко. После смены почти десятка составов, которыми Саб, Скрипач, и Ит пытались его отмыть, кожа гермо, наконец, приобрела свой естественный цвет — пациент оказался отнюдь не смуглым, наоборот, светлым, с темными волосами.

— Тоже пегий, — констатировал Саб. — Но слабо выражено. Трехцветка.

— Это не ты отметился? — ехидно поинтересовался Скрипач, и тут же получил легкую оплеуху.

— Я не вводил себя в эксперименты Бастет, — с презрением произнес Саб. — Мне делать больше нечего.

— Уже и пошутить нельзя, — фыркнул Скрипач. — Ты ведь тоже пегий, если не забыл.

— Мало ли в этой вселенной пегих, — отмахнулся Саб. — Но я вынужден признать, что тип сам по себе более чем интересный. У неё все-таки получилось сделать то, что она хотела, причем естественным способом.

И промолчал. У него на счет естественности способа были большие сомнения, но он пока решил держать эти сомнения при себе.

— Он неплохо выглядит, — заметила Эри. — И с волосами ему гораздо лучше, чем лысым. А что вы ему скажете, когда разбудите?

— По обстоятельствам, — пожал плечами Скрипач. — Посмотрим.

— Весьма убогая комната, — Саб с сомнением огляделся. — Тут так принято?

— Ага, — кивнул Скрипач. — Я посмотрел в сети, и скопировал больничную палату. Да, выглядит неважно, согласен. Впрочем, нам доводилось бывать в местах и похуже.

— Еще хуже? — с сомнением спросил Саб.

— Много хуже, — кивнул Ит. — Поверь, это вполне приемлемый вариант. Тут хотя бы чисто, и нет тараканов. Ну и систему пришлось спрятать, хотя вряд ли он поймет…

— Вы его еще долго планируете так держать? — спросил Саб.

— Думаю, дней десять. Уж больно он слабый, — Ит задумался. — Хотя… если бы работал Фэб… мне кажется, он бы снял с поддержки дней через шесть-семь. А я вот перестраховщик. Лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Трус ты, а не перестраховщик, — проворчал Скрипач.

— Кто бы говорил, — парировал Ит. — Я до сих пор с ужасом вспоминаю, как вы за мной несколько лет подряд бегали.

— Сравнил тоже. Ты вспомни, что с тобой было тогда, и…

— Долго препираться собираетесь? — недовольно спросил Саб. — Будите уже.

— Что, интересно? — Скрипач прищурился.

— Да, интересно. Меньше разговоров, больше дела.

* * *

Эри и Саба решили пока что оставить в соседнем помещении. Саба — потому что у полукровных с чистокровными, как понял Скрипач, были довольно сложные отношения. Эри… Эри была человеком, поэтому решила пока что не показываться сама. Она помнила разговор на плато, и понимала, что ее присутствие может только навредить. Люди на этой планете явно занимали главенствующее положение, поэтому до срока лучше не показываться. Мало ли что.

— До чего же у них костюмы дурацкие, — проворчал Скрипач тихонько. — И как тут медики такое носят? Даже руку нормально не поднимешь…

— Вспомни марлевые маски на Терре-ноль, и успокойся, — попросил Ит.

— Мы и так на Терре-ноль, — хмыкнул Скрипач. — Могу еще вспомнить бабу Клаву и ее поганое ведро, с помощью которого она мыла отделение.

— Так, тихо. Просыпается, — сообщил Ит. — Рыжий, ты или я?

— Давай ты, — попросил Скрипач. — Мне что-то… как-то…

— Нервничаешь?

— Есть немного. Слушай, он молодцом. Давление держит уже практически сам, и с головой, судя по всему, будет неплохо.

— Сейчас посмотрим. Стой в желтой зоне, и молчи пока.

Гермо слабо шевельнулся, чуть приоткрыл глаза. Ит еще раз махнул Скрипачу рукой — стой, мол, где стоишь — и подошел к пациенту, в красную зону. Несколько секунд понаблюдал, потом немного поднял изголовье универсального блока. Кажется, так будет удобнее.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

Гермо, наконец, открыл глаза полностью. Сначала посмотрел на что-то за спиной Ита, потом взгляд его метнулся вправо-влево, и… на лице начал проступать откровенный страх. Удивление и страх.

— Как вы себя чувствуете? — повторил Ит.

— Это что?.. Это… больница? — зрачки у гермо стали огромными, темными. Ужас? Да. Самый что ни на есть настоящий ужас. — Я… в больнице?

— Ну, в принципе, да, — кивнул Ит. — Что-то не так?

— У меня… я… у меня денег нет, — прошептал гермо. — Простите… тут… какая-то ошибка… я же не смогу… я недолго тут, да? Я отработаю, честное… слово… если недолго, я отработаю…

Ит нахмурился. Рыжий через налобник уже вовсю запрашивал — успокаиваем? но Ит вдруг понял, что с успокоительным пока что надо погодить. Успеем.

— Ничего не нужно отрабатывать, — твердо ответил Ит. — Вы помните, что с вами случилось?

— Нет… а, да… да, помню… карточка… Ашур отобрал карточку… выгнал… холодно было… я ходил… где-то ходил, кажется.

— Вы помните, как вас ранили? — спросил Ит.

— Что? Нет…

— У вас было разворочено плечо, сломана ключица и два ребра, — объяснил Ит. — Мы нашли вас. На улице. Ну и решили немного помочь. Вам сейчас больно? Что-то мешает?

— Нет. Плечо? — кажется, гермо удивился. — Странно…

— Почему? — Ит нахмурился.

— Обычно же не за плечо, вы же знаете… — гермо отвел взгляд. — Скажите, вы ведь тоже не человек, да? Я вас прошу… выведете меня отсюда потихоньку… не говорите никому… или скажите, что сбежал… у меня ведь правда ни копейки нет… совсем нет… хотите, кошку вам отдам за это?

— Какую кошку? — недоуменно спросил Ит.

— Настоящую. От мамы досталась…

— А кроме кошки у вас ничего нет? — вдруг спросил Ит.

Интуиция. Чистой воды интуиция.

— Есть псоглав, но он… он родовой… я не смогу…

— А кошка не родовая? — Ит понял, что угадал верно. Речь шла о фигурках.

— Кошка тоже, но… вы же знаете…

— Я ничего не знаю, — твердо сказал Ит. — Вообще ничего. Для начала — как вас зовут?

— Кили.

— Сколько вам лет?

— Сорок девять полных.

— Откуда вы родом?

— Родом? — кажется, гермо слегка растерялся. — Семья была из Москвы, но я всю жизнь прожил тут, в Дне. Вот только я не знал…

— Не знал — что?

— Что тут есть такая шикарная больница.

— Шикарная больница? — тупо повторил Ит.

— Ну да. Это ведь больница, — гермо огляделся. — Я, правда, никогда не был сам, но…

Взгляд его упал на одеяло, и гермо вдруг разом смолк. Сообразил, понял Ит. Да, Кили, ты прав, кое-что изменилось.

— А где… живот? — спросил Кили. — У меня ведь…

— Вы были больны. Собственно, вы и сейчас больны, и мы вас лечим, — объяснил Ит. — То, что у вас был большой живот, являлось одним из симптомов болезни. Вам стало лучше, живот уменьшился. Это было скопление жидкости, которое возникло из-за плохой работы сердца. Второй причиной была больная печень.

— И сколько вы уже… меня лечите? — спросил гермо. В голосе его снова зазвучал ужас.

— Одиннадцать дней, — ответил Ит.

— Одиннадцать дней… — шепотом повторил гермо. — Ну, всё… это мне за всю жизнь… не расплатиться…

Он поднял трясущуюся руку к лицу — и замер, во все глаза уставившись на неё.

— Что-то не так? — спросил Ит.

— Что… со мной?

— Эээ… ну, мы вас отмыли, — объяснил Скрипач из желтой зоны. — Вы просто чистый. Вас, видимо, цвет удивляет, да?

— Меня? — растерянно переспросил Кили. — Меня… отмыли? Водой?.. Вы?.. Меня?..

— Не очень понимаю, что вас смутило, — пожал плечами Скрипач. — Ну да, водой. И не только.

— Я ничего не понимаю, — голос Кили задрожал. — Вы… вы как я, это я вижу. Я хоть и проработал на пластике, чутье не потерял, нос у меня в порядке. Вы… мы… такие, как я, не работают врачами… это шутка, да? Врачи только люди, мы слишком… тупые, чтобы… чтобы ими стать… вы ведь притворяетесь, так? Да? Это игра такая?..

— Никакой игры нет. Мы… да, мы нечистокровные, и мы врачи, — спокойно ответил Ит. — Только мы… не отсюда. Не из Дна, если угодно. У нас нет такого, чтобы нечистокровным запрещали учиться. Или говорили, что они тупые.

— Где — у нас? — Кили нахмурился. — В ядре, что ли? Всем на Земле прекрасно известно, что мы… что мы неспособны учиться. Это могут только чистые расы. Люди лучше, рауф хуже. Хотя, говорят, среди них есть даже ученые… не знаю, сам я не видел…

— Ит, он устал, — предупредил Скрипач. — Еще пара минут, и спать.

— Хорошо. Кили, повторю — да, мы нечистокровные, и мы работаем врачами, — спокойно сказал Ит. — Ничего странного в этом нет, и мы…

Он не договорил. Глаза у Кили вдруг стали огромными, губы затряслись.

— В чем дело? — спросил Ит.

— У вас… у вас волосы под шапочкой, — прошептал он. — Я вижу… вон там… там прядка… вы…

— Что тут такого? — удивился Ит. — И у вас тоже есть волосы. За эти дни они немного отросли, правда, надо убрать шрамы на голове, чтобы росли ровно, но…

— Самоубийцы… — помертвевшим голосом сказал вдруг Кили. — Вы что?! Вы… скорее! Дайте бритву!

Он провел трясущейся рукой по макушке, вздрогнул.

— Дайте бритву! — в голосе Кили зазвучала настоящая паника. — Вы… вы с ума сошли?! Скорее! Что вы стоите?! Да что вы стоите, вы не слышите?!

— Зачем вам бритва? — спросил Скрипач.

— Волосы!!! Надо срочно сбрить волосы, вы что?!

— Для чего? — Ит понял, что сейчас успокоить Кили не получится. Но все-таки лучше получить ответ до того, как он уснет. — Для чего бреют волосы, Кили?

— Ит, хватит. Если ты не хочешь довести его до сердечного приступа…

— Рыжий, подожди секунду, — попросил Ит. — Кили, для чего бреют волосы?

— Коричневое… пятно… мертвая голова… не видно… вы с ума сошли… — по всей видимости, Скрипач не стал ждать, и сейчас система уводила пациента в сон. — Эпидемия… вы сумасшедшие… что вы делаете…

— Всё, концерт на сегодня окончен, — резко сказал Скрипач. — К сожалению, вопросов теперь больше, чем ответов.

* * *

— Вы — сумасшедшие, — с удовольствием произнес Саб. — Ах, как он прав. Он лишний раз подтвердил мою догадку. Я его прямо зауважал даже после этого.

— Ехидничай, ехидничай, — проворчал Скрипач. — Тебе лишь бы поддеть.

— Иди к себе, брей голову, — ухмыльнулся Саб в ответ.

— Я тебя побрею, как уснешь, — пообещал Скрипач. — Художественно. Подкрамся, и побрею. Полосочками.

— Рыжий, слова «подкрамся» не существует, — заметила Эри. — Есть слово «подкрадусь».

— Ну и крадись. А я подкрамся. Потому что во всей этой чертовщине нет места для приколов, а этот идиот…

— Я не идиот. Это вы сумасшедшие. Так, надо заметить, говорит ваш отец. И я склонен ему верить, — продолжал издеваться Саб. — Потому что он, даже не зная, кто вы и откуда, и кем ему приходитесь, тотчас ухватил самую суть. Вы — сумасшедшие. Точнее не скажешь.

— Хорошо, мы сумасшедшие, — вымученно согласился Ит. — Но что с этим бредом про волосы, плату за пребывание в больнице, и все прочее? Саб, не надо, я и сам понимаю, что допустил ряд ошибок, но вот чего я не могу понять — как они возникли, эти ошибки, почему?

— Местная специфика, — пожал плечами Саб. — Которую вы не удосужились изучить.

— Я просмотрел всё, что было в доступе, — Скрипач разозлился. — От новостных сводок, до группы языков. Которые, кстати, идут четко по Сонму, и в которых масса стыкующихся понятий. Маска языка снимается легче легкого. Смычка с мирами Сонма идет по верхней градации, ты, правда, ни черта в этом не сечешь, но поверь, если бы не ряд странностей, этот мир вполне можно было бы выводить, как эталонный. Так что я посмотрел всё, и…

Саб его перебил:

— Так-таки и всё? Совсем всё? Рыжий, это даже не смешно. Вы оба прокололись по полной программе, признай очевидное, а сейчас ты идешь на попятный, и пытаешься оправдаться.

— Я не пытаюсь оправдаться, — ледяным голосом произнес Скрипач. — Зайди в местную сеть. Посмотри то, что в ней есть. Посмотри на город…

— Вот я-то как раз и посмотрел, — фыркнул Саб. — Вы не заметили, что и рауф, и полукровки живут в резервации?

— Заметили, — неохотно ответил Ит. — Город разделен на две части. Я был, как сейчас понимаю, в человеческой.

— Верно. Так вот. Если бы вы, вместо того, чтобы скакать вокруг него, и возиться вручную с тем, с чем справилась бы система, потратили полчаса на сбор актуальной информации, а не трепа по радио, вы бы обнаружили, что те же бритые волосы — это непременный атрибут всех без исключения полукровок. Мало того, на предприятиях, которых тут полтора десятка, рабочий день начинается с осмотра. И смотрят — головы.

— Зачем? — нахмурился Скрипач. — И почему ты молчал?!

— Хотел посмотреть, как вы будете выкручиваться, — невозмутимо сообщил Саб. — Агенты… срань Яхве вы, а не агенты. Помет керувима. Расслабились на Мелтине, да? Ну, теперь расхлебывайте последствия.

— Какой же ты злой все-таки, — с горечью произнес Скрипач. — Ну вот зачем так, а?

— А затем, что я понял: вы начинаете шевелиться только если вас хорошенько макнуть в дерьмо. Вот тогда вы хоть что-то, но делаете. Вы полгода просидели в полной прострации, стыдно смотреть было! А сейчас…

— Саб, перестань! Давай лучше по делу, — попросил Ит. Он понял: не все так просто. Саб злится и пакостит сейчас отнюдь не из любви к искусству. Он напуган, он в смятении. И за агрессией он сейчас прячет свой страх. Но чего именно он боится?

Хотя…

Если это действительно Земля Node, то бояться у Саба причин более чем достаточно. Ведь тогда, когда мы оттуда уходили… Ит задумался. Победу одержал Яхве, который разнес конкурентов в пух и прах. Значит… не может ли это означать, что Яхве жив и здравствует тут по сей день? Что он вообще может теперь собой представлять, Яхве? По слухам, тогда, в тот период… страшно себе представить, сто двадцать тысяч лет назад, Яхве был человеком. Но — по слухам. Бастет была рауф — но сейчас Ит сильно сомневался, что это существо, притворявшееся богиней, ею именно притворялось. Создать новый вид разумных? Естественным путем? Чушь. Это вам не кабачки с помидорами скрестить для одноразового использования в качестве прикола для гурманов. Это много серьезнее. Особенно серьезным это выглядит, когда вспоминаешь, что сам принадлежишь именно к этому виду. От этого, признаться, начинает слегка потряхивать. Равно как и от мысли, что Земля Node — это, ко всему прочему, еще и Терра-ноль.

Кстати, надо бы освежить в памяти информацию о демиургах. Потому что, кажется, сейчас она будет как никогда актуальной.

Ну, Эри, ну удружила. Куда же ты затащила нас по своему мосту? Нет, даже не так. Куда на самом деле ведут твои мосты? И удастся ли теперь из всего этого как-то выбраться?

— Хорошо, давайте серьезно, — произнес Саб. Вздохнул. — Вот что я нарыл, пока вы работали. Есть некое заболевание, от которого страхуются подобным образом. Как оно называется, я не знаю. Как оно передается, я не знаю. Как с ним борются… на самом деле тоже не знаю, придется признать очевидное. Но то, что оно существует, не вызывает сомнений. Если я правильно понял, на начальной стадии этой болезни появляются ее маркеры, а именно — светло-коричневые пятна на голове. На темени. Что происходит потом… увы, этого я не знаю тоже.

— Так вот почему он испугался, — пробормотал Скрипач.

— Волосы надо будет убрать, — Саб задумался.

— Нет, — покачал головой Ит. — Сделаем иначе. Возьмем на внушение, следующий раз будем будить на успокоительных, и… видимо, прошьем немного информации. Хотя бы общей.

— Что именно ты собрался прошивать? — прищурился Скрипач.

— Множественность миров, возможность контакта, доброжелательное отношение к тем, с кем контактируешь, любопытство вместо страха. Рыжий, ты знаешь, я сам терпеть не могу делать подобные вещи, но в этой ситуации…

— Одно дело, когда речь идет о больных, которым без этого не поможешь, другое — личные цели, — проворчал Скрипач. — Но… ммм… вынужден признать, что это оптимально в этот раз. Он нас хотя бы бояться не будет. И подозревать черти в чем. Ладно, будь по-твоему. Даем ему поспать четыре часа, делаем прошивку, и будим снова. Саб, что скажешь?

— Ну, это уже получше, наверное, — рауф задумался. — Я предлагаю показать ему меня. И Эри. Хотя бы издали. Чтобы он понял, что никаких приколов и обмана нет. А если взять в расчет стереотипы, о которых он говорил — помните, про расы, обучение, и так далее? — то мы с Эри придемся очень кстати. Объявите меня главным, я принадлежу к чистой расе… доходит?

— Чего тебя объявлять-то, ты и сам себя прекрасно объявил уже, — проворчал Скрипач. Саб усмехнулся и щелкнул его по носу. — Давай, командуй, чего уж там.

* * *

В этот раз имитацию палаты убрали. Пусть будет то, что есть на самом деле, а именно — стандартный медблок «Горизонта». Разве что свет нужно прижать по максимуму, да аппаратуру вывести из поля зрения пациента. Впрочем, это стандарт. Это-то как раз вполне в порядке вещей. Так для всех делают.

— Да, так гораздо лучше, — констатировал Ит.

— Что лучше? — не понял Саб.

— Комбез, конечно. В нем намного удобнее, чем в их форме.

— Не люблю одежду, — сморщил нос Саб. — Максимум шорты какие-нибудь для приличия, и всё. До чего же тут холодно, черт возьми! Интересно, как здесь летом? — вдруг озадачился он. — Тут оно вообще бывает?

— Наверное, бывает, — пожала плечами Эри. — Как у нас. Короткое и холодное. Я же рассказывала, Саб. Ты просто забыл.

— Не забыл. Но это все-таки разные миры, — напомнил Саб.

— Ой ли? — покачал головой Ит. — Эри, тебе не приходило в голову, что и Sod… ну, тоже…

— Приходило, — кивнула девушка. — Скорее всего, так оно и есть. То есть оно так и должно быть.

— Значит, мы никуда не перемещались из-за того, что просто… мы стоим на месте? — Скрипач задумался. — А Мелтин?

— Он тоже планета Сонма, — напомнил Ит. — Хотя они этот факт предпочитают не афишировать.

— Ну что, давайте будить? — предложил Саб.

— Давайте, — согласился Скрипач. — А то мы рискуем прямо сейчас утонуть во фрактале.

…В этот раз Кили проснулся много легче, чем в первый. И показатели были лучше, и успокоительные делали своё дело. Пару минут он оглядывался, потом попробовал присесть, но система не пустила. Все молчали — Саб настоял, чтобы в этот раз Кили позволили заговорить первому.

— Что со мной случилось? — спросил он, наконец. — Куда я попал?

— Мы вас подобрали раненым, на улице, в городе, — спокойно объяснил Ит. — Это было примерно полторы недели назад. Сейчас вы в безопасности, мы вас лечим. Скоро вы поправитесь.

Кили нахмурился.

— А где вы меня лечите? Это же не больница…

— Да, это не больница, — подтвердил Саб. — Кили, что вы что-нибудь слышали про то, что обитаемых миров существует великое множество? Читали об этом?

— Читал, — согласно кивнул Кили. — Но ведь это всего лишь выдумка. Проверить-то невозможно.

— Ну, для вас теперь это стало возможным, — сообщил Саб невозмутимо. — Мы… разведчики. Прилетели из глубокого космоса.

— Что ты несешь… — прошипел Скрипач. Саб, не оборачиваясь, показал ему за спиной кулак.

— Пошли посмотреть на ваш город, наткнулись на вас, и решили оказать помощь. Нам это удалось, вы пошли на поправку.

— То есть я сейчас…

— Да, вы на нашем космическом корабле, — подтвердил Саб.

Ит, стоявший вне зоны видимости Кили, закрыл глаза ладонью. Эри прыснула, но как-то все-таки сумела сдержаться.

— На тарелке? — у Кили от удивления аж рот открылся.

— Ну да, — кивнул Саб. — Типа того. Только корабль не очень похож на тарелку.

— Точнее, он на нее совсем не похож, — беззвучно прокомментировал Скрипач. Саб снова показал ему кулак.

— Наш корабль больше похож на каплю воды, — продолжил Саб. — Если, конечно, иметь в виду форму его корпуса.

— Понятно… — протянул Кили. — А живот… вы его вылечили тоже? И… вы ведь рауф, верно?

— Верно, — кивнул Саб. — Я чистокровный рауф. Они двое, — кивок в сторону Скрипача и Ита, который минуту назад подошел к рыжему, — примерно такие же, как ты. Полукровные. А Эри — человек. Эри, подойди поближе, — попросил он. — А то тебя плохо видно.

— Надо же… — едва слышно произнес вдруг Кили. — Удивительно…

— Что удивительно? — с интересом спросила Эри.

— Я вас видел, — ответил Кили. — Во сне. Довольно давно. Но я очень хорошо запомнил ваше лицо. Там, во сне, место такое было… серое какое-то, словно фотография в газете. Мертвое место. А вы были… были живая и яркая. Словно место — фотография, а вы — настоящая…

— Интересный сон, — улыбнулась Эри. — Но, наверное, это неважно сейчас. Вы себя хорошо чувствуете?

— Да, хорошо, — кивнул Кили. — У меня не болит ничего. И не тошнит почему-то…

— А раньше тошнило? — спросил Ит.

— Постоянно, — Кили помрачнел. — Есть вообще ничего не мог. Плохо было.

— Рад, что теперь вам лучше, — Ит улыбнулся. — Кили, мы заметили, что у многих в городе бритые волосы. Почему? Это такой обычай?

— Нет, — покачал головой Кили. — Это чтобы эпидемию остановить.

— Мы совсем недавно прибыли, — осторожно начал Саб, — и не успели разобраться. Кили, не расскажете, что за эпидемия такая? Чего следует опасаться?

— Тепла, — тут же ответил Кили. — Тепло это смерть. Уже тогда, когда все началось, они успели выяснить, что спасение только одно.

— И какое же? — Ит прищурился.

— Холод.

* * *

К сожалению, рассказ Кили прояснил совсем немногое. Да, на планете действительно свирепствовала эпидемия, но про эту эпидемию информации было исчезающе мало. Да, болезнь поражает исключительно полукровных, хотя, по слухам, где-то и чистокровные болеют. Да, лекарства никакого нет. Вроде бы это какой-то грибок, что ли. Ну, так, по крайней мере, говорили. Нет, анализы его не выявляют, поэтому единственный способ защититься хоть как-то — это тут же сжечь зараженного. Ну да, поэтому волосы и бреют. Если кто заболел, у него на голове пятно появляется, коричневое такое, на череп похожее. И глаза не закрываются полностью. Если такое появилось, то выгоняют на мороз, ждут, а потом…

— Ждут, когда умрет? — уточнил Ит.

— Ну да, когда умрет и прорастет, — не очень понятно ответил Кили. — А как прорастет, быстро надо. Они, правда, на морозе споры недалеко выбрасывают, но лучше сжечь, чтобы не выбросил.

— Кто? — поинтересовался Скрипач.

— Гриб. Грибок этот. Он как палка такая из головы торчит, потом у него навершье хлопает, и споры…

— И никто не пробовал это как-то лечить? — с недоверием спросил Саб.

— Я не знаю, — пожал плечами Кили. — Как вылечить, если определить невозможно?

— Чушь какая-то, — негромко сказал Ит. — Невозможно диагностировать? В жизни не поверю.

— Аналогично, — кивнул Скрипач. — Грибок… гм… мозговой муковисцидоз? Да нет, ерунда. Кили, ты случайно не знаешь, у вас… ммм… опрелости ног как-то лечат? Ну, когда с ногами непорядок, с кожей. Не слышал про такое?

Кили вдруг улыбнулся.

— У меня сто раз было, — сообщил он. — В цеху ведь положено в резиновых калошах. Знаете, как ноги потеют? А уж запах… ужасно. Мазь от этого давали, неплохо помогала. Если бы не эта мазь, мы бы в общежитии задохнулись все, двадцать живых в комнате. Мазь была, желтая. И таблетки еще.

— И тебя не смущает, что это тоже грибок? — спросил Ит.

— Грибок? Правда? — удивился Кили. — А я и не знал. Думал, что это просто ноги так, из-за калош.

«Кончайте этот диспут про потные ноги, — предупредил Саб по внутренней связи, через налобник. — Похоже, вы перестарались со своей прошивкой. Такая милая беседа… про трусы поговорить не желаете?»

«Если потребуется, поговорим, — отрезал Ит. — Не приставай».

А вслух спросил:

— Кили, скажи, а таким как мы… ты или я, например… семьи заводить можно? Мы видели детей рауф, детей людей. Но ни одного полукровного. Они все уже в возрасте после двадцати.

— Так запретили же, — вздохнул Кили. — Двадцать пять лет как запретили. Говорят, единственный способ предотвратить эпидемию — это чтоб мы не плодились. Если нас не будет, то эпидемия сама на нет сойдет.

Вот так.

Ит прикусил губу.

Кажется, мы столкнулись с чем-то гораздо более серьезным, чем дискриминация и бритые головы.

— А запретили везде? — уточнил он. — Или только здесь?

— По всему миру, вроде бы, — Кили задумался. — По радио говорили, что везде. Для общего блага. И на север нас того… всех отправили. Чтобы спасти. Остались, так и перемерли бы все. А так живем, и неплохо. Хотя, конечно, холодно.

— Неплохо живете? — повторил Ит.

— Ну да. Когда работаешь, неплохо. Это когда меня списали… — Кили потупился. — Вот тогда плохо стало. А до этого нормально. У меня даже книги были. Свои.

— Это, наверное, хорошо, — кивнула Эри. — Ит, а ему есть можно уже, или нельзя пока? А то мы все говорим, говорим, а он, наверное, голодный.

— Есть пока нельзя, а пить вполне можно, — ответил Ит. — Кили, лхус будешь? У нас настоящий есть, причем дикий. Хочешь?

— А что это такое? — не понял Кили.

— Ну, напиток такой, из ягод рибира, — пояснил Скрипач. — Вкусный. И пахнет приятно.

— Никогда про такое не слышал, — помотал головой Кили.

— А про что слышал? — с интересом спросил Скрипач.

— Чай, кофе, какао, — принялся перечислять Кили. — Какао, правда, я всего несколько раз пробовал. Нам на праздники давали. Ужасно вкусно, но очень дорого стоит. Одна чашка, как шкалик. Но от шкалика хоть какой толк есть, а от какао… — Кили вздохнул. — Выпил, и забыл. Лучше бы шкалик лишний дали.

— Шкалик чего? — уточнил Скрипач.

— Водки, — пояснил Кили.

— И какой же от водки толк? — с интересом спросил Саб.

— Как это — какой? Согреться можно, — объяснил Кили. — Если только на ночь пить, то на неделю хватает. А то и на дольше.

— У кого еще есть вопросы про печень? — в пространство спросил Саб.

— И сколько лет ты так пил? — с интересом спросил Скрипач.

— Не помню, — после секундного молчания признался Кили. — С первой работы, наверное. С шестнадцати, выходит.

— Пьют все? — уточнил Ит.

— Кто работает, — подтвердил Кили. — Тем, у кого работа есть, положено пять шкаликов на месяц. А кто не работает, три. Правда… — он замялся. — Хозяин отбирает обычно. Так что один-два получается.

— По поллитра? — Ит задумался. — На самом деле, Саб, это немного. Особенно с учетом нагрузок, да и такой жизни, в общем и целом. Кстати, причина поражения печени была, если ты помнишь, другой. Вирус — это не водка.

— Про это мы поговорим позже, — отмахнулся Саб. — Ты хотел дать ему лхус? Давай, а потом займемся делами. А он будет отдыхать. Я прав, Скрипач?

— Прав, — неохотно кивнул рыжий. — К сожалению.

…Лхус понравился Кили чрезвычайно. Нет, даже не так — этот вкус вызвал у него благоговейную оторопь. Чего они только не услышали в результате — и что он в жизни такого не пробовал, и что это божественно, и что такого просто не бывает, и что можно ли ему еще хоть чуть-чуть?

В результате разрешили «чуть-чуть», а потом заставили заснуть — показатели, пусть и медленно, но начали падать.

* * *

— Это низко, — говорил часом позже Ит, когда они собрались все вместе, чтобы обсудить то, что узнали от Кили. — Нет, ребята, это просто низко, и я так продолжать не хочу.

— Что низко? — хмыкнул Саб. — Я тебя не понял.

— Да, тебе это будет сложновато понять, — ответил Ит презрительно. — То, что мы делаем, это низко, Саб. Взять его на внушение, откорректировать, заставить, по сути дела, общаться с нами, как с добрым друзьями… мне не по себе от того, что мы делаем, и, боюсь, дальше будет только хуже.

— И что ты предлагаешь? — Саб выжидательно прищурился.

— Предлагаю взять модуль, и пойти в город. Собирать информацию надо самим. Вы же видите, он ничего не знает! Одни слухи и домыслы! Какой в этом всем толк? Поэтому вот что. Вы с Эри будете работать руководством, а мы, по старинке…

— Ой, нет, только не это, — покачал головой Скрипач. — Они наруководят. Ит, не надо, а? Может быть, как-то иначе?..

— Как — иначе? — Ит повернулся к нему. — Что ты предлагаешь?

— Молчать всем. И послушать, что я предлагаю, — Саб решительно встал. — Давайте-ка я ему позадаю вопросы в следующий раз. У меня складывается впечатление, что вы спрашиваете вовсе не о том, о чем нужно.

— А о чем нужно? — с вызовом спросил Скрипач.

— Увидишь.

* * *

— Расскажи о своей семье. Эти фигурки — кому они принадлежали? — Саб держал Анубиса и Бастет на ладони. — Маме? Старшему отцу?

— Нет, папе, — покачал головой Кили. — Мама говорила, что он страшно обрадовался, когда я родился. Они боялись, что будет мальчик.

— Тогда пришлось бы заводить еще одного ребенка, верно? И еще. Чтобы было, кому передать эту пару. Я прав?

Кили кивнул.

Ит заметил, что на Саба он смотрит с большим почтением. И даже, кажется, с легким страхом — не смотря на корректировку и внушение.

— Ты плохо видишь, — продолжил Саб. — Скажи, кто еще плохо видел в вашей семье?

— Папа. И мама тоже видела не очень. Но папа хуже. Примерно, как я. А почему я сейчас вижу без очков? — запоздало спохватился он.

— Потому что мы поправили зрение, — вмешался доселе молчавший Ит. — Сделали небольшую операцию. Очки тебе больше не нужны.

— Спасибо… Да, папа плохо видел. Я вообще на него очень похож. Мама это часто говорила.

— Кили, мама была рауф? — спросил Саб.

— Нет, человеком. Старший папа был чистый рауф. А папа был смешанным, как я.

— Идеальный проход по передаче, — пробормотал Саб. — А бабушки, дедушки? Ты их помнишь?

Кили задумался.

— По маме — точно нет. Кажется, ее семья была против, когда она замуж вышла. По папиной линии — помню бабушку. Она была человеком.

— А остальных? — Саб нахмурился.

— Не очень. Они, кажется, уехали куда-то. Вдвоем. И не вернулись, — Кили потер переносицу и виновато посмотрел на Саба. — По-моему, в экспедицию. Простите, я не помню. Мне восемь лет было, когда я последний раз видел бабушку…

— Но они были — рауф?

— Старший точно. Муж бабушки был такой же, как я, полукровный.

— Смею предположить, что семья была такая же, как семья твоих родителей, — согласно заметил Скрипач. — Кили, а если в такой семье рождается не гермо, а мальчик или девочка… что происходит?

— Они почти никогда не могли иметь детей, — пожал плечами Кили. — Поэтому им не отдавали фигурки.

— Саб, на налобник выйди, — попросил Ит.

«Не сходится. У наших дочерей с репродукцией всё в полном порядке. У нас три дочери, одна — по рауф-линии, двое — по человеческой. Иметь детей могут все. От линии рауф есть уже даже правнуки».

«Интересно, — ответил Саб. — Про это потом как-нибудь. Сейчас не отвлекай меня».

— Значит, фигурки передают только тем, кто… сможет завести такое же потомство, верно? Только средним? — уточнил Саб. Кили закивал. — А ты не знаешь, сколько времени это продолжается?

— Не очень понял, — признался Кили.

— Сколько лет уже продолжаются эти передачи?

— Не знаю, — Кили нахмурился. — Может быть, тысячу. Может, и больше. Псоглав и Мудрая приходили очень и очень давно, они ушли навсегда, покинули этот мир. Но мы должны хранить память о них, потому что они были светом разума и свободной воли.

Ит и Скрипач переглянулись. Вот как! Ни много, ни мало — разум и свободная воля. Это дорогого стоит.

— Кили, а если бы у тебя появился ребенок, что ты должен был бы сделать? — осторожно спросил Саб. — В каком возрасте он получит фигурки?

— Ну… я впервые увидел их в семь лет, — Кили задумался, вспоминая. — У меня был День рождения, и тогда папа и мама впервые мне их показали. И дали подержать. Мне очень понравилось. Фигурки были теплые, и у них вот тут что-то светилось, — Кили улыбнулся, и указал на основания подставок. — Хотя мне кажется, что я это выдумываю. Потому что больше фигурки не светились никогда. И теплыми больше не были. Это ведь просто статуэтки, хоть и родовые. Пес и Киса, — улыбка стала чуть смущенной. — Ну и сказки всякие… как сказка про Небесного Мальчика, например. Про них тоже сказки рассказывали.

— Небесный Мальчик? — переспросил Ит.

— Ну да, — подтвердил Кили. — Стишок был. Его всем детям рассказывают.

— Не помнишь? — спросил Ит.

— Почему не помню? Помню.

А если вышел небесный мальчик,

Неся в руке золотой фонарик,

Тогда тихонько иди в кроватку,

Ведь если ты побежишь, неловкий,

Ты можешь крошку толкнуть случайно.

Тогда заплачет небесный мальчик,

Уронит свой золотой фонарик,

И разобьются златые стекла,

И ночь покажется слишком темной…

Ит почувствовал, что по коже, по всему телу, побежали мурашки — миллионы огненных и одновременно ледяных мурашек. Это было оно, то самое стихотворение, которые трижды, кто бы мог подумать, трижды встречалось в старых считках! Причем стихотворение это было — рауф, по принадлежности. И прочел его Кили отнюдь не на русском языке, а на…

— Лаэнгш, — прошептал Скрипач. — Ит, мы сходим с ума?

— Не знаю, — беззвучно ответил Ит. Огненные и ледяные мурашки продолжали бегать по коже — словно он только что заглянул в бездну… и оттуда посмотрели в ответ.

— Кили, скажи, а как тебя называла мама? — вдруг спросил Саб. — Так же, как сейчас? Кили?

— Нет, — Кили отвел взгляд. — Кайл.

— Почему Кайл?

— Это сокращение, от полного имени. Только я его не использовал никогда. У нас не принято, номер дают, и имя сокращают… ну, мое вот так сократили.

— Не «нукай», — приказал Саб. — Какое у тебя полное имя? Ты помнишь?

Кили поднял глаза, и, к своему превеликому изумлению Ит увидел во взгляде Кили то, что меньше всего ожидал увидеть — спокойное достоинство. Такое достоинство, которому не требуется доказательств и лишних слов.

— Кайлас Сатледж, — прозвучало в ответ. — Моего отца звали так же. Деда тоже.

— Так и знал, — прошептал Саб. — Но время… столько поколений… невероятно… я бы мог поверить в три тысячи лет, даже в пять, но…

«Ты о чем? — спросил Ит через налобник. — Эй, Саб! О чем ты сейчас говорил?»

«Потом объясню, — ответил Саб. — Позже».

— Вы жили в Москве? — спросил Ит. Спросил лишь потому, что Саб молчал. По всей видимости, он то ли растерялся, то ли силился сейчас что-то вспомнить. Что-то бесконечно важное.

— Да, — кивнул Кили. — У нас была квартира в доме, на набережной. В доме много рауф было, я, когда в школу пошел, оказался в смешанном классе. Для девчонок и средних.

— Мальчики учились отдельно? — уточнил Саб.

— Ну да, конечно. У них школа была отдельная, рост же. А люди мальчики в еще одной школе были.

— Почему? — с интересом спросила Эри.

— Они драчливые, с девчонками дерутся, да и с нами, — пожал плечами Кили. — Тогда было много раздельных школ. Говорят, теперь иначе. В больших городах, конечно. А тут — просто рауф отдельно, и люди отдельно. Школа в человеческом районе, и в рауф.

— А ты где учился? — спросил Скрипач.

— Здесь? А тут была школа, для полукровных. Для всех вместе. Нас в три смены учили, только это не интересно совсем, — Кили зевнул. — А можно еще лхус? Пить хочется.

— Так понравился? — улыбнулся Ит.

— В жизни ничего вкуснее не пробовал, — признался Кили.

— Я тоже.

* * *

— На русском, который вы так любите — Инд, Сатледж, Брахмапутра, Карнали. Я уже посмотрел. У каждого из четырех скрытых родов было до нескольких десятков самоназваний, но все — по рекам, берущим начало…

— От горы Кайлас, это мы поняли, — кивнул Ит. — Соответственно, род Сатледж, к которому принадлежит Кили…

— Является одним из уцелевших скрытых родов, которые Бастет прятала от всех особенно тщательно. Допускаю, что раньше имя семьи было другим, оно могло изменяться — так же, как изменялись сопровождавшие его языки. Но одно оставалось неизменным. А именно — состав, видовой состав таких семей, предания, легенды, которые они передавали из поколения в поколение, и…

— Детские стишки, — закончил Ит. — На языке оригинала.

— А также сказки, предания, и еще черти что, — согласился Саб. — Я бы послушал, пожалуй.

— Переживаешь за свою репутацию? — ехидно спросил Ит.

— Чушь не неси, — огрызнулся Саб. — Головой подумай. Сто двадцать тысяч лет. Это огромный срок. За такой срок цивилизация может смениться, ты же это понимаешь. И уж конечно не могут остаться неизменными такие вот роды. Никак. Это противоречит законам логики.

— Согласен, — Скрипач покачал головой. — Что-то не складывается.

— А со временем, в котором мы находимся, у тебя складывается? — поинтересовался Ит. — «Не складывается», сказал тоже. Вообще ничего не складывается. Совсем.

— А, по-моему, очень даже складывается, — вдруг сказала Эри. — Если не думать про время, то всё получается вполне нормально.

— Не думать про время? — переспросил Ит.

— Ну да. Ит, ты помнишь… когда ты рассказывал про то, как вы уходили с планеты, — подсказала Эри. — Ты сказал… как же там было…

— Контроль попытался что-то сделать с Землей Node, и после этого планета ушла, — кивнул Ит. — Разорвала связки в сиуре, и ушла. Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что время не имеет значения, — безмятежно повторила Эри. — Я кое-что начинаю чувствовать, кажется.

— И как выглядит то, что ты чувствуешь? — требовательно спросил Скрипач.

— Фрактал… он существует весь. Одновременно. Я раньше не понимала, а сейчас… — девушка задумалась. — Мне кажется, не обязательно понимать, как это получается, главное — просто знать, что он есть весь. Целиком.

Они сидели сейчас в кают-компании, ужинали — но за разговором про ужин все позабыли. «Горизонт» уже три или четыре раза убирал, а затем снова выставлял на стол тарелки с едой, но все его усилия были впустую. Тарелок просто никто не замечал.

— Мы, может, и не поймем. А вот Берта и Ри поняли бы, — удрученно заметил Ит. — Эри, то, о чем ты говоришь, не может не иметь математического отображения. Чтобы осознать происходящее, нам нужно найти их.

— Найдем, — пожала плечами Эри. — Но мне вообще-то надо сначала точку найти. Тут. Из которой можно строить мост. Я, конечно, понимаю, что вы сейчас лечите папу, но…

— Он нам не совсем папа, — возразил Ит. — Это предок, с которого началась… наша пара, если угодно.

— Времени нет, — напомнила Эри. — Так что…

— Какая разница? — Саб, кажется, разозлился. — И вообще, мы ужинать будем? Эй, Люся, как тебя там. Верни тарелку, куда ты ее снова уволок?

* * *

Этой ночью дежурил Саб, хотя и Ит, и Скрипач знали, что его дежурство будет выглядеть следующим образом: он просто сделает себе в медблоке кровать, и завалится спать. Утруждать себя ночными бдениям Саб не собирается, это точно. Впрочем, в бдениях и необходимости особенной нет. Кили давно уже вне опасности, его, конечно, придется полечить, но одно дело — полечить, а другое — вытащить с того света. Сейчас уже не надо вытаскивать. Вытащили. Поэтому можно лечь спать так, как привыкли — в одной каюте, на одной кровати. Как всегда.

— Странное ощущение, — шепотом сказал Скрипач. — Вроде бы ничего не изменилось, но теперь… теперь я знаю, что ты — мой брат. На самом деле брат. Помнишь, сколько мы врали, что мы братья? А, оказывается, говорили правду.

— Помню, конечно, — Ит вздохнул. — Изначально да, видимо… только мы давно не братья, рыжий. Мы нечто большее. Я пытаюсь примерить это на себя, но… у меня плохо получается, — признался он. — И потом. Знаешь, я думаю…

— О чем? — Скрипач говорил шепотом, хотя в этом не было никакой необходимости.

— Значит, она всё-таки была, — прошептал Ит в ответ.

— Кто?

— Мама. Значит, у нас все-таки была мама, понимаешь? И она сейчас где-то есть… — Ит глубоко вздохнул. — Она где-то здесь есть, она ходит сейчас по этому миру. У него ведь нет детей, рыжий. Пока — нет.

— И старший отец тоже был, — Скрипач положил Иту подбородок на плечо. Ит, который терпеть не мог, когда ему дышат в ухо, в этот раз сдержался и промолчал. — Мама… как странно… я никогда и никому не говорил этого слова. Ты тоже.

— Да, я тоже, — эхом отозвался Ит. — Вот что я еще подумал… возраст согласия везде — семь лет. В некоторых религиях считается, что только в этом возрасте человек обретает разум, а вместе с ним — душу. Значит, получается, самую первую жизнь мы прожили — здесь? До семи лет — точно?

— Может, и дольше, — Скрипач задумался. Перестал, наконец, дышать Ит в ухо, чуть отодвинулся. — Мне кажется, что дольше. Ит… когда мы пришли на Терру-ноль… впервые… ты помнишь свое ощущение?

— Да. Конечно. Словно я вернулся домой, — Ит зябко передернул плечами. — И у тебя было то же самое. Ведь так?

— Было. Мы все гадали, из-за чего. А всё оказалось так просто. Мы всего лишь действительно вернулись домой.

— Я еще кое-что понял, — Ит повернулся к Скрипачу. — Когда человеку… или не человеку… это неважно… когда ему очень плохо, очень больно, очень обидно — куда он идет? Или даже бежит? Кто всегда его примет, утешит, пожалеет? Мать. Мое подсознание, оно в тот момент всё решило за меня. И я рванул туда, где, как мне казалось, должна была быть она. Мама. Или хотя бы когда-то была — она. Я шел в дом, в котором меня любили…

— Столько лет прошло, а я до сих пор не могу себе простить этих слов, — беззвучно сказал Скрипач. — Столько всего случилось. А словно вчера. Да, Ит? Словно это было вчера.

— Я тебе сейчас еще одно «вчера» подкину, — Ит грустно усмехнулся. — Утопия и Тлен. Два места, имеющие вполне себе физические координаты. Помнишь тварь, которая так ловко тогда всё предсказала?

— Мастер червей, — прошептал Скрипач. — Ты думаешь, это…

— Он самый. Некая производная Яхве. Рыжий, давай выпьем, а? Это надо как-то запить. Просто необходимо.

— Саб завтра будет орать, — напомнил Скрипач. — Он скажет, что мы алкоголики. Как Кили.

— Пусть орет, — отмахнулся Ит. — Скажем, что это наследственное.

— И ведь не соврем, — покивал Скрипач. — А я-то думал, откуда у нас такие могучие ферментные системы? А оно вон как, оказывается. Действительно, наследственное. Кили с шестнадцати лет употребляет по сто грамм в день, и ничего. Вполне себе живой.

— Печень пришлось менять, — напомнил Ит.

— Но не из-за водки же!

— Мне больше интересно, где он раздобыл себе гепатит. Думаю, на днях узнаем… Рыжий, а ты заметил, что он красивый? Мы с тобой не такие. Нам до него далеко.

— Заметил, — покивал Скрипач. — И зрачки у него вертикальные. От рауф у него больше. Нас, видимо, мама разбавила.

— Наверное. — Ит поднял голову. — «Горизонт», организуй нам грамм по сто пятьдесят сам знаешь чего, и сделай лхуса холодного, запить.

— Не слишком много? — поинтересовался корабль. — Вы, кажется, хотели завтра отправиться на разведку в город.

— Хотели. Вот проспимся, и отправимся, — пообещал Скрипач. — А теперь сделай то, что велели, и отвали. Займись лучше сбором информации, вместо чтения нам моралей.

— Хорошо, — ответил корабль. — Займусь. Доброй ночи.

— Вот и славно…

Глава 4

4. Дно

— Ит, с нами происходит что-то не то, — Скрипач стоя по колено в снегу, и смотрел куда-то мимо Ита. Кажется, он сейчас вглядывался в лесную чащу за итской спиной.

— В смысле? — не понял Ит. — Тут вообще всё не то. Рыжий, идем. Время.

— Нет, подожди. Я хочу тебе напомнить… — Скрипач прищурился. — Напомнить один эпизод. Помнишь, ты видел на Node Безумного Барда? Во время совещания?

Ит кивнул.

— Да, помню, — подтвердил он. — Видел, потом рассказал тебе. И что с того?

— Сейчас поймешь. Вспомни, что именно ты рассказал тогда, — приказал Скрипач.

— Я рассказал о том, что видел Барда, и что был удивлен, — Ит нахмурился. — Что… что он предупредил меня, потому что узнал, и…

— Не это, — помотал головой Скрипач. — Какой расы был этот Бард, Ит?

— Луури, — пожал плечами Ит.

— И что ты мне сказал в связи с его расой? Забыл?

Ит открыл рот, чтобы ответить — да так и замер с открытым ртом.

Он понял.

— Ты сказал следующее. Что ты с юности не видел луури. Ит, я тоже не обратил сперва на это внимания, но… но потом понял. Рокори, родной. Не считая остальных — но с Рокори мы проработали больше сорока лет, почти до самой его смерти.

Ит все еще молчал.

— Когда я понял, что ты сказал… понял тоже не сразу, кстати… я стал пытаться вспоминать другое, и… Ит, как звали женщину, которую ты убил во время операции «Алмазный венец»?

— Гоуби, — одними губами произнес Ит. — Дело мисс Гоуби, и…

— Значит, это ты помнишь. А я забыл, — Скрипач отвернулся. — Я всю голову себе сломал, но не смог вспомнить ее имени. Множество других вещей я не смог вспомнить… тоже. И я уверен — если ты сейчас начнешь вспоминать что-то, причем важное, тебя, как и меня, будут ожидать неприятные сюрпризы.

— Подожди, — севшим голосом попросил Ит. — Ты молодец, однозначно, но сейчас — подожди. Кажется, я начинаю что-то понимать…

— Эй, вы там замерзли, что ли? — сердито спросил Саб по связи. — Вы почему до сих пор в лесу?

— Сейчас поговорим и выйдем, — отозвался Скрипач. — Три минуты, Саб.

— В корабле не наговорились? — проворчал тот в ответ.

— Не наговорились, — подтвердил Ит. — Кое-что важное вспомнили. Точнее, забыли.

— Ладно. Только не тяните. Модуль буду вести над вами. Не до геройства, сами понимаете.

— Понимаем, понимаем, — проворчал Скрипач.

Саб отключился.

— Так ты о чем, Ит? — спросил Скрипач.

— О моменте входа во фрактал, и о том, когда именно мы начали пользоваться мостами, — Ит вдруг ощутил озноб. — Рыжий, этот мост, который нас сюда привел, он был не первый. И даже не второй.

— Так, — Скрипач нахмурился. — Что ты имеешь в виду?

— Рыжий, на первый мост мы попали, когда вывозили Эри, — твердо сказал Ит.

— Она была в тот момент мертва, — напомнил Скрипач.

— Но ей это не помешало построить мост, — криво усмехнулся Ит. — Тот проход через сеть Ойтмана не был проходом. Но понял я это только сейчас. Это был мост. Первый мост на пути к Мелтину. Очень долгий мост, но мы всё же попали по назначению.

— Дальше, — потребовал Скрипач.

— Следующий мост вывел нас на Землю Node, — продолжил Ит. — Третий — снова на Мелтин. И четвертый Эри выстроила уже сюда. Нам он показался первым из-за того, что раньше она мосты не визуализировала…

— Это пятый мост, — поправил Скрипач. — Ты забыл про тот мост, который выстроила Эри… с Берега в Мелтин.

— Верно, — согласился Ит. — Но смею тебе напомнить, что нас там не было.

— Были, — покачал головой Скрипач. — Мы спали там. Для неё. Тоже забыл?

— Не забыл, а просто не связал одно с другим, — признался Ит. — Рыжий, ты прав. Ты абсолютно прав. За такую дорогу не может не существовать… оплаты. А это именно она и есть.

— Или расплаты, — хмыкнул Скрипач. — Ит, что делать будем?

— Не знаю, — покачал головой Ит. — Надо выбираться как-то из этого всего. Пока мы не потеряли себя окончательно. Я бы не хотел проснуться как-нибудь, и не помнить Берту, Фэба, Кира, девчонок. Это ведь наша жизнь, та жизнь, которая сделала нас — нами.

— Давай только без пафоса, — попросил Скрипач. — А то ты как заговоришь высоким штилем, так мне тебя треснуть хочется сразу чем-нибудь потяжелее.

— Могу разговаривать матом, — безмятежно ответил Ит. — Хочешь?

— Не хочешь, — отмахнулся Скрипач.

— Рыжий, как будет возможность, поговорим с Эри, — предложил Ит. — Только честно. Расскажем правду. И про то, что происходит с памятью, и про то, что нам нужно найти семью, своих. Про всё.

— Ит, ты с ней спишь? — вдруг спросил Скрипач.

— Чего? — не понял Ит.

— Вы с ней…

— А, ты об этом. Нет. Мы пару раз валялись вдвоем, говорили про всё на свете. Обнимались немного, ей, по ее словам, хотелось мои волосы на кулак намотать. Но без этого. Мы даже не раздевались. А ты?

— Тоже, — признался Скрипач после секундной паузы. — У меня стойкое ощущение, что я не имею на это права, понимаешь? Она… она тогда, в том доме, в той квартире… она словно бы прощалась с собой — той. И тогда мы в чем-то помогли ей, видимо. Но сейчас — нет. Особенно с учетом того, что, по ее словам, есть живая вторая пара. Наша пара. Та самая пара, которую она видела, и с которой ей бы действительно хотелось что-то иметь. Мы — это не они, Ит. Отнюдь не они.

— Может быть, оно и к лучшему, — Ит вздохнул. — Сейчас ты снова будешь меня упрекать, но я бы не хотел больше изменять Берте.

— Сказал средний, который не далее, чем вчера, в очередной раз прекрасным образом изменил Фэбу, — вздохнул Скрипач. — Впрочем, я еще хуже. Я даже сегодня успел изменить.

— Это когда это? — удивился Ит.

— Спать меньше надо… ладно, пошли. Нам одних только личин нужно как минимум по десятку надрать, не считая всего остального.

* * *

Плана, как такового, пока что не было — потому что до сих пор все находились в растерянности. Эри должна построить мост, который выведет их группу куда-то дальше, но… тут возникало несколько вопросов. Во-первых, откуда она будет строить? Во-вторых, что делать полгода? Сидеть в корабле безвылазно, или попытаться разобраться в происходящем? Но если сидеть, то как найти нужную точку? Во-вторых, что делать с Кили? Пролечить и отпустить? Бред и чушь, его убьют тут же. В-третьих, Эри не хочет сидеть в корабле, Шилд не хочет сидеть в корабле, Саб не хочет сидеть в корабле… а выпускать их куда бы то ни было, не разобравшись, уж точно самоубийство.

Решение о разведке, обстоятельной, уже вдвоем, приняли всей командой. Саб, конечно, от этого решения был не в восторге, но, поворчав, согласился, что у них двоих и опыта больше, и класс выше, и справятся они, скорее всего, лучше. К тому ощущалась в Сабе некоторая растерянность, которую он, конечно, тщательно скрывал, но не почувствовать которую было просто невозможно. А еще Саб нервничал. И, видимо, чем дальше, тем больше.

— …Нет. Нет, нет, нет, об этом не может быть и речи, — выговаривал Скрипач. — Эри? Сюда? Как ты вообще это себе представляешь?

— Не знаю, — Ит остановился, снял шапку, и встряхнул — начинался снегопад. — У меня такое чувство, что без этого ничего не получится.

— Почему? — Скрипач нахмурился.

— Как она будет искать место? — резонно спросил Ит. — С корабля? Нереально. Помнишь, сколько она перебрала этих мест на Мелтине?

— Помню, — Скрипач скривился. — Видимо, ей надо почувствовать что-то, ощутить. Так?

— Так, — согласился Ит. — Правда, есть у меня одна догадочка на этот счет…

— Выкладывай, — приказал Скрипач.

— Порталы. Подумай сам. Эри связана с нами. Мы связаны с…

— Ммм… а ведь может быть, — Скрипач тоже стащил шапку, отряхнул, и снова надел. — Но ты подумай, сколько порталов нам придется пройти.

— Не так уж много… — начал Ит, но Скрипач его перебил.

— Да что ты. Немного? Давай считать. Домодедово, Балаклавка, высотка, Сосновый Бор, фирновое плато, Змеиный остров, Симеиз, Тунгуска, Дерна, США…

— Стоп! С чего ты это взял? И потом, ты валишь в кучу наши порталы и схему по вибрационным из старых исследований, — возразил Ит.

— С чего взял? — переспросил Скрипач. — А откуда ты знаешь, что именно сработает, если речь идет об Эри? И это я не всё перечислил. Если принять во внимание тот же «Азимут»…

— Только «Азимута» нам не хватало, — вздохнул Ит. — Рыжий, давай все-таки проверим сперва мою идею, а? Проверим наши порталы.

— Какие?

— Твой, в Тунгуске, мой, на Балаклавке, высотку, Симеиз, и на Долгом озере, — предложил Ит. — Они, конечно, территориально тоже раскиданы ого как, но для нас это сейчас явно не проблема.

— Ну давай, — пожал плечами Скрипач. — С этим понятно. Непонятно, что делать с Кили.

— Не знаю, — Ит отвернулся. — Посмотрим. Может быть, вылечим, и просто отпустим? Это все-таки его мир, ему и жить.

— Ты сам-то в это веришь, «отпустим»? — хмыкнул Скрипач. Осуждающе покачал головой. — Не отпустишь ты его просто так. И я не отпущу. И не делай вид, что у тебя нет мандража. Я отсюда вижу, как тебя поджилки трясутся.

— Ты прав, — Ит покачал головой. — И вид делаю, и трясутся. Я вообще ничего не понимаю, — признался он. — Совершенно.

— Ну, сейчас нам представляется шанс начать не понимать еще больше, — подсказал Скрипач. — Как, он сказал, этот город называется? Дно?

* * *

Первую следящую систему они заприметили еще в пригороде, и выглядело это более чем абсурдно. Рядом с полуразвалившимся ангаром стояла высоченная, не меньше десяти метров, металлическая мачта, к которой тянулись провода, а на вершине мачты уютно разместилась «корзина» с такой начинкой, что любо-дорого. «Горизонт» тут же определил начинку по четвертому уровню, подвел модуль ближе, и перенастроил систему — всё это заняло меньше секунды.

— Саб, мы тут подождем, а ты провесь нам дорогу, пожалуйста, — попросил Ит. — Мы пойдем прямо, потом… гм… третий поворот налево. Расчисти нам хотя бы пару километров.

— Сейчас сделаю, — тут же отозвался Саб. — Второй уровень, да? Ну-ну.

— По техногенике он второй, — возразил Скрипач. — Видишь, какая машина?

Машину эту, а точнее, ее остов, ржавый, прогнивший, он видел сейчас рядом с ангаром — и тут же сбросил картинку Сабу.

— Да, машина из второго, — согласился Саб. — А следилка нет. Я таких вообще не видел.

— Мы видели, — Скрипач скривился. — Четверка. Саб, провесь дорогу. Нам личины нужно снять, чтобы ходить тут нормально.

— Одними личинами вы не обойдетесь, — заметил Саб. — Так, стойте. Две минуты.

— Н-да. Тебе очень повезло, когда ты тут гулял, — с восхищением заметил Скрипач. — Просто фантастически повезло. Если бы ты хоть под одну попал…

— То пришлось бы, видимо, отбиваться от патруля, — пожал плечами Ит. — Ну и отбился бы.

— Или тебе что-нибудь бы отбили. И как ты в первый раз эту дрянь не заметил?

— Нечего было замечать. Да и гулял я минут пять от силы. Саб, всё?

— Идите, — позволил Саб. — Там, кстати, дальше как раз будет патруль. Но идти можете смело, я вас в базу добавил, система вас теперь видит, как своих. Как себя вести, напомнить?

— Спасибо, не надо, — Скрипач ухмыльнулся. — Мы в курсе.

— Славно.

Часть города, в которую они сейчас входили, принадлежала рауф и полукровкам, но вот патрули тут встречались, разумеется, человеческие. Как их Кили называл? Водолазы? Вроде бы. Патруль может потребовать показать голову. Может треснуть разок-другой для острастки. Может еще как-то поглумиться. Но не убьет. Убивают они только тех, кто вышел из возраста. А сейчас им двоим, согласно базе, по тридцать лет, и они работают на том самом комбинате, на котором когда-то работал Кили. По сути, они государственное имущество. Которое еще не отслужило свой срок. Поэтому бояться особенно и нечего. Время нерабочее, вечернее. Они в своем квартале, так что всё законно.

— Ну и костюмчики, — прошептал Скрипач, когда патруль вышел из-за поворота. — Что-то они мне напоминают.

— Маданга, — шепнул в ответ Ит. — Там, правда, панцири были покруче. Но тоже такие… тараканьи.

— Точно! — восхитился Скрипач. — Я вот заметил, что чем гаже ситуация на планете, тем гаже выглядит амуниция. И тем труднее из такой скорлупы выковыривать бойца, когда…

— Заткнись, — процедил Ит. — И бери сразу на воздействие. Про то, что мы бритые, ты забыл?

— Черт…

Волосы они, разумеется, сбривать не стали. Еще не хватало идти на поводу у незнамо кого. Одежду у корабля заказали соответствующую, напоминающую те тряпки, которые носил Кили, но волосы трогать ради короткой пробежки — ну уж нет.

Патруль, к счастью, прошел мимо, не удостоив внимания двоих почтительно склонившихся перед ним полукровок, снявших шапки и демонстрирующих бритые затылки. Ит и Скрипач выждали еще с полминуты, натянули шапки обратно, и зашагали в сторону города.

— Сколько снял? — спросил Ит.

— Двоих, — ответил Скрипач.

— А я троих, — Ит усмехнулся. — Заметил, какие они интересные?

— Что тебе показалось интересным?

— Подготовка. Это отнюдь не тюфяки, не жирдяи, и не балласт. Это вполне себе бойцы, — задумчиво произнес Ит. — Несколько неожиданно. Маленькие городок, в котором более чем тихо, и…

— Да, обычно в таких условиях быстро распускаются и опускаются, — подтвердил Скрипач. — А тут нет. Интересно.

— Что-то мне подсказывает, что дальше будет еще интереснее, — предположил Ит.

И он не ошибся.

* * *

Вокзал поражал убогостью и нищетой. Маленькое станционное здание выглядело необитаемым, оно и оказалось необитаемым — наглухо закрытые двери, снабженные пудовыми замками, заколоченные изнутри слепые окна. Однако, как выяснилось, вокзал все-таки действовал: чуть позже они обнаружили заметенный снегом стенд, на котором значилось, что поезд в Петербург идет каждый четный день в девятнадцать двадцать, а поезд в Москву идет каждый нечетный день в семнадцать сорок пять. Товарняки тут, судя по всему, тоже останавливались — поодаль виднелись дополнительные пути, ныне, правда, совершенно пустые.

— А это что такое? — с интересом спросил Скрипач.

— Где? — не понял Ит.

— Пиктограмма на стене, гляди.

Пиктограмма действительно выглядела странно, больше всего она напоминала перечеркнутую римскую тройку в красном круге. Ит задумался, нахмурился. Потом лицо его просветлело, и он кивнул.

— Расшифровал, что ли? — поинтересовался Скрипач.

— Это для рауф, — объяснил Ит. — Им тут, видимо, находиться запрещено. Спорю на что угодно, в городе мы такие еще найдем.

— Наверное, — Скрипач помрачнел. — Впервые в жизни чувствую себя полным лохом, — признался он. — Тут все как-то…

— Как-то — как? — не понял Ит.

— Неправильно, — Скрипач отвернулся. — Тут нет логики, понимаешь? Она везде была, во всех мирах, в которых мы с тобой работали. Ее можно было поймать, почувствовать, встроиться. А тут — я ощущаю, словно меня наизнанку вывернули. Или мир этот вывернули. Или и меня, и мир. Словно…

— Словно это продолжение Берега, про который рассказывает Эри, — кивнул Ит. — Там тоже не было логики, рыжий. Да и не могло быть.

— Но тут она быть обязана, — возразил Скрипач.

— Почему? — Ит дернул плечом. — Потому что это реальность? А почему мы решили, что это она? Может, это и не реальность вовсе.

Они стояли друг напротив друга на совершенно пустой заснеженной платформе, рядом с ободранным пластиковым щитом с расписанием поездов из двух строк.

— Это не может быть Берегом, — покачал головой Скрипач.

— Почему не может?

— Там все условно, — начал Скрипач, но Ит в ответ расхохотался:

— А здесь нет? Смотри сам. Мы неведомым образом попадаем в какой-то мир, в котором существует несуществующая раса, наша, заметь, раса; в мир, который существует за миллиарды лет до нашего времени; мало того, я, выйдя прогуляться, натыкаюсь случайно на нашего младшего отца… а Саб узнает сделанные им собственноручно фигурки! Ну мелодрама же в чистом виде!!! И ты хочешь сказать, что это реальность? Да ладно! Я долго думал, рыжий, и я вынужден признать, что этот мир словно сделан под нас или для нас. Точно так же, как тот участок Берега существовал для Эри — и отчасти в ее же голове. Сплошные условности.

— На Берегу нельзя было умереть, — возразил Скрипач, но уже не так уверенно.

— А мы не проверяли, можно здесь умереть, или нет, — развел руками Ит. — Может статься, что и нельзя.

— Ой, вот только давай не надо проверок, — попросил Скрипач.

— …они опять стоят и болтают, — проворчал по связи Саб, про которого они в пылу спора забыли. — Вы работать будете? Нет? Если нет, то модуль над вами.

— Да идем мы, идем, — с досадой ответил Скрипач. — Зануда.

* * *

Пока что они всё еще находились в части города, занятой рауф и полукровками. Часть выглядела более чем скромно и бедно. Общежития, бараки, даже дома побогаче, для семейных чистокровных — все это выглядело настолько убого и уныло, что из района хотелось поскорее убраться. Во-первых, тут было очень грязно — Ит, представив себе, что тут будет твориться в теплое время года, досадливо поморщился. Во-вторых, было видно, что дома, если вообще ремонтировались, от лишь по крайней необходимости. Облупленные, потрескавшиеся, почерневшие стены, стекла далеко не во всех окнах, провисшие крыши. В-третьих, тут явно топили дровами, поэтому над районом стоял странный, специфический запах — смесь дыма, вони от неубранных помоек, и какой-то едкой химии, которой пахло непонятно откуда. И это — в мороз, в холод.

— Летом, наверное, воняет, как на свалке, — скривился Скрипач. — А где местные-то?

— По домам сидят, наверное, — Ит задумался. — Морозище какой. Хотя… слушай, давай пробежимся по тем наводкам, которые дал Кили?

— Кайл, — поправил Скрипач.

— Без разницы. Нужно забрать карточку у этого, как его… Ашура, потом я бы хотел взглянуть на этот их информационный центр, и еще он говорил что-то про свои книги, — сообщил Ит.

— По ходу план придумал? — поддел Скрипач.

— Ну да, — пожал плечами Ит. — Ты против?

— В принципе, нет, — рыжий на секунду задумался. — Книги… ах, да. Общежитие, где же еще.

* * *

Первым им на пути попался РДИЦ, и это было просто отлично, потому что, проведя там полчаса, они вышли на улицу уже гораздо более информированными, чем входили. Охранника на входе легко взяли на воздействие, а потом по очереди проскочили здание в ускоренном режиме, предварительно попросив Саба поискать и обезвредить «сюрпризы», которые оказались вполне ожидаемыми. Снова — следящая система четвертого уровня, при том, что компьютеры весьма и весьма примитивны.

— Не нравится мне это всё, — ворчал Саб по связи. — Не понимаю.

— Что не понимаешь? — спросил Ит. Они уже вышли на улицу, и теперь направлялись к дому Ашура, до которого ходу было, судя по схеме, около получаса.

— Странно как-то, — Саб замешкался. — Не понимаю, что именно они отслеживают. И «Горизонт» не понимает.

— Нас они должны видеть, как своих, — заметил Скрипач.

— Они и видят. Но…

— Что — «но»? — Ит остановился.

— Не знаю я! — Саб явно разозлился. — Постоянно идут отчеты, понимаешь? Отсюда куда-то идут отчеты, и ни корабль, ни я не понимаем, зачем, и куда именно!

— Погоди, — Скрипач тоже встал. — «Горизонт» не может дешифровать эти отчеты?

— Могу, — тут же отозвался корабль. — Это вообще не шифр. Это количество населения в городе.

— Так. И что? — Скрипач нахмурился.

— Вас вычислили. Или вычисляют, — корабль говорил словно бы нехотя.

— Конкретнее, — приказал Ит.

— Во всех отчетах только цифры. Одна цифра 51788. Вторая 51786.

— И куда идет этот отчет? — спросил Ит.

— В никуда, — ответил «Горизонт». — Вы потребовали ввести вас в систему. Я ввел. И…

— Маразм, — Ит прикрыл глаза ладонью. — Господи, какая глупость. Рыжий, мы идиоты.

— Да не мы идиоты, а эти там два, наверху! — рявкнул Скрипач. — Нас что, нельзя было пустить подменой?! Саб, ты рехнулся?!

— У меня не получилось пустить подменой…

— Не ври!!! Ты и не пытался. Ты просто добавил… так?

— Ну, так, — нехотя признался Саб.

— И система начала куда-то вякать, что население увеличилось на две особи, так?

— Ну… да.

— Прелестно! — сардонически рассмеялся Скрипач. — Кажется, ты мозги вконец пропил. Так куда идет отчет?

— Я не пью, — Саб тоже разозлился. — Отчет идет… никуда. Точнее, он уходит в десяток тысяч кластеров местной сети одновременно. Никакого ответа на него корабль не фиксирует. И не смей повышать на меня голос! Довыпендриваешься!..

— Иди ты, напугал. Какая периодичность? — поинтересовался Скрипач.

— Сотня передач в минуту, — Саб чуть сбавил тон. — Ответа нет.

— Ну, значит, пока что нет приказа нас ловить, — Ит задумался. — Так… минутку… таким как мы запрещено размножаться из-за эпидемии, верно? Верно. Система всполошилась, потому что появилось две новые особи, но эти особи в систему внесены честь по чести. Я прав?

— К чему ты клонишь? — не понял Саб.

— К тому, что, вероятно, эта местная система ждет какого-то подтверждения нашему пребыванию. Оно законно, но… по ее мнению, мы откуда-то переместились сюда, — Ит прикусил губу. — И она запрашивает все места на предмет убыли. В этом городе — прибыло. Значит, где-то — убыло. Саб, выбери один из кластеров, скопируй, найди там нужное число, отними два, и отправь в систему Дна. Я думаю, это должно сработать. Сделай это побыстрее, а то за нами и впрямь приедет патруль.

— Можно, конечно, и побегать, но холодновато тут, — заметил Скрипач.

— Делаешь? — спросил Ит.

— Делаю, делаю, — проворчал Саб. — Вот напридумывали бреда…

— Мне больше интересно, каким образом они считают рауф по биологии, — Ит огляделся. — Даже для четверки нужно хоть что-то. Хотя бы какая-то техническая база. Те следилки, которые тут есть, для этого не подходят. То есть подходят, но не совсем. Из них сеть получается слишком редкая, сплошные дыры. Потом разберемся…

— Всё, сделал, — сообщил Саб. — Кажется, сработало. Вы теперь, для справки, уехали из города Тверь, двое суток назад.

— Система орет? — с тревогой спросил Скрипач.

— Молчит, — хмыкнул Саб. — Угомонилась.

— Ну хоть так. Надеюсь, на пару-тройку часов хватит. Вот тебе и позвонили у двери, — резюмировал Ит. — Век живи, век учись.

— Впредь будем умнее, — вздохнул Скрипач. — Кто же знал-то. Я по рассказам понял, что популяцию не очень-то контролируют.

— А оказалось, что очень, — вздохнул Ит. — Ладно, пошли дальше. Навестим Ашура. Поглядим, что там и как, да и карточку надо забрать. Может, с ее помощью что-то поймем.

* * *

— Не отоварили до конца, он же подох! — Ашур, вжавшись в угол, закрывал лицо руками. — Подох, и карточка отрубилась!.. Не успели мы!.. Вон, возьмите! Возьмите, шкалики там, на полке! Все возьмите, не убивайте только!.. Деньги берите, вещи…

— В жопу их себе засунь, — галантно посоветовал Скрипач. — Тварь вонючая. Где карточка?

— Говорю же, не работает она…

— Где карточка, я тебя спрашиваю, падаль! — рявкнул Скрипач, теряя терпение. — Карточку отдай, чего ты трясешься, как крысиный хвост! Ит, врежь ему!..

— Сам врежь, мне руки пачкать неохота, — проворчал Ит.

— Мне тоже.

— Тогда одну секунду.

Воздействие.

Господи, какая же грязь! Через секунду, выйдя обратно, Ит первым делом брезгливо сморщился — потому что то, что находилось в голове Ашура, было грязью, и только грязью. Первое место — потомство. Потомства должно быть много, уже есть шестнадцать, но мало, мало. Больше! Вторая мысль — деньги и еда. Забрать, отобрать, отнять, украсть — дома должно быть много еды… Ит задумался. Он голодал? Похоже на фобию. Дальше — деньги. Много денег. Откупиться. Откупиться и уехать. Куда? Юг. Тепло, юг. Мысли Ашура выглядели гротескно и нереально. Словно…

— Ит, чего там? — с интересом спросил Скрипач.

— Погоди, — попросил Ит.

Что не так?

А всё.

Эти мысли, эти желания — они выглядели… ненастоящими? Да. Гротеск, пародия, что угодно, но только не то, что он тысячи раз видел раньше, когда брал кого-то на воздействие.

Декорация?

Да быть того не может.

— Ит, так что? — поторопил Скрипач.

— Подожди, — Ит снова повернулся к Ашуру. — Сейчас.

А если глянуть глубже?

— Что ты делаешь? — с тревогой спросил Скрипач.

— Смотрю…

Тьма.

Там, дальше, за этим наносным гротеском, была тьма, тягучая, черная, и какой-то образ в этой тьме. Ит напрягся. Служение. Служи, и будешь спасен. Не будешь служить, понесешь наказание. Служи и верь. Тому самому темному образу, который есть во тьме. Очень знакомому образу. Он уже видел эту колеблющуюся тень, он ощущал этот омерзительный запах, он приближался к этой силе, всепоглощающей, инфернальной… и не один раз…

— Ит? Черт возьми, да что ты…

— Морок, — Ит открыл глаза. — Или Мастер Червей. Или называй как хочешь.

— Что?!

— Эта вот тварь, — Ит кивнул в сторону Ашура, — служит этой нечисти.

Скрипач с сомнением посмотрел на рауф. Тот сидел с опустошенным выражением на лице, по подбородку его стекала тонкая ниточка слюны.

— Снаружи всякая ерунда, — пояснил Ит. — Дети, деньги. Ничего особенного. Только оно искусственное, а внутри, под этой оболочкой, есть нечто настоящее. Это все на одном уровне, если я так легко вывел это на воздействии. Рыжий, я его сейчас сотру, и пойдем отсюда. Боюсь, нам нельзя долго оставаться в городе. И не только из-за того, что могут отследить.

— А карточка?

— Возьми сам. В углу валяются сумки, карточка в одной из них. В синей, кажется. Он заставляет своих гермо приносить то, что они добудут, сюда, потом не спеша разбирается, чего они там сперли или выменяли. Контролирует. Забирай карту, и пошли. Нам надо взять то, что мы хотели, и возвращаться на корабль.

— Зачем такая спешка? — Скрипач, кажется, все еще не понимал.

— Потому что вопросов больше, чем ответов.

* * *

— Кили, привет, — Ит улыбнулся. — А мы твои книги достали. И вот это, — Ит протянул Кили тетрадь, — видимо, тоже твое?

Кили проснулся всего несколько минут назад, и, видимо, соображал еще не очень хорошо.

— Книги? — недоуменно переспросил он. Ит кивнул. — А вы… как вы их нашли?

— Ничего сложного, — пожал плечами Ит. — Элементарная логика. У Ашура ты бы их хранить не стал, это опасно, — Кили кивнул, — и поэтому… в общем, мы отыскали твое общежитие, и довольно быстро разобрались, где может быть тайник.

— Чердак, — Кили улыбнулся. — Они туда не лазают. Там пол ветхий очень, а они тяжелые. Я там балки красил, ну и спрятал. Как хорошо, что не нашел никто.

— Волновался, что пропадут? — спросил Скрипач, тоже подходя к блоку.

Кили кивнул.

— Я их украл, когда библиотеку сносили, — сказал он. — Это не самые хорошие. Которые самые… ну, их сожгли. А эти я потихоньку, не за один раз, вытащил.

— За книги наказывают? — с интересом спросил Ит.

— За такие да, — Кили отвел глаза. — Есть книги, за которые ничего не будет, но…

— Но их невозможно читать, верно? — утверждающе спросил Ит.

Кили снова кивнул. И вздохнул при этом.

— Я их тоже читал, приходилось, — признался он. — Но я часто хитрил. Вкладывал в обложку той книги какую-нибудь из своих, и… ну и… и читал потихоньку.

— А что в тетради? — поинтересовался Скрипач.

— Вы ее не открыли?! — Кили, кажется, был поражен. — Совсем?

— Ну, она же твоя, без разрешения нельзя, — пожал плечами Скрипач. — Ты что-то пишешь?

Лицо Кили стала заливать краска.

— Да, — едва слышно ответил он. — Это… сказки. Но вы не смотрите, ладно? Я плохо пишу. Очень. Правда.

— Мы не смотрели, — подтвердил Ит. — И без твоего разрешения тетрадь не тронем ни за что. Скоро мы тебе выделим каюту, там будет место, в которое можно спрятать её, и прячь на здоровье.

— Спасибо, — на лице Кили появилось облегчение.

— Если потом дашь почитать, не откажемся, — Скрипач улыбнулся. — А что за сказки? Для взрослых? Детские?

— Наверное, детские, — Кили пожал плечами. — Я додумываю то, что в детстве было. Мы с папой… ну, с обычным, не со старшим, любили сидеть в шкафу, и сказки придумывать.

— В шкафу? — удивился Ит.

— Ага, — Кили кивнул. — У нас в прихожей был стенной шкаф, там одежда верхняя висела. Куртки, пальто. Мы там прятались, чтобы никто не нашел, и сказки рассказывали. Глупо, да? Мне сорок девять, а я до сих пор про это вспоминаю. Их давно нет никого, но что-то же должно оставаться. У меня вот сказки остались. У кого-то другого, наверно, еще что-то.

— Или ничего, — подсказал Скрипач.

— Ну да, или ничего, — легко согласился Кили. — Не у всех же… так бывает. Ну, в общем, я и те записывал, из шкафа, и свои какие-то тоже. Но вы не читайте, ладно?

— Не будем, не будем, — заверил Ит. — Тем более что тетрадь у тебя останется. Слушай, можешь на пару вопросов ответить? Несложных? Ты не устал еще?

— Нет, я не устал, — покачал головой Кили. — А вопросы точно несложные?

— Точно, — успокоил Ит. — Скажи, кто правит в стране? Как зовут этого человека?

…Все это время они искали в сетях хоть что-то о правительстве. Информации не было. Совсем. Никакой. Да и само понятие «страна» сейчас было весьма условно. На планете существовало, судя по всему, одно мета-государство, которое управлялось незнамо кем — но вычислить этого кого-то не представлялось возможным.

Невероятно.

Не может быть.

Однако так было. После прогулки по городу они еще раз в этом убедились. Нигде, ни в какой форме они не встретили ни единого упоминания управляющих структур. Полиция — да, была. Бюрократическая система — тоже. Церкви — имелись в избытке, но их пока что еще не успели проверить. Хотели, и в следующий раз собирались это сделать. Это всё было. Без малейшего упоминания о действующей власти.

Интересно, что же ответит Кили?

— На земле, что ли? — уточнил тот. Ит кивнул. — Бог. Больше никто.

Ответ прозвучал настолько буднично, что Ит опешил, и не нашел, что сказать. «Бог». Кили произнес это настолько равнодушно, что сделалось не по себе. Так же можно произнести «дождь», посмотрев за окно.

— И как зовут этого бога? — осторожно спросил Скрипач.

— Да никак не зовут, — пожал плечами Кили. — Просто бог, и всё.

— И он управляет…

— Всем, — так же равнодушно ответил Кили.

— Вообще всем? — прищурился Ит.

— Ну да, — кажется, Кили удивился, что Ит не понимает элементарных вещей. — Конечно, всем.

— А можно подробнее? — попросил Скрипач.

— Ну… — Кили задумался. — Вот есть Псоглав и Кошка, да?

Ит и Скрипач покивали.

— Они были добрые боги, — принялся объяснять Кили. — Даже не боги, а так… или боги все-таки… никогда не думал про это, — признался он. — Они, как бы сказать, обычные. А этот бог, он…

— Необычный? — подсказал Скрипач.

— Всемогущий, — покачал головой Кили. — Псоглав и Кошка пришли и ушли. Они не создавали мир.

— А это, значит, создавал? — удивился Ит.

— Вроде как да, — в голосе Кили звучало сомнение. — По крайней мере, все думают, что да.

— А ты? — Скрипач нахмурился.

— Не знаю, — Кили отвел взгляд. — Наверное. Но я не знаю. Проверить же нельзя. Еще отец говорил, старший, что если проверить нельзя, то и верить нельзя.

— Но все же верят? — поддел Скрипач.

— А еще все верят, что наступит время, когда лето будет длиться вечно, — хмыкнул Кили. — И что река впадает в море.

— А она не впадает? — уточнил Ит.

— Нет. Она в болото впадает, я карту смотрел когда-то, — вздохнул Кили. — И я однажды был на море. В детстве. Я помню, там совсем другие реки.

— Хорошо, хорошо, — согласился Ит. — Значит, миром управляет этот самый бог, верно? А как он проявляет свою волю?

— В людях, — объяснил Кили. — Через людей.

— Через каких людей? — спросила по связи Эри.

Ит со Скрипачом растерянно переглянулись — они не ожидали, что Эри, оказывается, будет слушать этот разговор.

— Разных. Которые ему служат. Он, кстати, не злой, — заметил Кили. — Когда начиналась эпидемия, он сказал, что делать. Что нужно собрать полукровных, и отвезти туда, где для них будет безопаснее. На север. Он объяснил, что нужно обязательно сжигать зараженных, а как сгорят, уничтожать их тела, и даже кости…

— Зачем? — спросил Скрипач.

— Там может быть зараза, грибок этот, — объяснил Кили. — Даже зубы, и те под жернова пускают. Что надо проявлять терпение, что болезнь не его воля, а происки богов низших…

— Кто такие «низшие»? — спросил Саб, входя в бокс. До этого он стоял за дверью, но, видимо, ему это надоело.

— Мы, — вздохнул Кили. — Тут он, конечно, ошибается, потому что наших богов давно нет. Наверное, зараза просто спала где-то, а потом проснулась. В общем, он, если есть, нормальный, — подытожил Кили. — Не злой. Люди злые, да. Но не он.

— Он, выходит, добрый? — переспросил Саб.

— Вроде того. В общем, он и управляет.

— И как это выглядит? — Саб выдернул хирургический стул, и сел рядом с блоком, в котором лежал Кили. — Вот, допустим, бог что-то такое придумал. Например, он придумал, что надо вашу эту водку разливать не в желтые шкалики, а в красные. Как люди про это узнают?

Кили нахмурился, но потом лицо его посветлело.

— Сначала он объявит свою волю в церквях, приближенным. Повсюду, одновременно.

— Как объявит? — нахмурился Ит. — Голосом скажет? Напишет?

— Через иконы скажет, — объяснил Кили. — В каждом храме такие есть, только читать божий язык не все умеют. Священники прочтут, и дальше понесут пастве. Ну и по радио тоже скажут про это, чуть позже. А потом в сети появится.

— Он не может обмануть? — с интересом спросил Саб. — Или священники? Если кому-то одному взбредет в голову сказать что-то от имени бога, и…

Кили рассмеялся.

— Ничего не получится, — заверил он. — Что-то новое, оно же сразу везде появляется. Повсюду. Одновременно.

— На всех иконах одновременно? — уточнил Саб с интересом.

— Ну да, — Кили вдруг задумался. — Хотя… да нет, точно. Одновременно, как же еще.

— Ага, — кивнул Ит. — Хорошо. А как получилось, что твой народ признал себя низшим? Ты назвал себя и тебе подобных низшими. Почему?

— Ну, потому что так и есть. Смотри сам, ты ведь такой же. У нас не растет борода, мы не можем учиться, нас не признает бог, — принялся перечислять Кили. — Значит, у нас не может быть будущего. Мы нечистые. Ну, те, кто без смешанной крови, они почище, а такие, как я… — он безнадежно махнул рукой. — Да я и сам вижу.

— Ты говорил, что твои предки уехали в экспедицию, и там пропали, — вспомнил Ит. — А с этим как быть? Они, получается, были учеными, могли учиться. Что-то не сходится.

— Лженаука, — пояснил Кили. — Про это часто по радио говорят. Ее раньше очень много было, до сих пор разоблачают. У Ашура постоянно радио орало, я часто слушал, когда печку топил. И в цехе радио было, мы все слушали.

— Я тоже послушал, — вмешался Скрипач. — Ит, Саб, вы знаете, что за науки у них тут попали в категорию «лже»? Археология, микробиология, генетика, астрономия. Теория эволюции под запретом, равно как и еще ряд дисциплин, которые, если я правильно понимаю, могут хоть как-то повлиять на общественное сознание. Морок нервно курит в коридоре в сравнении с этим всем.

— А что за Морок? — удивился Кили.

— Потом расскажем, долгая история, — отмахнулся Скрипач. — Тоже в некотором роде бог, если вдуматься. Так чем занимались твои пропавшие родичи, не помнишь?

— Археологией они занимались, — Кили опустил глаза. — Первый раз за столько лет про это говорю. Мама велела запоминать… когда мы уже тут были, и пока она была жива, она постоянно одно и то же говорила, каждый день, и велела запоминать. Мне казалось, что я запомнил. Потом забыл. А сейчас, кажется, помню, но не всё.

— Кем работали отцы? — с интересом спросил Ит.

— Старший в каком-то институте, — Кили нахмурился. — Что-то, связанное с металлами. Или нет? Про это я не помню. Младший был журналистом в большом толстом журнале, и мама всегда пекла пирог, когда у него выходила новая статья. Вот пироги я помню очень хорошо, — Кили заулыбался. — Он писал… ну да, писал статьи и очерки. Мама говорила, что он хотел бы писать книги, но уже тогда книги безбородых перестали печатать. Считалось, что они вредят. Вот про это я много читал, сам. Оказалось, что они растлевающе влияют. Потому что мы… ну, нечистые.

В блок тихонько вошла Эри, за нею тенью проскользнул Шилд.

— Почему нечистые? — спросила она.

— Потому что совокупление мужчины и не-мужчины есть грязь и мерзость, — заученно ответил Кили. — От нас вон даже природа, и та избавляется.

— Природа избавляется? — удивилась Эри. — Это как?

— Ну грибок, — объяснил Кили. — Только мы болеем. Никто больше. Вроде говорили, что где-то чистокровные начали болеть, но это только слухи, по радио не было про это ничего.

— Рыжий, ты подумал про то же, про что и я? — в пространство спросил Ит. Скрипач медленно кивнул. — Как можно уничтожить целую расу, да так, чтобы о ее существовании даже воспоминаний не осталось, только прошитый на подсознании набор определенных штампов, передающийся из поколения в поколение? Что нужно сделать, чтобы завершить работу качественно, и… сколько на это потребуется времени?

— Вы про что? — нахмурился Саб.

А вот Эри, кажется, поняла.

— Много придется трудиться, — кивнула она. — Долго, очень долго. Ведь на вашей Терре-ноль живут только люди, да?

— Да, — кивнул Ит. — А сейчас я понимаю, что там еще и моря в тех местах, где могло что-то оставаться.

— Помнишь, как мы активировали первый портал? — спросил Скрипач. — Узел был под водой. Почему?

— О чем вы говорите? — недоуменно спросил Кили.

Саб прищурился.

— О своей долгой жизни они говорят, — хмыкнул он. — И о том, что им предстоит ее в корне переосмыслить. Я прав?

— Прав, — вздохнул Скрипач. — Никогде, да? Да, Ит? Великое незримое никогде, в котором мы оказались.

— Мы в нем всегда находились, — неслышно ответил Ит. — Просто не осознавали этого. Кили, а что у вас еще говорят про безбородых?

— Что с ними нельзя иметь дело, что они обманщики, что они родства не помнят, что они нечистые, — Кили пожал плечами. — Да много всего.

— Это люди говорят? — уточнил Саб.

— Люди, да. И чистокровные тоже. Хотя сами безбородые.

— И вот как в таких условиях строить мост? — безнадежно спросил Скрипач. — Это какое-то феноменальное зло, впавшее в маразм!

— Построим, — утешила его Эри. — Только, наверное, надо собрать еще информации, чтобы найти место.

— Это ты не то слово, как права, — согласился Ит. — Блин, за всю агентскую практику с таким ни разу не сталкивались.

* * *

Двое суток они работали, как проклятые. Спали урывками, ели что-то, не запоминая даже, что именно. Работали, и выстраивали план дальнейших действий «в соответствии с условиями среды». Среды, которая не могла существовать. Среды, которой не было аналогов. Среды, контролируемой недоброй и расчетливой силой, источник которой еще предстояло найти — на том, что это нужно, настоял Саб, и с ним согласились. Однако и здесь существовали некие правила игры — и эти правила предстояло каким-то образом соблюдать.

…На исходе вторых суток Ит выбрался в модуль — спокойно покурить, посидеть, и подумать. Внизу лежал сейчас холодный черный лес, на который давно опустилась ночь, а сверху, над невидимым «Горизонтом» нависло темное облачное небо. «А ведь мы здесь еще ни разу не видели звезд, — подумал Ит. — Только тучи. Хотел бы я посмотреть на здешнее небо. Не из пространства, а с планеты. Ощущение… вот что я никак не могу нащупать, наверное. Вот почему у меня ломается чутье. У меня нет того ощущения, которое должно быть, обязано быть».

В модуль вошел Саб, присел на пол рядом с Итом.

— Опять куришь? — с упреком спросил он.

— Курю, — согласился Ит.

— Это же вредно, — упрекнул Саб.

— Ты прямо как Фэб, — хмыкнул Ит. — «Вредно». И что? Может, мне так лучше думается.

— И о чем тебе думается? — Саб помахал перед лицом ладонью, разгоняя дым. Ит вздохнул, затушил сигарету.

— Обо всем подряд, — после секундного молчания признался он. — О том, кто я есть, наверное. Только не упрекай меня в эгоизме. Вот смотри. Я был филологом, был агентом… долго был, более чем долго… был водителем, был безработным, был предателем и врагом, был плечом и опорой, был отцом, мужем, дедом, был врачом, пилотом, снова агентом… А сейчас выясняется, что я не понимаю, кто я на самом деле, кто из этих всех предыдущих «я» был «я». Кто настоящий, а кто нет. И я не понимаю, кто я сейчас.

— Ты богоборец, — усмехнулся Саб. — Сновидец. Мостостроитель. Путешественник во времени. Собиратель умирающих отцов и фракталов. Трепач, действующий мне на нервы. Психопат, наконец.

— Не смешно, — Ит отвернулся. — Ты не понимаешь, кажется.

— Да нет, понимаю, — покачал головой Саб. Глянул вниз, на черную массу деревьев. — Может быть, я понимаю даже слишком многое, Ит. Я, кстати, пришел попросить у тебя прощения.

Ит опешил.

— За что? — только и смог спросить он. Саб и прощение — это из разных вселенных, как минимум.

— За то, что прикасался к тебе и требовал от тебя… да еще и вынуждал. Ит, прости. Больше я не притронусь к тебе даже пальцем. Даже если ты сам об этом попросишь. К рыжему тоже.

— Почему? Саб, опомнись! Это говорит бог, который…

— Тут не я бог, — отрезал Саб. — Не я.

— А кто же? — Ит прищурился. — Мы двое, что ли?

— Судя по тому, что я вижу… — Саб осекся. — Возможно. Я не утверждаю ничего, но возможно.

— Чушь, — покачал головой Ит.

— Отнюдь, — парировал Саб. — Если бы это была чушь, мы не оказались бы здесь.

— Но я-то тут при чем? Или рыжий? — удивился Ит. — Раз на то пошло, то богом тут работает Эри. И Шилд, за компанию.

— Она любит вас. И если прав сейчас ты, то я виноват вдвойне. Потому что обидел то, что любит бог.

— Саб, тебе нужно выспаться, — предположил Ит. — Или поесть, а потом выспаться. Ты городишь…

— Я говорил с ней, — Саб отвернулся. — Знаешь, что она мне сказала? Что вот это всё… всё, что сейчас вокруг… что это игра. Понимаешь? Игра, условность. Это не реальность.

Ит почувствовал, что по коже забегали мурашки.

— То есть это — по сути дела продолжение Берега? — уточнил он. Саб кивнул.

— Именно.

— Мы говорили об этом с рыжим, когда были в городе, — шепотом произнес Ит. — Ты еще ругал нас по связи тогда. А мы стояли там, на вокзальчике, по колено в снегу, и говорили как раз о Береге. Значит…

— Значит, она права, — кивнул Саб. — Вы это понимаете и чувствуете. А вот я — нет. И для Кили этот мир тоже никакая не игра и не Берег. Вот и думай сам. Ит, мы отвлеклись. Ты меня прощаешь?

— Я не могу тебя простить, потому что прощать не за что, — твердо ответил Ит. — Наоборот, я тебе благодарен. И не делай вид, будто не понимаешь, за что именно. И еще, знаешь…

— Что?

— Мне кажется, что ты-то как раз все-таки бог, — Ит улыбнулся. — Главный отличительный признак настоящего бога в том, что они никогда в этом не признается.

Глава 5

Часть II

Звездочёт

5. Звезды держат небо

— Еще пять минут, — попросил он. — Я хотел забрать…

— Еще книги? — брезгливо спросили из дверей. — Не много ли будет? Зачем они тебе?

— Боюсь, вы этого не поймете, — шпагат выскальзывал из пальцев, Сэт дернул посильнее, и тонкая веревочка, не выдержав, лопнула. — Всего пять минут, пожалуйста.

— Куда ты понесешь эти книги, плесень? — стоящий в дверях мужчина усмехнулся.

— Домой, — беззвучно ответил Сэт.

— Домоооой? — протянул мужчина. — Ну-ну. Надо на это посмотреть.

— Что? — Сэт обернулся.

— Ничто. Пошел вон отсюда, — рявкнул мужчина.

— Дайте мне пять минут, пожалуйста, — взмолился Сэт. — Эти книги, это…

— Ты забыл, что ты уедешь отсюда, плесень? — мужчина засмеялся. — Склероз одолел? Мозги от старости ссохлись? Вали давай, оглох?

Сэт глубоко вздохнул, нагнулся, поднял с пола ту стопку книг, на которой бечевка была целой. Снова посмотрел на мужчину — тот стоял, подпирая плечом дверной косяк, и ухмылялся. Молодой, крупный; волосы светлые, нос картошкой. На лице — презрительное, пренебрежительное выражение; ворот новенькой строительной робы расстегнут, под ним виднеется не очень чистая майка.

И запах. Опять этот запах.

Сэт невольно поморщился.

Запах был говорящим, и настолько недвусмысленным, что не оставлял никакой надежды. Ни на что. От мужчины пахло свежей землей, снегом, гудроном, потом, машинным маслом, и прелыми ногами. А еще от него пахло силой и наглостью. Молодой такой наглостью, залихватской. И — хозяйской. Он знал, этот молодой светловолосый мужчина, что сила, а значит и правда, за ним, и только за ним, и что этот старый рауф, одетый в латаное пальто со стопкой старых пыльных книг в руках — тут не более чем призрак, прошлое, уходящее прошлое, смертная тень. Тень эта раздражала и злила его, и лучше действительно уйти. Избить не изобьет, но все равно, не стоит его провоцировать.

— Тебя высылают, плесень, не забыл? — мужчина ухмыльнулся еще шире. — Давай, давай, двигай, сраный звездочет! Долго за тобой бегать? Мне еще опечатывать тут всё.

— Зачем опечатывать, если вы все равно сломаете? — неожиданно для себя спросил Сэт.

— А это не твое собачье дело, зачем, — выплюнул мужчина. — Понапридумывали хрени. Затем, чтобы не мутили больше никого. Вы же в бога не верите, твари! «Зачем»… Развели тут ересь, и спрашивает еще!

— Какую ересь? — недоуменно спросил Сэт. Сейчас перед ним стояла сложная задача — надо как-то выйти из лаборатории, а выход перекрывает собой этот, в строительной робе. Подойдешь поближе — ударит, наверное. Или всё же нет?

— Да про звезды ересь, — рявкнул мужчина. — Земля, сраная ты плесень, плоская. А звезды держат твердь божьей волей. А вы тут расселись, на лучшем холме, и город строить мешаете. Чего тут непонятного-то?

— Но обсерватория уже двадцать лет как… — начал Сэт, но мужчина его тут же перебил:

— Высер-ватория!!! Педрилы вонючие!!! Ненавижу вас! Иди, сосни хуйца у кого-нибудь из ваших этих! Книги ему, ага! Пошел вон, пока я тебя не отпиздил так, что на карачках не пополз и кровью харкать не начал!!! — заорал мужчина.

Сэт, прижимая к себе книги, боком кое-как протиснулся в дверь. Лицо горело от унижения и стыда, а еще, кажется, резко поднялось давление — у него начала кружиться голова.

— Вот так с вами надо, — удовлетворенно заметил мужчина ему вслед. — Давай-давай, оглобля, двигай. Педик старый.

* * *

На улице Сэт, едва повернув за угол, остановился, прислонился к стене, и несколько минут стоял, тяжело дыша — наконец, голова перестала кружиться, и в глазах больше уже не стояла темная мутная пелена.

Какая же гадость, думалось ему. Сэт, ну зачем так реагировать, а? Ты же действительно старый, тебе семьдесят два года, и это не первый раз, и не первый десяток раз, и даже не первая сотня раз, а всё равно, эти грязные, стыдные, невозможные слова ранят, обижают, и от них становится физически плохо.

Звездочет… да уж, дожил. Понимал ведь, что к этому идет, но всё равно… не верилось, что он, Сэт, доживет вот до такого.

Конечно, он осознавал, что к этому может придти, но у него не получалось верить, что так произойдет. Не смотря ни на что, Сэт очень много лет оставался оптимистом, ему хотелось верить в лучшее.

Он и верил.

— …Астрономы — штучный товар, — говорил когда-то научный руководитель Сэта, тогда еще аспиранта. — У тебя блестящие перспективы, парень, но ты должен понять, что тебе придется сложно.

— Из-за расы, — безнадежно добавил тогда Сэт.

— Верно, — кивнул руководитель. — А еще у тебя ресницы слишком длинные. Будут мешать смотреть в окуляр.

Эти длинные ресницы на протяжении нескольких лет были предметом шуток для всех подряд, но потом шутки как-то сами собой сошли на нет — видимо, всем просто надоело. Тогда, почти пятьдесят лет назад, тут, в Пулковской обсерватории, было хорошо, и шутки были добрыми, и между сотрудниками, людьми и рауф, был мир и лад. Снаружи, за забором, уже вовсю шли и усиливались более чем нехорошие процессы, но сюда, на территорию, за забор, этим процессам хода не было. Спасибо тогдашнему директору. Разумеется, директором работал человек, как же иначе. Но люди ведь разные, верно?

Точнее, бывали разными.

Сейчас, кажется, уже не бывают.

По крайней мере, такого директора, как тот, прежний, самый первый, при котором Сэт начал тут работать, в Пулково больше не случилось. Два следующих директора вроде бы тоже оказались ничего, но, во-первых, они были в большей степени хозяйственники, нежели чем ученые, а, во-вторых…

…во-вторых, они ничего не имели против дискриминации сотрудников по признаку расы. И ничем такой дискриминации не препятствовали.

С расой у Сэта существовали большие и тщательно скрываемые на протяжении многих лет проблемы, но, против его ожиданий и страхов, проблемы эти так и не потревожили. Никто не узнал, что Сэт был не чистой, а смешанной крови; что мама его была человеком. Внешность спасла, а еще первый директор, святая душа, очень своевременно «потерял» часть документов Сэта, а новые выправил уже «чистые», без подвоха.

Если бы не эти документы, его бы давным-давно депортировали, и канула бы лету его тема, любимая и главная, по двойным звездам. И тема «Щит» тоже канула бы, а за нее было бы особенно обидно, потому что тема, благородная, важная, существовала как международная, общепланетарная — они составляли реестр крупных астероидов, которые представляли потенциальную угрозу для Планеты. Да, именно так, Планеты — с большой буквы. Сэт состоял в рабочей группе по этой теме шестнадцать лет, и его трудами реестр пополнился на целых пять значительных объектов и почти на два десятка средних. Много, очень много.

Звездочет…

Бечевка резала пальцы, книжная стопка казалась сейчас непомерно тяжелой и неуклюжей.

«Надо пойти домой, — думал Сэт. — Надо домой, выпить валидол, и чаю горячего. Но чтобы пойти домой, нужно сперва перестать прислоняться к стене, а это почему-то очень сложно. Ладно, сейчас попробую».

* * *

Домой.

В этой комнате на первом этаже Сэт прожил всю свою жизнь, точнее, ту ее часть, которая началась после университета. Комнату выделил тот самый первый директор, и молодой рауф тогда очень обрадовался, ведь комната была своя, личная, а это значит, что тебя ценят, уважают. С точки зрения Сэта комната ему досталась замечательная. Большая, четырнадцать метров, и даже с собственной раковиной при входе. Обставлял ее Сэт долгие годы, и главной деталью обстановки являлись, конечно, библиотечные шкафы, в которых жила его личная библиотека. Шкафы эти Сэт достал случайно, лет сорок назад, и сейчас они были населены книгами, которым, следовало признать, места в шкафах уже не хватало. Художественной литературы Сэт у себя не держал, поэтому библиотека его подбиралась исключительно научная, собственно, в этом-то как раз и не было ничего удивительного.

Еще в комнате имелся письменный стол, дубовый, крепкий, пара стульев, журнальный столик, и узкая кровать; причем кровать, по мнению Сэта, отнимала непозволительно много места — будь его воля, он бы спал на полу, отдав книгам то пространство, которое занимал сам.

— …Не балуйся, — предупредил директор. — Знаю я вас, молодежь. Ну или балуйся, но только чтобы тихо.

— Да у меня и в мыслях не было, — заверил тогда Сэт.

— Знаю я, чего у вас в мыслях нет в пасмурную погоду, — усмехнулся директор. — Сэт, я серьезно. Если кого-то приведешь, чтобы не шумели.

— Я никого не приведу, — покачал головой Сэт.

— Почему? — удивился директор.

— Не хочу, — честно ответил тогда Сэт. — Я работать хочу.

Директор посмотрел на Сэта, как на сумасшедшего, тот ответил ему недоуменным взглядом.

— Даже у Струве, между нами говоря, были дети, — заметил директор. — И существовала династия.

— Знаю. Ну и что? — Сэт нахмурился. — Я как-то вообще про это не думал.

— Зря, — вздохнул директор. — Сэт, тебе двадцать четыре года. Вполне можно подумать о будущем.

О будущем Сэт как раз думал. В частности о том, что с его происхождением лучше даже не начинать думать про то, о чем просил сейчас подумать директор.

— Лучше не надо, — попросил Сэт. — Яков Егорович, я лучше… я лучше так. Пожалуйста.

— Ну, дело твоё, — вздохнул тогда директор, как показалось Сэту, с сожалением. — Там ребята решили подарить тебе на новоселье электрический чайник. Сделай вид, что удивлен.

* * *

…Войдя в комнату, Сэт положил книжную стопку на пол, в уголок, сел на стул, и принялся стаскивать с себя башмаки. На башмаках, надо сказать, места живого не было — последние десять лет Сэт чинил их сам, заклеивал, латал, пытался как-то нарастить вытертую подошву. Но все равно, башмаки промокали, ноги в них нещадно мерзли, кости болели — особенно сильно сейчас ныли косточки больших пальцев. Кажется, где-то был анальгин, и надо бы его принять, потому что если не принять, заснуть от боли не получится.

Так.

Стоп.

Сэт резко выпрямился, настолько резко, что у него снова потемнело в глазах.

Заснуть?

Правда?

Может быть, его высочество Звездочет надеется выспаться, позавтракать, и откушать кофею? А больше ты ничего не хотел… как там про тебя только что сказали… педрила вонючий?

Нет никакого «завтра», вдруг со всей отчетливостью понял Сэт. Может, для кого-то и есть, но только не для старого звездочета. Для старого звездочета есть вот этот вечер за окном, заметенные снегом кусты сирени, засвеченное небо ужасного серо-лилово-гнойного цвета; есть холодная комната, в которой выключили отопление, и хорошо, что есть хотя бы электричество — можно чаю выпить. Вот это есть. И ничего больше нет.

Сэт повернулся к зеркалу, небольшому, пыльному, висящему в простенке рядом с дверью.

Старик, неприязненно подумал он. Я старик. Зачем, откуда пришло это воспоминание про длинные ресницы? Глупо. Волосы, некогда черные, давно поседели, щеки ввалились, а от ресниц осталось только воспоминание, потому что они давно уже не длинные, и шутить, стало быть, не над чем. Глаза, правда, сохранились почти прежними — у людей глаза с возрастом обычно выцветают, линяют, а у него, Сэта, глаза были на удивление яркими для столь почтенного возраста. Диссонанс — старое, измятое, как древний пергамент, лицо, и темные живые глаза. «Наверное, их это тоже бесит, — безучастно подумал Сэт. — Мои глаза, да еще то, что они понимают, что меня они не победили. Они всех победили. Всех. Науку, искусство, даже Пулковские высоты они победили, вот только старый звездочет с живыми глазами не сдался им. Я ведь не сдался, верное? Да. Они поняли, что победить меня можно только уничтожив физически. Впрочем, за этим у них дело не станет».

* * *

Обсерватория прекратила работу уже двадцать лет назад, и причина для этого была проста — город подошел к ней слишком близко, и напрочь засветил небо. Наблюдения стали невозможны.

Первыми сдались люди. Сдал пост и уехал директор с женой, потом уехали замы; две старые группы, в том числе и «Щит», продержались еще пару лет, но потом для людей, работавших в «Щите» нашлись деньги на переезд в Чили, в расконсервированную обсерваторию, а рауф…

Рауф начали просто высылать. Чистокровных отправляли по домам, а с полукровками разобрались за месяц — и вывезли севернее, много севернее, не дав некоторым даже времени на сборы.

В результате в обсерватории остался Сэт, да пара пожилых сотрудников-людей, которым удалось выбить для себя ставки смотрителей. Сэта, после долгих уговоров и писем, назначили на две ставки — младшего смотрителя и дворника.

А он был согласен на всё. Лишь бы не уезжать.

Потому что место это проросло в его сердце всеми своими корнями, и сам он врос в обсерваторию, и сжился с ней, и видел себя ее частью, и ни за что на свете по доброй волей отсюда бы не ушел.

Дворник?

Ну и ладно.

Дворник так дворник, Сэт не возражал.

Годами он подметал никому уже не нужные дорожки, и чистил их от снега. Годами проходил по всем доступным помещениям, устраивая уборку то там, то тут. Годами протирал от пыли книги, бюсты, мыл лестницы и коридоры, приводил в порядок аудитории и лаборатории; он не давал себе ни дня отдыха, он знал, что люди, давно наплевавшие на всё и вся, посмеиваются над ним, но он ничего не мог с собою поделать — он жил для этого места, и он хотел видеть это место живым.

Обсерватория ветшала, не смотря на все его усилия, и стареющий Сэт с горечью смотрел на осыпающуюся краску, на ржавеющее никому не нужное оборудование, на выцветающие книги, на уходящую отовсюду жизнь.

Пять лет назад люди уехали, и Сэт остался совсем один.

Город все это время решал, что будет с обсерваторией.

Сэт чистил дорожки, подметал коридоры, читал ночами книги, и гонял мальчишек и вандалов — им очень хотелось залезть в пустующие, по их мнению, здания, и, разумеется, покуражиться на кладбище.

Последний шаг, понимал Сэт.

Городу остался последний шаг, и очень странно, что это место так долго не трогали, и непонятно, почему, ведь их с каждым годом все больше и больше, людей, они плодятся, как кролики, им надо место, им все время надо место, много, больше, больше, а тут такой кусок земли, и ведь они отлично это понимают.

Ну вот и поняли.

И пришли.

И приказали старому звездочету собирать свои манатки и выметаться побыстрее, потому что сюда вот-вот придет техника, которая за несколько дней не оставит от Пулковской обсерватории камня на камне.

* * *

Он понимал, что будет происходить, но он не думал, что всё будет настолько мерзко и унизительно.

Конечно, над ним издевались и раньше. Не издевались, пожалуй, только в магазине, куда Сэт раз в неделю наведывался за продуктами. Вход там ему был разрешен особым распоряжением, как сотруднику, продавщицы, немолодые, из местных, хорошо его знали, даже иногда справлялись о здоровье, и жаловались на свои недуги.

Но вот это всё…

Он знал, что придут ломать, но он не ожидал, что придут ломать вандалы.

А это оказались именно вандалы, наглые, нахрапистые, хамоватые; мало того, через несколько дней приехали священники, целых шесть штук, и принялись, по их словам «освящать загаженную ересью землю». Ересь — это оказалась как раз наука, та самая наука, любимая, прекрасная, которой Сэт отдал всю свою жизнь.

Святоши ходили по всем помещениям, окуривали их, кропили; на корешки бесценных книг попадала вода, масло; у Сэта, который это всё видел, сердце кровью обливалось, он тенью бродил за священниками, не смея, однако, сказать им ни слова — боялся.

Потом Сэт несколько дней спрашивал себя — с чего он взял, что они вывезут хотя бы часть библиотеки, рефрактор, другое оборудование? Почему он так решил? Потому что долго не трогали? Откуда в нем, уже изрядно пожившем, взялась эта вера в чужую порядочность и принципиальность?

Ничего они не собирались вывозить, кроме строительного мусора — вот что понял Сэт на исходе седьмого дня. Ничего. Ну, может быть, его самого, Сэта — и только из-за того, что он есть в каких-то старых реестрах, как старейший на данный момент сотрудник, и его, кажется, велено не трогать. Они бы тронули. Это Сэт сейчас понимал четко. Если бы не это неведомое ему распоряжение, они бы тронули, и еще как. У них руки чешутся избить или вовсе убить этого «старого пидора», но почему-то им нельзя. А может быть, и нет никакого постановления, думал Сэт. Распоряжения у них нет, чтобы его убить. Или разрешения. Или просто отчетность какая-то. Кто их знает.

…Чайник вскипел, Сэт насыпал в чашку заварку, уже не экономя, щедро, от души. Он никогда не любил кофе, а крепкий, сладкий, черный чай очень уважал, вот только пить его последние годы приходилось редко — из-за режима жесточайшей экономии, в котором жил Сэт. Нет, он не голодал, но ограничивать себя приучился во всем. От еды и одежды, до этого самого чая. Однако сейчас в экономии не было никакого смысла, поэтому Сэт налил в большую кружку изрядную порцию заварки, бросил в заварку целых пять кусков сахара, и долил кипятком. Отхлебнул — и даже зажмурился от удовольствия. Хорошо! Давление, конечно, подскочит, но и черт бы с ним, с давлением. Уже всё равно. Поесть бы чего-нибудь…

В ящике стола обнаружился подсохший хлеб и горсть разноцветных сахарных конфеток-помадок. Эти конфетки были второй слабостью Сэта, после чая, и покупал он их поштучно. Тридцать одна конфета на месяц. Не тридцать, а именно тридцать одна — потому что в этом случае получалось отложить конфет еще и на Новый год. Конечно, они слегка подсыхали, но если с чаем, то получалось в самый раз. Спиртного Сэт не пил вообще никогда, в еде был более чем скромен, но в этих конфетах отказать себе никак не мог.

«Устрою праздник напоследок, — думал он, — наемся до отвала. Сколько у меня конфет? Двенадцать? Отлично! Вот все двенадцать и съем».

А дальше?

Кажется, этот вопрос принадлежал не самому Сэту, а некоему внутреннему голосу. Действительно, что же дальше? Конфеты, чай… в комнате, конечно, холодно, но… при чем тут комната?

Сэт, если начистоту, ты ведь понимаешь, что будет дальше, верно?

Понимаешь.

Сейчас ты допьешь чай, доешь конфеты. Ляжешь, потому что уже вечер. Анальгина нет, спиртного тоже никакого нет, поэтому ты будешь долго-долго лежать без сна — ты вообще не привык спать по ночам, ты привык по ночам работать, и толком переучиться так и не сумел. А тут еще и ноги болят, поэтому ты точно не заснешь, и будешь лежать в этой холодной комнате до утра, ожидая рассвета.

Зачем, Сэт?

Чтобы завтра за тобой пришли? Разрешили взять чемоданчик, который ты уже загодя приготовил, вытолкали взашей из твоей комнаты, впихнули в автобус, или куда там у них положено впихивать тех, кого депортируют, и…

И?

И что?!

Ты будешь ехать неизвестно куда, а какие-то чужие люди будут глумиться над твоей комнатой, швырять на пол книги, рыться в вещах. Ведь именно так и будет, Сэт, не обманывай себя. Всё, иллюзии кончились, и оптимизм кончился тоже. Ты ведь помнишь, как они вели себя в тех же лабораториях, верно? Твоя комната, твое пристанище, она следующая. Ну и сам ты тоже следующий, потому что ты представления не имеешь, что такое депортация, и куда именно тебя собираются отвезти.

— Не хочу, — прошептал Сэт в холодную пустоту. — Я не хочу вот так. Пожалуйста, не надо.

И ведь это не самый худший вариант.

Ему, если вдуматься, вообще повезло.

Он никогда не ходил с обритой головой, его не тащили в общем вагоне неведомо куда; его не проверяли на улицах, не били, не унижали по-настоящему. Это была очень неплохая жизнь, признай это, старый звездочет Сэт. Ну, разве что в этой жизни не было ничего личного, и никого близкого, но это ведь не принципиально.

Монах при двойных звездах, вспомнил Сэт. Это кто-то из женщин так сказал, уже и не вспомнить, кто. Получилось не обидно, потому что женщина всего лишь сказала тогда правду. Какой смысл обижаться на правду?

Сэт отхлебнул еще чаю, сунул в рот еще одну конфету. Вкусно. Если бы это всё могло разрешиться хоть как-то иначе, он бы, наверное, пообещал себе ежедневно выпивать по вот такой же чашке чая, и съедать по три, даже нет, по четыре конфеты. Если бы…

Нет никакого «если бы».

В коридоре послышались крадущиеся шаги, Сэт от неожиданности едва не уронил чашку. Прислушался. Двое, люди. Совсем рядом от двери. Запер? Да, запер. Дом старый, дверь, по счастью, очень крепкая. Ну, или ему кажется, что крепкая.

— Один он там? — спросили шепотом за дверью.

— Держи карман, один, — хмыкнул другой голос, пониже. — Небось сидит у него кто-то. Свет горит?

— Ну.

— Баранки гну! Пидорасит он там кого-нибудь, зуб даю. Видал, сколько дыр в заборе? Значит, шастают к нему эти…

— С деревни?

— Ну а откуда? С деревни, ясное дело.

— И чего их не увезут никак? — говоривший был явно рассержен. — Дети же видят. Сжечь к хуям деревню эту, и пусть бы передохли все!

— Не боись, без тебя разберутся. Ладно, пошли, не будем сейчас того… опасно, точно он не один. А жалко, я-то думал, поживимся чем.

— Так может того, за ребятами сгонять? — оживился второй голос. — Слуш, давай сгоняю! Впятером навалимся, все кости переломаем им, пидорам.

— Не, лучше не так давай. Сейчас в бытовку сходим, жахнем с пацанами, а там решим. Все равно его завтра того… по любому.

— А может, деньги у него есть?

— Ой, деньги… ну, ты сказанул… книжки у него старые, жопу подтирать, может, и сгодятся. Ладно, пошли.

* * *

Сэт сидел, ни жив, ни мертв, хотя шаги в коридоре давно стихли.

Вот так.

Ну всё, приехали.

Дождался.

Что же делать?

«А нечего, — ответил тут же внутренний голос. — Нечего тебе делать. Это всё, Сэт. Это конец. Бесславный и отвратительный конец. Потому что они вернутся. Пьяные, ошалевшие от безнаказанности. Вернутся, и…»

Сэт встал. Осторожно поставил пустую чашку на краешек стола. Задвинул ящик, ручка тихо звякнула. Ну что же, всё так всё, пронеслось в него в голове. Вот только…

Чистое белье он вынул из подготовленного чемоданчика, оттуда же достал почти новый свитер и запасной «выходной» шарф. Нечего было и думать о том, чтобы помыться — в общем душе, расположенном в дальнем конце коридора, разорвало трубы, да и холод там стоял уличный. Ладно, сойдет и так. Сэт, зябко ежась, переоделся, сложил старые вещи на кровать. Вынул из ящика своего Псоглава, родового, порядком потертого, сунул в карман пальто. Фигурка досталась от матери, и оставить его тут, в комнате, у Сэта просто не поднялась рука. Все равно ведь найдут. Может, спрятать? А куда? Зарыть? Смешно. Много ты зароешь в промерзшую землю, старик. К тому же по этой земле скоро пойдут бульдозеры.

Сердце защемило, Сэт вытащил из кармана трубочку с таблетками, сунул в рот валидол. Ничего, ничего, совсем немного осталось продержаться.

Он медленно прошелся по комнате, открывая книжные шкафы, гладя корешки — в тот момент ему казалось, что книги словно бы отзываются на его прикосновения, прощаясь. Он гладил книги, как гладил бы любимую кошку, вот только своей кошки у Сэта никогда не было, рауф запрещали держать животных, но все равно, книги отвечали сейчас его рукам живым теплом, словно и сами были живыми. Наверное, им холодно, думал Сэт. Сейчас мы это исправим.

Он открыл все шкафы — пусть то, что произойдет, происходит максимально быстро. Долой препятствия. Открыл стол, вытащил из тумбочки несколько папок исписанной мелким подчерком бумаги. Там, в этих бумагах, была настоящая бесконечность, и ни одной звезды, которая держала бы небо. Звезды там были свободны, как и положено звездам, вот только бумаги стали от времени хрупкими, как и сам их хозяин.

Сэт принялся развязывать папки и вываливать их содержимое в центре комнаты. Больше, еще больше! Если есть что-то в моей воле, если что-то осталось тут моим, то пусть оно и будет моим, и я не хочу, чтобы к этому моему прикасались чужие грязные руки. Пусть оно уйдет вместе со мной, или даже немножечко опередит меня, я хочу знать, я хочу быть уверен, что к тому, что было дорого мне, не прикоснутся все эти, вся эта…

— Мразь, — прошептал Сэт, удивляясь собственной дерзости. Он никогда не ругался. В жизни он не произнес ни единого бранного или матерного слова. Кажется, над тем, что Сэт не ругается, тоже смеялись когда-то, но он сейчас не мог вспомнить, кто, и когда, и по какому поводу это было.

— Ничего не отдам. Обойдутся.

Окно, вдруг подумал он. Нужно открыть окно, не через дверь же? Верно, дверь лучше оставить закрытой. Рамы Сэт, разумеется, держал заклеенными, и сейчас, когда он, отстегнув шпингалеты, рванул на себя обе створки разом, раздался сухой бумажный треск, а из щелей выпала на подоконник скрученная в жгуты посеревшая вата, которую тут же подхватил зимний ветер.

Теперь спички. И нужно поджечь так, чтобы не разгорелось сразу, чтобы они заметили не в первые минуты, чтобы они не успели. И чтобы самому успеть — уйти.

Потому что хотелось сделать еще одну вещь, тоже бесконечно важную, которую Сэт хотел сделать все эти дни, но не сумел.

Первый робкий язычок пламени пробежал по краю бумажного листа, и, прежде чем огонь охватил лист целиком, Сэт успел прочесть то, что на этом листе было написано — уравнение Дрейка, с опровержением, сделанным Крайтоном, и с какими-то пометками самого Сэта, но он не успел прочесть, с какими, потому что огонь вцепился в бумагу, и обжег ему пальцы. Сэт выронил лист, медленно поднялся с колен.

Сухая бумага занялась охотно, огонь терзал листы, они скручивались, съеживались; Сэт догадался часть из них смять, поэтому костер на полу его комнаты разгорался сейчас охотно и быстро. Сэт снял с ближайшей полки несколько книг (простите, милые), и кинул в огонь — к потолку взметнулся сноп искр.

— Прощай, — прошептал Сэт, обращаясь неизвестно к кому. — Больше мы не увидимся.

Он отступил к окну, а потом, повинуясь внезапному наитию, протянул к огню руки. От костра, уже начавшего превращаться в пожар, тянуло теплом, и Сэт понял, что скоро это тепло станет нестерпимым огненным жаром, именно тем, который он дарил сейчас своей комнате, своим книгам, всей своей жизни.

Из окна он вылез неловко, подвернув слегка ногу, но сумел встать, и даже отряхнуть пальто. Хорошо, хорошо. Вот так — правильно. Что ж, надо двигаться, пока они не пришли. Они придут, и, пока они будут глазеть на пожар и бегать вокруг, они благополучно затопчут его следы. И не поймут, был ли он в комнате, не был, и если не был, куда подевался.

Сэт еще раз посмотрел на разгорающееся в окне пламя, и побрел прочь.

* * *

Кладбище сейчас было основательно заметено снегом. Никто его не чистил, и никто тут давно уже не бывал. Правильно, кому они сдались, эти звездочеты. Сэт, увязая в снегу, медленно брел в старую его часть, к могиле Струве, того самого Струве, который давным-давно обнаружил на этом самом холме остатки древнего сооружения, и понял, что раньше тут была обсерватория. Чья — неизвестно, но Струве построил тут больше двухсот лет назад новую, и…

Какая теперь разница.

Уже через неделю тут ничего не будет. Ни кладбища, ни обсерватории. И эти деревья сгинут, и этот полуразрушенный забор, и камни, и само место. Потому что людям нужно плодиться. Им бог велел плодиться. И они вняли. Какое мерзкое слово, пронеслось в голове у Сэта. «Плодиться». Животное какое-то слово, не для разумных существ. Даже кошки, и те… как-то не так это делают… Вот кролики да, они именно что плодятся. И почему-то им нужно плодиться именно там, где находится обсерватория. Не кроликам, конечно. Людям. Что за нелепость? Мало других мест, чтобы строить эти бесконечные дома?

«Не люблю кроликов, — вдруг подумал Сэт. Подумал, и усмехнулся. — Какая же глупость лезет в голову! Да ну их всех, мне теперь точно всё равно».

Могилу он нашел быстро, ориентируясь по знакомым очертаниям стволов деревьев. Нашел, сел, прислонившись к обелиску спиной.

— Здравствуйте, Василий Яковлевич, первый астроном на этой высоте, — прошептал он. — Я Сэт Асгард, последний. Больше никого не осталось. Можно, я посижу у вас тут немного? Тут тихое и спокойной место, а там… стало слишком шумно.

Ответом ему была тишина, но вовсе не та, которой искал сейчас Сэт. Совсем рядом пролегала большая дорога, по которой несся нескончаемый поток машин, и ни о какой тишине не могло быть и речи.

— А еще, Василий Яковлевич, я очень хотел посмотреть на небо. На хорошее чистое небо, — прошептал Сэт. — И самое обидное, что не сумел. Потому что тут больше нет чистого неба. А даже если оно и чистое, оно засвечено. Вот так всё бесславно кончается. Мне очень жаль, но я ничего не мог исправить. Я много читал о вас, и знаю, что вы были добрым человеком. Для вас важны были знания и талант, а не раса. И… я так хотел быть похороненным тут, где-нибудь неподалеку, но этому не суждено сбыться. Поэтому… вы не будете против, если я тут умру? Не волнуйтесь, меня в любом случае найдут. Или утром, или через несколько дней. Сейчас очень холодно, так что я… не доставлю беспокойства. Разве что птицы, но мне кажется, что и птицы не помешают. Простите, я несу какую-то чушь. Больше не буду.

Жаль, что нет спиртного, подумалось ему. Говорят, если выпить, можно заснуть и замерзнуть довольно быстро. А так придется помучиться. Уже сейчас трясет от холода, а это значит, что смерть точно не будет легкой. Ведь не хочется же, правда? Может быть, можно как-то быстрее? Постой-ка, ведь в кармане лежит почти полный тубус таблеток! Что будет, если выпить за раз полтора десятка таблеток валидола? Наверное, ничего хорошего. Ладно, если станет совсем нестерпимо, попробовать стоит. Вот только руки. Пальцы и так гнутся не очень хорошо, а тут еще и мороз… Сэт вытащил из кармана перчатки, поспешно натянул их — и тут до него дошло.

Звездочет, ты сумасшедший, да? Ты собираешься замерзнуть насмерть, но при этом ты надеваешь перчатки, чтобы у тебя не замерзли руки?

Сэт рассмеялся, но смех получился какой-то жутковатый. Хриплый, лающий. Как кашель. Полный идиотизм, думал Сэт. Нет, так нельзя. Надо, пожалуй, съесть валидол до того, как руки перестанут слушаться, а голова — соображать.

Первые две таблетки он рассосал довольно быстро. Вкус валидола нравился, да и действие тоже, таблетки всегда помогали ему успокоиться. «Наверное, я просто засну, если приму их все, — думал Сэт. — А ведь это хорошо. Я так и хотел. Заснуть, и замерзнуть во сне. Трус я, по всей видимости. Малодушный трус. Другой бы под машину бросился, повесился, перерезал себе вены, или что-нибудь еще придумал, а я сижу на могиле, и ем валидол, потому что на другое решение, например, сгореть в комнате, у меня не хватило духу. Малодушие, да. Ну что ж, значит, так и будет. Я не герой, никогда не был героем. Но все же лучше так, чем трястись в автобусе, зная, что бульдозеры разрушают всё то, ради чего ты прожил жизнь».

Вдали раздались крики, потом Сэт заметил между деревьями слабый пламенный отсвет. Он чуть приподнялся, но разглядеть, что там происходит с домом, отсюда не представлялось возможным. Можно было только догадываться, по этому самому отсвету. Кажется, его план удался. Кажется, там сейчас горит не только его комната, а уже и весь дом. Вполне может быть, дом очень стар, перекрытия между двумя этажами деревянные, и деревянные же конструкции крыши. Значит, задумка удалась на славу.

Хорошо.

Сэт кинул в рот еще три таблетки, потом добавил четвертую. Надо было взять с собой конфеты, с раскаянием подумал он. Чтобы ими заедать таблетки. Довольно противный вкус, если пытаться съесть их так много. Мерзкий вкус. Но следует признать, что уже очень скоро ему станет всё равно. А это хорошо. Замечательно. Еще две таблетки. Сэт встряхнул тубус — в нем осталось совсем чуть-чуть, а эффекта пока что еще не было.

Значит, надо рассосать эти две, потом оставшиеся четыре или пять… а потом будь что будет.

* * *

— Эй, уважаемый, не подскажете, что это там такое происходит? — произнес голос над головой Сэта. Тот, не смотря на валидол, чуть не подпрыгнул от неожиданности — он был готов поклясться, что не слышал ни шагов, ни каких бы то ни было других звуков. Откуда же тогда голос?

— Что? — не понял Сэт.

— Что, говорю, происходит там? — с интересом спросил голос. — Все кричат и бегают, и явно что-то горит.

— Смею предположить, что если все кричат, бегают, и что-то горит, то там, вероятно, происходит пожар, — Сэт, наконец, поднял голову. — Вывод напрашивается сам собой.

Против ожиданий, говоривший был не человеком, нет. Это был рауф, мужчина, чистокровный, высоченного роста, одетый в скромно выглядящие, но явно хорошего качества вещи (подобное пальто Сэт, например, видел у кого-то из начальства), без шапки, и без перчаток.

Рауф стоял справа от монумента Струве, и с интересом, чуть склонив на бок голову, рассматривал Сэта. Вроде бы он не делал ничего особенного, не вел себя бесцеремонно, но почему-то от его взгляда Сэту стало не по себе.

— Логично, — кивнул рауф. — И что-то мне подсказывает, что вы можете быть в курсе, откуда взялся этот самый пожар. Верно?

— Нет, — Сэт мотнул головой. — Не знаю, откуда.

— Ну, не знаете, так не знаете, — покладисто согласился мужчина. — А что вы тут сидите?

— Навещаю могилу, — процедил Сэт. То есть ему показалось, что процедил, на самом деле голос от холода звучал хрипло и слабо. — Нельзя?

— Да можно, конечно, — мужчина пожал плечами. — Просто вы странно это делаете. Обычно во время посещения не принято сидеть на могиле с ногами, облокачиваясь о² памятник.

— Мне так удобно, — отрезал Сэт. — Юноша, вы шли куда-то? Так вот и идите своей дорогой. Пожалуйста, — добавил он. — Вы меня очень обяжете.

— Да? — с легкой ехидцей спросил мужчина.

— Да, — раздраженно ответил Сэт. — Вы прерываете мои… мое общение с…

— С духом покойного? — уточнил мужчина. — Я вас умоляю, не надо. Хотите, я вам расскажу, что происходит на самом деле? Сидите-сидите, вы все равно не сумеете встать. Так вот, происходит следующее. Вы зачем-то подожгли тот дом, и удрали сюда, чтобы посмотреть, сгорит или нет. А вот дальше…

— А дальше — не ваше дело, — зло отрезал Сэт. — Идите своей дорогой, юноша. Идите.

— Не получится, — с сожалением ответил мужчина. — Я, понимаете ли, уже оказался здесь, и просто так уйти не имею права.

— Имеете, — покачал головой Сэт. — Поверьте, имеете. И, знаете, лучше, правда, идите поскорее. Там…

— Что там? — мужчина присел на корточки.

— Люди, — поморщился Сэт. — Это… это они за мной пришли, и я… в общем, не попадайтесь им на глаза. Уходите. Дайте мне…

— Замерзнуть? — лицо мужчины посерьезнело. — Ничего не выйдет.

— Почему? — безнадежно спросил Сэт. Голова слегка закружилась — кажется, начали действовать таблетки.

— Потому что, во-первых, я уже здесь. Во-вторых, вы, уважаемый, явно слабее меня, и автоматом попадаете в зону моей ответственности. В-третьих, вы что-то приняли, вы замерзли, вы в безвыходном положении. Я не могу пройти мимо. Понимаете?

Сэт вздохнул и отвернулся.

Не может он… чертов альтруист, полудурок принципиальный, откуда же тебя принесло ночью на кладбище, на котором и днем-то живые бывают лишь иногда и только в теплое время года? Кто ты такой? Зачем ты здесь?..

— Кто вы такой? — спросил Сэт.

— Прохожий, — пожал плечами мужчина. — Ничего более. А кем бы вы хотели, чтобы я оказался? Дедом Морозом?

— Было бы неплохо, — усмехнулся Сэт. — Но вы не он.

— А вдруг? — туманно улыбнулся мужчина. — У вас, наверное, есть сокровенное желание, которое вы бы хотели исполнить перед смертью?

— Вы моя галлюцинация? — неуверенно спросил Сэт. — После валидола?

— Да нет. Я вроде бы сам по себе, — немного удивленно ответил мужчина. — Так есть желание или как?

— Есть. Неосуществимое. Я бы хотел увидеть не засвеченное небо. Пространство. Не наблюдать, просто посмотреть, — Сэт ощутил, что мысли сбиваются, а еще ему захотелось спать. — Смешно, правда? Я же астроном… сраный звездочет… — он снова хрипло засмеялся. — Звездочет, который двадцать лет не видел ни одной звезды…

— И это всё? — немного удивился мужчина. — Негусто же у вас с желаниями. Может быть, придумаете что-нибудь еще?

— Нечего мне больше придумывать, — Сэт опустил голову. — Юноша, я вас очень прошу, уходите. Вас, наверное, ждет кто-то, машина стоит на обочине, вас будут ругать. Делайте то, ради чего пришли, и уходите.

— И что вы хотите, чтобы я сделал? — прищурился тот в ответ.

— То, ради чего рядом с этим кладбищем останавливают машины, — поморщился Сэт. — Я отвернусь, не бойтесь.

— Удручающее зрелище, — констатировал мужчина, поднимаясь на ноги, и отряхивая снег с полы пальто. — Ну и вот что прикажете делать? — спросил он, подняв голову. — Он же сам не пойдет никуда… Сколько вы приняли валидола? — спросил он, снова поворачиваясь к Сэту.

— Какая вам разница? — ответил Сэт. Голос прозвучал едва слышно. — Сколько было, столько и принял.

— Черт знает, сколько, в общем. Сколько, спрашиваю?

— Я не считал, — Сэт прикрыл глаза. — Много…

На него волнами накатывала дрема, даже ощущение холода куда-то пропало. Действительно, хорошо, и даже совсем не страшно. Еще чуть-чуть, и он, наконец, заснет. Плохо только, что этот незнакомец…

А «этот незнакомец» зачем-то набрал полную пригоршню снега, и принялся растирать Сэту лицо, заставляя проснуться.

— Эй, астроном, или как тебя там! — рявкнул он. — А ну-ка подъем! Давай, давай, глаза открыл!.. Теперь быстро и серьезно. Ты свои звезды увидеть и в самом деле хочешь?

— Хватит издеваться, — попросил Сэт.

— Так хочешь или нет?!

— Хочу, — Сэт почувствовал, что глаза снова начали закрываться, не смотря на то, что по лицу текла растаявшая вода. — Уйдите, пожалуйста…

— Вместе уйдем, — твердо ответил мужчина, рывком поднимая Сэта на ноги. — Обопритесь на меня, и потерпите минуту.

— Там… горит? — Сэт вдруг почувствовал, что в глазах темнеет. Кажется, сейчас он может потерять сознание. Но почему-то важно, очень важно узнать — что же там?

— Горит, — заверил мужчина. — Еще как горит… Рыжий, мы здесь модуль будем до завтра ждать?! — рявкнул он. — Сколько можно? И предупреди Кили, что нам потом придется вернуться на исходную, чтобы пройти следящие системы. Пусть исходную смотрит, а не Пулково, понятно? А ну-ка давай, астроном, пара шагов, и поехали.

— Куда? — едва шевеля губами, спросил Сэт.

— На звезды смотреть, я же обещал. И дышать не забывай, а то звезды не покажу.

* * *

Пробуждение получилось странным — потому что ощущения от этого пробуждения были странные. Еще не открыв глаз, Сэт ощутил, что кровать, кажется, не его. Его была жестче и неровная, а эта, на которой он лежал, оказалась и мягкой, и ровной. Вторая странность — не болело сердце. Утром оно обычно побаливало, не сильно, но всё же; сейчас же Сэт не чувствовал сердца вообще, совсем, словно его не было. Ноги тоже не болели. И руки. И дышалось ему удивительно легко.

Несколько минут Сэт лежал, не открывая глаз, и прислушивался к ощущениям. Странно, очень странно. Надо сообразить, что же произошло. Он начал мысленно конструировать события, от разговора в лаборатории и до поджога. Да, это сходится. Тогда ничего странного не происходило. Дальше… дальше он пошел на кладбище, чтобы умереть там, верно? Верно. Принял валидол, почти весь, который был в тубусе, а потом…

Незнакомец!

Странности в этом разговоре тоже не было, но Сэт помнил, что в последние минуты, которые он мог вспомнить, рядом был этот самый незнакомец, и дальше…

А дальше он, Сэт, наверное, все-таки потерял сознание.

И теперь лежит на этой мягкой кровати. Неизвестно где. А еще, кажется, ему укололи обезболивающее, а это не очень хорошо, потому что даже в больнице никто ему, рауф, обезболивающее бы колоть не стал. Жирно слишком.

Так.

Стоп.

Это точно не больница. Больничные кровати Сэт помнил — и готов был поклясться, что ничего общего с этой мягкой и ровной поверхностью они не имеют. Значит, этот странный мужчина отвез его куда-то еще? Зачем? И куда? Сэт напрягся — он вспомнил про то, что кто-то из продавщиц рассказывал про какие-то тайные секты, в которых…

— Может быть, вы все-таки откроете глаза? — спросил кто-то. — Открывайте, открывайте. Тут ничего страшного нет. Правда.

* * *

Страшного вокруг действительно ничего не оказалось, но Сэт, открыв глаза, растерялся окончательно. Комната, в которой он находился, не имела ни одного прямого угла, по крайней мере, он сейчас углов не видел. Может быть, из-за странного приглушенного света? Стены темно-серые, они словно бы скрадывают пространство, и непонятно, большая комната, или маленькая… но действительно, ничего страшного. Кажется.

— Ну, видите? Да не бойтесь вы, ну зачем так. Меня Кили зовут… или Кайл, неважно, как удобнее, так и называйте. А вы Сэт, верно?

Говоривший оказался полукровкой, гермо, с изрядной долей человеческой крови. Оказывается, он сидел рядом с кроватью, и сейчас с интересом разглядывал Сэта. Симпатичный и довольно молодой. Только странный. Сэт нахмурился. Кили заметил это и усмехнулся.

— Волосы, да? — тут же спросил он. — Я сам всё никак не привыкну. А они говорят — ходи так. Тебе лучше с волосами.

Сэт в полном замешательстве смотрел на собеседника, и всё никак не мог понять, что же следует ему ответить.

— Вы так больше не делайте, — с упреком продолжил Кили. — Двенадцать таблеток валидола! Зачем было столько принимать, умереть же можно. Знаю, знаю, Саб рассказал, что вы собирались… но всё равно, не делайте так больше. Они вас двое суток откачивали, говорят, сердце слабое. Но это можно исправить, они умеют. Они и не такое умеют. Видели бы вы меня до того, как я к ним попал!..

— Кто такие «они»? — спросил Сэт. Спросил просто так, чтобы хоть что-то спросить.

— Саб, Эри, Скрипач, Ит, и кот Шилд, — объяснил Кили. — Да вы с ними скоро познакомитесь. — Они… ну, в общем, долго рассказывать. Пусть лучше Саб, когда вернется. Или рыжий. Я вас запутал, да? — вдруг сообразил Кили. — Извините, Сэт. Просто они сейчас заняты, и попросили посидеть с вами.

— А вы кто такой?..

— Я? — кажется, Кили тоже слегка растерялся. — Ну, они говорят, что я химик, хотя какой из меня химик. Я так же, как вы. Только таблеток не пил. Они меня тоже подобрали, только не здесь, а в Дне. Это город такой, Дно называется. Наверное, вы не слышали.

— Когда-то слышал, — Сэт нахмурился. — Кажется. Подождите… Кили. Они, эти четверо, вас… спасли? С вами что-то случилось, и…

— Ит спас, — уточнил Кили. — Так же, как вас спас Саб.

— Саб?

— Ну да, тот мужчина, который с вами говорил. Его зовут Саб. Они искали, где можно войти в город, ну и вот… он на вас случайно наткнулся. Посадил модуль, пошел пешком. Увидел пожар, свернул с дороги, посмотреть, увидел, что вы у могилы сидите.

— Простите, Кили, но я ничего не понимаю, — признался Сэт.

Страха больше не было, а вот недоумение росло всё больше.

— Я так и знал, что не получится у меня объяснить, — с грустью заключил Кили. — Вот если бы тут Эри была, она бы сумела. А я… — он безнадежно махнул рукой. — Сэт, простите. Я не справился.

— Давайте иначе, — Сэт на секунду задумался. — Кили, где мы находимся?

— Ах, черт, я же совсем забыл! — Кили хлопнул себя ладонью по лбу. — Он просил, сказал, что обещал!.. Ну всё, Саб меня убьет, когда вернется. Он ведь просил, а я не сделал. Тоже, видимо, растерялся, и… сейчас…

Стена комнаты вдруг словно мигнула — и пропала.

И в ту же секунду Сэт ощутил, что во рту у него пересохло, а язык прилип к гортани — и он не смог произнести ни звука. От неожиданности.

Потому что вместо стены перед ним было — небо.

Огромное, черное, бархатистое небо — и звёзды.

— Он сказал, что обещал вам… что дал вам слово, обещал показать не засвеченное небо, — оправдывающимся тоном произнес Кили. — Что такое не засвеченное или засвеченное небо? Никогда не слышал.

— Кили, где мы находимся? — голос, наконец, вернулся, но звучал так, словно Сэт, перед тем как говорить, съел горсть песка.

— Мы? А, так мы в корабле, — пожал плечами Кили. — Сейчас уточню. Люся, где мы?

— Удаленная орбита, расстояние до поверхности планеты шестьсот километров, — сообщил голос с потолка. — Кайл, показать?

— Покажи, — согласился с голосом Кили. — Мы, когда ребят заберем, отойдем дальше?

— Как прикажут. Смотрите. Проведу медленно, чтобы головы не закружились.

Картинка в окне начала сдвигаться — звезды заскользили куда-то в бок, и через несколько секунд на стене вместо звёзд оказалась планета. Сэт почувствовал, что сердце его, до этого спокойное, бешено заколотилось. Потому что если звезды могли быть изображением или подделкой, то эта картина — нет.

Планета была настоящей, он понял это сразу, тут же.

Потому что планета жила.

И Сэт сейчас видел то, что в жизни никогда даже не чаял увидеть: солнечный отблеск на поверхности океана, облачную дымку, сияющую полоску стратосферы, скручивающийся в спираль циклон, идущий с севера к югу… на теневой стороне он различил россыпь сверкающих точек, и тут же сообразил, что это города, вот так они светятся, вот так их и должно быть видно сверху, из пространства… сердце заколотилось еще сильнее, и, кажется, Кили это заметил.

— Тихо, тихо, — заговорил он, снова присаживаясь рядом с кроватью. — Сэт, не надо так нервничать! Успокойтесь! Сейчас система сработает, и станет легче. Попить хотите? Чаю, водички, лхуса?

— Валидола, — одними губами произнес Сэт. — Может, я уже умер? Так не бывает…

— Бывает, бывает, — заверил Кили. — Еще и не так, говорят, бывает. Давайте вы водички выпьете, а потом вам лучше бы поспать. Они скоро должны вернуться, вот они-то вам всё и объяснят. Вы поспите, а я рядом побуду, постерегу. Хотя тут не от кого стеречь. Кроме нас на корабле никого, а они и так очень добрые, чего от них стеречь?..

Кили всё говорил и говорил, а Сэт вдруг ощутил, что его неудержимо тянет в сон, не в обморок, как тогда, на кладбище, а именно в сон, и бороться с этим сном у него нет ни сил, ни желания. Глаза закрывались сами собой, и через минуту Сэт уже спал, так и не дослушав, что говорил ему Кили.

Глава 6

6. «Око»

— То есть у вас реализована защита от метеоритов, верно?

— Разумеется.

— Как именно?

— Аннигиляция. Я ведь уже говорил.

— А обнаружение? — Сэт подался вперед.

— Мы как-то об этом не задумывались, — Скрипач пожал плечами. — Простите, но я не технарь. Это не моя область. Я просто… пользуюсь тем, что есть, но реализация… в принципе, можно спросить у самого корабля.

— И он мне ответит? — с недоверием спросил Сэт.

— Ответит, конечно. Боюсь только, что возникнут проблемы с терминологией, — Скрипач улыбнулся. — Сэт, надо лечь… Потому что отвечать корабль будет, используя термины мира, в котором он был построен. Инженерные термины.

— Вы ведь врете, — прищурился Сэт.

— Вру, — тут же согласился Скрипач. — Разумеется, вру. А вы бы на моем месте сказали правду?

— Не знаю, — Сэт задумался. — Может быть, и сказал бы.

— А теперь полежите хотя бы пару минут молча, — попросил Скрипач. — Вы мне систему сбиваете, я не могу выставить оптимальные точки для начала программы.

— И снова врете, — усмехнулся Сэт.

— Ну, разумеется! Конечно! Но как, черт возьми, мне еще заставить вас замолчать, пока я работаю? — рассердился Скрипач. — Так, всё, две минуты тишины, пожалуйста. Раньше начнем — быстрее закончим. Это в ваших интересах. Поверьте, геронто просто замечательная штука. Вон, на Кили посмотрите. Что было, и что стало.

— Вы меня уже убедили в том, что все будет хорошо. Можете не продолжать. Но все-таки, каким именно образом…

— Сэт!!! Нет, я не могу так работать! Вы замолчите, наконец, или нет?!

* * *

К общему изумлению Сэт принял происходящее удивительно быстро и отреагировал адекватно. Он — поверил. Сразу и безоговорочно. Позже Ит думал, почему же так произошло, а потом понял. Доказательства. Они сумели доказать Сэту то, в чем он сомневался, и доказывали в той форме, которая являлась для него приемлемой. Он — понял. И понял правильно.

Самым удивительным оказалось то, что в Сэте не было страха, даже тени страха. У него, не смотря на возраст и перенесенные невзгоды, сохранилась пытливость, любопытство, и недюжинная смелость. К тому же тут нашлись точки соприкосновения, понятийные мосты, связки… уже через неделю оправившийся Сэт в сопровождении Кили бродил по кораблю, и спрашивал, спрашивал, спрашивал. Его интересовало всё, и даже больше чем всё. От его вопросов впору было растеряться, что происходило довольно часто — например, про систему уклонения ни Скрипач, ни Ит, как выяснилось, ничего не знали. Корабль проектировал и строил Ри, а они его просто забрали с верфи — и на тебе.

— …Лихо ваш старший отец посадил вас в лужу, — заметил Саб, когда они собрались в рубке, чтобы посовещаться. — Рыжий, это выглядело, мягко говоря, нелепо. Ты ходишь на этом корабле не первый год, и не знаешь про него элементарных вещей.

— Саб, ладно тебе, — попросил Ит. — Мы уже посмотрели. Обычный стандартный импульсник, а невидимый режим работает по принципу поглощения. Слушай, вот ты пользовался на том же Node умывальником, правда? А много ты думал про то, как он устроен?

— Думал, — тут же парировал Саб. — Потому что мне приходилось его самостоятельно менять.

— И унитазы приходилось? — ехидно спросил Скрипач. — Кстати, у тебя там на корабле дуговые излучатели стояли. Не подскажешь, как они работают?

— Уел, — признал Саб. — Ладно, с этим понятно. Непонятно другое. Что вы планируете сделать с ними, когда это всё закончится?

— Понять бы еще, чем, — пробормотал Ит. — Скорее всего, сотрем память. Технически это сделать несложно, сам понимаешь. Блоки желательно прошить уже сейчас, и…

— Это низко, — вмешалась до этого момента молчавшая Эри. — Ит, зачем?

— Зачем? — переспросил Ит, поворачиваясь к ней. — Ты забыла Sod? Ты понимаешь, что с ними будет, если они начнут рассказывать о том, что помнят и узнали? Ты забыла, кем начинали считать тебя, стоило тебе только открыть рот? Эри, нет. Этот кластер памяти оставлять нельзя.

— Так может быть, и ваша память исчезает именно поэтому? — Эри прищурилась. — Может быть, кто-то решил, что вы… тоже? Вас тоже нельзя оставлять сейчас — неизменными?

Ит тяжело вздохнул и отвернулся.

* * *

Да, с памятью творилось черти что. Прошел уже месяц, они успели посмотреть две потенциальные точки для моста, и обе эти точки Эри отвергла. Не то. Решили смотреть дальше, параллельно поставили на ноги Кили — вроде бы все шло по плану. Но память… Ит теперь почти каждый вечер почти час посвящал общению с блокнотом, в который он что-то сначала торопливо записывал, а потом перечитывал, и каждый раз, когда он читал, лицо его делалось мрачным и растерянным. Один раз он показал какую-то раннюю запись Скрипачу, и потом они почти целый день ходили, как в воду опущенные — тот момент их жизни, о котором шла речь в блокноте, они забыли оба. Эри спросила тогда, что там. Ит показал страницу — на ней оказалось подробное описание драки с неким Палачом, нэгаши.

— Он меня тогда чуть на тот свет не отправил, — объяснил Ит. — А я про это не помню вообще ничего. И рыжий тоже. Эри, пойми, весь ужас в том, что я записываю только те моменты, которые помню. А теперь представь себе, сколько, наверное, их уже пропало, потому что я забыл и не успел записать.

Эри с сомнением посмотрела на тонкий блокнот, потом на Ита.

— Да, невесело, — согласился она. — Но знаешь, мне кажется, что когда мы отсюда выберемся, ваша память вернется. Правда. Понимаешь, когда я уходила с Берега, я же вспомнила…

— А тебя не смущает, что ты ушла с одного Берега на другой? — спросил тогда Ит.

Эри ничего не ответила.

* * *

— Ну, хорошо. Про память понятно. Кстати, очень интересно, — Саб оживился. — Они друг от друга не отходят, вы заметили?

— Уж скорее Кили не отходит от Сэта, — возразила Эри. — Но тут всё просто. Все-таки Сэт часть его мира, он здешний, вот они сошлись.

— Нет, — усмехнулся Саб. — Поверь, тут нечто иное. Между прочим, я посмотрел второго Псоглава — это северная ветвь, очень малочисленная, но при этом безумно интересная.

— Ветвь чистая? — спросил Скрипач.

— Да. Но Сэт имеет смешенную кровь, у него от человека треть. Фенотип практически чистый, а генетика гульнула, и весьма серьезно. Это, кстати, объясняет то, почему вы такими получились. Фенотипически в вас от человека все же больше, чем от рауф, согласен?

— Согласен, — ответил вместо Скрипача Ит. — Саб, ты не о том сейчас думаешь. Понимаю, что тебе очень интересно обсудить то, что тебе близко, но сейчас есть более важные задачи, чем форма наших с рыжим глаз, и как она получилась.

— Не думаю, — возразил Саб. — Это тоже важно.

— Даже если это важно, то явно не до такой степени, чтобы тратить на это время, — отрезал Ит. — Нам нужно пройти Питер. И пройти так, чтобы никому при этом не навредить, и себя не выдать. Смотрим дом Ри, канал, где было происшествие с Джессикой, а потом выдвигаемся дальше. Если получится, делаем это без захода в корабль. Возвращаться каждый раз — лишняя морока на следующем входе. Потому что проверить Долгое озеро здесь было не сложно из-за того, что место необитаемо, но город…

— Так Сэт нам поможет, мне кажется, — заметила Эри. — Хотите, я поговорю с ним? Ко мне он хотя бы с техническими вопросами приставать не будет.

— Чем он нам сможет помочь? — резонно поинтересовался Саб.

— Наверное, тем, что он может знать то, что не сумели узнать мы, — пожала плечами Эри.

— Лучше с ним все-таки поговорю я, — попросил Ит. — Эри, лучше все-таки я.

— Почему?

— Потому что я знаю, о чем нужно спрашивать.

* * *

— …Вот это — так называемая тесная пара. Раньше, до появления мощных телескопов, исследователи не могли это понять. С широкими парами все было относительно ясно, потому что их проще наблюдать, они вращаются по эллипсу вокруг одного центра масс, а вот с тесными двойными звездами было сложнее. Расстояния между компонентами там сравнимо с размерами самих компонентов.

— То есть они совсем близко друг от друга?

— Да. Так вот, двойные звезды — это, по сути, природные естественные лаборатории. Как бывший астрофизик могу потом рассказать подробнее. С широкими парами, повторю, проще. Наблюдательная классификация зависит от того, как мы видим эти звезды на небе. Вот это — оптическая двойная звезда. На самом деле эти две звезды находятся очень далеко друг от друга, но видим мы их как пару. А есть визуальные двойные звезды… Люся, вот эту точку можно приблизить?

Ит осторожно заглянул в лазарет — разумеется, Сэт и Кили сидели рядом у «окна в небо», и, само собой, Сэт рассказывал, а Кили слушал. Сидели они рядом, не прикасаясь, однако, друг к другу. Кажется, Сэт благоразумен до зубовного скрежета, а у Кили даже мысль о том, что можно с кем-то сблизиться, не появляется. Он не умеет о подобных вещах думать. Разучился. Но они хотя бы общаются, и, кажется, им интересно вместе. Уже неплохо.

«С такими предками мы с рыжим рискуем вообще не появиться на свет, — мрачно подумал Ит. — Правда, Сэту еще минимум два месяца проходить геронто. Может быть, позже сообразят. А Кили жалко. Он элементарных вещей не знает, не говоря уже про звезды. Но следует признать, что он в ладах с органической химией».

…Про то, что Кили даже не просто «в ладах», а прекрасно разбирается в предмете, они случайно прознали пару недель назад, еще до появления Сэта. Рыжий с Эри заспорили про то, как правильно взбивать белки для меренги — подобные кулинарные споры были для них чем-то вроде отдушины — а Кили внезапно сказал, что сперва надо взбивать медленно, и лишь потом поднимать скорость. Почему? спросил тогда Скрипач. На это «почему» Кили выдал длинный и обстоятельный рассказ про альбумин и глобулярную структуру, чем поверг Скрипача в минутный ступор. После Скрипач спросил, откуда он, Кили, про это знает. Так из учебников, пожал плечами в ответ Кили. Это же элементарно. Денатурация, разрушение структуры молекулы белка. Потом Кили, увлекшись, принялся рассказывать про ренатурацию, но его вовремя остановил Саб, заявивший, что Кили не на экзамене, и рассказывать все подробности вовсе не обязательно. Кили хотел было слегка обидеться на то, что его прервали, но потом счел, что на Саба лучше не обижаться.

— Ловко же ты косил все это время под дурака, — проворчал тогда Скрипач.

— Когда? — удивился Кили. — Я же говорил, что работал в цехе, на химии.

— На производстве пластиков, — подсказал Ит. — И ты говорил, что вам не давали читать книги, так?

— Так. Первый цех пластиков, второй литьевых полиуретанов, да, — кивнул Кили. — Техническую литературу нам не запрещали…

…Ит с полминуты постоял на пороге лазарета, слушая, потом вошел. Сэт, разумеется, тут же это услышал, и смолк на полуслове. Оба они повернулись к Иту.

— Простите, что прерываю, я ненадолго, — Ит улыбнулся. — Кажется, Сэт, нам нужна ваша помощь.

— Моя? — Сэт слегка опешил.

— Именно, — кивнул Ит. — Нам нужно попасть в город, но так, чтобы наше присутствие не было обнаружено. Больше месяца назад мы выяснили, что существует некая система слежения, которая…

— «Око», — кивнул Сэт. — Да, я в курсе.

— Вы про нее знаете? — Ит удивился.

— Знаю, — Сэт помрачнел. — Даже помню, когда она появилась. До этого в Питер ездить было значительно проще. После того, как ее ввели, мне каждый раз нужно было ходить в сельсовет, чтобы получить разрешение на выезд и на въезд. Ужасная морока, но ничего не поделаешь.

— Сэт, а как устроена эта система? — с интересом спросил Ит. — Хотя нет, я неправильно задаю вопрос. Как она устроена, мы поняли.

— И что же вы поняли?

— Система каким-то образом фиксирует численность населения в определенной области, — начал Ит. Сэт одобрительно кивнул. — А так же она фиксирует это количество в других областях. Смежных. Верно?

— Верно, — подтвердил Сэт.

— Дальше — если где-то прибыло, то где-то должна быть убыль, — продолжил Ит. — Поэтому мы делали следующее. Добавляли в нужный объект две или три единицы, и одновременно убирали эти единицы из другой области. Система на это реагировала адекватно. Мы ввели термины — объект-донор и объект-реципиент. Пока что все проходило относительно гладко.

— Я так не думаю, — покачал головой Сэт. Лицо его сделалось печальным. — Потому что… как вы себе представляете реакцию систему на изменение численности в объекте-доноре? Вы ведь не возвращали изъятые единицы на место?

— Возвращали, — возразил Ит, но уже отнюдь не так уверенно.

— Через какой срок? — Сэт нахмурился.

— Двое-трое суток.

— Скорее всего, там кого-то убили, — Сэт отвернулся. — Вполне может быть, что там происходили облавы. Я видел несколько раз, тогда «Око» только начинало работать, и к нему еще не привыкли, пытались игнорировать… Это было страшно.

— Ой, облавы — это форменный ужас, — подтвердил Кили. — У нас как-то в общежитии искали беглого, из другого города. Все вверх дном перевернули, пару стен сломали. Ногами по нам ходили, словно мы не живые, водку уперли всю. Положили нас на пол, лицом вниз, и давай шуровать. Конечно, никого они не нашли, потому что никого и не было. Но впечатления, сказать честно, не самые приятные.

— Так… — Ит задумался. — Сэт, но ведь это «Око» можно как-то обойти, верно? Мы так и не поняли, что оно собой представляет, и где находится центр этой системы. Даже «Горизонт», и тот не сумел его выделить.

— А для чего вам нужен центр? — не понял Сэт.

— Чтобы поправить исходные данные, — пожал плечами Ит.

— Может быть, проще ввести вас в систему, как родившихся где-то детей? — предположил Кили.

— Уже пробовали, не вышло, — признался Ит. — Эти объекты передвижению вообще не подлежат. Объект намертво связан с зоной, его нельзя перевести.

— Вот даже как. Не знал, — Сэт задумался.

— Сэт, что вы знаете про это чертово «Око»? — спросил Ит.

— Оно не чертово. По их мнению, оно божье, — поправил Сэт. — Не так много я знаю, к сожалению, чтобы оказаться полезным. Подозреваю, что мы сейчас впустую тратим время.

— Давайте всё же попробуем, — попросил Ит.

— Я не совсем понимаю, для чего вам вообще нужно в город, — заметил Сэт.

— В города, если быть точным. Питер, Москва. Нужно, Сэт. Очень нужно. Было бы не нужно, мы бы туда и не рвались. Питер и Москва нужны нам обязательно.

— Понятно… ладно, попробую рассказать, что знаю, — Сэт вздохнул, сел поудобнее. — Итак, система слежения «Око» была запущена чуть больше четверти века назад, когда было принято решение о практически полной остановке перемещений разумных расы рауф. Для недопущения распространения эпидемии, разумеется. По крайней мере, нам сказали именно так. Система представляет собой размытую кластерную сеть, в которой кластерами являются городские и сельские поселения…

Компоненты системы — это здоровенные, вроде бы каменные блоки, которые всегда зарыты под церквями, и тщательно охраняются. Как именно они измеряют численность населения, неизвестно, но измеряют они ее удивительно точно. В каждой такой церкви, в зоне солея, есть счетчик, он красиво оформлен, и имеет два ряда цифр. Золотые — сверху, черные — снизу. Золотые — это, разумеется, численность людей. Черные…

— Рауф, — подсказал Ит.

— Именно так. Согласно поверью, когда черные цифры пропадут со счетчиков, наступит рай на земле. Золотые цифры растут. Черные идут на убыль.

— Великолепно, — процедил Ит.

— О, да, — покивал Сэт.

— А полукровки? — Ит с интересом посмотрел на Сэта. — Как считают их?

— Как рауф, конечно, — пожал плечами Сэт. — Всё, что не человек, попадает в разряд черных цифр.

— И никакой альтернативы.

— Верно. Не знаю, какая картина наблюдается сейчас, но подозреваю, что по причине эпидемии черные цифры стремительно идут на убыль. К тому же полукровным категорически запрещено размножаться, да и выехать из мест, в которые определены, они фактически не могут.

— Про это мы знаем, — согласился Ит. — А вот про камни интересно. Откуда, кстати, вы про них узнали?

— Видел, — спокойно ответил Сэт. — Понимаете ли, я ведь… в общем, получилось так, что мои документы проходили по чистой крови. И довольно долго я мог ездить в тот же Питер практически свободно. Там строилось много церквей, и я еще тогда обратил внимание на эти предметы.

— Они выглядели именно как камни? — уточнил Ит.

— Именно как камни, — подтвердил Сэт. — Грубо обтесанные гранитные блоки. Когда красные, когда серые.

— А какой размер?

— Брусок, метра полтора в длину. Квадратное сечение, грань сантиметров пятьдесят, мне кажется.

— А как вы связали появление этих камней и контроль численности? — Ит задумался. — Это довольно сложно.

— Наоборот, это просто, — возразил Сэт. — Как только в районе появлялась церковь с камнем, в нем тут же вводился закон о запрете на въезд и выезд. Только по специальному разрешению.

— Но ведь люди имеют право перемещаться, — возразил Ит.

— Контроль и запреты распространяются только на нас, — усмехнулся Сэт. — Кайл, скажи, тебе, чтобы попасть в другой район города, нужно было разрешение?

— Нужно, — подтвердил тот. — Даже детям было нужно. Нас возили на работы, и у воспитателя или сопровождающего всегда были бумаги на каждого. А в человеческие районы вообще нельзя заходить. Тут же приезжает патруль, и… — Кили осекся. — Они очень ловко кидают эти крюки. Мне просто повезло.

— Повезло, верно, — подтвердил Ит. — Значит, патрули получают сигнал от системы о том, что граница нарушена, так?

— Думаю, что да, так, — кивнул Сэт. — Но, Ит, простите, я ведь говорил только о последствиях. Я понятия не имею, как именно эта система работает, как они следят, какой параметр измеряют, и каким образом. Я только констатирую факты.

— Это очень интересные факты. А откуда вы знаете название? Вы назвали эту систему «Око». Ведь так?

— При мне это название произнес наш директор. Он, кстати, был возмущен тем, что сотрудников рауф ограничили в поездках. Обычно он отправлял нас по своим делам, но после того, как у нас поставили это «Око», по делам пришлось ездить людям. К нам приходил священник, и они с директором знатно поругались. В результате директор остался ни с чем, а я услышал большую хвалебную оду этому самому «Оку», которое, как было сказано, призвано к тому, чтобы защищать и оберегать бесценные человеческие жизни, — Сэт тяжело вздохнул и опустил глаза. — От кого именно защищать, сказано не было. Но подразумевалось. Ит, надеюсь, я сумел вам хоть в чем-то помочь?

— Вы дали направление, в котором мы можем двигаться, — Ит улыбнулся. — Сэт, если хотите, можете принять участие… в наших изысканиях.

— Почту за честь, — Сэт встал. — Всё никак не могу привыкнуть, — он нахмурился. — Ничего не болит. А я всё жду, когда же.

— Уже никогда, — успокоил Ит. — После того, как вы пройдете геронто, вы проживете в такой же хорошей форме еще лет тридцать-сорок. Кстати, забыл вас спросить кое-что важное. В какой возраст вы бы хотели вернуться? Программа уже работает, мы следим, всё хорошо. Но на этом этапе возраст не выставляется. Через несколько дней нам понадобиться откорректировать программу, поэтому вопрос — какой возраст вам больше по душе?

— Лет тридцать-сорок, — улыбнулся Сэт. — Невероятно. Я даже не думал, что такое возможно. Как, вы сказали, это работает?

— На клеточном уровне — продление срока деления клетки и частичное исключение мутаций. И общая терапия, чтобы привести тело в порядок. Возрастные изменения, конечно, уходят не сразу, на это понадобится два-три месяца. Мышцы становятся эластичными не моментально, хрящевая ткань тоже медленно восстанавливается, кости вообще отдельная история. Но клянусь вам, Сэт, что чувствовать себя вы теперь будете хорошо. Настолько, насколько это в наших силах.

— Ит, в ваших силах столько всего, что трудно передать, — Сэт всё еще улыбался. — Вы столько всего можете! И вернуть молодость, и дать надежду, и даже показать прекрасное чистое небо с целой галактикой звезд. Спасибо вам за это.

— Было бы за что, — беззвучно произнес Ит.

* * *

Поискать разрушенную или сгоревшую церковь с камнем первой предложила Эри, но Скрипач в ответ на ее предложение справедливо заметил, что таких тут, скорее всего, не имеется.

— Так в чем проблема? — удивилась Эри. — Если нету, то можно сделать. Давайте что-нибудь сожжем. Если это и впрямь камень, температура ему не повредит.

— Ну у тебя и мысли, — покачал головой Скрипач.

— Нормальные мысли, — Эри дернула плечом. — Не понимаю, что тебе не нравится, рыжий.

— Идея мне не очень нравится, — признался Скрипач. — Ит, а тебе?

— Мне тоже, — Ит поморщился. — Эри, слушай, а Шилд на разведку сходить не сможет? Прицепим на него парочку приборов, он прогуляется… животных эта штука не фиксирует, если я правильно понимаю.

— Шилда? Отправить туда? — Эри задумалась. — Хм. Я с ним поговорю, когда проснется. Вообще, эта идея более безопасная, чем поджог.

— Тем более что один поджог у нас в анамнезе уже есть, — напомнил Скрипач. — Давайте просить кота. Он умный, должен справиться.

Первым препятствие оказалось то, что черных котов тут не держали, это запрещалось — спасибо Сэту, который вовремя про это рассказал. В результате Шилда уговорили временно перекраситься в нечто полосато-серое. Компромисс между желанием кота остаться черным и желанием людей временно поменять цвет его шубки. Датчики взяли типа «нить», объяснив Шилду, что пару-тройку этих датчиков он должен будет раскидать, когда он попадет внутрь здания.

— А кот точно справится? — с интересом спрашивал Кили. — У нас была кошка, очень умная, но никто не мог ее заставить что-то сделать.

— Я его не заставляю, а прошу, — объяснила Эри. — Это другое. К тому же Шилд не совсем обычный кот.

* * *

Модуль посадили максимально близко от точки, посредине раскатанной снежной дороги, на краю поселка. Шилд легко соскочил на землю, отряхнулся, потом присел на задние лапы, и начал озираться.

— Лучше бы ему уйти в сторонку, — проворчал Саб.

— Он сам разберется, — безмятежно ответила Эри. — Для него там точно никакой опасности нет.

— А если бы была? — с сомнением спросил Ит.

— Если бы была, он бы уже сбежал, — пожала плечами Эри.

Кот осмотрелся последний раз, потянулся, и неспешной рысью направился вдоль улицы. Освещена она была плохо, лишь у некоторых домов работали фонари, остальная же часть не освещалась вовсе.

— Тут тоже скоро всё снесут, — вздохнул Сэт. — Вон, видите? Магазин. Я туда ходил. Продавщицы говорили, что тут уже ненадолго, сломают.

— Ясно. А людей куда? — Скрипач повернулся к Сэту.

— Переселят. А рауф вышлют, — Сэт отвернулся. — Куда? Не знаю. Мне не говорили, куда меня хотят отправить. Депортируют, и всё.

— Невесело как-то звучит, — Скрипач покачал головой. — А хоть примерно можно понять, куда?

— Севернее, наверно, — Сэт задумался. — Может быть, в Карелию. Или еще дальше. Я не знаю.

Шилд бежал по темной дороге, наблюдать за его перемещениями можно было сейчас как с модуля, так и с датчиков, которые висели на самом коте. Серая темнота сейчас плыла вокруг него; дорога, заметенные снегом кусты по обочинам, черные скелеты деревьев, силуэты домов, в окнах которых по большей части не было света.

— Много народу в этой деревне? — спросил Ит.

— Тысяч пять, — Сэт задумался. — Было тысяч пять, а сейчас — не знаю. Часть уже уехала, кажется. Я не очень следил за этим, — признался он. — Ходил туда раз в неделю, магазин на отшибе, вот и… вроде бы уезжали.

— Понятно, — Ит кивнул. — А вот и церковь, смотрите.

Дорога сделала плавный поворот, и они увидели здание церкви — ажурный кованый забор, невысокие ворота, и даже подсветка.

— Это не снесут, конечно, — невесело усмехнулся Сэт.

— Никто не сомневается, — Скрипач кивнул. — Разумеется, не снесут. Эри, скажи коту, чтобы поискал, как попасть внутрь.

— Я заранее сказала. Не волнуйтесь, он найдет, — успокоила Эри. — Смотрите, как тут хорошо снег почищен! Не то, что в деревне.

— Да уж, тут кто-то постарался, — согласился Саб. — До земли расчистили, вон, даже плитку видно. Давай, киса, давай. Ищи.

Шилд сейчас медленно обходил здание. Все окна, само собой, были закрыты, но кот искал не окно, он искал вентиляционное отверстие, ведущее в подвал. Вскоре такое обнаружилось, но оно было забрано глухой решеткой — не то что кот, мышь не пролезет. Однако кота это не остановило. Он с минуту просидел рядом с продухом, словно что-то прикидывая про себя, потом запустил в решетку когистые передние лапы, и изо всех сил рванул решетку на себя. Та не удержалась в креплении, вылетела, и откатилась в снег рядом с дорожкой. Кот фыркнул, отряхнулся, пару раз копнул снег рядом с решеткой лапой, выказывая таким образом ей полнейшее презрение, затем подошел к продуху, и заглянул внутрь.

В подвале горел слабый свет, и вроде бы никого не было. Но кот не спешил. Почти три минуты ушли у него на то, чтобы решиться двинуться дальше. Сперва кот для чего-то вернулся к решетке, и вскоре стало понятно, для чего — кот основательно закидал решетку снегом. Потом он присел у отверстия, принюхался. Принялся нюхать воздух, чихнул.

— Что он делает? — спросил Ит у Эри.

— Думает, — ответила та. — Решетку спрятал, чтобы на место не поставили. Сейчас думает.

— О чем?

— Не знаю, — пожала плечами Эри. — Наверное, о том, получится ли сбежать. О, кажется, придумал.

Кот коротко мяукнул и нырнул в продух.

* * *

Темноты в здании не было, и ощущалось чье-то присутствие, пока что было непонятно, чье. Шилд двигался осторожно, перебегая из тени в тень; освещенные участки он полетал со скоростью пули, а потом надолго замирал в очередной тени, принюхиваясь и прислушиваясь.

— Он чего-то боится? — спросил Саб.

— Скорее, осторожничает, — Эри задумалась. — А может, и боится. Ему нужно как-то подняться наверх… о, вон лестница. Давай, Шилд, потихоньку. Только бы там не был двери…

Дверь наверху была, но она оказалась не запертой, просто прикрытой. С дверной ручкой Шилд справился запросто: подпрыгнул, повис на ручке, и вскоре раздался щелчок открывающегося замка. Шилд спрыгнул вниз, толкнул дверь лбом, и протиснулся в образовавшуюся щелку.

Пусто, но у всех, наблюдающих за котом, усилилось ощущение присутствия — Ит нахмурился, у Саба взгляд стал злым, а Скрипач больше не смотрел на визуал с интересом, как раньше. Его интерес сменился подозрением. Кили и Сэт, кажется, ничего не поняли, но ощутили нечто неприятное и нехорошее — поэтому стали недоуменно переглядываться. Одна Эри наблюдала за картинкой столь же безмятежно, как и раньше.

Шилд метнулся к ближайшей лавке, стоящей у стены, и спрятался под ней. По счастью, в церкви никого не было — сейчас наблюдатели видели пустое помещение, слабо подсвеченное лишь на уровне глаз; когда Шилд посмотрел наверх, стало понятно, что купол тонет во мраке.

— Кот, давай быстрее, — прошептал Скрипач. — Не задерживался бы ты там.

Шилд, кажется, был абсолютно со Скрипачом солидарен. Он вышел из-под лавки, глянул вправо-влево, и пошел вдоль стены по направлению к солею.

— Вон там, в полу выемка, которая прикрыта стеклом, — подсказал Сэт. — Кайл, ты видел такие?

«Он ни разу не назвал его «Кили», — подумал Ит. — Ни разу. Только Кайл. Надо будет спросить, почему».

— Ни разу, — покачал головой Кили. — Церковь в человеческой части города, нас даже близко туда не подпускают. Меня бы сразу убили, если бы я попробовал подойти.

— Сэт, ты видел только во время стройки? — поинтересовался Саб.

— Нет. Меня посылали сюда, я тут был четыре раза, — спокойно ответил Сэт.

— И по какому поводу? — удивился Скрипач.

— Я приглашал священника. Когда кто-то умирает, полагается это делать. Два раза умирали наши сотрудники, люди, разумеется, два — просили сходить деревенские. Последний раз, кажется, на спор — пустят меня или нет.

— И тебя пускали? — удивился Саб.

— Да, — кивнул Сэт. — Во-первых, они считают меня чистокровным. Во-вторых, я очень скромно себя вел. Им нравится, когда кто-то ведет себя скромно.

— Точнее, когда кто-то унижается, — подсказал Ит.

— Верно, совершенно верно, — согласился Сэт. — Вот он, камень. Кот как раз рядом с ним.

— Эри, попроси Шилда сбросить один датчик, — приказал Скрипач. — Ага, вот тут, в самый раз. Он может пройти дальше?

— Почему нет? — Эри удивилась. — Шилд, пройдись немножко…

Кот последний раз глянул на камень, потом вскочил на невысокую подставку рядом с ним. Ага, это, видимо, те самые цифры. Золотистая строчка много длиннее черной. Впрочем, не удивительно.

— Что бы тут еще посмотреть, — пробормотал Скрипач. — Коша, а покажи-ка нам стены. Эри, попроси его пройтись вдоль стены. Ит, это ты у нас по Сонму специалист. Что про иконы скажешь?

— Пока ничего не скажу, потом, — Ит смотрел сейчас на то, что транслировали передатчики. — Кажется, всё по стандарту. Хотя нет. Что-то не так.

— Что именно? — нахмурился Саб.

— Подожди, — попросил Ит. — Не пойму. Ребята, я потом пересмотрю. Мне надо подумать.

— О, анализ пошел, — обрадовался Скрипач. Визуал разделился на три. Первый демонстрировал то, что видел кот, второй то, снимал оброненный им датчик, а по третьему побежали строчки снимаемых данных. — Так, и чего у нас тут? Блин, Ит, гляди!!! Биологичка! Вот почему корабль ничего не видел. Это не экран, тут не было и нет никаких экранов. Люсе просто нечего было видеть! Они и не думали ничего экранировать.

— Вы о чем? — не понял Сэт.

— Мы сканировали не один десяток церквей, и ничего не находили. В две или три мы даже зашли, причем в личинах… знаю, знаю, что это была ошибка, теперь-то поздно уже. Так вот, мы ничего не нашли. А то, что нашлось сейчас… — Ит покачал головой. — Мы не искали такого. Точнее, мы даже не думали в этом направлении. Искали техногенику. А тут…

— И что же тут? — с интересом спросил Сэт.

— Бактериальные и вирусные отпечатки, — Ит покачал головой. — Вот тебе и «Око». А ведь логично, черт возьми.

— Почему логично? — не понял Сэт. — И что именно?

— Холод, — ответил Ит. — Понимаете? У вас тут очень холодно. И объекты отлично видно. Как на ладони. Бактериальный отпечаток у каждого живого существа индивидуален, а вирусы… смею предположить, что вирусы производит сама система, с их помощью она и считывает информацию. Это могут быть даже не вирусы, а прионы. Интересно.

— Пф, — Саб скривился. — Тоже мне, открытие. Да такие системы где только не существуют, и ничего в них интересного или нового нет. Принципы работы разные, маркеры — одинаковые. Хорошо, что догадались кота послать.

— Если ты такой умный, то почему раньше про это не подумал? — ехидно поинтересовался Скрипач. — Чего до сих пор молчал?

— Ну… я вообще-то не лучше вас, — признался Саб. — И тоже думал больше про техногенику, потому что мы до сих пор видели исключительно техногенику.

— Мы видели то, что ожидали увидеть, — негромко произнес Ит. — И оно действительно есть. Только оно не одно. Мы ошибались. Все ошибались.

— И что теперь будет? — спросил Кили.

— Будем как-то исправлять ошибки, — пожал плечами Ит.

— Там кто-то есть, — в голосе Эри появился интерес. — Эй, ребята, там кто-то пришел, вы заметили?

— Что?.. — Скрипач за это время развернул уже несколько визуалов с данными, и теперь изучал их. — Кто пришел?

— В церкви кто-то есть, — рассердилась Эри. — Послушать и посмотреть не хотите?

* * *

Кот выбрал на редкость удачную точку для наблюдения — как только послышались шаги входящих, он молнией взлетел по богато украшенному окладу какой-то иконы, и затаился в тени, на фоне почти неразличимой в темноте занавеси. Занавесь эта, видимо, предназначалась для того, чтобы время от времени прикрывали икону. Сейчас она, сдвинутая в сторону, покоилась в специально металлическом зажиме — и серо-черного кота на ее фоне, да еще и в сумраке, не сумел бы разглядеть при всем желании вообще никто. А вот у кота обзор получился просто прекрасный: с высоты двух с половиной метров он отлично видел всё.

— …вроде на поезде. Как они взбесились, когда звездочет этот сжегся! Вот же собака горбатая… и чего они его не придушили сразу…

— Главное, что все уже, мы забираем. Там же внизу знаешь чего?

— И чего там?

— Божьи камни!

— Да что вы?

— А что я? Срыли уже эту их высерваторию, — говоривший хихикнул. — А под ней гранитины, длинной как рельсы, шириной метра по два. Пока шесть штук откопали, но говорят, больше будет.

— Вот бы посмотреть…

— Как святить пойдут, и мы пойдем. Посмотрим. Да и потом насмотримся, они в пол церкви уйдут, видно будет.

Говоривших было видно, как на ладони. Один из них, ростом поменьше, который спрашивал, одетый в простую черную рясу, оказался молодым, едва за двадцать; в руках он держал черный кожаный портфель, украшенный массивной серебряной пряжкой. Второй, дородный, толстый, был одет богаче, имел окладистую рыжую бороду, а на лице его поблескивали очки. Старший в этой паре явно руководил.

— Ну, давай, вынимай, — приказал старший. — Время подходит.

— Ага, сейчас, — младший присел на корточки, расстегнул портфель. Из портфеля на свет появилась объемиста папка и ручка. Кажется, золотая. — Сегодня Родительница говорить будет?

— Сам ты Родительница, — проворчал старший. — Она в числе не говорит. К старцам нам сегодня. Федор Кротчайший и Ферофонт. Восемнадцатое же. Олух.

— Прощения прошу, забыл про число, — принялся оправдываться молодой. — День суматошны, баня, опять же…

— Вот всё вам баня, — проворчал старший. — Грехов не смоешь. Раз в месяц сходил, и ладно. А вам нет, раз в неделю подавай. Выбить бы дурь эту из вас. Распустились.

— Ну так бабы ж не дают когда грязный.

— Бабы ему не дают! Опыта у тебя нет, — покровительственно усмехнулся старший. — Тут главное не баня эта твоя, а взгляд! Она должна понимать, кто ты. Ну, ты-то, правда, пока еще никто совсем, но всё равно. Взгляд тренируй. Как тебя учили? Какой взгляд должен быть?

— Грозный и величественный.

— Вот! А ты как цуцик смотришь, раболепно. Ты слуга господень, а она — раба. Кто главнее?

— Ну, слуга.

— Именно! Вот встань перед зеркалом, и тренируйся, чтоб правильно смотреть. От твоего взгляда птица на лету падать должна, ну и баба тоже, хе-хе, — старший поправил очки. — Всё, пошли. Ручка-то пишет?

— Пишет, пишет, проверил.

— Вот и правильно.

Говорившие отошли чуть в сторону, и встали перед какой-то иконой, рассмотреть которую не представлялось возможным — она располагалась в темной, неосвещенной нише на противоположной стене. Старший встал перед ней, молодой — на шаг позади. Он раскрыл папку, приладил чистый лист бумаги в зажим, и приготовился что-то писать.

— Повеления от восемнадцатого числа февраля месяца две тысячи восемьсот тридцать второго года, — нараспев произнес старший. Голос его сделался басовитым, хотя до этого он говорил обычным баритоном. — Наипервейше — запретить производить конфеты детские в форме сосулек, огурцов, пальчиков, и прочих предметов длинной формы, дабы не приучать детей с малых лет к разврату. Имеющиеся в магазинах и лавках такие конфеты — изъять и уничтожить…

— Классно! — по-детски воскликнул молодой. — Вот поедим…

— Вторейшее — книги детские, в коих содержатся упоминания нечистых, изъять и сжечь…

— Ну, одно и то же, — разочаровано протянул молодой. — Сколько лет уже изымаем.

— Вот когда последнюю изымут, тогда и не будет веления, — нормальным голосом ответил старший, и снова заговорил нараспев. — Без числа веление. Ускорить выезд в новые места обитания нечистых, чистокровных и смешанных, максимально. Кои противятся выезжать — дозволяется побивать и сжигать…

— Ну, наконец-то, — облегченно вздохнул молодой. — А то сколько ж терпеть-то.

— Семьям, имеющим приживал из нечистых, повелевается отправить их по приютам, и взять приживал родной крови из одиноких бездетных женщин, постаревших одиноких мужчин, слабых умом граждан. Проповедь следует прочесть о защите и покровительстве ближним, и неприемлемости поддержки чужих. Бездетных женщин, пошедших приживалами, дозволяется не побивать, если будут носить знаки послушания, как то: синий жилет, синий платок, и белые нашивки на обоих рукавах. Место их пребывания будет определять староста или работники РДИЦ.

— Вот это круто, — молодой, кажется, удивился. — Раньше такого не было.

— Заткнись, — прошипел старший. — Без числа веление особой важности. Женщинам предписывается рожать по три ребенка, кто своевольничает и не желает, следует обязательным порядком побивать; кто не своевольно противится выходу замуж, следует обязательным порядком побивать; кто ведет крамольные разговоры, следует обязательным порядком побивать; кто ропщет, и говорит, что тяжело с тремя, следует обязательным порядком побивать; кто не может беременность выносить, высылаются сроком в год, если не хотят идти в услужение приживалами. Места высылки обозначаются для каждого города или села отдельно. Проповедь следует прочесть о плодородии, плодовитости, целомудрии, и готовности следовать божьей воле. Суть проповеди: главное предназначение женщины — рожать.

— Сладко, — причмокнул губами молодой. — Ах вы мои рогаточки…

— Ну, рогаточек теперь на всех хватит, по три ребенка-то, — хмыкнул старший. — Мужья на работах, а эти по домам. Чего-то много сегодня пишут… Без числа веление. Ускорить строительство городских домов, про дома говорить молодым хвалебное. В лучшем доме сделать квартиру красиво, с люльками для младенцев, богато обставить, и водить молодых смотреть.

— Опять одно и то же, — недовольно пробормотал младший. — Водим уже, смотрят. Чего повторять-то?

— Не твоего ума дело, надо, вот и повторяется, — огрызнулся старший. — Ты пиши давай, там еще два веления.

— Так я записал уже.

— Вот следующее пиши!.. Без числа веление особой важности. Кто из нечистых перемещается из города в город, или из села в село, брать слюну и кровь, и хранить в РДИЦ, в медицинском хранилище. Исключений не делать. Без числа веление особой важности. Следить прорастания грибниц на головах нечистых особо тщательно в областях третьего круга. Прорастаниям не препятствовать, позволять грибницам открываться…

— Ничего себе!!! — молодой от неожиданности уронил ручку, но тут же поднял ее.

— Заткнись, урод! Так… открываться, — продолжал читать старший. — Как кто прорастет, звать туда нечистых, чтобы смотрели, якобы в назидание. Детей нечистых ставить в первый ряд, чтобы ждали. Если есть мать ребенка нечистого, ставить в первый ряд, чтобы другие смотрели на неё. После побивать её до смерти.

— Круто! Жалко только, что всех увезут, — проговорил молодой. — Я бы посмотрел.

— Насмотришься еще, сразу всех не уволокут, — отмахнулся старший. — Уф… последнее идет, кажется. Без числа веление. Сократить нечистым мясное пособие на восьмую часть. Неиспользованное мясное пособие пустить в корм свиньям и иным мясоедным животным. Так… всё, вроде. Ну точно, всё. Записал?

— Записал, записал, взглянуть не желаете? — молодой протянул старшему папку.

— Потом посмотрю, — старший зевнул. — Утомительное дело это, читать, — заметил он. — Прямо на сон пробивает. Ты вот чего, перепиши набело, а утром мне принесешь. Утром проверю. Мочи нет сейчас каракули твои разбирать.

— Хорошо, сделаю, — кивнул молодой. — К восьми нести?

— К восьми, — подтвердил старший, и снова зевнул. — Ладно, собирай давай свои писульки, и пошли. Полночь уже, небось.

* * *

Спать никто не пошел. Сначала ждали Шилда, на что ушел почти час, потом общими усилиями смывали с кота камуфляжную окраску; потом сели обсуждать увиденное и увиденное. И то, и другое не порадовало — на Скрипаче лица не было, Саб злился, Ит чувствовал себя гаже некуда, и даже Эри, кажется, утратила свою безмятежность. Сэт и Кили держались в стороне, и тоже выглядели не лучшим образом — было видно, что они расстроены и подавлены. Кили то и дело оглядывался, словно оба служителя могли оказаться здесь, в корабле, а Сэт стал мрачен и немногословен.

— Итак, что получается, — Саб, первым взявший себя в руки, сидел во главе стола, и тяжелым взглядом обозревал притихшую компанию. — Версия с биологией полностью подтверждается. Камни мне знакомы.

— И что это за камни? Почему ты молчал раньше? — упрекнул Ит.

— Мне нужно было убедиться. Камни — стандартные видовые счетчики, — на секунду Саб запнулся. — Их делали и использовали зивы. Ну, по большей части.

— Для чего они их использовали? — спросил Ит.

— Для подсчета численности колоний биоморфов, — пояснил Саб. — Но перенастроить можно под любой вид, как ты понимаешь.

— Как работают эти счетчики, и как можно обмануть систему? — Скрипач прищурился. — И, Саб. У меня к тебе будет большая просьба. Давай ты больше не будешь молчать?

— А давай ты не будешь больше отправлять меня на помощь твоим… — Саб кашлянул. — В общем, ты не будешь отправлять меня на помощь кому бы то ни было без моего согласия, и говорить мне, что делать, и как общаться.

— Вы про меня? — догадался Сэт. — Ну я так и знал…

— Всё! — Ит треснул по столу кулаком. — Саб, ты что мне тогда говорил? Напомнить? Сегодня ты говоришь одно, завтра ты говоришь другое. Определись уже!

— Извини, — Саб опустил голову. — И ты, Сэт, извини. Это я неправду со зла сказал, признаюсь.

— Со зла — верю. Неправду — как-то не очень верю, — признался Сэт.

— Я бы так и так тебя вытащил, просто церемонии бы разводить не стал, — сообщил Саб. — Кинул бы на плечо, и привет. Не люблю эти долгие разговоры. Но рыжий настоял, чтобы я с тобой… пообщался. Не знаю, зачем ему это.

— Потому что ты не знаешь, что означает слово «вежливость», — проворчал Скрипач. — Посмотри потом в словаре, пригодится. Ладно, проехали. Значит, выходит дело, вот такая биологичка. Саб, ты знаешь подробности её работы?

— Знаю, — Саб встал. — Корабль, визуал мне сюда, и побольше.

Внизу визуала появилась темная полоска, из которой потянулись вверх несколько ростков.

— Смотрите, — Саб ткнул пальцем в ростки. — Это пять генетических линий, составляющих колонию. Все особи в колонии являются потомками этих пяти линий, мало того, все они несут в себе ген-маркер, указывающий на принадлежность к этой колонии. Таким способом зивы не допускали смешений в колониях, и могли в любой момент отыскать любую нужную особь…

— В том числе и по микробному отпечатку, видимо? — уточнил Ит.

— Видимо, я не настолько сильно вникал в это, — признался Саб. — Да, вероятно, именно так. Далее — каждую особь можно проследить до исходной точки её появления.

— На сколько поколений? — с интересом спросил Скрипач.

— На сколько потребуется, — Саб задумался. — Например, жизненный цикл пикси был что-то около двадцати лет. Я знал колонии, которым было как минимум по две тысячи лет. И зивы запросто их отслеживали и контролировали.

Отростки на схеме продолжали множиться и ветвиться, они медленно, но неуклонно заполняли сейчас бело поле визуала.

— Значит, только подмена? — Ит с интересом смотрел на схему. — Мы не сумеем самостоятельно встроиться в эту систему. Можем только заменить кого-то умирающего или уже умершего, так? Иначе система довольно быстро сообразит, что в неё попал чужак.

— Да, — снова кивнул Саб. — Я не вижу другого варианта.

— Вы собираетесь… притвориться кем-то, кто живет у нас? — уточнил Сэт. — Но для чего это вам?

— Нам нужно провести некоторое время на планете, чтобы потом уйти дальше, — ответил Ит чистую правду. — Кстати, Сэт, вы не хотели бы составить нам компанию?

— Но я, видимо, там признан мертвым, я же сгорел, — напомнил Сэт.

— А меня поймали крюком, — напомнил Кили.

— Вы — это будете уже не вы, — пояснил Ит. — Пока что неважно, техническую сторону обговорим позже. Так вы согласны, или хотите остаться в корабле?

Сэт и Кили переглянулись.

— Мы лучше с вами, — решил Сэт. — Тем более что мы можем оказаться полезными…

— Подождите все, — попросил Скрипач. — Один важный момент. Если мы организуем такой десант, то нам придется оставаться на планете до завершения цикла и постройки моста. Потому что второй раз обмануть систему будет невозможно.

— Почему? — удивился Ит.

— А потому, дорогой мой, что она самообучаемая, и второй раз такой номер у нас не пройдет, — пояснил Скрипач. — Если мы внезапно уйдем, система раскроет обман, и совсем не факт, что даже хорошая инсценировка сумеет помочь. На инсценировку может и не быть времени, кстати.

— Не городи чушь, — поморщился Саб. — Почему это мы не сумеем? Ты можешь говорить конкретнее?

— Могу, — Скрипач тяжело вздохнул. — Если бы мы работали вдвоем с Итом, дело было бы на порядок проще. А теперь посчитай, сколько нас. Как ты думаешь, система совсем идиотка, и не заподозрит ничего необычного во внезапно воскресших особях, которые были при смерти, и объединению их потом в весьма немаленькую компанию? Нам так и так придется сходиться вместе, не надо мне говорить, что можно идти маленькими группками. Ну и…

— Согласен, — кивнул Ит. — У нас одна попытка.

— Вы всё время говорите про систему, но ведь это не совсем система, — вдруг произнес Сэт.

— А что же это? — повернулся к нему Саб.

— Бог, — Сэт пожал плечами. — А если это действительно тот бог, каким его себе представляют… такие же, каких мы видели сегодня… то попытка у нас и впрямь одна.

— Почему? — нахмурилась Эри.

— Потому что эта тварь не знает жалости и не ведает пощады, — развел руками Сэт. — Я понял почти всё, о чем вы говорили. Да, у нас одна попытка. Попадись мы, он точно не оставит нас в живых.

— У нас есть корабль, — напомнил Саб.

— А какой от него будет толк, если мы не сумеем до него добраться? — возразил Сэт. — Они считают это всё — богом. Всемогущим, замечу, богом. А если бог всемогущ, то он запросто дотянется не только до корабля…

Глава 7

7. Внедрение

— Ну как? Ничего же страшного, верно?

— Ох, Ит, да знаю я… умом знаю, но как только «водолазов» вижу, сразу сердце падает, — Кили передернуло. — А ведь я тогда почти не почувствовал, когда они этим крюком… ничего не помню. Но всё равно.

— Не бойся, — в который уже раз попросил Ит. — Ты хорошо справился, а теперь мы вместе, и в обиду тебя не дадим.

Кили печально вздохнул.

— Ты говоришь, словно я маленький ребенок, — горько ответил он. — Зачем ты меня успокаиваешь?

— Сам не знаю, — признался Ит. — Наверное, потому что мне хочется, чтобы тебе было лучше. Чтобы ты не боялся.

— Я не боюсь, — покачал головой Кили. — Это не страх.

— А что же тогда?

— Что-то другое, — Кили задумался. — Что-то, что въелось в меня, как грязь, и всё никак не получается избавиться.

— Рефлекс, — подсказал Ит. — Ты рефлекторно их боишься. Я не спрашивал раньше, но… тебя били вот такие же?

Кили усмехнулся. Поправил шапку, поплотнее запахнул шарф.

— Били, — он вздохнул. — Да всех били, разве только меня? У них работа такая. Всех бить.

— Это понятно. Но…

— Я справлюсь, — решительно сказал Кили. — Не бойся, правда, справлюсь. Ит, я тебя очень прошу, не говори Сэту, ладно?

— О том, что ты боишься?

— Да. Мне не хочется, чтобы он знал. И чтобы он видел меня… ну, вот таким.

Ит посмотрел на Кили с интересом.

— Хорошо, — согласно кивнул он. — Не буду.

Сейчас они шли по пустынной вечерней улице, догоняя остальных — в десять вечера им следовало оказаться в определенном месте, а именно в транзитной гостинице «Пальмира», расположенной на окраине города. В этой гостинице разрешалось селиться и чистокровным рауф, и полукровкам, и людям — своеобразный перевалочный пункт, не более. Когда изучали тему, нашли в Питере шесть таких гостиниц.

Значит, рауф все-таки ездили.

Точнее, их возили.

Состав группы для местных выглядел следующим образом. Эри, женщина, везла для каких-то нужд с собой трех полукровок и двух чистокровных рауф, по сути, она являлась их хозяйкой. Официально рабство, конечно, не существовало, но назвать подобные модели как-то иначе было физически невозможно. Они сейчас были — рабы. Все их документы находились у Эри, деньги находились у Эри, а еще Эри почти неделю училась себя подобающе вести, потому что не получилось у нее с первого раза правильно изобразить хамоватую наглость, которая была присуща таким хозяевам или хозяйкам.

А еще у Эри имелся контактный щуп и набор аккумуляторов. Потому что считалось, что полукровкам надо почаще указывать на их место. Желательно — применяя при этом либо физическую силу, либо электричество, если силы недостаточно.

* * *

— …Это ужасно, — говорила Эри, когда они готовились к экспедиции. — Я не могу так! Рыжий, я ведь даже казакам эти отпор дать не могла, разве что водой полить! Это же бесчеловечно, это отвратительно — кого-то бить, причем ни за что!

— Ты не будешь никого бить, — обещал Скрипач. — Это же не настоящий щуп. Искры будут, шум будет, но мы тоже, знаешь ли, не фанаты получать сто десять вольт.

— Да всё я понимаю, но… — Эри чуть не плакала. — Бить же мне вас все равно придется, так?

— Будешь изображать. Эри, ты единственный человек в нашей компании, поэтому придется, — Саб говорил твердо, он очень старался быть максимально спокойным. — Если ты думаешь, что мне доставляет хоть каплю удовольствия сама мысль о том, что мне придется отыгрывать роль раба…

Да уж, Саб в роли раба — это получалось нечто, из ряда вон выходящее. С ним пришлось труднее всего: потому что уж кто-кто, а Саб на раба ну никак не тянул. Горделивая осанка, всегда высоко поднятая голова, надменность во взгляде, командирские замашки, речь… когда-то Саб был агентом, но Земля Node из него агента вытравила почти что подчистую, и вживался в новую роль он плохо, очень плохо. Каждое действие, каждое слово, каждая поза — его раздражало и злило буквально всё. Он изо всех сил старался сдерживаться, но получалось неважно, и Скрипач как-то признался потихоньку Иту, что проколоться он боится не на Эри, а на Сабе.

— Стукнет ему что-нибудь в голову, и пиши, пропало, — с тревогой говорил Скрипач. — Он же ненормальный! Это он тут комфортно себя чувствует, но при длительной работе…

— Настучим по голове заранее, а что делать? Рыжий, у нас другого выхода всё равно нет, — Ит и сам чувствовал возрастающую тревогу. — Будем постоянно контролировать.

— Настучим, контролировать, — кривился Скрипач. — Если он пойдет в разнос, как тогда, в доме, он сам кому хочешь настучит.

— Не думаю, что он на такое решится, — с надеждой отвечал Ит. — Ненормальный-то он ненормальный, но ведь не сумасшедший.

…С Шилдом тоже выходило неважно, потому что котов тут было принято перевозить в клетках, а в клетку Шилд не зашел бы ни под каким видом. С огромным трудом нашли компромисс: кота кое-как уговорили носить легкую шлейку, не стесняющую движений. Разумеется, шлейка кота не вдохновляла. Разумеется, он оказался крайне недоволен происходящим. А еще его снова пришлось перекрасить, и это раздражало кота похуже, чем шлейка. Впрочем, Эри через пару дней удалось его убедить, что в серо-дымчатом цвете ему ничуть не хуже, чем в черном, и Шилд слегка успокоился.

— Они тут, оказывается, топят черных котят, — Эри, тоже принимавшая участие в поиске информации, выглядела расстроенной и подавленной. — Просто за то, что черные. Даже если есть маленькое белое пятнышко, все равно топят.

— Что-то связанное с дьяволом, наверное? — предположил Скрипач.

— Не «наверное», а точно. Это повеление такое было, в незапамятные времена, — подсказал тогда Сэт. — Ужасно жалко. А мне всегда так хотелось кота или кошку, — тихо добавил он после полуминутного молчания. — И собаку. Я даже представлял себе, как сижу у себя за столом, читаю, а в ногах спит собака, большая, рыжая, и на коленях спит кошка. Сентиментально и глупо, наверное. Но мне почему-то очень нравилась эта картинка.

— Не сентиментально и не глупо, — ответил тогда Ит. — Хорошее желание. У нас были коты и кошки, Сэт. Это здорово.

— Ласковые?

— Ну а как же, — Ит улыбнулся. — Еще какие.

Сэт за последнее время сильно изменился в лучшую сторону — геронто уже вовсю работало, а внешние изменения происходят обычно быстрее всего. Выглядел он сейчас лет на пятьдесят, а то и меньше, волосы уже начали темнеть (Ит и Скрипач воспользовались одной старенькой, но хорошей разработкой, которую вывезли в незапамятные времена еще с Окиста), спина выпрямилась, морщин существенно поубавилось. Звездочет, как полушутя полусерьезно называл себя Сэт, постепенно молодел, и в нем начали проглядывать черты, которые Скрипач один раз рискнул назвать «семейными».

— Ит, ты на него чертовски похож. Вы даже голову одинаково поворачиваете и глаза одинаково щурите, — говорил Скрипач. — А руки? У тебя его руки.

— А у тебя как будто не его.

— И у меня его, особенно косточка на запястье.

— Зато лицами мы больше в Кили, как мне кажется. Но не дотянули, он интереснее. Рискну предположить, что волосами я как раз в Сэта. А вот жесты… я присмотрюсь, — пообещал он. — Нужно отследить.

— Постарайся, чтобы он не замечал, — просил Скрипач. — Вдруг что-то поймет?

— Даже если поймет… мы все равно сотрем ему память, — Ит, кажется, и сам был не рад принятому решению. — Но я попробую сделать так, чтобы он не понял. Хорошо.

…Работы перед выходом хватило с лихвой всем, даже Кили, который сперва отнекивался и говорил, что не справится, но позже втянулся, и в процессе выяснилось, что у него, оказывается, склонность к анализу. Природная робость и забитость сейчас отступили на второй план, и постепенно, в процессе работы, из-под маски услужливого, зашуганного, бесправного полукровки стал появляться настоящий Кили. Точнее, Кайл Сатледж. Такой, каким бы он стал, не попади в жернова геноцида его расы.

И про эпидемию, надо сказать, первым заговорил именно Кили.

— …Надо как-то подстраховаться от грибка, — напомнил он на четвертый день подготовки. — Город большой. А потом мы в Москву поедем, она еще больше, и еще южнее. Вдруг подцепим?

— Не думаю, что подцепим, — успокоил Скрипач. — Мы пойдем в универсальной биологической защите, так что можно не бояться. Но меня волнует другой момент…

— С которым мы не разберемся, пока не добудем хотя бы один образец, — закончил за него Саб. — То, что это искусственная дрянь, не вызывает никаких сомнений. Но я пока что не понимаю, как это сделано.

— Ага, а так же кем это сделано, зачем это сделано, и когда это сделано, — тут же поддел Скрипач.

— Кем — догадаться несложно… — начал Саб, но Скрипач его перебил:

— Ну и кем? — с издевкой спросил он. — Даже «Горизонт» не понял, куда идут отчеты, и где даже не центр, хотя бы узловые точки этой системы. Да и про «зачем» у меня масса вопросов.

— А у меня вопросов нет, — отрезал Саб. — Им нужно уничтожить нашу расу. Для этого и сделано.

— Нашу расу гораздо проще было бы вырезать при таких раскладах, — засмеялся Скрипач. — Опять не сходится, Саб. И потом, ты сказал «им». Так «им» или «ему»?

— Хватит придираться к словам! — рявкнул Саб. — Не понимаю, к чему ты клонишь?

— Он клонит к тому, что нашу расу не просто уничтожают, ее дискредитируют. Причем на уровне нескольких поколений, — спокойно заметил Ит. — Убить было бы слишком просто. А вот создать ряд стереотипов, подсознательных страхов, фобий; облить грязью, причем так, чтобы это навсегда закрепилось в сознании у целого вида — гораздо более сложная задача. Мы видим, как создаются паттерны, Саб. Это гораздо глубже, чем убийство.

— То есть это заговор, — Саб задумался. — Хм. Не слишком ли много хлопот, вам не кажется?

— Кажется, — согласился Ит. — Именно это больше всего и настораживает.

…Эри день за днем тренировалась, чтобы получше вжиться в роль капризной и наглой хозяйки — но лишь на шестой день у нее худо-бедно стало что-то получаться. Кричать на мужчин она стеснялась, и даже если пробовала это делать, естественности в действиях так и не появилось. Ит, подумав, предложил другую тактику — попробовать наоборот понижать голос, и говорить «со льдом». Это вышло гораздо лучше, за удачный экспромт уцепились, потянули — и, в конце концов, создали все-таки образ, который назвали «тихая стерва с котиком». Котика Эри, конечно, водила на поводке, либо же он сидел у нее на плече — хороший штрих, удачная деталь.

— Самое плохое не это, — сердилась Эри. — Самое плохое юбки в пол, платки, и румяна. Румяна, ужас какой! Я — и румяна.

— А названия какие у местных румян, — ржал Скрипач. — «Свеколочка», «морковочка», «сёмушка», «клубничинка», «малиночка», «розанчик»… Нет, народ, это издевательство какое-то и над Русским Сонмом, и над русским языком, и над психикой. Ит, ты можешь себе представить себе Берту — и «свеколочку»?

— Да мы были бы убиты этой «свеколочкой» через две минуты после предложения намазать эту дрянь на лицо, — содрогнулся Ит. — А «сёмушкой» нам бы дали леща, не иначе.

— Ага. Но у нас нет другого выхода. Поэтому… Эри, что предпочтешь? Предлагаю «малиночку» или «розанчик». Они хотя бы не такие ядреные, как всё остальное, — подвел неутешительный итог Скрипач.

* * *

План по внедрению получился сложным, но, к сожалению, он был единственным вариантом, при котором систему получалось обмануть надолго и качественно.

Ключом плана решено было сделать смерть, точнее — реакцию системы на смерть. Биологический отпечаток после смерти носителя не исчезал сразу, он затухал постепенно, примерно в течение суток. При болезнях носителей он тоже менялся, но потом восстанавливался.

На планете — умирали. Причем далеко не всегда в пожилом возрасте.

Возник вопрос — можно ли выдать затухание отпечатка за болезнь вместо смерти, и потом восстановить его до исходного? Оказалось, можно. Если бы не «Горизонт», они бы провозились недели две, не меньше, но с помощью корабля удалось завершить анализ за трое суток.

Это был обнадеживающий вывод, на основе которого и сделали план.

Теперь команде предстояло отыскать шесть подходящих смертей, «оживить» носителей, и свести их воедино в нужной точке. Причем свести «чисто», с фиксацией во всех базах, с настоящими, не поддельными документами, с «историей».

И это удалось. Причем в рекордно короткий срок.

…Эри превратилась в Ирину Андревну, тридцатипятилетнюю женщину, полезшую купаться в прорубь на праздник, заболевшую пневмонией, и благополучно скончавшуюся двенадцать часов назад. Пока с настоящей Ириной Андревной возилось безутешное семейство и пара священников, поддельная, которой внезапно стало лучше, села в поезд, имея необходимые бумаги, и отправилась в Петербург.

…Сабу и Сэту даже имена менять не пришлось — оба носителя, места которых они заняли в системе, имели лишь семизначные номера, они являлись имуществом железнодорожной компании «Транзит», и сутки назад, изрядно напившись, попали под поезд. Пока настоящих носителей собирали на путях в мешки, матерясь, их бывшие коллеги, поддельные носители были проданы «Транзитом» Ирине Андревне, и отправлены проходящим товарняком в Петербург.

…Кили пришлось временно превратиться в Колю, приживалу-полкровку, который полез на крышу дома, в котором квартировал, чтобы счистить снег, и сорвался. Пока настоящий носитель со сломанной шеей угасал в местном приюте, Колю перекупила уже у системы всё та же Ирина Андревна, и приказным порядком велела доставить его в Петербург, благо, что до Петербурга было полтора часа езды.

…Скрипач тоже обошелся без имени — его носитель находился в собственности сразу у двух владельцев, первым из которых был комбинат по производству макарон, а вторым компания по уборке территорий, которая сдавала полукровных в наём. Носителя убили в драке, которые в общежитиях не редкость, и пока его бывшие начальники лаялись, кто будет утилизировать тело, Скрипач с документами о его продаже Ирине Андревне уже ехал в Питер.

…Иту достался, по общему мнению, самый спорный вариант — его носитель был выявленным зараженным; он не умер, а находился в карантине. По словам Сэта и Кили из карантина живым все равно никто и никогда не выходил, поэтому риск сводился к минимуму, но все равно другого варианта не было. Носитель остался в камере, под замком. А Ит с его документами и справкой о продаже уже ехал в Петербург на встречу со своей новой хозяйкой, Ириной Андревной.

* * *

— И куда ж тебе их столько, уважаемая?

— Дочери в подарок везу, — неприязненно скривила губы Эри. — Дочь у меня замуж выходит.

— Так лучше б деньгами, — мужчина, сидящий за регистрационной стойкой, хмыкнул. — Их же все равно в Москву-то нельзя. Только транзитом.

— Да я знаю, — отмахнулась Эри. — Не в саму же Москву. Чего мы в грязи забыли? Дом у ней, у дочери, за Москвой. Два этажа, кирпич. Работы много. Чего-то ты, уважаемый, всё спрашиваешь. Завидно, поди?

— Попридержи язык, женщина, — мужчина посуровел. — Положено, вот и спрашиваю.

Ит украдкой разглядывал сейчас говорившего. Классический вариант, тут такие через одного, если не каждый. Дородный, ожиревший; лицо круглое, как блин; борода с сильной сединой, клочкастая, нечистая. Одежда более чем неплохая, добротная, с явной отсылкой к военной форме — куртка с нашивками, сильно напоминающими шевроны, украшенная золотистыми пуговицами, круглая шапочка с отстрочкой кантом, из-под которой высовываются сальные волосы; штаны заправлены в высокие сапоги, причем на сапогах еще и металлические набойки.

— Обожди тут, пойду, посмотрю, где свободно, — мужчина встал. — Этим скажи, чтобы отошли. Чего пялятся…

Он пошел куда-то прочь по темному узкому коридору, Эри осталась стоять у стойки. Ит подошел к ней.

— Казак, — прошептала Эри. — Ну вылитый. Точно такие меня тогда… из квартиры…

— Если он что-то тебе сделает, я сломаю ему шею, — беззвучно произнес Ит. — Клянусь.

— Он не сделает, — шепнула в ответ Эри. — Просто гадостно.

— Верю, — кивнул Ит. — Но всё равно.

В коридоре послышалась какая-то возня, затем — приближающиеся шаги. Мужчина возвращался. Ит быстро отошел в сторону и встал рядом с Сэтом.

— Опусти голову, — шепнул тот. — Они не любят, когда на них смотрят.

— Знаю.

— Я не тебе, я Сабу.

— Так. Ты… эта… Ирина Андревна, да? Тебе в женскую, в самый конец коридора, я там открыл уже, ключ в двери. Этих в общую хотел, но там места нет. Поэтому придется мужиков в малую мужскую, а пидаров в кладовке запрем. Не передерутся?

— Я им передерусь, — процедила Эри. — Шкуры живьем спущу.

— Вот это правильно, — похвалил мужчина. — Когда съезжать будешь?

— Послезавтра, — Эри повернулась к Сабу и Сэту. — А ну давайте вещи мои несите… куда нести?

— В самый конец, там дверь открытая, — мужчина брезгливо скривился. — И не противно тебе, что они таскают?

— Не самой же тяжести ворочать, — пожала плечами Эри. — Сумки-то закрытые.

— Ты им вместе быть не давай, — начал поучать мужчина. — Они ж, только отвернись, сразу…

— Не учи, не маленькая я, — с презрением ответила Эри. — Они все уколотые. Им не хочется.

Про химическую кастрацию они узнали в самом начале поиска информации. Использовалась она редко, потому что была дорогой, да и «уколотые» работали после неё неважно, слишком много у препарата оказалось побочных эффектов. Но иметь «уколотых» было престижно, поэтому сейчас Эри очень вовремя использовала информацию. Она была в глазах мужика хоть и женщиной, но — богатой женщиной, при богатом муже, с достатком, с живыми деньгами.

Таких следовало уважать.

— Разумно, разумно, — тут же залебезил мужчина. — И почем колола?

— По семь сотен за штуку, — Эри снисходительно улыбнулась. — По тыще просили, но их вон сколько. Скинули.

— Муж, поди, возил колоть?

— Вот еще! Мужу чего, дела другого нет? — удивилась Эри.

— Сама, что ли?

— Я не прислуга. Я мать, — Эри гордо подняла голову. — Помощник возил. На здоровье проверил, на гриб, и проколол. Я своей дочке абы что не потащу.

— Правильно, да. А чего у нас решила задержаться? — спохватился мужчина.

— Город посмотреть хочу, — ответила Эри. — Храмы ваши старинные, дворцы. Когда еще попаду? Времени нет туда-сюда раскатывать, дети у меня. А так — и развлечение, и польза получится.

— Исаакий посмотри, — кивнул мужчина. — Зайди, голубем полюбуйся. За дочкино здоровье и счастье молебен закажи. Ох и благодатное там место! Прямо отовсюду сочиться благодать! Еще Спаса на Крови…

— Я знаю, уважаемый, читать-писать обучена.

— Только этих тут оставь, им нельзя туда.

— А котик? — возмутилась Эри. — Не, возьму я их. Они, пока я хожу, котика моего держать будут.

— Да, хороший котяра, — улыбнулся мужчина.

Еще бы тебе не улыбаться, подумала Эри. У богатых свои причуды. Интересно, как бы ты, сокол ясный, отреагировал на ручного крокодила?..

— Защитник мой, — улыбнулась она в ответ. — Если кто к моим вещам сунется, порвет хуже, чем собака. Пытались моей сумкой в поезде вчера поживиться, хорошо рожу располосовал… Ох, чего-то заболталась я с тобой, уважаемый. А время-то позднее, десять почти. Пойду отдыхать.

— Да, да, иди. Если попить пожелаешь, или поесть чего, скажи, — мужчина явно рассчитывал на мзду. — Мигом принесу.

— Чаю разве только. И этим кипятку. Поесть у меня своё, домашнее. А то знаю я вас, городских, еще притянешь мне скоромное, а сейчас пост, — Эри сделала строгое лицо. — Давай, показывай, куда этим…

* * *

Часом позже Скрипач прогулялся к стойке регистрации, и компания, наконец, смогла собраться в комнате Эри — перекусить, и уточнить план действий на завтра.

— Сначала на Владимирскую, посмотрим, что там и как, — говорил Ит. — Потом на канал, туда, где взорвался катер. Хреново, что так холодно.

— Холодно — это ерунда, — отмахнулся привыкший к холоду Сэт. — У нас получается очень заметная компания. Может быть, стоит разделиться?

Ит и сам уже про это думал, и, как выяснилось, не он один.

— Я за, — тут же подхватил Саб. — Рыжий, Ит, идите вы вдвоем. Мы останемся тут.

— Уверен? — спросил Скрипач.

— Уверен, — кивнул Саб.

— Тебе просто не хочется ходить по холоду, — догадалась Эри.

— И откуда ты только это знаешь? — с издевкой спросил Саб. — Догадалась?

— Пффф. Разумеется.

— Хватит препираться, — попросил Ит. — Давайте мы действительно сходим втроем. А вы в это время… ну, посидите еще с анализом общей ситуации, что ли. Комната запирается, не думаю, что к вам кто-то полезет без нужды.

— Но я-то буду в кладовке, — напомнил Кили.

— Не будешь ты в кладовке, с нами посидишь, — отмахнулся Саб. — А я устрою так, что никто ничего не станет проверять. Это не сложно.

* * *

Выходили утром, часов в восемь — у местных было принято вставать рано, около шести, чтобы успеть до работы зайти в ближайшую церковь. Человеку, который это правило не выполнил, грозили неприятности. Не то чтобы уж очень серьезные, но… могли, например, не дать премию. Или перевести на пониженную должность. Или еще что-то сделать.

Власть?

Судя по всему да, это было одним из проявлений той неведомой власти, которую даже «Горизонт» не сумел обнаружить. Власти не существовало, но она словно бы незримо присутствовала. И, находясь на ее территории, следовало играть по её правилам.

Эри провела в храме недолго, минут пятнадцать — для корректной работы системы и фиксации носителя этого было более чем достаточно — и они отправились к метро, на котором добраться до центра, по словам казака-регистратора, получится быстрее всего.

— На Терре-ноль метро было только в Нью-Йорке, — заметил Скрипач, пока они шли по заметенной снегом улице к станции Парнас. — Ни в Москве, ни в Питере метро нет.

— Почему? — с интересом спросила Эри.

— Грунтовые воды слишком близко, — пояснил Скрипач. — А вот в версии Земли от Пятого и Лина — метро было. И на Соде метро есть…

— Кстати, да, — согласился Ит. — Интересно. Жаль, уже не получится вернуться на Мелтин, чтобы узнать, было ли там когда-то метро в этих местах.

— А ты хочешь вернуться на Мелтин? — удивилась Эри.

— Упаси мироздание, — Ит передернул плечами. — Но… сдается мне, это очередной маркер. Версия мира.

— В смысле? — не поняла Эри.

— Помнишь, мы говорили про Русский Сонм? — Ит замедлил шаг. — Точнее, о феномене Русского Сонма. Словно… в общем, есть версия, что это на самом деле одна планета. Или отражение одной и той же планеты.

— Ну да, голограмма, разбитая на миллиард осколков, — покивала Эри. — Но ведь они тогда должны быть одинаковые, картинки. А они…

— А они все-таки отличаются, — Скрипач задумался. — Есть ряд сходств, есть ряд отличий. И временные периоды очень разные. Существуют миры Белой Зоны, совсем не развитые, но при этом с явными осколками Сонма.

— Это как? — заинтересовалась Эри.

— Ну, это уж точно не люли-люли, юбки в пол, и Домострой, — Скрипач хмыкнул. — И не войны. И не церкви. Это очень своеобразная философия, на стыке разных течений, и народ… свободный народ. Не освободившийся, не завоевавший, а свободный по сути. Сложно объяснить…

— А ты попробуй, — попросила Эри.

— Давай лучше я, — предложил Ит.

Они уже дошли, невдалеке виднелось здание станции. Народу прибавилось, поэтому Ит оглянулся, и, заметив неподалеку тихий пустой скверик, в котором стояли заснеженные лавочки, поманил всех туда.

— Десять минут нам погоды не сделают, — пояснил он. — Эри, ты уже много раз говорила, что время не имеет значения. Так вот, в случае Сонма я с тобой совершенно согласен. Потому что его словно бы и не существует, времени. То, что можно наблюдать в разных мирах, оно… оно не просто похоже, нет.

— Ты имеешь в виду историю, или… — Эри нахмурилась.

— Или, — твердо ответил Ит. — История, видимо, тоже не имеет значения. Тут другое. Это некое чувство, ощущение. Острее всего я это впервые понял на Терре-ноль. До этого мы бывали в других мирах Сонма, но принимали то, что видели, как данность. Да, есть некий феномен, да, миры со схожими характеристиками, да, да, да. Но не более. А там… меня словно ударило. Схватило, и не отпускает больше. В мирах Сонма словно бы даже воздух другой, понимаешь? Я помню, как мы прилетели на Апрей, я вышел из корабля, и… запах. До этого мы долго не были в мирах Сонма, и я успел позабыть это ощущение, но как только вышел — оно обрушилось на меня, как лавина. Что же до истории… сходство тоже есть. И устройства миров более чем схожи. Рыжий, помнишь аналогию про каплю воды из океана, которую нам когда-то выдали как раз на Соде?

Скрипач кивнул.

— У меня есть другая аналогия, точнее, две. Одна — это зеркальный коридор. Вторая… это фрактал. Да, знаю, мы уже проговаривали эту версию, но сейчас я хочу ее дополнить.

— Чем? — спросил Скрипач беззвучно.

— Берег, — ответил Ит столь же тихо. — Если учесть, что вот это всё, — он обвел взглядом сквер, — Берег, то суть явления получается как минимум на порядок глубже, чем мы предполагали.

— То есть… подожди… — Эри задумалась. — Получается, что Сонм существует в двух реальностях одновременно?

— В двух? — переспросил Ит. — О, нет. Не в двух. В бесконечном множестве.

— Сфера, — кивнул Скрипач. — Разумеется, Сфера!

— Да, но в теории о Сфере речь идет только о ее поверхности, представляющей собой бесчисленное количество точек, — Ит вздохнул. — И ни слова о том, что внутри. Бесконечное количество точек — миров, рас, комбинаций, условий возникновения разума… в нашей реальности. Но не в той, что внутри… или вовне.

Шилд, которого Эри до этого спустила с поводка, чтобы дать хоть немножко побегать свободно перед дорогой, подошел к Иту и потерся об его ногу. Ит наклонился, погладил кота.

— Чем больше я знаю, тем меньше я знаю, — прошептал он. — Я даже не знаю, где мы сейчас. И в кого превращаемся.

— По-моему, мы остаемся собой, — пожал плечами Скрипач. — Только помним не всё.

— И меня это не радует, — вздохнул Ит, выпрямляясь. — Эри, что скажешь?

— Что надо ехать, — решительно ответила она. — Шилд, иди сюда! Давай-давай, негодник. Ит, не расстраивайся. Может быть, эти места подойдут, мы построим мост, и уйдем отсюда туда, где вернется ваша память.

— Боюсь, что дело уже не в «туда», — заметил Ит.

— А в чем же? — поинтересовался Скрипач. — В том, что мы завязли в Сонме? В Береге? Во фрактале? В чем-то, что мы всё равно никак не можем понять?

— Не знаю, — Ит отвернулся. — Наверное, в том, что я чувствую ответ, словно он вокруг меня, во мне самом; чувствую, но не нахожу слов, чтобы его произнести.

* * *

На Владимирской пробыли довольно долго, почти два часа. Сначала сходили к дому Ри, пробрались в подъезд, и даже заглянули в квартиру. Разумеется, в квартире жили люди, причем люди, по местным меркам, весьма обеспеченные. И, конечно, имеющие кучу детей. Квартира поражала, прежде всего, обилием неприятных запахов — мочи, пота, подгорелой еды, затхлости, прели. Сейчас дома никого не было, но стало ясно, что это ненадолго — судя по всему, мамаша семейства отправилась гулять с детьми, и скоро вернется. Скрипач ради интереса заглянул в вентиляцию, где когда-то, в незапамятные времена, прятались Мотыльки — но там ничего не оказалось, кроме пыли и дохлых, да и не дохлых, тараканов. Впрочем, тараканы в этой квартире имелись не только в вентиляции. Они вольготно разгуливали по столам, по полу, и присутствием пришельцев явно не смущались.

— Пойдемте отсюда, — попросила Эри. — Тут противно. И тут ничего нет.

— Пойдемте, — согласился Скрипач. — Мало того, что тоска, так еще и воняет.

— Вот когда это всё закончится, расскажем Ри и Джесс, чего в их жилье делается, — хмыкнул Ит. — Интересно, где они сейчас?

— Надеюсь, успели уйти, — Скрипач помрачнел. — Я предпочитаю не думать, где они могут быть.

— Если честно, я тоже, — признался Ит. — Ну что, на канал?

— Я бы чаю горячего выпила, — призналась Эри. — И чего-нибудь съела. Просто чтобы запах этот отбить.

— Хорошая мысль, — кивнул Скрипач. — Только нужно место, в которое пустят нас. А тут с этим проблема.

…Знаки — перечеркнутая римская тройка — висели по всему городу примерно с той же периодичностью, что и знаки, запрещающие курение. То есть почти везде. Проходив по улицам час, и ничего не найдя, направились к каналу — уже понимая, что это будет бессмысленно. Эри по дороге стала объяснять, что у нее в этом месте нет ни то, что предчувствия, нет даже ощущения моста, а значит, вылазка получается бесполезная.

— Почему ты не сказала этого раньше? — Скрипач рассердился.

— Потому что пока мы не приехали, я этого не ощущала, — возмутилась Эри. — Места связаны с вами. Мы же сами договорились, что такие места необходимо смотреть.

— Ну, посмотрели, — проворчал Скрипач. — На тараканов.

— Хватит ругаться, — попросил Ит. — На той стороне дороге — пельменная. Без тройки. Только с сигаретой. Идем?

Без тройки — значит, разрешен вход рауф.

С сигаретой — значит, курить запрещено.

И то дело.

…К их удивлению раздатчицей оказалась женщина рауф, немолодая, полная, и явно чем-то сильно рассерженная. Правда, заметив Эри, она тут же начала улыбаться. Видимо, подобные богатые гости были для пельменной в диковинку. Взяли по порции пельменей, по стакану жидкого чаю, и отошли к дальнему столику у окна.

— Уважаемая, вы бы в человечью часть перешли, — посоветовала раздатчица. — В нашей столы немытые.

— Ничего, мне тут нормально, — улыбнулась Эри в ответ. — Улицу зато видно.

— А, ну ладно тогда, — протянула раздатчица. — Небось первый раз в Питере?

— А как вы догадались? — удивилась Эри.

— Так улица. Чего смотреть-то на них, — раздатчица рассмеялась. — Экая невидаль.

— Красиво, — пожала плечами Эри. — Скажите, а сметаны можно отдельно взять? Кота покормить хочу.

— Да берите, десять копеек, — кивнула раздатчица в ответ. — Красивый котище. У меня тоже когда-то был… черный… убили его. Ай, ладно, не буду за плохое. Берите сметанку, берите. Сейчас в блюдце наложу.

…Пельмени оказались вкусными, чай, конечно, подкачал, но пить его тоже было вполне можно. Посовещавшись, решили взять пельменей с собой, угостить оставшихся в гостинице. Говорить о чем-то серьезном тут не представлялось возможным, поэтому говорили о ерунде. О погоде, о дворах-колодцах, о том, что снег неважнецки убирают. Раздатчица то приходила, то уходила; в пельменную заглядывали посетители, но большинство забирало еду с собой, причем коробки для еды у многих были свои. Видимо, чтобы не переплачивать.

— Прокол, — вдруг негромко сказал Ит. — Мы лохи, ребята.

— Почему? — удивилась Эри.

— Пельмени с мясом, — Ит покачал головой. — Эри, ты взяла пельмени с мясом. А сейчас пост.

— Блин… — Скрипач прикрыл глаза. — Кретины. То-то я смотрю, что остальные берут то с грибами, то с картошкой. Склероз?

— Идиотизм, — поправил Ит. — Но, кажется, женщина не собирается нас выдавать.

— Она нас не выдаст, — уверенно произнесла Эри.

— Почему? — удивился Скрипач.

— Из-за Шилда. Ей понравился Шилд. Она ему на эти десять копеек двойную порцию сметаны положила, — пояснила Эри.

— К вопросу о пользе котов, — ухмыльнулся Скрипач. — Еще по порции осилим?

— Дорвался, — проворчал Ит. — Ладно, давайте. И с собой надо, как хотели. Почему тут эти коробки у них, интересно?

* * *

Для очистки совести сходил к каналу еще раз, но уже в другую точку — нет, бесполезно. Эри сказала, что, возможно, кто-то другой и построил бы отсюда мост… может быть… но только не она. Ну, нет, так нет. Значит, надо отправляться в гостиницу, и завтра выезжать дальше. В Москву. Пошли к метро, но выяснилось, что метро переполнено — заканчивался рабочий день. Рауф в это время в метро не пускали, поэтому Иту и Скрипачу вход в метро сейчас был заказан. Посовещались, решили попробовать проехать верхом — троллейбус, два автобуса. В результате дорога заняла почти полтора часа, но зато эти полтора часа они провели в относительном тепле и почти без сопровождения: транспорт шел полупустым, по всей видимости, им пользовались неохотно. Шилд, который все-таки слегка замерз (или делал вид, что замерз) в результате вскоре оказался у Скрипача за пазухой, благо, что куртку Скрипач себе сделал широкую, и под ней нашлось достаточно места для кота.

— Вставать завтра рано, в шесть, — ворчал Скрипач, пока они шли от остановки к гостинице. — А лучше даже еще раньше. Потому что снова будет час пик, и снова нас в метро не пустят. Сколько раз сталкивались с дискриминацией, но чтобы такое!.. Это же полный идиотизм.

— Не то слово, — соглашался Ит. — Онипрею помнишь[1]? Чего там только не творилось! И проститутками рауф работали, и нелегалов сколько было, и вообще черти что, но вот так… такого я даже там не припомню.

— А говоришь, память теряем, — упрекнул Скрипач. — Не так уж ты ее и потерял. Но вообще ты прав. Мы думали, что это там беспредел. А на самом деле там была пасторальная картинка с пастушками и овечками.

— И с группой защиты. И с аналитиками. И с дублирующим составом. И с врачами…

— Мы сами врачи, — напомнил Ит.

— Спасибо, а то я позабыл, — скривился Скрипач. — В общем, это был совершенно шоколадный заброс, как я сейчас погляжу. В такие места, как это, мы ни разу в жизни не попадали.

— Вроде бы все не так плохо, — Эри улыбнулась. — Мы же справляемся, правда?

— Я не уверен, — покачал головой Ит. — И в том, что мы справляемся, и в том, что мы понимаем хотя бы часть того, что видим. Кое в чем мы разобрались… как нам кажется, но, боюсь, именно что кажется.

— Ладно, пошли, — поторопил Скрипач. — Надо будет у этого казака за стойкой спросить, можно ли разогреть где-нибудь пельмени. И спрашивать будешь ты, Эри. По условиям игры.

* * *

Вопреки ожиданиям, за стойкой никого не оказалось. Эри пожала плечами, и в сопровождении Шилда отправилась в свою комнату, а Ит и Скрипач пошли в комнату, где полагалось жить им и Кили. Комнатой, конечно, это помещение можно было назвать с большой натяжкой — кладовка и есть кладовка. Удобства там тоже имелись весьма скромные: три матраса на полу, тонкие истасканные одеяла, плоские, как блины подушки. И куча щеток и швабр в углу, видимо, для украшения интерьера.

Кили в комнате, разумеется, не оказалось, в этом не было ничего странного. Странным было другое — вещей в комнате не было тоже. Три вещмешка с их пожитками и кое-какой техникой испарились без следа.

— Так, — беззвучно сказал Ит. — Бегом за Эри.

— Коридор, — точно так же ответил рыжий. — Я их слышу.

— Я тоже. Приведи её.

В комнате для мужчин, куда они вошли через минуту вместе с Эри, Саб шепотом орал на Сэта. Кили с испуганным лицом стоял у стены, не рискуя вмешиваться. Скрипач вошел первым, пропустил Эри и Ита, а затем беззвучно прикрыл дверь.

— …Зачем ты это сделал?! Звездочет хренов, ты же вроде бы умный!!! Ты никогда не думал о последствиях своих поступков?

— Но он полез в наши вещи, и я…

— Что случилось? — шепотом же спросил Ит.

— Полюбуйся, — прошипел Саб, делая шаг в сторону. — Вырубил этого бородатого урода, когда тот…

— Он зашел в комнату Эри и принялся рыться в вещах, — бледный, как мел, Сэт стоял посреди комнаты. Его явственно потряхивало. — Я заметил случайно… вышел в туалет, и увидел, что дверь открыта. Я вошел и…

— Так, спокойно, — Ит взял Сэта за плечи и силком усадил на кровать. — Саб, говори ты. Убил?

— Да, — зло ответил Саб. — Кретин.

— Я не хотел…

— Как именно убил?

— Очень точно попал в висок настольной лампой, — Саб скривился. — Случайно, конечно. Нарочно так не попадешь.

— Где труп? — Ит уже вовсю шуровал в сумке. — Крови там много?

— Крови нет. Труп в шкафу, в ее комнате, — Саб кивнул в сторону Эри.

— Хорошо. Надо срочно уходить, — Ит поднялся. — Саб, лови глушилку. Сможешь утащить тело подальше и прикопать в снег?

Этих глушилок они сделали, еще находясь на корабле, штук двадцать. Так, на всякий случай. Прибор позволял становиться невидимым для местной техники — какая-никакая, а все-таки защита.

Но кто же знал, что глушилки пригодятся так скоро?

— Смогу, — Саб покачал головой. — Вечно мне достается самая гадостная работа… Вещи все уже здесь. Ит, минут двадцать нужно. Лучше полчаса.

— Полчаса у нас есть. По большей части народ уже сидит по домам, вечер, — Ит на секунду задумался. — Рыжий, помоги Сэту. Я пойду, сделаю запись в этой их амбарной книге.

— У него там еще компьютер был, — напомнила Эри.

— Это-то как раз несложно, — отмахнулся Ит. — А в книге надо подделать подпись… и сделаю-ка я еще кое-что. Кили, пока все заняты, найди пару вариантов выехать из города прямо сейчас.

Растерянный Кили непонимающе посмотрел на Ита.

— Поезд только завтра, — произнес он.

— Я знаю, — терпеливо ответил Ит. — Свяжись с кораблем, пусть посмотрит, можно ли уехать как-то еще. Сэт!

— Что? — бессильным голосом спросил тот.

— Ты поступил правильно, — твердо сказал Ит. — Ты защищал свою команду, защищал нас. Понятно? То, что так получилось — не твоя вина. Это случай. Так бывает. Постарайся взять себя в руки.

— Хорошо, — безучастно ответил Сэт. — Попробую.

— Ну вот и славно, — Ит вздохнул. — Эри, проверь вещи, и готовимся к выходу.

В комнату заглянул Саб.

— Закройте за мной окно, кто-нибудь, — попросил он. — А то будет сквозняк, и половина гостиницы придет орать, что им дует.

* * *

Из гостиницы разошлись через час, группами. Первыми отправились Эри и Кили, следующими шли Сэт и Скрипач, а последними, убрав предварительно все возможные следы, ушли Ит и Саб. Ехать было решено порознь, но при этом крайне желательно не упускать друг друга из вида, чтобы, в случае чего-то непредвиденного, успеть на помощь.

Вечерний город пока что еще и думал засыпать; холодный, искрящийся мелкий снег неспешно спускался с неба, и морозный воздух поэтому тоже искрился; светили окна в квартирах, светили фонари… зимой и так не бывает абсолютной темноты из-за снега, а сейчас и вовсе — вечер не очень отличался от дня.

Сабу, однако, вся эта зимняя красота совершенно не нравилась.

— …как чувствовал, что его нельзя никуда пускать одного, — ворчал он, пока шли к автобусной остановке. — На пять минут, ты понимаешь?! На пять минут я упустил его из вида, и…

— Так что именно произошло? — поинтересовался Ит. Сейчас, когда они отошли от гостиницы на порядочное расстояние, можно было попробовать разобраться в подробностях.

— Мы втроем сидели в нашей комнате. Кили, как ты и просил, решил позаниматься анализом… толку от этого, правда, нуль, но ладно. Хотя бы при деле. Мы… ну, поболтали о том, о сём, потом поели, потом…

— Саб, можно конкретнее? — попросил Ит.

— Он пошел в туалет. Возвращается через пять минут, белый, трясется, чего-то бормочет. «Лампа, лампа». Я его тряханул слегка, он говорит — там. Я — где там? Эри, комната. Лампа. Оставил его с Кили, пошел посмотреть. А там такая лампа, что мама не горюй. Наши вещи все выпотрошены напрочь, все сумки просто вывернуты, ну и этот валяется посреди комнаты. Ит, ты же понимаешь, чего у нас в сумках, а?

— Понимаю, — кивнул Ит. — Вот же гадина. Судя по тому, что ты рассказываешь, он хотел имитировать ограбление. Якобы отлучился, тут-то постоялицу и грабанули. А он и ни при чем. Стандартная схема.

— Да я так и понял, — кивнул Саб. — Ит, прости, что я на него наорал, просто не сдержался. Если вдуматься, он ведь правильно поступил. Я бы, наверное, тоже этого гада прикончил за милую душу.

— Вот спасибо, — с сарказмом произнес Ит. — Хорошее внедрение. На второй день начнем убивать всех направо и налево, и посмотрим, что получится. Убил бы он. Саб, ты в своем уме?

— Примерно в той же степени, как и вы оба, когда заставляли меня вести с Сэтом душеспасительные беседы, — скривился Саб. — Ну, убил. Ну и подумаешь? Сейчас он нам тут разведет рефлексию… у него мораль хуже, чем у тебя, — Саб ухмыльнулся. — Он такой же правильный, придурок. Нет, ты не думай, что я тебя ругаю, но бывают ведь разные ситуации, верно? — вдруг принялся оправдываться Саб, словно опомнившись. — Извини. Что-то меня занесло.

— Тебя последнее время постоянно заносит, — ответил Ит. — То в одну сторону, то в другую. Ситуация, конечно, получилась паршивая, но ты ведь понимаешь, он не должен себя казнить за то, что произошло.

— Не должен. Но будет, — констатировал Саб. — Вон, еле ползет… знаешь, мне его даже жалко.

— Тебе? — изумился Ит. Изумился совершенно искренне.

— Ну да, мне. Он, конечно, слегка рохля, но он добрый. Такие добрые не должны размахивать лампами. Они должны заниматься своими звездами, или чем им нравится. Слишком у них трепетное отношение к смерти, — Саб вздохнул. — Даже немного завидно.

* * *

До Тулы решили добраться на автобусе, потом немного выждать, разведать обстановку, и двигаться дальше, но уже на перекладных. Автобус застали последний, был он практически пустым, и билеты купили без проблем.

Автобус оказался старый, поэтому в нем царила демократия — места для рауф, расположенные сзади, не были огорожены, между ними и креслами уже для людей не было вообще никакой разницы, правда, на спинках кресел для рауф оказались нарисованы всё те же римские тройки. Ладно, сойдет и так, ведь сейчас главное — побыстрее уехать.

Другие пассажиры, общим числом пять, увидев компанию рауф, поспешно расселись поближе к водителю, и принялись демонстративно отворачиваться, старательно игнорируя «уродов», которым тоже для чего-то понадобилось в Тулу. Минут через десять после того, как автобус тронулся, Скрипач прошелся к этим первым рядам, и, вернувшись, сообщил, что теперь можно говорить спокойно. Водитель в своей кабине, он занят, а остальные…

— Что ты сделал с ними? — жалобно спросил Сэт.

— Поспать уложил, — улыбнулся Скрипач. — Они ничего не заметят и не поймут. Сэт, нам нужно поговорить. И срочно. Тебе нельзя воспринимать всё это вот так.

— А как я должен это воспринимать? — горько спросил Сэт. — Я убил человека. Напал на него и убил.

— Случайно, — подсказал Ит.

— Какая разница? — Сэт повернулся к нему. — Да, случайно. И что с того?

— Но убил ты его за дело, — возразил Ит. — Представь себе на секунду, что он бы взял наши сумки и отнес полиции. Что бы случилось с нами, окажись мы там? Смею предположить, что нас бы тоже убили. Всех. Может быть, не сразу, но…

— Его можно было остановить каким-то другим способом, — безнадежно ответил Сэт. — Так, как сейчас этих пассажиров. Или еще как-то.

— Нельзя, — покачал головой Ит. — Сэт, а если бы этот человек на твоих глазах убивал бы твою семью, как бы ты поступил с ним?

Сэт нахмурился.

— У меня нет семьи, не было, и никогда не будет, — беззвучно ответил он. — Но гипотетически… возможно…

— Тут и думать нечего, — проворчал Саб. — Лично я взял бы лампу, или еще что похуже, и быстро разобрался бы с проблемой.

— Какие вы все кровожадные, — с осуждением замети Кили. — Лампу, проблему… и почему вы совсем не раскаиваетесь? Словно для вас убить — это… само собой разумеется…

Ит и Скрипач переглянулись.

— Условность, — тихо произнес Ит. — И кое-что еще. Кили, послушай, — попросил он. — Во-первых, то, что мы так говорим, не значит, что мы ничего не чувствуем. Или не понимаем. Потом как-нибудь расскажем тебе, что такое «список», и сколько мы отработали, спасая и людей, и не людей, и еще много кого. Мы вовсе не считаем, что убийство — это хорошо. Во-вторых, в данной ситуации я не могу назвать происшедшее убийством в принципе. Сэт, у тебя ведь не было намерения убивать, так?

— Не было, — покачал головой Сэт.

— Ну, вот видишь? Произошел несчастный случай, — Ит вздохнул. — Стечение обстоятельств. А то, что Саб говорит, или мы говорим… мы имеем в виду, прежде всего, защиту тех, кто нам дорог, но никак не желание кого-то отправить на тот свет. Жалко, что так получилось, но при этом — спасибо тебе от всех нас. За то, что не позволил этой ситуации развиться.

— Сэт, ты же знаешь, на что они способны, — вдруг сказала Эри. — Ты очень мягкий и добрый, слишком мягкий и добрый. Вспомни, как такие же собирались поступить с тобой. Как уже поступали. Что случилось с твоей жизнью, твоей работой. И не только с твоей. Да, ты убил одного из них. А скольких твоих же сородичей они отправили на тот свет? Почему тебя смущает лампа, которую ты опустил на голову этого подонка, и не смущает то, что такие же, как он, ломают крюками челюсти таким, как Кили? Может быть, мои слова прозвучат странно для тебя, но… Да, ты убил одного из них. Так гордись этим, черт возьми! Они и так уже отняли у тебя всё, что было, так достойны ли они того, чтобы над ними сокрушаться?

Ит и Скрипач смотрели на Эри в немом изумлении, Саб чему-то улыбался, а Кили… Кили переводил растерянный взгляд с Эри на Сэта и обратно. Повисло молчание, все ждали.

— Хорошо, я постараюсь… это принять, — медленно проговорил Сэт. — Видимо, это действительно война. Только можно мне на ночь какого-нибудь снотворного? — попросил он. — Этот звук… я всё время слышу этот звук, хруст и чавканье, — пожаловался он. — Может быть, это не имеет отношения к чему-то высокому или к мести, но…

— Сделаем, — пообещал Ит. — Это в наших силах. Звук тебя больше не потревожит.

[1] Планета из книги «Стоя на краю неба», цикл «Факторы»

Глава 8

8. Первая сказка Кили

В Туле решили задержаться — Сэт все еще плохо себя чувствовал, да и осмотреться получше тоже не помешало бы. Питерский «опыт» был признан неудачным, толку от него никакого не оказалось, и сделанные ошибки нужно теперь было как-то исправлять. Чтобы потом не наделать новых.

Кили, судя по всему, идея не очень понравилась — еще на автобусной станции он принялся говорить про то, что хорошо бы сразу двинуться дальше. Отошли в сторону, потом и вовсе вышли на улицу: уже наступило утро, народу на станции существенно прибавилось.

— Почему ты хочешь дальше? — спросил Скрипач, когда они отошли от станции и, пройдя через вокзальную площадь, повернули во дворы. — Тебе здесь что-то не нравится?

— Всё, — Кили скривился. — Тут чем-то на Дно похоже. И нам тут нельзя быть, Ит. Видишь знак?

— Вижу, — действительно, впереди торчал красный указатель. Дальше начинался человеческий квартал, вход в который рауф был, конечно, воспрещен. — Кили, Сэту надо отдохнуть. А нам всем нужно подумать и поменять план.

— Почему? — безнадежно спросил Кили.

— Потом что прежний плох, — пояснил Саб. — Он не годится. Так… давайте быстро определяться. Эри!

— Да? — Эри, с интересом оглядываясь, стояла рядом со Скрипачом. — Куда мы идем?

— Ты идешь… так… тебе нужна гостиница для людей, — решительно сказал Ит. — Если я правильно понимаю, тебе нужно вернуться к станции, и спросить что-то, что получше. Скорее всего, будет несколько вариантов. Бери средний, такой, чтобы в квартал были допущены рауф, и, конечно, бери отдельный номер. Не общий. Поняла? Встретимся вечером на станции, но только не у входа, а в зале. Как найдешь жилье, погуляй по округе, найди кафе, в которое нас тоже пустят.

— Тут таких может не быть, — покачал головой Кили. — В Дне их не было.

— Были, — возразил Скрипач. — Ты же сам рассказывал, что видел место, в котором квартировали проститутки и люди.

— Ну ты сказал, — Кили скривился. — Разве это кафе?

— Нам сойдет. Эри, ты справишься? — спросил Ит.

— Справлюсь, — уверено ответила Эри. — Ирина Андревна баба боевая, и наглости ей не занимать. Шилд, пошли. Забирайся на плечо, и пошли. Давай-давай, там грязно, долго будешь потом лапы отмывать. Ой, забыла. В храм заходить?

— Не надо, — покачал головой Ит. — Здесь мы отмечаться не будем. На всякий случай, даже близко старайся не подходить.

— Вот так и рождаются легенды о ведьмах, которые боятся зайти в церковь, — рассмеялась Эри. — А ведь в этом есть рациональное зерно.

— Боюсь, нам предстоит увидеть еще немало рациональных зерен, — пробормотал Ит, поплотнее запахивая куртку. — Эри, вещи мы потом перенесем к тебе. А Шилду придется поработать сторожем. Кот, на тебя вся надежда, — произнес он, обращаясь к Шилду. — В сумках куча нужного, от препаратов геронто для Кили и Сэта, до техники. Свои сумки мы принесем вечером. Так, всё. Мы пошли искать, куда нас пустят, а вы идите на площадь.

* * *

Гостиниц для рауф, конечно, не было, но они без особого труда нашли общежитие для транзитных — где его искать, подсказал Кили. В дозволенный квартал не пошли, отправились по дороге, идущей вдоль путей, в сторону окраины — и примерно через полчаса наткнулись на длинный кирпичный одноэтажный барак, в котором и находилось искомое. Барак стоял рядом с какими-то складами, занесенным снегом, выглядел он неважно, но зато на его стене была намалевана здоровенная разрешающая римская тройка.

Прошли через двойные двери внутрь, и попали в холл, покрашенный зеленой краской, причем, судя по запаху, перекрашивался холл совсем недавно. Вдоль стены стояли простые деревянные лавки, сколоченные явно наспех, но чистые и крепкие.

— Пристойно, — одобрил Скрипач. — А где начальство?

В холле никого не было.

— Эй, — позвал Саб. — Есть кто живой?

Скрипнула невидимая дверь, и чей-то голос раздраженно произнес:

— Чего сегодня все, сговорились? С ночи поспать не дают, ходят и ходят. Чего вам?

— Переночевать нам, — отозвался Саб. — Две ночи.

— Ну и идите, где задаром. Нечего проситься. Тут за деньги, — отрезал голос.

— Так мы за деньги, — с недоумением ответил Саб. — Нам хозяйка денег дала, показать?

— Ой, ну ёшкин крот, ну врешь же, — обладатель ворчливого голоса соизволил, наконец, выйти в коридор. — Ну, чего у тебя?

Это оказался рауф, мужчина, средних лет, одетый в форменную одежду, при ближайшем рассмотрении это оказалась форма дорожных рабочих — такую они уже видели в Питере. Судя по его крайне недовольному заспанному лицу, пришельцам он пока что не верил совершенно.

— До общаги лень тащиться, да? — зло спросил он. — Ну давай, показывай деньги-то.

Саб вытащил из кармана две смятые бумажки и помахал ими в воздухе. Глаза у мужчины расширились.

— Ну ты смотри-ка, — удивленно присвистнул он. — День честности сегодня объявили?

— Типа того, — вдруг вмешался Кили. — Так есть где поспать?

— А документы есть у тебя, середняк? — ехидно спросил мужчина. — Чего выеживаешься? Молодой да ранний?

Кили ухмыльнулся.

— Есть документы. А если на меня руку поднимешь, хозяйке пожалуюсь. И она к тебе «водолазов» в гости позовет. Хочешь?

— Чего ты взъелся? — вдруг совершенно мирно спросил мужчина. — Тебе чего, отказали уже что ли? Есть комната, как раз на пятерых. Да и вообще, дохренища их, комнат-то. Денег нет ни у кого, а это коммерческая гостиница. Директор наш немножко подрабатывает… ну, неважно. А меня достали уже сегодня, — пожаловался он. — Лезут и лезут транзитные. Их везут, им ночевать по трудовой карте, а они сюда прут. Нет бы еще десять минут пройти, там бесплатное. Но если вы за деньги…

— Из бесплатной вшивым выйдешь, или с чесоткой, а нас хозяйка к дочери везет своей, — объяснил Кили. — Она богатая, дочь тоже. На черта им, чтобы мы чесались? А нам-то что, только лучше, — он усмехнулся. — Слушай, а поесть тут где-то можно? Со вчера не ели, жрать охота, сил нет.

— По карте или за деньги?

— И так, и так, — Кили вытащил из кармана куртки конверт, принялся рыться в документах. — У вас мясо отоварить можно?

— Не-а, — покачал головой мужчина. — Только за деньги. Давайте я вас пристрою, и расскажу, куда сходить. Ваша-то, небось, в церковь намылилась?

— Ну да, как же без того, — кивнул Саб. — Но велела вечером подойти на станцию, вещи её принести.

— А чего не сразу? — удивился мужчина. Кинул взгляд на горку сумок и вещмешков, которые были сейчас сложены на лавке.

— Она у нас с чудинкой, — пожал плечами Ит. — Хочется ей так. Мы уже привыкли.

— Дура она у вас, а не с чудинкой, — проворчал мужчина. — Все они дуры. Тупые, злобные дуры… эх.

— Да наша вроде ничего, — возразил Сэт.

— И щуп у ней тоже ничего, — хмыкнул мужчина. — Ладно, пошли. Повезло вам, что с деньгами. В бесплатном холодрыга, как на улице, а у нас хорошо. Тепло.

* * *

Комната, по местным меркам, оказалась отличная — в ней даже стояли топчаны, и матрасы лежали на этих топчанах относительно новые. Еще им достались одеяла, вполне приличные подушки, и ключ от туалета. Для подобных мест невиданная роскошь.

— Кили, а ты бывал в транзитных гостиницах раньше? — спросил Ит с интересом, когда мужчина, оделив их напоследок чайником кипятка, отправился спать.

— Нет, конечно. Я же не ездил никуда.

— А откуда тогда знаешь?..

— То, что я не ездил, не значит, что другие не ездили, — пояснил Кили. — Мы же не немые, Ит. Общались друг с другом, особенно в цехе. Про гостиницы сто раз слышал.

— А я ездил, — вдруг сказал Сэт. Он сидел на топчане у окна, и смотрел на улицу. — Давно, правда. Тогда еще не было «Ока». И гостиницы были получше…

— А куда ты ездил? — с интересом спросил Скрипач, присаживаясь рядом.

— В Ялту и в Симеиз, — Сэт вздохнул. Улыбнулся. — В Симеизе у нас филиал. Кажется, он до сих пор существует.

— Обсерватория на горе? — удивился Ит. Удивился совершенно искренне, потому что не ожидал такого ответа.

— Ну да, — подтвердил Сэт. — Станция в Голубом заливе, и обсерватория. Я дважды там был, один раз зимой, один раз летом. Чудесное место. И очень интересное. Рассказывали, что лет триста назад, когда еще были войны, на той же горе, но чуть пониже, сделали бункер. И он по сию пору цел. Или не сделали, просто переоборудовали, я точно не знаю.

— Войны — кого и с кем? — на всякий случай спросил Саб, хотя ответ им был известен. Еще на Мелтине они не раз говорили про Сонм, и про то, что в мирах Сонма происходило. Да и про Терру-ноль тоже говорили немало.

— Ну, когда еще были государства, — пояснил Сэт. — Теперь некому воевать. И не с кем. Тогда… кажется, была война против фашистов. Италия, Германия. А с нашей стороны — Россия и Украина… насколько я помню. Учебников истории давно нет, а те, что есть, рассказывают только про святых и их деяния в разные годы, — Сэт покачал головой. — Сам я не видел этот бункер, некогда было куда-то ходить, ночью работа, днем спал. В город, правда, несколько раз ездили. И на море. Незабываемо. Про бункер местные рассказывали. Там очень доброжелательные люди.

— Интересно, — Ит задумался. — Знаешь, Сэт, а ведь у нас есть шанс попасть туда. Ты бы хотел этого?

Сэт удивленно посмотрел на него.

— От моего желания что-то зависит? — осторожно спросил он.

— Возможно, — обтекаемо ответил Ит.

— Разумеется, я бы этого хотел. Хотя бы еще один раз побывать там. Но…

— Но? — требовательно спросил Скрипач.

— Это очень странный вопрос. Скрипач, прости, но я его расцениваю как попытку утешить меня… не стоит этого делать.

— Ну, не стоит, так не стоит, — решительно сказал Саб. — Давайте так. Чаю попьем, потом Сэт часок отдохнет, мы им геронто быстренько прогоним, и пойдем есть. А то я голодный. Ну а дальше по обстоятельствам.

— Я только с Эри свяжусь, — предупредил Ит. — Надо же узнать, как она устроилась, и сказать, что у нас всё хорошо.

* * *

Сэт и вправду устал (уставал он пока что гораздо быстрее остальных), поэтому отдыхал он не час, а целых два, причем полтора из них он проспал. Решили не будить, пусть придет в себя после такой встряски и дороги.

Есть в результате ходили по очереди, сперва на разведку отправились Саб и Скрипач, а затем в местную столовую пошли Ит и Кили.

Столовая, против ожиданий, оказалась вполне приличной, и кормили тут, по мнению Кили, хорошо — можно было взять перловый суп, пшенную кашу с курицей, и компот. Еще в столовой можно было неограниченно брать серый хлеб и «салат капустный», в котором, впрочем, кроме капусты и тонких морковных ниточек, ничего не было. Ни растительного масла, ни сахара, ни соли. Зато даром.

— Дороговато, — констатировал Кили, когда они сели за стол. — У нас дешевле было.

— У вас — это где?

— Да в социалке. Главное, чтобы карта была, если без денег. Я там часто ел, когда у Ашура работал, — Кили погрустнел. — Продукты отберут, а куда мне еще? Но я по карте, конечно. А вот готовили там хуже.

— Куда уж хуже, — хмыкнул Ит.

— Ха! — Кили посмотрел на Ита с явным превосходством. — Куда. Да вот туда. Это вы привыкли на вашем корабле, что все вкусное, а тут… эх… тут вообще отличная еда, суп вон густой какой, и с картошкой. Да еще и на бульоне. У нас суп только на воде варили, мясо они всё сами тырили.

— И вы никуда не жаловались? — спросил Ит.

— Куда? Кому? И на что? — удивился Кили. — Конечно, нет. Жри, чего дали. В общежитии хорошо кормили, при цехе. Там еще дежурства были по столовой, — Кили улыбнулся. — Не буду врать, жрали мы в эти дежурства, как не в себя. Ит, а можно спросить? — вдруг отважился Кили. — Мы ведь дальше в Москву, верно?

Ит кивнул. Переход на другую тему его не удивил, мало того, он сам ждал этого перехода.

— А потом куда? — спросил Кили с интересом.

— По обстоятельствам. Окрестности Москвы нам нужны в любом случае, пар-тройка мест. Потом… мы еще не решили. Ты что-то хотел попросить?

— Да. Когда мы будем в Москве, можно как-то подъехать, и…

— И посмотреть на твой дом, — продолжил Ит. — Можно. И нужно. Тем более что нам тоже нужно там кое на что посмотреть. И не в одном месте. Мы обязательно туда съездим, обещаю. Это же Таганка, верно?

— Да, — подтвердил Кили.

— Заедем, — пообещал Ит. — Кили, а вот на счет жалоб, кстати. Ну, на счет той же еды в столовой. Или на счет того, как Ашур обращался с тобой. Совсем некуда пожаловаться? А если в РДИЦ?

— Я никогда не жаловался, — Кили дернул плечом. — Один раз только попытался… когда ты меня нашел. Я хотел восстановить карточку. Меня прогнали. Вот и вся жалоба.

— То есть, получается, закон в отношении нас не работает? — уточнил Ит.

— Ну почему. Работает. Если зайти в человеческий квартал, еще как работает, — Кили криво усмехнулся. — Ит, ты же сам всё видишь. Зачем спрашиваешь?

— Пытаюсь кое-что для себя понять, — ответил Ит.

— Тебе еще что-то непонятно? — удивился Кили.

— Многое. Даже не смотря на то, что мы всё видим, не смотря на то, что видели из корабля…

Они отнесли посуду на длинный стол, оделись, и вышли на улицу.

— А что именно тебе не понятно? — с интересом спросил Кили.

— Почему вы это терпите, — Ит вытащил сигареты, протянул пачку Кили. Курили они сейчас редко, по большей части из-за недовольства Саба. — Причем уже очень давно терпите. Как это получилось?

— Я тоже думал про это когда-то. Наверное, потому что нас давили. Поодиночке. Например, отец. Он хотел писать книги, а его… я не знаю, куда делись его записи. Наверное, их выбросили. Он, кажется, написал две или три книги, но их даже предложить было никуда нельзя. Мама и старший отец говорили, что он талантливый… а он просто сгинул. Как и старший отец, как мы с мамой. Как все остальные. Невозможно выжить, когда на тебя давят со всех сторон. Ну а потом началась эта эпидемия, и стало вообще ни до чего. Она нас раздавила уже окончательно.

— По сути, вы просто сдались всем народом, — резюмировал Ит. — Но вас же было немало! Не понимаю…

— Нас всегда было меньше, чем людей, — пожал плечами Кили. — И они всегда были сильнее.

— Сильнее ли? — прищурился Ит.

— Сильнее, — решительно ответил Кили. — Но сейчас… Ит, я вот пообщался с вами, с Сэтом… знаешь, что я понял?

— И что же?

— Они бы никогда не победили нас, если бы за ними не стоял этот разум. Чей-то разум. Я гляжу на вас, на Саба — и я понимаю, что мы, оказывается, умнее, но…

— Кили, люди и рауф умны в равной степени, — твердо сказал Ит.

— Не знаю. Но людей каким-то образом организовал этот разум. Знаешь, я сейчас словно прозрел. Словно я жил всю свою жизнь с закрытыми глазами, а сейчас они у меня открылись. Я ведь читал, много читал. И не только химию. Я читал, например, книги про войны. Я читал, что были разные страны — Австралия, Япония, Ливия, Греция, Франция, Америка, Финляндия. Теперь это называется «территория бывшего государства». Мы находимся на территории бывшего государства Россия, например, — Кили остановился. — А еще нам показывали фильмы… старые фильмы, но они все были про войны. Понимаешь? В мире нет ни одной войны, зачем эти фильмы? Я тогда не понимал, а сейчас понимаю — там все плохие герои были из наших. Их всех побеждали. Всегда.

— Интересный момент. Получается, вам делали закладку на поражение, — Ит покачал головой. — А что еще было в этих фильмах?

— Там не страны воевали. Там… это называется территориальная война, когда воюют на территории какого-то бывшего государства. Это я сейчас понимаю, что тогда видел. А если бы меня спросили два месяца назад, я бы ответил, что видел фильмы про войну. И всё, — Кили зажмурился, потряс головой. — Нас, нашу расу, там показывали врагом. Но как-то… размыто, что ли. Словно мы не совсем настоящие. Вдалеке. Но мы были злом, всегда злом. Ит, может быть так, что против нас кто-то воюет? Вот прямо сейчас?

— Может, — кивнул Ит. — Мне тоже так кажется.

— Люди? Или…

— Или. Люди — это инструмент. Знаешь, в одном мы от людей действительно сильно отличаемся, — Ит горько усмехнулся. — Верность. Это физиологическая особенность, не думай. Именно поэтому нас меньше, именно поэтому мы уязвимы. Людям… чистым людям, конечно, им проще. Это не умаляет их достоинств, но им действительно гораздо проще жить. Даже нам, которые имеют лишь часть человеческой крови, и то проще, чем совсем чистым.

— Ох, не скажи, — Кили поправил съехавший шарф. — Чистые живут гораздо лучше. И не маются. Тот же Ашур. Что-то я не замечал за ним особой верности и угрызений совести.

— А таких Ашуров у вас тут, видимо, культивируют. Чем гаже особь, тем лучше. Пусть размножается, пусть плодит таких же гадов. Когда придет время убивать, уговорить людей уничтожить такую пакость будет гораздо легче, чем хорошую семью.

— Ты так думаешь? — кажется, Кили удивился. — Мне не приходило в голову… значит, это специально. И это тоже специально. Вот как…

Ит вздохнул. Кили, Кили… Как же тяжело приходится на этом свете простодушным! И насколько он искренен сейчас в своем удивлении, в своих же собственных выводах! Впрочем, это можно понять. Ведь он впервые вступил на этот путь, он не знает ни социологии, ни моделей, ни методов воздействия. Он не знает ничего, что знаем мы, и оттого его же собственные открытия (которые никакие не открытия на самом деле) кажутся ему сейчас откровениями, прозрениями, острыми, как ножи, и обжигающими правдой, как раскаленное железо. И вот он стоит, теребя в руках свой новый шарф, в который попросил «как-нибудь пристроить» остатки старого, вязанного мамой, стоит на этой морозной пустой дороге, и пытается справиться с правдой, которую знал всегда, но которую только-только начал открывать в себе.

— Пойдем, — попросил Ит. — Ребята ждут. Сэт, наверное, проснулся, он тоже есть хочет.

* * *

На встречу с Эри пошли другой дорогой, и это оказалось огромной ошибкой. Потому что по дороге, идущей через квартал, заселенный рауф, они наткнулись на инфицированного.

То есть сперва они, разумеется, наткнулись на «водолазов», которые с ними даже разговаривать не стали — в приказном порядке велели идти на площадь. Смотреть. Ит рискнул спросить, где здесь площадь. Ему ответили, что он недоумок. Ит согласился, что недоумок, но сообщил, что недоумок он транзитный, поэтому про площадь не знает.

— Прямо, потом налево на перекрестке, потом вдоль бараков, и направо, — вполне внятно объяснил «водолаз». — Давай-давай, шевелись.

— Нас хозяйка ждет, — встрял Саб.

— Подождет, — выплюнул «водолаз». — Предписание было. Закон. Или твоя хозяйка думает, что ей закон не писан?

— Не думает, — Саб поспешно опустил голову. — Простите.

— Пшел, мразь, — «водолаз» замахнулся, пока, правда, всего лишь рукой. — Пока я тут тебя без всякой инфекции…

Кили схватил Саба за рукав, и потащил за собой. Ит, точно так же схватив за рукав Сэта, последовал за ним.

— Вот не повезло, — сокрушался Кили. — Сейчас смотреть заставят. Ненавижу…

— Там кто-то должен прорасти? — уточнил Ит.

— Да, — Кили скривился. — Ужасно. И даже глаза не закроешь. Они ходят и смотрят, чтобы не закрывали.

— «Водолазы»? — спросил Скрипач.

— Ну а кто? — Кили тяжело вздохнул. — Сэт, при тебе такое было?

— Было. Четырежды, — Сэт помрачнел. — Это действительно жутко. Сначала конвульсии, потом… только бы это был взрослый. При мне дважды умирали дети. Это невыносимо.

— Слушайте, — Ит замедлил шаг. — «Водолазов» тут сейчас нет. Поэтому… Кили, Сэт, Саб, идите на встречу с Эри. Саб, если снова увидишь этих мразей, бери на воздействие. А мы с рыжим прогуляемся, посмотрим…

— Не надо на это смотреть! — взмолился Кили.

— Возьмем пробы, — твердо закончил Ит. — «Горизонт» сейчас подгонит модуль. Я уже вызвал. Ну нельзя находиться тут, и ничего не знать, в конце-то концов!

— Ладно, — Саб сдался. — Кили, Сэт, пошли. Пошли, пошли, проскочим. Рыжий, Ит, поосторожнее там. Не попадитесь, смотрите.

— Это вы не попадитесь, — парировал Скрипач. — Через полтора часа придите, кто-нибудь, на станцию, заберите нас.

— Хорошо, — кивнул Саб. — Удачи.

* * *

Против ожидания, народу на площади было немного — судя по всему, угрозы «водолазов» мало на кого действовали. Одно дело, в человеческом квартале порядки устраивать. Другое дело, в этом. Да еще и квартал немаленький, ну их, этих уродов, себе дороже связываться.

Рауф, и полукровные, и чистые, стояли сейчас в центре площади, образуя широкий круг. В центре этого круга пока что никого не было. Ит и Скрипач подошли, круг тут же разомкнулся — им освободили место. Судя по выражениям лиц рауф и полукровок, стоящих рядом, они бы с огромным удовольствием не просто разомкнулись, они бы разбежались в разные стороны, но убежать было нельзя, потому что неподалеку стояли четыре «водолаза» в снаряжении, и в руках у каждого находились какие-то странные предметы, похожие на несуразно толстые рыболовные удочки.

— Ноги мерзнут, — пожаловался гермо, стоявший рядом со Скрипачом. — Вот не повезло.

— И не выпустят, — поддакнул Скрипач.

— Ну а то. Вон щупы какие приволокли, — гермо досадливо сплюнул. — Видал такие? Ты не местный, вроде.

— Не, такие не видал, — покачал головой Скрипач. — У хозяйки короткий.

— У хозяйки, — гермо негромко засмеялся. — Сказанул тоже. Эти на восемь метров раскладываются. И дают двести тридцать вольт. Убьет, и не заметит.

— Двести тридцать? — переспросил Ит.

— Ну а то. Если сердце слабое, то сразу всё, каюк, — подтвердил гермо.

— Потише трепитесь, — предупредил мужчина рауф, стоявший позади. — Распустили языки. Были бы не нужны такие щупы, их бы не делали. Хватит болтать.

— А тебе-то что? — не оборачиваясь, спросил гермо. — Иди, полиции жопу подлижи. Щупы ему нужны. Сам получить таким не боишься?

— Не боюсь, — нагло ответил мужчина. — Тех, кто бога признает, никто не трогает. Так что это не мне, это вам опасаться надо.

— Ага, потому ты тут и стоишь, со всеми, — снова засмеялся гермо. — Кевел, иди на хрен отсюда, мамин выкидыш. Полицию он защищает…

— Защищаю. Потому что полиция у нас справедливая. И бог справедливый. А ты, гнида языкастая, через месяц прорастешь, — пообещал мужчина, которого гермо назвал Кевелом.

— И не подумаю, — отрезал гермо. — Чистая кровь не прорастает. А ты только сунься со своим хламом к нам в мастерскую. Не всё у вас куплено. Я посмотрю, как ты будешь хозяину рассказывать, что тебе машину не сделали за твой длинный язык, и что ты опять у хозяина его «Каму» просишь поэтому. Вали, сказал тебе! Уйди, сволочь!..

Мужчина, раздраженно сопя, стал проталкиваться куда-то в сторону.

— Вот так с ними надо, — с тихой гордостью заметил гермо.

— А что у тебя за мастерская? — с интересом спросил Ит.

— Машины ремонтируем, ну и другую технику, по мелочи. Она не наша, она заводская. Но сам понимаешь, завод — он как королевство. Директор король, мы… ой, смотрите, ведут! — гермо приподнялся на цыпочках. — Ах ты ж, бедный… вот же парня угораздило, молодой совсем.

Толпа в одном месте зашевелилась, расступилась, и двое «водолазов» вывели в центр круга гермо, полукровку, на котором из одежды имелись только штаны. Гермо трясся от холода, и постоянно переступал с ноги на ногу — он был босым, и снег сейчас обжигал холодом его ступни. «Водолазы» подтолкнули его, и тут же слились с толпой. Гермо сделал несколько неуверенных шагов вперед и остановился, озираясь. Двигался он неуверенно, слово был пьян, и ноги его держали плохо.

— Эта штука поражает ЦНС, — на пределе слышимости произнес Ит. — Смотри, как он двигается.

— Вижу, — так же беззвучно произнес Скрипач. — Но холод он чувствует. Скорее всего, болевая чувствительность тоже не нарушена.

— Плохо, — Ит прищурился. — Рыжий, стой. И не думай даже.

Он едва успел схватить Скрипача за руку. Нельзя. Бежать, чтобы помочь — нельзя. Чертовы рефлексы, и чертовы годы практики — неимоверно трудно вот так стоять и смотреть на то, как мучается, причем совершенно безвинно, живое существо. Плевать, какой расы, какого возраста, какого пола. Твой долг сейчас — это рвануть вперед. Чтобы помочь. Чтобы даже если не спасти, облегчить страдания.

Нельзя.

Нужно стоять и смотреть.

— Это уже было, — вдруг шепнул Скрипач. — Я помню. Ит, это уже было.

— Не так. В центральном парке умирал Сэфес, и…

— То же самое, — из голоса Скрипача, кажется, исчез сам голос. — Стоять и смотреть.

Гермо шагнул вперед, и тут колени его подогнулись. Он упал на бок, неловко подвернув под себя руку, и задергался, пытаясь встать. Удивительно, но это ему почти удалось — он поднялся, согнул одну ногу в колене, уперся в нее руками… и снова свалился на бок. Сейчас он лежал, повернувшись к Иту и Скрипачу спиной и обритым затылком, и на его голове можно было явственно различить коричнево-багровые пятна. Непонятно откуда взявшаяся пигментация и свежие петехии, кровоизлияния. Кожа выглядела отечной, и…

— Кардицепс, — вдруг произнес Ит. — Или…

— Потом, — прошептал Скрипач.

Гермо конвульсивно дернулся раз, потом другой. Руки его вытянулись вперед, пальцы впились в снег. Ноги задергались.

— Сейчас побежит, — произнес тот гермо, который говорил про автомастерскую. — Только бы недолго.

— А друг долго? — спросил Ит.

— Не, он недолго. Слабый. Минут пять, много десять, — гермо вздохнул. — Это с оружейного, они там все еле ноги таскают. Дышат дрянью, кормят там хреново. Ну всё, побёг. Каждый раз смотреть не могу, сердце разрывается.

Ноги лежащего сейчас ритмично сгибались и разгибались, словно он и впрямь пытался бежать, лежа на боку. Пальцы на руках скрючились, и, видимо, уже не могли разогнуться; голова запрокидывалась всё дальше и дальше назад, казалось, еще немного, и шейные позвонки не выдержат этой последней судороги, сломаются.

— Не дышит уже, кажется, — Скрипач покачал головой. — Не дышит, но бежит. Почему?

Сказано это было не для Ита, а для гермо из автомастерской — и тот, конечно, услышал.

— Ты из какой деревни-то, «не дышит»? — передразнил гермо. — Конечно, не дышит. А ты не знал?

— У нас народу мало, чтобы знать, — ответил Скрипач.

— Ну тогда ладно. Он давно уже не дышит, — пояснил гермо. — Мышцы у него сокращаются, вот и дергаются. Это так грибок влияет. А уже и всё, кажись. Уехал парень в лучший мир на велосипеде…

Действительно, конвульсии стали ослабевать — но тут тело вдруг дернулось еще раз, да так сильно, что его словно подбросила в воздух невидимая рука. Упало оно на снег лицом вниз, да так и осталось лежать, теперь уже неподвижно.

— Отмучился, — констатировал гермо. Вздохнул. — Ну хоть быстро. Ох, сейчас самая пакость будет. Терпеть не могу…

Кожа на затылке трупа начала распухать, вздуваться, растягиваться. Зрелище это было настолько омерзительное, что толпа невольно подалась назад — и зря. Потому что «водолазы» в ту же секунду словно проснулись. В воздух взвилось три щупа, по кому-то попали, кто-то заорал. Толпа качнулась вперед, и послушно замерла.

— Полез, — прошептал гермо. — Здоровый-то какой грибище…

Кожа, наконец, лопнула, и из разрыва стало толчками выдвигаться тело гриба — больше всего оно напоминало толстую, коричнево поблескивающую палку с утолщением на конце.

— А там мозг вообще был? — Ит уже не думал, слышат его или нет. — Как?.. Он же сюда сам дошел. Не понимаю.

— Чего не понимаешь? — спросил гермо.

— Без мозга ходить нельзя, — Ит опомнился. — Сколько лет думаю, как же почти до конца-то ходят и даже думают?

— Ааа… — сообразил гермо. — Ну, я слышал, что оно типа как-то внутри мозга сидит, а думаем мы той частью, что снаружи.

— Ушами, что ли? — поддел Скрипач.

— Придурок. У мозга есть верхняя часть, кора, и внутри мозги, — блеснул познаниями в анатомии гермо. — Вот оно кору не трогает, оно мозги сперва жрет. А кору уже в последнюю очередь.

— Ясно, — кивнул Ит.

Сперва — инфицируется организм, и это… что — это? Черт знает что. Посмотрим, что скажет «Горизонт». Сперва поражается нервная система. Точнее, оно внедряется в нервную систему, так? Внедряется, растет, но не оказывает существенного влияния на работу организма в целом. Потом… потом это нечто поражает уже всё, что может, но почему-то до последнего не трогает некоторые отделы мозга, включая ствол. И вот это тут принято называть эпидемией? Или — ласково и незамысловато — грибком?

Нет, такие вещи не появляются сами.

Их можно сделать только искусственно, причем имея немалые мощности, потому что никакие природные извращения в сравнение не идут с тем, что сейчас можно наблюдать. Это не природа. Природа жестока, но не настолько. Муравьи, пораженные кардицепсом, умирают значительно легче, да и работает кардицепс все-таки иначе.

— Сейчас хлопнет, — сообщил гермо. — Хлопнет, и они нас отпустят, наконец. Как же я хочу напиться…

— Ну так напейся, — пожал плечами Скрипач.

Утолщение на конце гриба стало увеличиваться в размерах. Сперва оно было небольшим, а сейчас достигло величины среднего детского мячика.

— Не на что, — вздохнул гермо. — Запчастей купил, мотоцикл собираю.

— Для кого-то? — с интересом спросил Скрипач.

Смотреть на то, что происходило, уже не было никаких сил, тем более что сверху висел в невидимом режиме модуль «Горизонта» и снимал информацию, которую можно было снять — чуть больше, чем всё.

— Для себя, чего это «для кого-то». На рыбалку ездить. Я очень рыбу люблю, — гермо мечтательно улыбнулся. — Уху. С картошкой, с лавриком…

— А пошли с нами, — предложил вдруг Ит. Ему в голову пришла интересная идея, которой он пока что еще не успел поделиться со Скрипачом. — Ты с людьми как, нормально?

— Чего я с людьми? — не понял гермо.

— Ну, общаешься. У нас хозяйка хорошая, — сообщил Ит. — Добрая. Пойдешь?

— Наверно, можно, — недоверчиво ответил гермо. — Спать с твоей хозяйкой ведь не нужно?

— А бывает нужно? — прищурился Ит.

— А то сам не знаешь. Всякие бабы бывают…

— Нет, с нашей не нужно, — покачал головой Ит. — Она нормальная. Заодно покажешь нам, где тут за деньги можно посидеть и выпить.

* * *

Гермо, которого, как позже выяснилось, звали Вась Васем, привел их в место, о существовании которого они вряд ли сумели бы догадаться — потому что искать в подобных местах какие-то увеселительные заведения не пришло бы в голову никому из них. Сперва сходили за остальной частью компании на станцию, потом запетляли следом за Вась Васем по дворам и переулкам. Вышли на дорогу, идущую через небольшой лесок, и вскоре очутились у забора, за которым, судя по всему, располагались корпуса какого-то завода.

— Вот дубак, а, — пожаловался Вась Вась. — Ну, ничего. Сейчас погреемся… уже почти пришли.

На проходной никого не было, но, судя по всему, охрана тут все-таки имелась: на гвоздях, вбитых в стену, висели телогрейки, у входной двери валялись чьи-то потасканные валенки.

— Ты погляди, намоднились, и уже бухают, — проворчал Вась Вась.

— Кто бухает? — не понял Саб.

— Сторожа, кто. Обход сделали, переоделись в городское, и умотали. Ну, правильно, воровать у нас особо нечего. Кому они нужны, железки эти. Не еда ведь.

— Да, еда, она не залеживается, — согласился Ит. — Ирина Андревна, не замерзли вы?

— Есть немножко, — Эри чихнула. — Эй, средний, долго нам еще тащиться?

— Да уже почти пришли, дама, — почтительно ответил Вась Вась. — Две минуточки.

…Искомое «заведение» располагалось в подвале корпуса администрации — более неподходящего места было еще поискать. Спустились вниз, разделись — при входе имелась самая настоящая гардеробная, и пошли следом за Вась Васем вглубь подвала по неширокому коридору, на удивление хорошо освещенному.

— Здорово вы тут устроились, — заметил Скрипач. — А не прогонят?

— Отсюда-то? — Вась Вась рассмеялся. — Да ни в жизнь! Это же хозяин наш придумал. Директор. Он сам, понимаешь, не прочь. Любит посиделки. Тут даже сауна есть, ну, для людей, конечно, нас не пустят.

— Круто, — Кили с интересом оглядывался. — А кого сюда пускают?

— Да тех, кто знает, и у кого деньги есть. Для всех подряд общая зала, для людей кабинеты, номера, сауна, — принялся перечислять Вась Вась.

— А не прогонят нас? — спросил Саб. — Мы же не местные, не отсюда.

— Так вы со мной пришли. Ну и дама с вами, — Вась Вась покосился на Эри. — С дамой вообще никаких вопросов.

— А музыка есть? — Кили прислушался.

— Ну а то! Даже телевизор есть, — Вась Вась усмехнулся. — Тут народ не бедный.

* * *

«Общая зала» представляла собой обширное помещение с невысоким потолком; часть этого помещения была заставлена простыми деревянными столами, покрытыми «богатыми» бардовыми скатертями; в другой части располагалась невысокая сцена, на сцене этой сейчас стоял стул с прислоненной к нему гитарой. Рядом со сценой находился самый настоящий бар, оформленный в стиле, который Скрипач тут же окрестил «колхозным шиком». Стойку какой-то неведомый мастер выкрасил золотой краской, а сверху приспособил всё, что попалось ему под руку, но с тем условием, чтобы это всё было непременно ярким и блестящим. Разноцветные стеклышки, осколки зеркал, отполированные кусочки меди, куски багровых и золотых витых шнуров, бусины — всё это варварское великолепие образовывало сложный геометрический узор, не всегда, правда, выдержанный, где-то косоватый, где-то кривоватый, но очень, очень яркий и блестящий.

— Как в церкви, — с гордостью сказал Вась Вась. — Здорово, да?

— Очень здорово, — согласился Скрипач. — А как тут выпивку-то купить?

— Давайте со мной к бару дама пойдет, и один из вас, — приказал Вась Вась. — Всем идти не надо. Вы столик займите, который побольше.

В зале пока что было пусто, но Вась Вась объяснил, что все сейчас, скорее всего, досматривают фильм в комнате с телевизором. По всему выходило, что фильм — из запрещенных, Вась Вась, поколебавшись, сообщил, что фильм «любовный», и что смотреть такой фильм их компанию точно не пустят.

Выбор напитков в баре был невелик — но для подобного места более чем достойно. Водка обычная, из желтых шкаликов, водка, настоянная на перце (дороже), водка с клюквой (еще дороже), водка с медом (самая дорогая); вино ягодное, вино яблочное; пиво.

Закусками бар не изобиловал, еду тут не готовили — зато делали бутерброды, весьма недурные, по словам Вась Вася. С рыбным паштетом, с соленым творогом, с овощной икрой. Заправлял в баре пожилой рауф, мужчина, на подхвате у него были двое гермо, исполнявшие, судя по всему, обязанности и официантов, и поваров, и посудомоек. На Вась Вася эти гермо косились с явной завистью: ну еще бы, им предстояло таскать по залу бутылки, а ему — развлекаться в хорошей компании.

Посовещавшись, взяли две бутылки водки — медовую и с клюквой, и бутылку ягодного вина — для дамы. Бутербродов тоже заказали большую тарелку.

— Хорошее место, — похвалил Ит, когда компания, наконец, расселась. — У нас нет таких.

— Да, таких нет, — согласился Кили. — У нас попроще.

— А у вас — это где? — с интересом спросил Вась Вась.

— В Дне, — пожал плечами Кили. — Город маленький.

— Бутерброды и впрямь ничего, — заметила Эри. — Жалко, сладких нету. Эй, Вась Вась, сходишь потом к бару, спросишь про сладкое чего-нибудь?

— Так сгущенка у него есть, — спохватился Вась Вась. — Принести? Давайте сбегаю, дама…

— Потом, — Эри покровительственно улыбнулась. — Ты выпей сначала, мои сказали, что ты выпить хотел.

— Ох, повезло вам, ребята, — покачал головой Вась Вась. — Очень вы, дама, добрая. И правда. Ну, давайте выпьем, что ли. За знакомство.

— Давайте, — согласился Сэт. — Давно я не пил…

— Ты ж непьющий, — поддел его Саб. — Это он лукавит, Вась Вась. Он не пьет у нас.

— А может, я решил начать, — прищурился Сэт. — Не пил, не пил, а теперь начал.

— Ну и дурак, — беззлобно усмехнулся Саб. — Ладно. За встречу.

…Через полчаса компания, уже слегка подвыпив, расслабилась, а в зал потянулся народ — фильм закончился. Ит и Скрипач, переглянувшись, вышли покурить (курить в зале было нельзя), когда вернулись, Скрипач потащил через какое-то время с собой покурить уже Сэта. Еще через какое-то время курить пошли Кили и Ит. Потом Ит вытащил с собой курить упирающегося Саба… на самом деле, конечно, ходили они совещаться, и результатом этих совещаний стал разговор, который Скрипач начал спустя еще полчаса.

— Вась Вась, слушай, у нас вопрос такой. Тут никак нельзя машину у кого-нибудь купить? — спросил он.

— А зачем вам? — удивился тот.

— Ну… понимаешь, тут дело такое… — Скрипач замялся.

— Давай я скажу, — Эри понизила голос. — Нужна машина. Мне. От мужа я ушла, боюсь, ищет он меня.

У Вась Вася от удивления глаза полезли на лоб.

— От мужа ушли? — шепотом повторил он.

Эри кивнула.

— Ага. Эти-то мои все, с собой забрала. Они, сам видишь, не против. Не враги мы с ними. И вот… нам бы уехать подальше, а поездом или автобусом я боюсь. Попадемся — со света сживет.

— Да вы что, — прошептал Вась Вась. — Это ж подсудное дело!

— Нет, не подсудное, — уперлась Эри. — Дети взрослые уже, а этот козел гулял от меня. Были бы дети малые, был бы суд. А так — какой спрос? Дом-то за ним остался, я только деньги забрала, которые мои были. На старость копила, не украла.

— Ну, дела… — протянул Вась Вась. — А куда вы уехать хотите-то?

— Где потеплее, — воспользовалась Эри подсказкой Кили. Тот сто раз слышал от Ашура, что, имей семья достаточно денег, подалась бы на юг. — Сам знаешь, на юге и порядки мягче, и погода лучше. Денег хватит. Доедем до юга, заведем себе там хозяйство, осядем.

— А если эти прорастут? — спросил Вась Вась, глянув в сторону Кили, Ита, и Скрипача. — На юге-то обычно быстрее это бывает. Не побоитесь?

— Значит, судьба такая, — отрезала Эри. — Так можно купить, или нет?

— Ну… надо подумать, — Вась Вась принялся озираться. — Только, дама, говорить вам придется. Сами понимаете.

— Называй меня Ирина Андревна, — приказала Эри.

— А водить-то вы умеете? — спохватился Вась Вась.

— Умею. Но машина большая нужна, чтобы всем нам влезть. Маленькая не пойдет.

— Да уж понятно, — Вась Вась задумался. — Машина — это полдела. Еще карточки на бензин и масло нужно. И ремонтная карта, большая которая. Ох, дама… Ирина Андревна, то есть… дорого вам это дело станет.

— Сколько станет, столько и станет, — отрезала Эри. — Свобода дороже. Если поможешь, я и тебя не обижу.

— Ну, спасибо, конечно, — Вась Вась заулыбался. — Вы вот чего. Посидите, а я пробегусь тут кое-куда. Есть у меня одна мыслишка…

* * *

В гостиницу вернулись уже глубокой ночью — сначала ходили к начальнику мастерской смотреть машину и торговаться, потом провожали в гостиницу Эри, и лишь после всех этих хождений отправились к себе. По дороге порядком замерзли, а от опьянения не осталось уже и следа — собственно, выпили совсем немного, большую часть купленной водки подрали обалдевшему от такой щедрости Вась Васю.

— Сэт, ты как? — спросил Ит, когда они, наконец, вошли в холл гостиницы. — Устал?

— Есть немного, — Сэт вздохнул. — Но спать почему-то не очень хочется.

— Ничего, это поправимо, — успокоил Ит. — Слушай, а ты машину водить умеешь?

— Когда-то умел, — Сэт задумался. — Но очень давно. Мне нужно будет водить?

— Возможно. А ты, Кили?

— Не умею, — признался тот. — Только рядом в кабине сидел. У Ашура машина была, но к ней меня не подпускали, даже снег чистить не разрешали.

— Ясно, — кивнул Скрипач. — Ребят, я за кипятком, а вы ложитесь, давайте. Третий час ночи.

* * *

— …и я не понимаю. Кайл, я не понимаю, почему и зачем. Почему мы идем с ними, куда мы идем, с какой целью… я не понимаю, почему я так спокоен, почему я согласен…

— Но ведь у нас с тобой нет другого выхода…

— Какой выход, о чем ты?.. Выход — куда?.. Кайл, я вторые сутки думаю, что я… что я убил его, и почему… я для себя понял…

— Что ты понял?

— Я испугался, Кайл. Я убил его только потому, что если бы он… если бы нас раскрыли, то… я больше никогда не увидел бы тебя… мое подсознание сообразило это быстрее, чем сознание, понимаешь?.. Ит сказал, что я поступил правильно, что группа… какая группа? Мое подсознание не думало о группе…

— То есть ты…

— Конечно. Никогда раньше, Кайл… когда пришли убивать меня, я пошел умирать сам… ради себя я не пошевелил бы и пальцем, и ради группы тоже…

Ит проснулся и сперва не понял, кто говорит — но уже через несколько секунд сообразил, что разговаривают Сэт и Кили. Они занимали две койки у окна, и сейчас не спали. Странно, если учесть, что Сэт полтора часа назад жаловался на усталость.

— Я не понимаю, что происходит, куда мы идем, зачем… но я почему-то принимаю происходящее, словно все так и должно быть, — Сэт говорил едва слышным шепотом. — Что будет с нами дальше?.. Не знаю. По-моему, и они сами не знают…

— Я тоже думал про это, — признался Кили. — Они ищут что-то… какое-то место… а мы с тобой оказались с ними случайно, и…

— И куда нас заведет этот случай?.. — Сэт вздохнул. — А дальше? Что будет дальше?.. Кайл, я спокоен, не думай… но я хочу поговорить с ними… я хочу хотя бы знать, какие у них планы в отношении нас…

— Мы можем уйти, — предположил Кили. — Наверное, можем… я не знаю… Сэт, я сейчас… я раб ощущений, понимаешь? Я ощущаю, что они не опасны, не злы, мало того, они спасли нас, хотя для них это не было необходимостью, и… вряд ли они возьмут нас с собой, когда отправятся дальше…

— Не возьмут, — подтвердил Сэт. — В этом я уверен.

— Почему?

— Зачем мы им? У них какие-то другие планы, цели… но…

— Мы тут не случайно, — вдруг сказал Кили.

Ит оцепенел.

— Не случайно? — переспросил Сэт.

— Нет. Саб… он очень много спрашивал, когда они меня лечили… очень много, и о многом… у меня ощущение, что он про меня знает больше, чем я сам… А ты заметил, что Ит на тебя похож?

— Нет… думаешь, похож?

— Ага. Он голову держит, как ты, и руки… и, по-моему, он старается, чтобы ты этого не понял, — Кили говорил сейчас чуть слышно, человек бы его голос услышать вообще не сумел. — Может быть, он твой дальний родственник?

— Они вообще не с этой планеты, — напомнил Сэт. — Совпадение, наверное… Кайл, это всё вообще за гранью разума. Я ничего не понимаю… но мне почему-то не страшно…

— И мне тоже, — согласился Кили. — Не смотря на то, что этого всего не может быть… никак…

— Вот именно, — подтвердил Сэт. — Может быть, мы умерли, и это всё не настоящее?.. Может быть, нам это только снится?..

— Если нам это снится, то я рад — потому что в этом сне встретил тебя, — кажется, Кили усмехнулся. — Это самый лучший сон, который можно представить. А если сон… Сэт, ты очень хочешь спать?

— Если честно, не очень, — признался Сэт. — А что?

— Я, кажется, уже готов решиться… — Кили замялся. — Света хватит… хочешь, я прочту тебе какую-нибудь свою сказку?

— Хочу, — тут же отозвался Сэт. — Кайл, а о чем твои сказки?

— Понимаешь, у меня… никого не было, совсем никого, — Кили вздохнул. — И я придумал, что у меня есть… ну, не друзья, а немного иначе… словно я смотрю кино про семью, или эта семья мои родственники… не знаю, как объяснить. Мне тогда было лет пятнадцать, или шестнадцать… тогда очень остро чувствуешь, что ты один, навсегда один. Я придумал двух братьев, гермо. Даже не придумал, нет… кажется, я когда-то увидел их во сне, и подумал, что было бы здорово, если бы они… были настоящими… Их зовут Инит и Фасти…

— Первый и первый? — переспросил Сэт.

— Здорово, что ты понял, — Кили, судя по звукам, полез в свою сумку, за тетрадью. — Я эти слова от отца еще… конечно, я их переделал, но… я никому не говорил, но эти сказки, это было… словно у меня есть друзья… или родные…

— И ты никому не читал?

— Нет, — зашелестели страницы. — Сэт, прости заранее, я плохо пишу, поэтому… не суди меня строго, ладно?

— Клянусь, что не буду, — пообещал Сэт. — У меня в мыслях не было тебя судить.

— Всё равно… они небольшие, поэтому недолго… ты же устал…

— Кайл, я в жизни не чувствовал себя лучше, — признался Сэт. — Читай. Только тихо, а то других разбудишь.

— Ладно. Слушай…

* * *

Сказка о небесной лодочке

Первая сказка про Инита и Фасти

Лампочка в комнате горела сейчас исключительно для проформы — ни отцу, ни обоим сыновьям ее свет был не нужен. Разве что мама зайдет, ей лампочка понадобится. А им троим всё и так отлично видно.

— Подвинься, — младший мальчик перелез через старшего, занимая привычное место у стенки. — Ну подвинься, тебе чего, жалко?

— У тебя своей кровати, что ли, нету? — проворчал старший мальчик с напускной серьёзностью. — Чего опять ко мне?

— А если чудовище заявится? — на лице у младшего появилось несчастное выражение.

— Я тебе сто раз говорил, нет никаких чудовищ, — строго произнес старший.

— А вдруг есть…

— Нет!

— Есть…

— Чудовищ не существует, — отрезал старший мальчик. — Мама тебе говорила, что больших чудовищ не бывает. Только совсем маленькие. Микробы, например.

— Ну, вообще-то чудовища существуют, — заметил папа, входя в комнату. — Правда, они не совсем такие, какими кажутся тебе, Фасти. У настоящих чудовищ нет хвостов, чешуи, и лап с когтями. Ну, по крайней мере, у нас тут такие не водятся.

— Точно? — старший мальчик нахмурился. — Значит, Фасти они приснились?

— Здесь их нет, Инит. Видимо, действительно приснились, — улыбнулся отец.

— Мне они тоже снились, — вздохнул старший мальчик. — Но уже давно. Хорошо, если их и правда нету…

— Таких нету. Но вот другие есть, — отец помрачнел. — Порой я думаю, лучше бы они имели когти, лапы, зубы, и хосты.

— Для чего? — удивился младший мальчик.

— Их было бы гораздо проще отличать. К сожалению, чудовища, которые есть у нас, выглядят точно так же, как мы с вами.

— Совсем как мы? — в голосе младшего мальчика прозвучал страх. — Они что, притворяются, что они как мы?!

— Если бы, — отец отвернулся. — Они и есть такие, как мы. Как думаете, если кто-то делает что-то плохое, он не становится в это время чудовищем?

Мальчишки переглянулись. Пятилетний Фасти нахмурился, шестилетний Инит задумался.

— А насколько плохое? — осторожно спросил он. — Я сегодня на крышу залез, за персиками, — после секундного молчания признался он. Вздохнул, совсем по-взрослому, покаянно и горько. — А маме сказал, что они сами нападали. Я чудовище?

Отец засмеялся, потрепал сына по волосам.

— Нет, конечно, — заверил он. — Фасти, а ты где был в это время?

— А я персики ловил, — Фасти придвинулся поближе к брату. — А то как бы он слез с крыши, если руки заняты.

— Вы не чудовища, вы просто шалопаи, — констатировал отец. — Чудовища, они другие.

— А в сказке про них будет? — с подозрением спросил Фасти, и посмотрел на несколько листов бумаги, которые отец принес с собой в комнату.

— Про них самих — нет, — покачал головой отец. — Но…

* * *

— Простите, — произнес тоненький голосок. — А это муррре?

Собака лениво повернула голову, правое ухо закрыло ей глаз, и она привычно тряхнула головой. Рядом с ней сидел котенок, худенький, серо-белый; он сидел немного странно, неловко подогнув под себя задние лапки.

— Морре, — коротко ответила собака. — Да, это оно. Только ты говоришь неправильно. Не муррре, а морре, понял?

— Мама говорила «муррре», — возразил котенок.

— Ну, раз мама говорила… — протянула собака.

— А оно правда теплое? — котенок навострил ушки.

— Не знаю, — собака зевнула. — Кажется, да.

— А вы можете посмотреть? — попросил котенок.

— А сам ты разве не можешь? — удивилась собака.

— У меня лапки… — начал было котенок, но собака его перебила:

— Встань и посмотри, — приказала она. — Вставай, вставай.

— Я не смогу, — вздохнул котенок.

— Сможешь, — пообещала собака.

С полминуты котенок просидел, размышляя, потом несмело попробовал подняться — и поднялся. Неожиданно легко, без всякого усилия, он вскочил на четыре лапы, и кинулся к воде.

— Ну и вот, — проворчала собака. — Не сможет он. Как же.

— Рыбки! Рыбки! Совсем как мама говорила!.. — восторгу котенка не было предела. — Смотри, рыбки! Настоящее муррре! Теплое!

Он уже забыл, что собака гораздо старше, чем он, и ее вообще-то положено называть на «вы». Но что поделать, это бы еще маленький котенок. Месяцев четырех или пяти. Ему простительно.

— И правда, теплое, — собака подошла к воде и потрогала ее лапой. — Жалко, что нету мячика. Я бы за ним поплавала.

— А без мячика можешь поплавать? — котенок тоже потрогал лапой воду.

— Без мячика скучно.

Мелкая волна набегала на камни, солнце рассыпало по воде золотые блики, а сама вода оказалась настолько прозрачна, что сквозь нее можно было различить на дне самых маленьких рыбок и самые крошечные камешки.

— Ты долго здесь сидишь? — спросил котенок, когда они, налюбовавшись на воду, вернулись на место, которое занимали до этого — большой плоский камень в тени невысокой скалы.

— Не очень, — призналась собака. — А ты появился позднее.

— Да, точно. Ты уже тут была. Собака, зачем мы здесь сидим? — запоздало удивился котенок.

— Наверное, мы ждем, — собака призадумалась.

— Чего мы ждем?

— Не знаю. Давай подождем еще немного, — предложила собака. — Наверное, дождемся.

— Ну, давай, — согласился котенок. — Только я еще раз на рыбок посмотрю, можно?

— Можно, — усмехнулась собака. — Валяй. И будем ждать дальше.

* * *

— А зачем они там сидят, пап? — спросил младший мальчик.

— Они ждут, — ответил отец.

— Пап, почему они там ждут? — в голосе старшего мальчика зазвучала тревога. — Почему они там оказались?

— Хороший вопрос, Инит. Очень хороший вопрос.

* * *

— У меня даже была своя тарелка, представляешь? И на ней было моё имя. И еда там была только моя, — с гордостью рассказывала собака. — А еще у меня был домик и коврик. И очень хороший человек. Мы ходили на речку почти каждый день, и я всегда плавала за мячиком. У меня ведь и личный мячик был, только мой.

— Здорово, — восхищался котенок. — У меня нет, не было. И у мамы не было. Зато у нас была столовая, там знаешь, как вкусно? Умопомрачительно. Курррица, например, — он облизнулся. — И сарррдельки. И муясо. Ну, правда, не очень часто это все было, но я это пробовал, — признался он. — Мне нравилось.

— Мясо это хорошо, — согласилась собака. — Мне давали мясо. Два раза в день.

Удивлению котенка не было предела. Он присел на задние лапки, столбиком, и сложил передние лапки на животе.

— Каждый день?! — не поверил котенок.

— Каждый, — с достоинством ответила собака. — Ну, не совсем мясо…

— А что?

— Кусочки, — собака облизнулась. — Такие специальные кусочки. Для собак.

— А для кошек бывают такие кусочки?

— Наверное, — собака задумалась. Снова тряхнула своими великолепными ушами. — Если есть для собак, должны быть и для кошек.

— А как же ты попала сюда, если у тебя все было хорошо? — с интересом спросил котенок.

Собака задумалась.

— Наверное, как ты, — неуверенно ответила она. — Ты ведь как-то сюда попал, правильно?

Котенок встал. Опустил голову; уши его печально поникли, а хвостик спрятался между задними лапками.

— Я сам виноват, — признался он еще слышно. — Мама же говорила… а я…

— Люди? — проницательно спросила собака.

— Мальчишка, — прошептал котенок. — Он… ел мороженое. Я… подошел и попросил… а он… он…

Котенок лег, спрятал мордочку между передними лапками. Собака подошла к нему, и стала облизывать — и мордашку, и спинку, и лапки. Сперва котенок продолжал прятать мордочку, но потом не выдержал и вскочил.

— Щекотно!.. Ну чего ты!.. Ну щекотно же!

— Так-то лучше, — одобрила собака. — Меня ведь тоже… люди.

— Маленькие?

— Нет, большие, — собака вздохнула. — Мой человек умер, я его ждала, ждала. А они пришли ломать наш дом. Ну и меня тоже… сломали.

— Тебе больно было? — участливо спросил котенок.

— Сперва да, — собака тяжело вздохнула. — А тебе?

— Тоже сперва да. А потом я пошел… пополз… искать маму… и мама мне спела… я лежал рядом с ней, и пел, и она пела, пела… а потом смотрю — я сижу здесь.

— А петь — это делать уррр? — уточнила собака.

— Не уррр, а мррр, — поправил котенок. — Ну или муррр. Мама очень красиво пела.

— А мне ты споешь? — с интересом спросила собака, и снова тряхнула ушами.

— Ой, — котенок застеснялся. — Я попробую. Нам же, наверное, еще долго ждать?

— Я не знаю, — собака зевнула. — А что нужно, чтобы ты попробовал?

— Так… — котенок оглянулся. — Ты ложись, вот сюда. В клубок умеешь сворачиваться?

— Нет, — покачала головой собака. — Я же все-таки собака, а не кошка.

— Ну, тогда просто ложись, — сдался котенок.

Собака легла, котенок залез к ней под бок, и прижался к теплой, шелковистой шерсти.

— Ну? Чего ты не поешь? — с нетерпением спросила собака.

— Подожди, мне надо настроиться, — прошептал котенок. — Потерпи чуть-чуть.

Собака замолчала, котенок тоже. Сейчас слышен был только голос моря, едва заметные вздохи волн, чуть слышный плеск, когда вода подходила к камням. Бездонное небо над головами, и размытый, нереальный свет невидимого солнца…

— Пррр… уррр… мррр… — вдруг запел котенок. Сначала еле-еле слышно, но потом звук его песни начал становиться громче. — Муррр…

Собака замерла — кошачья песня поразила её. Сейчас собаке казалось, что внутри всего ее тела перекатываются тысячи крошечных камешков, поют цикады, или работает маленькая пушистая машинка. Собака даже словно видела эту машинку — всю состоящую из округлых плюшевых деталей, и каждая деталь издавала при движении эти волшебные мягкие звуки.

Котенок пел и пел, а собака лежала с ним рядом, погруженная сознанием в эту песню. Только бы он не прекращал, только бы он не останавливался, думала она. Я хочу слушать и слушать, и пусть это длится вечно…

Внезапно котенок замолчал.

— Ты чего? — недовольно спросила собака, не открывая глаз.

— Проснись! Смотри! Смотри, там что-то есть! Что-то плывет, — позвал котенок.

Собака открыла, наконец, глаза, и села.

Действительно, по морской глади в их сторону что-то двигалось.

Что-то совсем не большое, и сияющее, как крошечное солнце.

* * *

— Пап, они же умерли, да? — голос Инита был грустным. — Их убили люди?

— Да, — ответил отец. — Котенка пнул ногой злой мальчишка, а собаку убили строители. Мама не хочет, чтобы я говорил вам про такие вещи, но вы ведь все равно про них узнаете. Так что лучше скажу я, чем вы увидите на улице что-то, и не поймете.

— Я бы убил этого мальчишку, — Фасти рассердился. — Как можно пинать маленького котенка?

— Котят пинать нельзя, — согласился отец. — Но и мальчишек убивать нельзя тоже.

— Почему?! — возмутился Фасти. — Он же плохой!

— Хуже некуда. Но всё равно нельзя убивать. Потому что, убив, ты превращаешься в того, кого ты убиваешь. Становишься таким же, как он, — отец посерьезнел. — Зло способно породить только зло. Поэтому мальчишку обязательно нужно наказать, но не убивать его при этом.

— Выпороть ремнем? — предложил Инит. Про порку ремнем он только читал, и она виделась ему самым страшным наказанием из всех возможных.

— Недостаточно. Ему нужно дать почувствовать боль котенка, — ответил отец. — Нужно найти его слабость и только через свою слабость он сумеет осознать, что совершил. Если сделать иначе, наказание только озлобит его еще больше.

— Я понял! — Фасти обрадовался. — Пап, а этот мальчишка, он ведь любит маму?

— Думаю, да, — осторожно ответил отец.

— Вот если его мама… — Фасти задумался. — Если он увидит, что маме больно от того, что он сделал — он поймет?

— Правильно мыслишь. Только мама, и только своим поведением сумеет доказать ему всю чудовищность и низость его поступка, — подтвердил отец. — К сожалению, далеко не все мамы так поступают. А вот со строителями, боюсь, говорить будет и вовсе бесполезно.

— Почему? — Инит нахмурился.

— Потому что они закостенели в своем зле, — горько ответил отец. — У них не осталось слабости, которая могла бы их вылечить. Поэтому… поэтому, Инит, от таких лучше просто держаться подальше. Потому что если кто-то состоит только из злой силы, он становится…

— Поэтому вокруг есть чудовища, — закончил мысль отца Инит. — Пап, а что было дальше?

— Слушайте. Уже совсем немного осталось.

* * *

Лодочка покачивалась перед ними на мелкой волне — совсем маленькая лодочка, в которую никогда не сумел бы уместиться человек. А вот для собаки и котенка эта лодочка была бы, наверное, в самый раз. Хотя почему — наверное? Она и была в самый раз, и предназначалась она точно для собаки и котенка, потому что в ней не было сиденья, на которое мог бы усесться человек, и не было весел. Зато на дне ее собака заметила мягкую даже на вид подстилку.

— Смотри, коврик, — зачарованно произнесла она. — Даже у меня дома коврик был хуже.

— И мисочка! — обрадовался глазастый котенок. — Видишь, мисочка стоит! Настоящая мисочка!.. Собака, значит, эта лодочка, она для нас?

— Видимо, да, — кивнула собака. — Наверное, нам надо в нее сесть.

— Я только посмотрю еще раз на рыбок, — котенок запрыгнул на камень рядом с лодочкой и глянул в воду. — Они не боятся, — удивился он. — Смотри, собака, они плавают вокруг лодки, и не боятся.

— Значит, и нам бояться нечего, — собака обернулась, окинула взглядом пустой каменистый берег. — Пойдем, малыш. Видимо, пришло наше время.

Одним прыжком собака перескочила низкий камень, и очутилась в лодке. Котенок, кинув последний взгляд на рыбок, тоже заскочил в лодку и сел на мягкую теплую подстилку рядом с собакой.

Лодка качнулась, и, чуть накренившись на правый борт, стала разворачиваться.

— Уплываем, — шепнула собака.

— Ага, — тоже шепотом согласился котенок. — Но мы не знаем, куда.

— Не всё ли равно? — собака улыбнулась. — Котенок, ты знаешь, мне почему-то радостно и грустно одновременно. Я не знала, что так бывает…

— Ты умная, — похвалил котенок. Подошел к борту, поставил на него передние лапки. — Мурррре, — тихо-тихо мурлыкнул он. — Красивое мурррре…

Лодочка шла над волнами неслышно, словно вовсе не касаясь их, и котенок с собакой не поняли, в какой момент лодочка рассталась с морем, и стала подниматься всё выше и выше, в небо.

Котенок, однако, понял это первым — видимо, потому что до сих пор стоял, опираясь передними лапками о невысокий борт.

— Собака! Собака, мы летим! — с восторгом закричал он. — Смотри, смотри! Мы летим!

Собака встала с подстилки, подошла к котенку.

— Правда, — восхищенно сказала она. — Мы летим. Котенок, а ведь я знаю, куда. Я догадалась!

— И куда? — котенок смотрел вниз, море уходило всё дальше, а впереди, сколько хватало глаз, было только небо, и ничего кроме неба.

— К новой жизни, — шепотом ответила собака. — Куда же еще? Мы летим туда, где ждет то, что каждый из нас хочет больше всего. Котик, знаешь, что там есть?

— Что?

— Любовь, — шепнула собака. Тряхнула ушами, и улыбнулась. — Не знаю, что там есть еще, но любовь там есть точно.

— И муррре? — котенок всё никак не мог забыть маленьких рыбок.

— И муррре тоже, — подтвердила собака.

С берега уже нельзя было различить лодочку, она превратилась крошечную, едва заметную искру на небосводе. Всё ниже опускалось солнце, и всё дальше и дальше уходила в запредел крошечная небесная лодочка, и вскоре не осталось ничего, ни следа, ни воспоминания. Только огромное небо, да отблеск золотой пылинки, да облачный след.

* * *

— Пап, а я догадался, — вдруг сказал Инит. Сказал, и посмотрел в сторону коридора. Дверь в коридор была открыта, и сейчас Инит мог видеть край уютной мягкой подстилки, на которой спали, как всегда, прижавшись друг к другу, спаниель по имени Данка и серо-белый кот по имени Шустрый. — Ты ведь про них придумал сказку, да?

— Да, — ответил отец. — А ты догадался, Фасти?

— Про Данку догадался, — ответил младший сын. — Потому что у неё уши.

— А почему не догадался про Шустрика? — возмутился Инит.

— Потому что спать хочу, — Фасти зевнул. — Пап, можно спать уже?

Отец засмеялся.

— Нужно, — ответил он. — Время позднее.

— А мне понравилась сказка, — Инит лег, подтянул одеяло. — Потому что она хорошо кончилась. Потому что они прилетели к нам. Да, пап?

— Да, — подтвердил отец. — Именно так.

— Вот бы и в жизни всё так кончалось, — пробормотал, засыпая, Инит. — Я бы хотел, чтобы и в жизни…

— Я бы тоже, — беззвучно произнес отец.

Поправил одеяло, поцеловал заснувших сыновей, и вышел из комнаты.

Дверь, однако, он закрывать не стал — знал, что ближе к утру Данка и Шустрый придут к своим маленьким хозяевам. Облизать носы, пощекотать ушами, и помурлыкать. Обязательно помурлыкать, как же без того.

— Это ведь самое главное, — отец улыбнулся. — Это самое главное.

Глава 9

Часть III

Рыжая Гала

9. Комната номер шесть

Главное — не вынимать руку из кармана. Ни под каким видом не вынимать руку, и не разжимать кулак. В правой руке папка, та самая, кожаная, с завязками из тесемки, халат застегнут на все пуговицы; подбородок выше, взгляд надменнее, а вот улыбаться ни в коем случае нельзя, потому что этим гадюкам пускай улыбаются другие гадюки. Завтра уже будет неважно, а сейчас нужно крепко держать то, что в левом кармане халата, держать так, чтобы не звякнуло стекло, и чтобы они не успели понять.

И торопиться нельзя. Это очень плохо, но торопиться нельзя, ни в коем случае. Надо идти не торопясь, не ускоряя шаг, чтобы ничем себя не выдать; ведь они уже подозревают, наверное, хотя какое там «наверное», точно подозревают, но они не думают, что она сделает что-то — сейчас. Каждый судит по себе, поэтому они бы сейчас не рискнули.

Они.

Но не она.

— Гала, вы в шестую? — Мария Михайловна, ну а как же. Тут как тут, разумеется. Интересно, она в молодости была красивой? Наверное. Сейчас — Мария Михайловна не красивая, отнюдь. Губы-ниточки, нехорошо прищуренные глаза, на лице — презрительное, высокомерное выражение. Лицо, скажем так, подурневшее. А еще очень портит его это презрительное высокомерие. Большая начальница она, Мария Михайловна. Ну, еще бы, шесть детей, завидный муж… образование, правда, подкачало, но сейчас ведь должности распределяют не по образованию, а по количеству наследников. Как говорил покойный ныне Паша, сторож? «Эх, Манька, канашка, всех перерожала». Впрочем, он это говорил без зла. Да и придраться в случае Михайловны было не к чему. Она даже фигуру сохранила вполне себе стройную и подтянутую. И халат на ней хорош, чистый, отутюженный, накрахмаленный. Это уже не Манькина заслуга, это ее мать старается — про Манькину мать легенды в институте ходят…

— Да, Мария Михайловна, в шестую, — спокойно подтвердила Гала, еще крепче сжимая в руке то, что лежало сейчас кармане.

— Хорошо. Идите. К вечеру напишете отчет, сдадите мне, — распорядилась Мария Михайловна. — И не задерживайте! Мне сегодня надо пораньше уйти. Я седьмого жду, у нас торжество по этому поводу. Нельзя опаздывать.

— Обязательно, Мария Михайловна. Поздравляю, — Гала попыталась улыбнуться. Марья Михайловна в ответ скривилась, словно хлебнула уксусу, но от замечания воздержалась — однако, судя по выражению на ее лице, она бы с удовольствием высказала Гале всё, что про нее думала.

Боится, удовлетворенно подумала Гала. Боится, что сглажу. По слухам, первого ребенка Манька всю беременность прятала вообще ото всех, она даже на вновь обретенную работу в этом же институте не приходила. Уволили? О, нет, только не Маньку. Когда Манька приперлась с трехмесячным сыном на работу, показать, над этим сыном пускал слюни весь институт. А Маньку тут же повысили в должности. Другую бы, конечно, не повысили — но у Маньки имелась богатая тетка, которая Маньку сюда и пристроила.

— И вымойтесь, перед тем как идти ко мне, — приказала Мария Михайловна. — Не вздумайте впереться в мой кабинет в грязной одежде!

— Да, Мария Михайловна, конечно, Мария Михайловна, — Гала кивнула. — Всё сделаю.

Начальница пошла дальше по коридору, а Гала, глубоко вздохнув, отправилась в другую сторону.

В шестую.

* * *

Гала вошла, прикрыла за собой дверь, и улыбнулась — правда, улыбаться ей было неимоверно тяжело.

— Галечка, ты пришла, — Фенит заулыбался в ответ. — Спасибо… как же хорошо, что ты пришла.

Фенит, конечно, был привязан — кто бы сомневался. Ноги, разумеется, оставили свободными, а вот руки были намертво прикручены к железной раме кровати. Утром его, по всей видимости, снова обрили. На коже свежие порезы, и, увы, уже проступает «мертвая голова», а это значит, что через час, много два, для него всё в этом мире закончится.

— Конечно, мой хороший, я пришла, — Гала подсела к нему, погладила по голове, стараясь не задеть порезы. — Я же обещала тебе.

Фенит всхлипнул, и снова улыбнулся.

«Он же просто мальчик, — подумала Гала. — Он всего лишь мальчик, которому четырнадцать лет, и которого… которого обрекли на это всё. Просто за то, что он не человеческий мальчик».

Фенит был рауф, подросток, смешанной крови. Мальчик. Вообще, мальчишки рауф в этом возрасте — смешные и трогательные, они тощие, высокие, и не обладают еще мужской хищной грацией. Они неуклюжие, как жеребята, и дурашливые, как и все другие дети в этом возрасте. Уже не ребенок, но еще и не взрослый.

«Интересно, каким бы он стал, если вырос? — думала Гала. — Его мама была человеком, и от мамы у него — абсолютно человеческие глаза кофейного цвета, у рауф таких не бывает. А вот все остальное — от отцов. Наверное, он был бы высоким, больше двух метров. Высоким, темноволосым. Скорее всего, был бы добрым. Да не скорее всего, а точно. Но уже не будет. Он уже никем не будет. Он будет — чем».

— Подожди секунду, — попросила Гала. Фенит кивнул. Она встала, подошла к столу, и выложила на него то, что до этого было в кармане. Взяла ключ, и накрепко заперла дверь в комнату. — Я принесла всё, что обещала, Фенит.

— Значит, я не побегу? — Фенит напрягся. — Гала, ты говорила, что можешь сделать так, чтобы я не побежал.

— Да, ты не побежишь, — пообещала Гала. — Ты вообще ничего не почувствуешь, клянусь. Ты просто заснешь.

Фенит прикрыл глаза и глубоко вздохнул — страх и облегчение одновременно.

— Сейчас я попробую тебя отвязать, — сообщила Гала.

— У тебя же есть скальпель, — возразил Фенит. — Мне видно. Давай разрежем вязки?

— Он острый. И он должен быть очень острым, чтобы у меня всё получилось. Если я буду резать им вязки, он затупится. Понимаешь?

Фенит снова кивнул.

Острый? О, да. Этот скальпель Гала сегодня утром украла из нового, только что открытого набора — скорее всего, прозектор рвет и мечет, ведь такой скальпель, немецкий, больших денег стоит, да и не купишь его просто так, он еще и привозной, заказывать надо.

— Гала, а тебе страшно? — вдруг спросил Фенит.

— Да, — призналась Гала после секундной паузы. — Мне очень страшно, милый. И мне очень горько.

— Из-за меня?

— Ну, конечно. Я же детский врач, я всегда хотела лечить детей, а не вот так… — Гала запнулась.

— А почему не стала лечить человеческих детей? — Фенит нахмурился.

— Потому что они перестали быть детьми, — Гала снова села на кровать рядом с мальчиком, и принялась распутывать узел на вязке. — Фенит, это сложно объяснить. Вот, например, если тебе в правую руку положить живого цыпленка, а в левую камень, то как ты поймешь, что цыпленок живой, а камень мертвый?

— Цыпленок теплый, он дышит, двигается, у него бьется сердце, — принялся перечислять Фенит. — А камень… он просто мертвый. Не движется, не дышит.

— Хорошо, — одобрила Гала. — А теперь в одной руке пусть будет живой цыпленок, а в другой — игрушечный. Поймешь?

— Конечно, пойму, — Фенит улыбнулся.

— Игрушечный, но очень хорошо сделанный, — продолжила Гала. Узел стал постепенно поддаваться. — У него есть моторчик, который имитирует сердце, а другой моторчик делает его подвижным. Поймешь?

— Всё равно пойму, — кажется, Фенит немного удивился. — Как не понять?

— Вот и я поняла, — вздохнула Гала. Узел, наконец, поддался. — Я не могу и не хочу лечить игрушечных цыплят.

— А я настоящий? — с сомнением спросил Фенит.

— Ты настоящий, — заверила его Гала. — Ты самый настоящий, и самый лучший на свете.

Только бы не разреветься. Нельзя. Она снова через силу улыбнулась.

— Гала, а все люди теперь такие? — кажется, этот вопрос волновал Фенита. — Как можно подменить настоящую жизнь на искусственную так, чтобы никто не заметил подмену? Все люди теперь — как игрушки с мотором вместо жизни?

— Понятия не имею, — призналась Гала. — Наверное, нет. Не может быть, чтобы все. Не должны.

Или может? Она не знала. Но в этот момент ей очень хотелось верить, что не все.

— Если бы все были как ты, вся жизнь была бы вовсе не такая, — Финит погрустнел. — Ты добрая, Галечка. Они говорят, что ты… что ты плохая, злая, ненавидишь детей, но я-то понял сразу, что ты добрая. И ведь тебе совсем не нравится то, что тебе приходится делать. У тебя просто нет выхода.

— Философ, — улыбнулась Гала. — Но ты угадал. Все так и есть. Давай-ка другую руку освободим. Хочешь посмотреть в окошко?

— Очень, — Фенит обрадовался. — Галечка, спасибо! Очень! Очень хочу! Я так просил Степана Васильевича хотя бы кровать повернуть, но он…

— Сейчас сделаю. Полежи минуту смирно, и расслабь руку. Когда ты напрягаешь кисть, узел еще сильнее затягивается.

* * *

Двигался Фенит пока еще самостоятельно, пусть и не очень уверено, и это было хорошо — Гала довела его до окна, помогла забраться на подоконник, и накинула ему на плечи одеяло, потому что от окна немилосердно дуло.

— Галечка, не надо одеяла, — Фенит вдруг засмеялся. — Зачем? Я же умру.

— Тебе холодно, — возразила Гала.

— Почти нет, — помотал головой Фенит.

— Всё равно, в одеяле уютнее…

Чувствительность уже снижается, поняла она. По идее, ей сейчас следовало записать это в тетрадь, для отчета, но она, разумеется, не стала этого делать. Всё равно. Уже всё равно — ведь через час-другой умрет Фенит, и сегодня же, максимум завтра, умрет сама Гала. Потому что после того, что она решила сделать, в живых ее, конечно, не оставят.

Почти полчаса мальчик просидел на окне, и всё это время Гала стояла рядом, и говорила с ним. И слушала, слушала, слушала, слушала… обо всем на свете хотелось в этот момент поговорить Фениту, обо всем вспомнить. Они и вспоминали — всё, до чего могли дотянуться. Родителей Фенита Гала, разумеется, знать не могла, потому что их казнили еще до того, как мальчик попал в институт, но Фенит рассказал про них столько, что Гала невольно представляла себе его семью, и сердце ее сжималось от боли негодования. За что? За что была убита женщина, любившая гермо, а не человека, как положено? За что был убит рауф, старший отец Фенита? За то, что он заботился о своей семье, о гермо, о жене, о сыне? За то, что все они любили не по правилам, не так, как требуется, а так, как хотелось им самим? Пять лет назад всю его семью просто повесили на площади в каком-то безвестном поселке, в назидание, а мальчишку-полукровку определили в этот институт. Для опытов. Потому что тут это было в порядке вещей — ставить опыты на таких детях.

«Что стало для меня последней каплей? — думала Гала. — То, что точило меня изнутри десять лет? Или Фенит, которого я пять лет подряд поддерживала, и успела полюбить? Или все другие дети, которые умирали в конце концов в этой проклятой комнате?»

Комната, конечно, ни в чем была не виновата. Этот дом когда-то, давным-давно, был жилым, и — Гала это точно знала — эта комната была детской. Такая вот извращенная, нелепая ирония. Про то, что это бывшая детская, Гала узнала совершенно случайно — полезла в стенной шкаф, крашенный изнутри белой краской в незнамо сколько слоев, и увидела, что в одном месте краска откололась, а из-под неё проглядывает рисунок, сделанный ребенком лет пяти-шести. Речка, над речкой мостик, на котором стоит семья… то, что семья смешанная, становилось понятно сразу — высокий старший отец, обычный средний, кудрявая мама, явно человек, и ребенок. Непонятно, мальчик или гермо.

Рисунок этот Гала из осторожности замазала мелом, чтобы не заметили. Он ей понравился чем-то, она сама не понимала, чем, но ей очень хотелось, чтобы он сохранился.

— Гала, знаешь, я пока… еще я… я хотел поблагодарить тебя, — Финит всё еще смотрел в окно, не отрываясь. — Ой, смотри, снег пошел… как красиво… я хотел поблагодарить тебя, потому что ты мне была… как мама…

— А я хотела попросить у тебя прощения, — шепотом ответила ему Гала. — За то, что не сумела тебя спасти. Прости меня, Фенит. Прости, за то что я такая слабая и малодушная. Наверное, если бы я была сильной, я бы…

Она не договорила. Отвернулась, чтобы Фенит не видел, что она вот-вот заплачет.

— Ты не виновата, — примирительно сказал Фенит. — Ты же не смогла бы нас оттуда… из подвала… никто бы не смог, наверно.

Детей, таких же полукровок, как он, держали в подвале, под замком. Там были не только камеры, там был главный исследовательский отдел. В котором, собственно, всё и происходило. Это уже потом детей отправляли наверх, да и то не всех. Фениту еще повезло — уже зараженным он пробыл последние десять дней в камере наверху, потому что в его случае планировалось не собирать споры, а выпустить. А потом «Око» показало бы изменение в районе…

Вот только ничего у них не получится, думалось Гале. Я не дам им в этот раз сделать из мальчика орудие убийства. И я не дам им вдосталь насладиться зрелищем его гибели. Не позволю.

— Галочка, у меня голова кружится, — внезапно ослабевшим голосом произнес Фенит.

— Я здесь, — Гала подошла к нему, подхватила за локоть. — Пойдем, приляжешь.

— Сейчас, — он судорожно вздохнул. — Я еще минутку посмотрю.

— Конечно, — согласилась Гала. — Снег и правда очень красивый. Посмотри, я подожду.

Она уже видела — началось. Дыхание Фенита становилось всё более и более неровным, по телу пробегали пока что еще слабые волны судорог. Терморегуляция, похоже, уже пошла в разнос — Фенит в мгновение стал мокрым от пота, а через несколько секунд начал дрожать. Он попытался запахнуть одеяло, но руки не слушались.

— Пойдем, — попросила Гала. — Пойдем, детка.

Кое-как она дотащила мальчика до кровати, и помогла ему лечь.

— Только чтобы не бежать… — речь Фенита теряла связность. — Галочка… я… не бежать… не надо… я… Галочка…

Гала осторожно погладила его по голове, одновременно проверяя. Под пальцами уже наметился костный провал — сейчас то, что стремительно заменяло собой мозговое вещество, уже плавило кости черепа, поглощало их.

— Галочка… — прошептал Фенит. — Мама…

Медлить больше было нельзя. Гала поднялась, взяла со стола шприц, снова села обратно. Одной рукой обняла Фенита, а другой — быстрым движением ввела иглу ему в руку.

— Сейчас, сейчас, милый, — прошептала она. — Сейчас ты уснёшь. Спокойной ночи, детка, спокойной ночи…

В шприце была адская смесь, которую Гала придумала еще года три назад, но всё никак не решалась сделать. Она подбирала препараты потихоньку, что-то удалось купить, что-то украсть. Главное — смесь должна сработать так, как она, Гала, обещала Фениту. Он ничего не должен почувствовать. Он просто заснет. А потом у него остановится сердце. А потом…

В дверь постучали.

— Галина, у вас всё нормально? — спросил мужской голос.

Степан, сукин сын.

— Да, — отозвалась Гала. Тело Фенита дернулось, обмякло. Гала положила руку ему на шею — пульс еще не пропал. Плохо.

— Не бежит еще?

— Пока нет, — как можно более беспечно ответила Гала. — Я позову.

— Смотри, не смухлюй, — в голосе Степана звучала угроза. — Знаю я тебя, суку бесплодную.

Гала ничего не ответила. Снова положила руку на шею мальчику — пульс пропадал, прерывался. Еще три минуты, а лучше — пять. Но пяти нет. Значит, три. Бросив шприц на пол, она взяла со стола скальпель и подошла к телу.

— Ну давай, гадина, — прошептала она. — Давай, начинай. Сейчас и посмотрим, далеко ли ты вылезешь.

* * *

Сначала они полчаса ломали запертую дверь — и все эти полчаса Гала сидела рядом с кроватью, рядом с мертвым Фенитом, сжимая в кулаке бесполезный уже скальпель. Всё вокруг было в крови, она сама удивилась, что ее получилось столько, ведь когда она начала кромсать «мертвую голову», сердце мальчика уже не билось, и по идее крови не должно было быть столько. Однако в крови в результате оказалось всё — и кровать, и пол, и руки Галы, и ее халат, и даже на волосах, кажется, засыхали сейчас брызги крови.

Потом Галу били в четыре руки — в коридоре, при всем честном народе, который, конечно, весь высыпал в коридор, потому что упустить подобное зрелище означало себя не уважать.

Потом ее втолкнули в какую-то подсобку, и через час туда пришел священник, но в подсобке ему показалось неудобно говорить, слишком тесно, поэтому их переправили в кабинет Марии Михайловны, и беседа со священником длилась в результате больше часа: Гале вменялся в вину грех смертоубийства и диверсия.

— Убийства? — переспросила тогда Гала. — А намерено заражать детей — это, по-вашему, не убийство?

— Это есть не убийство, а промысел божий, — прогудел в ответ священник. — Ибо всевышний сотворил эту напасть для скорейшего очищения нашей земной обители от…

— Ну так я еще сильнее ускорила очищение, — дернула плечом Гала. — В чем проблема?

— Ты эксперимент сорвала, дура, — рявкнул священник, теряя терпение. — Ты на чьей стороне вообще, сучья дочь? На нашей или на ихней? Ты зачем гриб изрезала, раскрыться ему не дала? Зачем выблядку этому голову располосовала?

— Он не выблядок, а мальчик, — звенящим голосом возразила Гала.

— Он не мальчик, а сучье семя, — отрезал священник. — Рожденное блядью от нечистых. Демонов высер. Кого защищаешь, женщина? Кому служишь?

— Никому, — Гала отвернулась. — Я не раб, чтобы кому-то служить.

— Да, ты не раб. И не женщина. Ты выродок, — священник встал, давая понять, что разговор окончен. — А как поступать с выродками, уже давно решено.

Он развернулся и вышел, больше ни разу не взглянув на Галу.

* * *

К вечеру, когда стемнело, ее заперли в ту самую шестую комнату, предварительно отобрав всё, что можно было бы использовать для самоубийства. Отобрав, а потом снова избив — видимо, чтобы совсем пропала охота что-то предпринимать.

Первый час Гала сидела у стенки, на полу, пытаясь как-то придти в себя. Болели руки, болел живот, болела грудь, болела левая скула, по которой пришелся чей-то очень сильный удар, болела голова, левый глаз заплыл почти полностью. Во рту ощущался мерзкий привкус крови, а еще ей очень хотелось пить, но воды в комнате, конечно, не было.

«Скоро всё кончится, — утешала себя Гала. — Должно же оно было как-то кончиться, верно? Ну вот и кончится. Лучше бы побыстрее, конечно, но ничего, я потерплю. Терпела же раньше, и сейчас потерплю. Может, я действительно выродок, но я все равно никогда не смогла бы смириться с тем, что они все делают. Вообще все. Да, я знаю, знаю. Они все правы. Это я не права. Но даже когда они будут меня убивать, я не сумею себя заставить поверить в их правоту».

За пятьдесят два года своей жизни Гала успела осознать многое, в частности то, что её ощущение правоты диаметрально противоположно тому ощущению, которое её все это время заставляли принять. Вроде бы правильные вещи превращались в её голове в неправильные, когда-то она пыталась проникнуться теми идеями и настроениями, которые витали вокруг, но так и не смогла. Что-то противилось этому, что-то не позволяло сдаться, что-то не давало принять эту новую (или относительно новую) правду… или то, что они выдавали за правду.

Вот, например, дети. Гала покосилась в сторону кровати, на которой до сих пор лежала груда окровавленных тряпок — тело Фенита, конечно, сразу же унесли в подвал. Любила ли она детей? Когда-то — очень. Именно поэтому Гала, не взирая на недовольство семьи, пошла учиться на детского врача-терапевта. Именно детей она считала в первую очередь достойными доброты и участия, именно им хотела помогать. Но потом, когда ей было чуть меньше тридцати, мир начал меняться, и в какой-то момент Гала с ужасом поняла, что помогает она вовсе не детям, а чему-то… непонятно чему. Даже не «кому», а именно «чему» — и откровение это вызвало у нее оторопь. Это были не-люди, и приводили или приносили с собой они не-детей. Гала не могла себе объяснить того, что ощущала и видела; она сперва списала это свое чувство на профессиональное выгорание, но выгореть в двадцать восемь лет — это как-то рано. Слишком рано. Гала на полгода оставила практику, тогда еще такие номера проходили, и проработала эти полгода у мамы в бухгалтерии, курьером. Почувствовав, что отдохнула, вернулась обратно — и в первый же прием ощутила то же самое, что и раньше, но только раза в три сильнее.

Пришлось стиснуть зубы и терпеть. И она терпела — не смотря на то, что с каждым годом поток пациентов становился все больше, а лица людей, входящих в ее кабинет — все тупее и злее. Не выдержала Гала в сорок два, после визита очередной матери, вошедшей в ее кабинет с тремя детьми. Осмотреть требовалось среднего. Младший, к счастью, вел себя тихо, потому что все время приема увлеченно сосал материнскую грудь, а вот старший принялся разносить кабинет, едва переступив порог. Он опрокинул приставной столик с инструментом, свалил на пол груду бумажных карт, перевернул стул, потом выхватил у Галы ручку, и принялся рисовать ею на стене.

— Попросите его прекратить, пожалуйста, — попросила Гала.

— Чего эта? — тут же взвилась мать. — Он ангелочек еще, дитя божье. Он играет. Чего ему прекращать?

— Он раскидал документы и отобрал мою ручку, мне писать нечем, — Гала старалась говорить очень спокойно. Максимально спокойно, потому что знала — если сорвешься, тебе несдобровать. Такие же матери бывали в ее кабинете по тридцать раз на дню.

— А ты другую возьми, — фыркнула мать. — Тоже мне, королева. И карты собери, не мне спину гнуть. Давай-давай, шевели жопой, докторица.

Осмотрев младшего, Гала достала из ящика карандаш — ручку вернуть так и не удалось — и принялась писать назначения.

— Чего ты там корябаешь? — спросила баба. Кажется, молчание и покладистость Галы ее разозлили. — Говори давай, что ему пить, как лечиться! Я твои каракули не разберу. Специально так пишешь, издеваешься?

— Это рецепт, в аптеку, — принялась объяснять Гала. — Антибиотик, детский. Пить два раза в день, по таблетке, утром и вечером…

— Биотик?! — ахнула мать. — Совсем схренела, курва?! Он ребенок еще, потравить решила, биотик ему назначать?! Давай нормальное пиши! Горло чем лучше полоскать, куда примочку приложить…

— У мальчика ангина, её не получится вылечить полосканием или примочкой, — попыталась объяснить Гала. — Это серьезное заболевание, и…

— Сейчас пойду к твоему начальству, и расскажу, что ты детям малым биотики назначаешь!!! — заорала баба. Младенец, наконец, отпустил её грудь — и тут же заплакал. Испугался материнского крика. Даже старший сын, до этого успевший основательно испортить краску на стене, выронил ручку, и, кажется, присел от ужаса. — Он тебе назначит, курве!!! Расселась тут, детей травит! Жидовка рыжая!

— Я не еврейка, — невесть зачем ответила тогда Гала. — Моя фамилия — Солнцева, Галина Андреевна Солнцева, это написано на двери кабинета. У меня русская фамилия. Уж не знаю, чем вам не угодили евреи…

— Значит, притворяешься, — тут же ответила баба и мстительно улыбнулась. — Поперла у какой-нибудь дуры документы, и присвоила. Вон, рыжая какая, русские рыжие не бывают! Или ты вообще из этих, — баба скривилась и плюнула через левое плечо, попав плевком в смотровую кушетку. — Ты потравщица! Много тебе пидорасы эти платят, чтобы ты наших детей травила?!

И вот тогда Гала не выдержала. Она молча встала, обошла недоуменно глядящую на неё бабу с прижатым к груди младенцем, вытащила из шкафа свое пальто, взяла сумку, и покинула поликлинику, в которой проработала много лет, навсегда. Даже за документами не вернулась, их месяца через два прислали по почте. Видимо, просто не захотели связываться…

Два года Гала мыкалась неприкаянной, но потом школьная подруга предложила ей попробовать пройти собеседование в этом самом институте. Вдруг что путное выйдет? Работа, конечно, паршивая, бумажки да пробирки, предупреждала подруга, но все-таки при деле, да и деньги платят неплохие. Пару дней подумав, Гала согласилась — сидеть дома, под укоризненным взглядом матери, не было уже никаких сил. Собеседование Гала прошла успешно, и вскоре оказалась в институте, сначала на испытательном сроке на бумажной работе, после — в лаборатории.

Все было бы ничего, если бы не полное отсутствие у Галы хоть какой-то личной жизни.

Эта самая жизнь у нее как-то не сложилась, точнее, она и не могла сложиться — мужчины, окружавшие её, Гале категорически не нравились. Даже те, которые считались умными и образованными, вызывали отвращение. У всех — неопрятные, клочковатые бороды (брить бороду — грешно), у всех — объёмистые животы, все — глубоко убежденные в том, что принадлежат к высшей расе, все — пахнущие немытым телом и сальными волосами. Правильно, если мыться, как положено, раз в неделю, иного запаха ждать не стоит.

От одной мысли, что в ее жизни каждый день будет присутствовать такой человек, приводила ее в оторопь. И мало что присутствовать, придется его еще и обслуживать — от уборки и готовки, до ублажения в постели. А еще придется рожать ему детей, по штуке в год, улыбаться его родне, ходить в «подобающей одежде», и наравне с мужем осуждать то, что положено осуждать, и радоваться тому, чему положено радоваться. Ни за что, думала Гала. Ни за что и никогда я этого не допущу, это выше моих сил, это отвратительно.

После сорока пяти лет от нее, к счастью, отстали — до этого несколько раз в год приходилось отбиваться от коллег, очень озабоченных её положением, и предлагающих ей кандидатов в женихи, один другого краше. А дальше началось самое плохое, пожалуй. Началось то, что привело в результате Галу в эту комнату.

В институте появились дети.

Полукровки. Рауф.

Галу, которая занималась в основном исследовательской работой, причем в роли ассистента, приставили к этим детям наблюдающим врачом. И Гала поняла, что эти дети, вопреки всем произносимым коллегами словам — настоящие. Оборванные, грязные, запуганные, часто безграмотные, потому что родители пытались их спрятать, скрыть — но настоящие. В них была та самая жизнь, которую Гала перестала находить в детях человеческих.

Конечно, она отлично умела молчать и притворяться. Догадывалась, что она не одна такая, но молчать и притворяться у ей подобных давно вошло в привычку, и она бы, конечно, никогда и никому не призналась в том, что думает или чувствует.

Но эти дети… Гала, каждый раз оказываясь рядом с ними, испытывала чувство жгучей, ни на что не похожей жалости. Жалости до отчаяния, до слёз, до физической боли. Их держали в камерах по трое-четверо, и в каждую камеру Гала украдкой протаскивала для них хоть что-нибудь. Конфеты, сахар кусочками, вырванные из блокнотов листы и огрызки карандашей… со всеми детьми, которые попадали в этот страшный институт, у Галы очень быстро появлялось некое подобие дружбы, причем дружбы тайной, запрещенной. Поговорить с детьми удавалось нечасто, но каждый этот разговор (и Гала это быстро поняла) был для детей как глоток воздуха с воли. Она любила этих детей, любила, как умела, и скрывала эту свою любовь к ним — тоже как умела. И дети её любили — особенно те, что знали уже давно. «Галочка» — это они придумали. Никто и никогда не называл её Галочкой, даже мать, и та никогда не была с ней ласкова. А тогда… когда она, соврав, что нужно доработать с бумагами, оставалась ночью в институте, и за бутылку просила охранника открыть ей подвал… она проводила в подвале полночи, потому что надо было зайти во все камеры, поговорить со всеми, всех погладить по голове, выслушать, утешить, ободрить, угостить. Гала старалась не думать о плохом, она тешила себя надеждой, что её предположения о том, что будет с этими детьми дальше, не верны, что все обойдется, что их потом выпустят. Но она ошибалась, и, хоть и гнала от себя эти мысли, знала, что на самом деле она ошибается.

Потому что потом, когда детей начали убивать, она сумела удержать лицо и себя не выдать — чтобы не бросить тех, кто был еще жив.

* * *

Через час Гала все-таки нашла в себе силы кое-как подняться на ноги. В комнате было темно, поэтому она включила свет. Включила, и усмехнулась. Все предусмотрели, придурки? С собой покончить не получится? Как бы ни так. Чтобы себя убить, достаточно выломать эту хилую пластиковую розетку, и сунуть в неё руку. Из окна, конечно, выброситься не получится, потому что на окне решетка… но если решиться, то и розетка сойдет. Конечно, самоубийство грех (смешно) и не выход (еще смешнее), но почему-то совершать самоубийство не хочется. По крайней мере — пока. А может быть, попробовать сбежать?

Гала задумалась.

Она сто раз была в этой комнате, и знала, что стена в шкафу — из гипсокартона. С нее и краска обвалилась из-за того, что гипсокартон повело, он начал трескаться. Вопрос только в том, на сколько он на самом деле крепок, что там под ним. Если кирпич… ну что ж, тогда либо розетка, либо палачи. Если ничего — то можно будет свести счеты с жизнью не здесь, в институте, а в каком-нибудь более приятном месте. Например, на реке, у моста. Реку Гала очень любила, сейчас весна, пусть и ранняя, лед, скорее всего, то подтаивает, то снова встает. Она не была на реке неделю, тогда лед еще стоял, но есть вероятность, что за эту неделю что-то изменилось.

Надо попробовать.

Гала глубоко вздохнула, стараясь не обращать внимания на боль в боку, и открыла шкаф. Пара синих халатов на вешалке, внизу — какие-то пыльные тубы с непонятными бумагами, трехлитровые банки из-под компотов, которые приносили на праздник сотрудники, и какая-то невнятная рухлядь.

«Трижды дураки, — подумала Гала, вытаскивая из шкафа барахло, и кидая его на пол. — Стеклянные банки. Можно разбить и порезать вены. Интересно, они считают меня такой же дурой, как они сами? Шнурки хотели отобрать. От моих рабочих туфель, которые без шнурков. Резинку для волос отняли. Как можно покончить с собой резинкой для волос? Резинку отняли, а банки оставили. Скорее всего, просто забыли про них».

За три минуты освободив шкаф, Гала залезла в него, и принялась осматривать. Послюнила палец, потерла мел — картинка была на месте. Гала поддела ногтем пласт краски, и он неожиданно легко оторвался. Под ним Гала увидела еще картинку — ребенок с воздушным змеем.

— Это, наверное, ты, Фенит, — прошептала она. — Это ты сейчас здоровый, веселый, и довольный, и ты запускаешь змея, а родители стоят и смотрят… и радуются за тебя, мальчик. А может быть, и не ты. Может быть, кто-то другой. Ты был уже слишком большой для змея, правда? Сколько детей умерло в этой комнате, на этой кровати… но я ведь сдержала слово, Фенит, и ты… ты не побежал…

Она всхлипнула. Ой, нет. Нет, нет, нет, нет. Нельзя. Глаза и так видят плохо, точнее, плохо видит тот глаз, что открыт, и вообще способен видеть. Если она сейчас разрыдается, то ничего не сумеет сделать. Надо взять себя в руки, надо успокоиться.

Гала встала с корточек — до этого она присела, чтобы лучше видеть картинки — и принялась простукивать гипсокартон. Судя по звуку, за ним было пустое пространство. Хорошо, значит, шанс есть. Вот только чем его ковырять? Не руками же. Гала посмотрела на кучу хлама — может быть, что-то оттуда можно пустить в дело? Вон тот обломок стула вполне подойдет.

Следующие полчаса у нее ушли на то, чтобы пробить в стене отверстие размером с копеечную монету. Материал, который она считала довольно рыхлым и непрочным, на практике оказался гораздо плотнее, чем она предполагала, и поддавался ее усилиям с большим трудом. Проклиная всё и вся, Гала ковыряла и ковыряла неподатливую стену, она уже забыла и про боль, и про свое намерение утопиться, нет, сейчас была только стена, и деревянный обломок, и сама Гала, которая мокрыми от пота руками долбила этим обломком в стену, вкладывая в каждый удар свое отчаяние.

— Вы… меня… и так… на всю… жизнь… заперли… — шептала она. — Я… и так… всю… жизнь… будьте… вы… прокляты… дайте… мне… умереть… на свободе…

С каждым ударом, казалось, перед ней появлялось новое лицо — словно сейчас перед ее внутренним взором проходили все те дети, которые расстались с жизнью в этой проклятой комнате номер шесть. Имена, имена, имена, лица, лица, лица… мальчики, девочки, гермо… дети, которым она так хотела помочь, которых так хотела спасти. Дети, которые уходили в мучениях, которые бились в последней страшной судороге на этой кровати.

Ни за что… никогда больше и ни за что… Гала чувствовала, что мысли теряют связность, а голова начинает кружиться. Так, стоп. Надо передохнуть, поняла она. Да и по голове, наверное, ударили сильно. Слишком сильно.

Гала положила деревяшку на пол, и попыталась просунуть в образовавшуюся дырочку палец. Если там ничего нет, то это значит, что усилия не напрасны. А ну-ка? Сердце заколотилось с новой силой. Что там, за этой стенкой?

Острые края царапали палец, но Гала была настойчива. Почти минута ушла у нее на то, чтобы кое-как пропихнуть палец в отверстие — увы, там, за тоненькой прослойкой пустоты, оказалось что-то шершавое и твердое. Значит, она ошибалась. Там стена. Обычная стена. А гипсокартон этот поставили в шкаф бывшие хозяева квартиры, которые не захотели возиться, и выравнивать ее каким-то другим способом. Проклятье…

Гала почувствовала, что на глаза наворачиваются слёзы. Она отшвырнула от себя прочь бесполезную теперь деревяшку, села обессилено на пол, прислонилась плечом к дверце шкафа.

Не будет никакой реки, моста, рыхлого льда, полыньи, и дождя — поняла она. Не будет. Даже смерть, ту, которую она представила и пожелала себе сама, и ту у нее отняли.

«А что у меня вообще было? — внезапно подумала Гала. — Работы, которые не доставляли мне радости? Люди, которые никогда не понимали меня? Холод, который постоянно был что вокруг меня, что внутри? Да и вообще, если подумать, стоит ли мне цепляться за то, что осталось от моей жизни?»

Жить… она сама сейчас не понимала, хочет ли она жить, достойна ли жизни, после того, что сделала сегодня, может ли себе представить что-то иное, нежели чем смерть, от своей ли руки, от чужой. Интересно, как они будут убивать? Задушат? Скорее всего, да. Выведут куда-нибудь на улицу, и придушат. А может быть, в машине — чтобы дети не увидели, как тётя… бежит. Ну или почти бежит.

«Они же все садисты, — думала Гала. — Каждый раз, чтобы посмотреть «велосипед», сбегалась целая толпа. С такой радостью, с таким нетерпением… Мария Михайловна, конечно, в первых рядах. Это она сейчас боится, потому что беременна. А не ждала бы очередного наследника, первая бы прискакала. А потом бы еще у окна стояла, и махала над грибом платком, подгоняя споры в сторону окна. Хорошо, что у нас получилось, Фенит. Я не дала им всего этого сделать. Не дала. Не позволила».

Гала не заметила, что заплакала. Голова болела все сильнее, ее начало подташнивать, глаз заплыл абсолютно, а руки тряслись от усталости — час войны со стеной не прошел даром.

«Будь что будет, — думала Гала. — Нет, убить себя я не смогу, не смогу… малодушная… пусть они, пусть сами. Что-то я совсем устала. Может, если немножко полежать, будет легче? Или посидеть. Лучше посижу, если лягу, голова точно заболит еще сильнее. Не хочу плакать перед ними, не хочу, чтобы они поняли, что мне больно или страшно».

Кажется, она ненадолго то ли задремала, то ли отключилась, а когда сознание вернулось, она вдруг с большим удивлением услышала, что в коридоре кто-то говорит.

* * *

Дверь в комнату была сделана из хорошего, крепкого дерева; толстое полотно пропускало звуки неохотно, но, кажется, говорившие стояли прямо возле нее, поэтому слышала их Гала хорошо. И чем больше слышала, тем больше недоумевала.

— …представить себе не мог. Ит, это не жилой дом, это теперь какая-то контора, — в голосе первого говорившего звучали грустные нотки. — Ужасно. Вот тут был вход в нашу квартиру, вот прямо на этом месте! Дальше начинался коридор, вот та дверь вела на кухню, а тут была моя комната…

— Подожди, — попросил второй голос. — Кили, там кто-то есть, в этой твоей комнате. Если мы вломимся без спросу…

— Мы и так вломились без спросу, — возразил первый голос. — Ит, открой. Ты ведь можешь на воздействие взять этого кого-то, верно?

— Быстро же ты учишься, — проворчал второй голос. — Сам попробовать не хочешь?

— Я уже попробовал внизу, и…

— Так, ладно. Открою. Только давай недолго, хорошо? — попросил второй голос. — Вряд ли там что-то сохранилось.

— Конечно, недолго, — тут же согласился первый голос. — Одну минуту.

— Стоп. Кили, погоди, — второй голос вдруг стал напряженным. — Кровью пахнет. Не свежей, ей несколько часов. Там… что-то произошло.

— Там кто-то мертвый? — с испугом спросил первый голос.

— Нет, живой. Женщина, кажется… да, женщина. Отойди в сторону, дай мне открыть дверь.

Не может быть.

У них есть ключи?

Гала, держась за стену, кое-как поднялась на ноги.

Пусть произойдет чудо, думала она в этот момент. Пусть произойдет чудо, и они меня отсюда выпустят! Неважно, кто они, неважно, зачем пришли, важно только одно — сейчас дверь откроется, и…

Побежать?

Гала отпустила стену — и едва не упала. Перед глазами замелькали огненные точки, голова закружилась во сто крат сильнее, чем раньше. Не получится побежать. Никак не получится.

Замок щелкнул, дверь тихо скрипнула, открываясь.

* * *

Она смотрела на них — а они смотрели на неё.

Гала: двое, причем оба полукровки, один почти совсем как человек, второй — с меньшей долей человеческой крови; молодые, лет по тридцать, и оба — с волосами, удивительно, но у обоих были волосы, у одного черные, у другого трехцветные, невероятно; одежда самая простая, но она уличная, а значит, они вошли в институт с улицы, и даже не подумали переодеться… на лице трехцветного — сильнейшее замешательство, а черноволосый… почему они оба молча стоят и смотрят на неё, кто они, откуда они здесь?

Кили: беспощадно яркий свет стоваттной лампочки, комната, которая когда-то, неимоверно давно, сорок лет назад, была его комнатой, и он бы никогда не узнал этой комнаты, если бы не окно и пейзаж за ним, потом что в комнате ничего от прежней жизни не осталось; и женщина, маленькая, хрупкая женщина, одетая в изорванный, заляпанный бурыми пятнами халат, с разбитым лицом, которая стоит, держась за стену; и удивительный, невероятный диссонанс — эта ужасная комната (он не понимал, почему комната, которую он так хотел увидеть, вдруг стала ужасной), и эта женщина — точеная, легкая, с бронзовыми вьющимися волосами, удивительно красивая женщина, которой место, наверное, в какой-нибудь сказке, но вовсе не здесь…

Ит: на мгновение словно бы исказившееся пространство, скомканное время, мир, который из трехмерного схлопнулся в двухмерный; рисунок сангиной по рыхлой бумаге — силуэты. Несколько штрихов — окно, абрис косой крыши, размытый, нечеткий; кровать, простая железная кровать, заваленная пропитанными свернувшейся кровью тряпками — мазок, штрих, пятно; и уже детальная прорисовка, потому что все остальное не более чем фон… детальная прорисовка — рыжеволосая тоненькая женщина, с неимоверным удивлением смотрящая на зрителя… зритель смотрит на картину, с картины смотрят на него… Этого не может быть, но это есть, и даже интересно, что скажет Скрипач, когда увидит, чьи у него самом деле глаза и волосы, и какая же она чудесная, и как жаль, что…

— Кто вы такие? — спросила Гала.

* * *

Уговаривать Галу не пришлось — она оказалась готова идти с ними без всяких объяснений, вот только проблема была в том, что идти Гала не могла. В результате Ит решил, что хватит с них на сегодня предосторожностей, и вызвал Скрипача.

— Ну и чего там такое? — ехидно спросил Скрипач, как только заработала связь. — Только не говори «Хьюстон, у нас проблемы». Их и так предостаточно.

— Хьюстон, у нас проблемы, — вздохнул Ит. — Пришли Саба, пожалуйста.

— Охрана спит?

— Спит. Мы не сможем ее вынести, тут…

— Так.

— Да, так. Смирись уже с реальностью, какая она есть. Именно так. Рыжий, давайте быстрее. Сейчас четыре утра, из города надо успеть убраться до шести.

— Убраться, чтобы потом вернуться, — проворчал Скрипач, сдаваясь.

— Да. Ты сам понимаешь, вернуться необходимо… будет. Он вышел?

— Вышел. Ит, а это точно…

— Да. Это точно. Скоро сам поймешь. И еще момент. Рыжий, тут, кажется, кое-что начинает проясняться.

— Что именно?

— В общем, сюда нам тоже придется вернуться.

* * *

То, что происходило дальше, Гала запомнила смутно — по всей видимости, сотрясение оказалось серьезнее, чем она предположила вначале. Кажется, ее нес на руках какой-то здоровенный рауф, потом она очутилась в машине — запах бензина, масла, металла — и машина куда-то ехала, причем ехала долго, она кружила по предрассветному пустому городу, ныряя в переулки, проскакивая площади и проспекты. Вся эта карусель улиц, домов, подворотен слились тогда для Галы в неразличимое разноцветное пятно. С ней рядом сидел тот гермо, у которого были трехцветные волосы; сидел, придерживая, и постоянно спрашивал о чем-то. Что-то вроде «вам плохо?» и «вы меня слышите?». Потом, наконец, машина остановилась, дверь открылась, и Гала ощутила запах — свежий, весенний запах. Тающий снег, ветер, влага, мокрое дерево, сырая земля. Кое-как открыв не заплывший глаз, она увидела, что машина стоит на лесной опушке, на узкой дороге.

— Сейчас будет получше, — пообещал чей-то голос. — Мы уже почти на месте. Потерпите немного.

— Вы меня задушите? — слабым голосом спросила тогда Гала.

— Ну вот еще, — проворчал голос в ответ. — Делать мне больше нечего.

Дальше ее вроде бы снова несли на руках, но совсем недолго.

А потом была тьма, мягкая теплая тьма, в которую Гала нырнула, не задумываясь, нырнула с облегчением, потому что ей показалось в тот момент, что это и есть смерть, к которой она стремилась, и если смерть выглядит так, то это, пожалуй, лучшее, что могло с ней случится.

* * *

Проснулась Гала от шума — кто-то невидимый уронил неподалеку что-то непонятное, но, судя по звуку, железное, и довольно тяжелое.

— Безобразие, — отчетливо произнес чей-то голос. — Потише нельзя? Человек спит, а он кастрюлями кидается!

— Я не нарочно, — отозвался другой голос.

— Идиот!!!

— Ты орешь громче, чем я кастрюлю…

— А ну заткнулись оба, — приказал третий голос.

Гала открыла глаза (не поняв сразу, что открылись оба глаза), приподнялась на локтях, и стала осматриваться. Уже через несколько секунд она с удивлением поняла, что находится в деревенском доме, причем очень старом, и основательно заброшенном. Низкий просевший потолок, подслеповатое грязное окно, занавешенное истлевшей и выцветшей тряпкой, отслоившиеся от покосившейся стены обои, некогда голубые, и даже, кажется в цветочек, теперь же серые, и все в потеках; кровать, на которой лежит сейчас она сама — тоже старая, деревянная… но, вопреки ожиданиям, запахи в доме витали сейчас живые, теплые. Пахло мылом, жаренным луком, и гречневой кашей.

— Я уже не сплю, — сообщила Гала в пространство. — Кидайтесь кастрюлями на здоровье.

Она сама удивилась, почему это сказала — ведь, по идее, у нее не было ни единого повода шутить. Где она? Неизвестно с кем, неизвестно где, неизвестно почему. Но фраза про кастрюли пришла ей в голову, и была озвучена до того, как Гала успела осознать всю её абсурдность.

— Проснулись? — спросил голос. — Очень хорошо. Сейчас будем завтракать.

Гала села, придерживая одеяло, и оглянулась. Говорил, оказывается, рауф, мужчина — большого роста, трехцветный, он сидел сейчас за столом, и возился с каким-то прибором, больше всего похожим на радиоприемник. Интересно, как он тут ходит? подумалось Гале. Потолок же совсем низкий.

— Как вы себя чувствуете? — спросил мужчина. — Голова не болит?

Он отложил приемник, встал — но выпрямиться до конца у него не получилось. Гала прыснула, настолько нелепой выглядела эта картинка.

— Ненавижу, — пробормотал мужчина. — Чертовы карлики. Неужели нельзя строить нормальные потолки?

— Саб, не ворчи, — попросили из угла. — Я же терплю.

— Так ты в принципе терпеливый, звездочет, — вздохнул мужчина, которого назвали Сабом. — И не сказать, что это хорошо. Девушка, вас ведь Гала зовут?

Девушка?.. Гала удивилась. Девушкой ее никто не называл уже лет двадцать, а то и больше.

— Да, верно. Гала, — подтвердила она.

— Значит, мы правильно поняли, — мужчина подошел к ней и сел рядом на шаткий стул. — Вам лучше? У вас было очень серьезное сотрясение. Что с вами случилось? Вас били?

— Да, — кивнула Гала.

— Но за что? Если не хотите, не отвечайте, конечно, — вдруг спохватился мужчина. — Просто всё это… несколько странно.

— А как вы оказались в институте? — спохватилась Гала. Она вспомнила — именно этот рауф нес ее на руках, сначала к машине, а потом, видимо, к этому самому дому.

— Мы посмотреть зашли, — отозвался голос из угла. — Просто я раньше там жил. Мы даже не знали, что теперь это институт.

Говорившим оказался гермо, один из тех двоих, с трехцветными волосами. Он тоже подошел к кровати, улыбнулся, и Гала невольно улыбнулась в ответ.

— Так комната, где вас… ну, где вы были, это была моя комната когда-то, — продолжил гермо. — Правда, я в ней не очень долго прожил, всего до девяти лет, но очень захотелось вспомнить, и…

— Рисунки на обоях, — медленно произнесла Гала. — Это… это ведь вы рисовали, да? Там, в шкафу, были рисунки — семья, мальчик с воздушным змеем…

— Не мальчик, — покачал головой гермо. — Но да, это… я. Неужели сохранились?

— Под краской, — прошептала Гала. — Невероятно.

— Мне тогда от отца влетело, — признался гермо. — От старшего. Он не любил, когда вещи портят. А младший отец только посмеялся, и сказал, что ничего страшного. Все равно в шкафу не видно.

— Гала, а что происходит в этом институте? — вдруг спросил тот рауф, который сидел на стуле.

— Саб, может, не надо вот так сразу? — возразил гермо.

— Кили, извини, но надо. Если у тебя не возникает вопросов, почему среди ночи вы нашли Галу в той комнате, откуда там столько крови, и кто ее побил, то это твои проблемы. У нас эти вопросы возникли сразу. И…

— Меня должны были казнить, — призналась Гала. — Потому что я… убила подопытного.

— Подопытного? — нахмурился рауф.

— Да. Мальчика. Подростка. Он должен был прорасти, а я…

Входная дверь протяжно скрипнула, потянуло уличным воздухом, а затем женский голос произнес:

— Ну и что у вас тут творится? О, гречка. Отлично. Шилд, давай, заходи, холодно же… Ит, рыжий, вы где там? Давайте быстрее, тут завтрак дают!

— Завтрак — это хорошо, — похвалил новый голос. — Одобряю.

— Вещи привезли? — спросил рауф, которого называли Саб.

— А как же. Пять сумок. Но больше я на такие авантюры не согласна, лезть по мокрой пожарной лестнице на третий этаж — это не моё.

— Зато шмотки просто высший класс. Ит, чего встал? Тащи пакеты.

— Я не нанимался работать носильщиком…

— Вы очень вовремя, Гала как раз проснулась, — сообщил Саб. — У меня рациональное предложение. Сейчас мы оставим девушек разбираться с одеждой, а сами посидим немного на улице. Потом поедим.

— А кофе? — с возмущением спросил кто-то. — Мы ночь не спали, Саб! Имей совесть! Хоть кофе дай налить, «на улице». Если такой умный, то сам бы и ехал по крышам прыгать и по складам лазить!

— Не смей повышать на меня голос.

— И очень даже посмею, сам знаешь, почему.

— Тогда повышай, но по делу, — вдруг сдался Саб.

Гала, всё еще придерживая одеяло, повернулась на кровати. Ага, вот этого черноволосого гермо, который сейчас явно чем-то недоволен, она видела в институте. Второй, очень на него похожий, был рыжим — значит, это его рыжим и называли. Девушка, которая копалась в каком-то пакете, была персонажем новым, до этого Гала ее не видела. Ни в институте, ни по дороге. Рядом с девушкой сидел на полу огромный черный кот, и смотрел на Галу зелеными глазами. Черный кот? Они что, еще где-то сохранились? Не может быть.

— Вы Гала, да? Правильно? — спросила девушка, выуживая из пакета какой-то сверток. — Вот это вам должно подойти. Они меня с собой потащили в качестве модели, — пожаловалась она. — У нас и впрямь фигуры похожие. Сейчас я их выгоню, и вы сможете одеться. Есть у нас тут парочка поборников морали, — она покосилась на черноволосого гермо, — которые не дадут двум девушкам устроить показ мод. Поэтому…

— Да кто вы такие, черт возьми? — не выдержала Гала. — Что вы делаете, куда вы меня привезли? Для чего?

— Это… случайность, — серьезно произнес черноволосый гермо. — Хотя всем давно известно, что случайностей не бывает. Гала, поверьте, мы не хотим никому зла. В том числе и вам. Мы все объясним, по крайней мере, то, что знаем сами. Дальше… Вы вольны делать что угодно. Хотите, оставайтесь с нами. Хотите, уходите. Мы всего лишь исправили то, что сочли возможным исправить, а потом — воля ваша. Но если вы захотите помочь нам разобраться, мы приложим все усилия для того, чтобы помочь вам.

— Я… наверное, я останусь, — Гала снова глянула на гермо с трехцветными волосами. — Правда, я не очень представляю, чем смогу быть полезной. Тем более что я вообще ничего не понимаю.

— Сможете, — твердо ответил Сэт. — Я уверен. Вы сможете. А понимание — дело наживное. Я тоже сперва не понял, но потом разобрался довольно быстро. Мне кажется, с пониманием у вас не возникнет никаких проблем.

Глава 10

10. Перепутье

— Значит, туда привозили детей. А что потом?

— Нет, сначала детей не было, — Гала глубоко затянулась, стряхнула столбик пепла в консервную банку. — Сначала они просто привозили препараты. То есть как, сначала. Когда я туда пришла работать, туда свозили препараты и карты тех, кто погиб.

— Откуда? — Ит понимал, что она, скорее всего, не знает, откуда, но спросил — не особенно надеясь на успех. А вдруг?

— Да отовсюду. Из разных регионов, из разных зон. Все с пометками…

— С какими?

— Там на каждый образец ставилась куча обозначений, — принялась вспоминать Гала. — И на каждую карту. Регион, город или поселок, срок, время года, температура взятия образца, возраст зараженного, пол, точное время раскрытия гриба. И еще что-то, менее значимое. Но очень много всего, Ит. Очень.

— Даже так? — Саб с неодобрением покосился на Галу, но от замечания о курении воздержался. — То есть они собирали более чем подробные сведения о регионах, о том, как кто-то умер, и…

— Ну да, — кивнула Гала.

— А для чего? — спросил Скрипач. Он уже и сам понимал, для чего, но спросить было необходимо — еще не хватало, чтобы Гала о чем-то догадалась.

Гала вздохнула.

— Про это нельзя говорить, — начала она. — Мы все, кто там работал, давали подписку.

— Видимо, о неразглашении, — кивнул Ит. — Гала, ведь это некий проект, я прав? О котором говорить категорически не рекомендуется?

— Некому говорить, — Гала опустила глаза. — Говорить, в принципе, можно было кому угодно и что угодно. Не смотря на расписку. За это даже не наказывали.

— Почему? — Саб нахмурился.

— Потому что в это никто бы не поверил, и никто бы этого не понял, — Гала затушила сигарету. — Сказать кому-то, что гриб — нечто искусственное, сделанное… кем-то… не знаю, кем, для истребления целой расы? Думаете, кто-то в состоянии в это поверить?

— Совсем никто? — Скрипач, стоявший над кастрюлей, в которой варились сейчас макароны на всю компанию, поднял голову.

— Совсем, — подтвердила Гала. — Может быть, кто-то и есть, но я таких не знаю. Большинство уверено, что это божья кара, ниспосланная свыше для нечистых, которых бог задумал уничтожить. А способные понять… скорее всего, они маскируются. Точно так же, как это делала я.

— А почему бы им не попробовать объединиться, и что-то предпринять? — спросил Ит. — Такие люди существуют. И не люди тоже.

— Например, я, — вставил Сэт. Гала улыбнулась ему, но улыбка получилась горькая. — Когда вы начали рассказывать, я поверил вам сразу, Гала. Сразу и безоговорочно.

— Я тоже, — добавил Кили. — Тем более что я хорошо помню самое начало. Сейчас я понимаю, что это всё было спланировано, тем, кто это делал, всё было известно заранее…

За последние пару месяцев Кили изменился разительно. Речь его утратила сбивчивость, он очень быстро вернулся к правильным и сложным формам, мало того, он постоянно что-то читал (частенько — по наводкам Сэта), и это тоже приносило свои плоды. Да и общество, в котором Кили находился, тоже сильно на него повлияло. Особенно Сэт. Конечно, Сэт.

А еще Кили начал писать — за месяц тетрадь стала заметно объемнее, он вклеил в нее пару новых блоков. Признался, что не делал этого лет пятнадцать.

— Хорошо, вы, — согласилась Гала. — Ну и вы, — она кивнула Иту и Сабу.

— А так же я, — подала голос Эри. — Гала, это просто ужасно. То есть мы знали, что все более чем плохо. Но чтобы настолько — нет. Я до последнего старалась верить, что этот гриб — просто какая-то случайная мутация, но не то, о чем говорите вы.

— Судя по тому, что я видела, ничего случайного в этом всем нет, — покачала головой Гала. — Это все намерено и нарочно. Но… наш институт, тот, в котором я работала, он не занимался причиной. Он анализировал последствия, и не более.

— Точнее, это статистика, — подсказал Ит.

— Да, статистика, анализ, и кое-какие эксперименты, — подтвердила Гала.

— Связанные с убийством детей, — подсказала Эри. Гала кивнула. — С трудом представляю, как вы это сумели пережить.

Гала молчала. Она вытащила из пачки еще одну сигарету, и стала озираться в поисках спичек.

— Это не убийства, — медленно произнес Ит. — По-моему, это гораздо хуже.

— Куда уж хуже, — начал было Скрипач, но Саб его остановил:

— Ит прав. Это и есть хуже. Больше всего это похоже на геноцид, хотя и это слово не совсем подходит. Гала, я понимаю, вам неприятно про это вспоминать, но всё же… последний мальчик, про которого вы немножко говорили. Что вы сделали?

— Я выполнила обещание, которое ему дала, — Гала, наконец, нашла спички. Прикурила, кинула коробок на стол. — Я… вколола ему весь морфин, который сумела достать, снотворное, а потом, когда он… ну, когда сердце встало, я… взяла скальпель, и вскрыла полость гриба. И уничтожила гриб.

— Каким образом? — Ит очень старался говорить спокойно, но видел — не обойтись сегодня без «седативных на ночь». Этак и спиться не долго.

— Сначала отсекла голову гриба со спорами, потом вырезала ногу. То, что они бегут… ну, «велосипед» этот чертов… это из-за ноги. Если рассечь вовремя две перемычки, «велосипеда» не будет. Его и не было, — Гала курила сейчас жадно, снова затягивалась глубоко, руки у нее дрожали. — Я не хирург. Я не думала, что будет столько крови. На вскрытиях я сто раз была, и крови получалось совсем немного… не думала, что если недавно… то вот столько…

— Спокойно, — твердо произнес Саб. — Что было, то было. Гала, вы снова обвиняете в чем-то себя. Это в корне неправильно.

— Саб, о чем ты говоришь вообще? — Ит укоризненно посмотрел на Саба. — При чем тут обвинения? Ты понимаешь, что она… что ей пришлось убить мальчика?

— Понимаю, — пожал плечами Саб. — Прекратить мучения. Ну да, ну да, это очень тягостно, верно. Согласен.

— «Тягостно», — передразнила его Эри. — Полено ты все-таки, Саб. Бесчувственное.

— Я сто раз это делал, — возразил Саб. — Приятного мало, конечно, но не настолько, чтобы сходить из-за этого с ума.

— Простите, Саб, но вы, прекращая кому-то мучения, кромсали этому кому-то голову? — вкрадчиво спросила Гала.

— Нет, — подумав, ответил Саб. — Обычно все было… ммм… несколько проще.

— Может быть, если бы это было проще, я бы… я бы так не… — Гала поморщилась, словно от кислого.

— Вы бы так не переживали, — подсказал Саб. — Поймите, всякое бывает. Вам просто не повезло.

— Да что вы все городите такое! — неожиданно воскликнул Кили. — Гала, пойдемте, погуляем, — предложил он. — Пойдемте-пойдемте, так будет лучше. И… Рыжий, выдай нам что-нибудь. От нервов.

— В стекле? — ехидно поинтересовался Скрипач.

— В стекле, — твердо ответил Кили. — Мы в том магазине были вместе. В стекле, и не в желтом, пожалуйста.

— Неужели в белом? — делано удивился Скрипач.

— Да, в белом, — невозмутимо подтвердил Кили. — И с рыжей кошкой на этикетке.

— Наглость — второе счастье, — констатировал Скрипач, когда за Кили и Галой закрылась дверь. — Между прочим, кошек на этикетке у нас осталось шесть штук. По две кошки в день — это явный перебор.

— Ну, значит, скоро придется пополнить запасы, — невозмутимо пожал плечами Сэт. — Нет, а что? Хороший ликер.

— Ты же не пьешь, — поддел его Ит.

— Я? — Сэт сделал большие глаза. — Это я раньше не пил. Теперь слегка жалею об этом. Глупо отказывать себе в элементарном удовольствии.

— Так вот куда кошки подевались, — заметила Эри. — Сэт, не ожидала от тебя.

— Да я и сам не ожидал… Ладно, ладно, больше не буду. И вообще, это не я, — Сэт улыбнулся. — Я пошутил.

* * *

Уже вторую неделю они жили в доме, расположенном на отшибе от основных трасс, ведущих в Москву. До города отсюда было восемьдесят километров, по идее, не так уж и далеко, но — место оказалось основательно заброшенным. Видимо, из-за расположения. Дом стоял на лесистом островке среди болот, и, судя по всему, участок этот не представлял для активно стоящегося «нового мира» никакого интереса. Слишком много возни, слишком большие траты. Возможно, потом настанет и очередь болот: их осушат, нарежут на участки, застроят. Но сейчас место оказалось просто идеальным для их планов — и город в доступе, и народу никого.

Галу, разумеется, взяли на легкое воздействие, но позже выяснилось, что большой необходимости в этом не было. Ситуация ее более чем устраивала, кажется, ею овладели вроде бы взаимоисключающие чувства: любопытство и безразличие. Странная компания, странные разговоры, странная ситуация — любопытно. Что произойдет дальше, куда они отправятся, что их всех ждет — безразлично. Видимо, тот внутренний слом, который происходил с ней не один год, и последние события, благодаря которым Гала оказалась в этом доме и в этой компании, что-то сделали с её психикой, но времени разбираться, что именно, катастрофически не хватало. Потом, конечно, придется разобраться, так это всё оставлять нельзя. Но не сейчас. Стабилизировать, запустить геронто, дать под воздействием некую часть необходимых знаний, снять панику — и всё. Пока что это максимум.

Про то, кто такая Гала, Ит и Скрипач не говорили. Не было нужды. Не говорили — но и не забывали, ни на секунду. Как-то раз Эри, выйдя вечером позвать гуляющего Шилда домой, обнаружила Ита, сидящего в некотором отдалении от крыльца, и прижимающего к лицу обеими руками горсти влажного весеннего снега.

— Эй, ты что? — спросила тогда Эри. — Ит, что с тобой?

Он отбросил снег в сторону, поднял глаза.

— У тебя ведь была мама, верно?

— Была, — кивнула Эри.

— Ты её любила?

— Конечно! Но почему…

— А ты говорила ей об этом? — требовательно спросил Ит.

— Нечасто, — после секундного молчания призналась Эри. — Пожалуй, реже, чем она того заслуживала.

— Но всё-таки говорила, — горько закончил Ит. — А я никогда не смогу этого сделать, понимаешь? И рыжий не сможет.

— Это не так, — покачала головой Эри. — Подумай сам. Когда вы были тут… были детьми, вы говорили ей это, я больше чем в этом уверена.

— Это были не мы, — возразил Ит. — Или еще не мы, или уже не мы.

— Времени не существует, — напомнила Эри.

— Но мне от этого не легче. Потому что хоть его и не существует, я сижу в этом моём «здесь и сейчас», — напомнил Ит. — Ты ведь смотрела считки Пятого и Лина, да?

— Да.

— С какого возраста их воссоздали?

— С восемнадцати. И?

— У них вообще не было детства. Нас с рыжим воссоздали с семи, причем с ложными воспоминаниями. По крайней мере, меня. Я любил женщину, которую называл матерью, но… любила ли она меня так же, как своего погибшего сына — это сложный вопрос, на который я так и не получил никогда ответа. Скорее всего, нет. Она не смогла.

— А может быть и да, — возразила Эри. — Ты не можешь знать наверняка.

— Не могу, — тут же согласился Ит. — Но мне от этого не легче, Эри. И рыжему тоже. Потому что прожить тысячи и миллионы жизней — сиротами, а потом увидеть, и… и даже не обнять ни разу, и не назвать… когда я понял, что мы ее найдем, я думал обо всем этом. Я пытался подготовиться, но у меня ничего не получилось, — он горько усмехнулся. — Надо как-то собраться, как-то работать, а мы сидим тут восьмой день, и мотаемся в Александров за спиртным. Не хочешь выпить, кстати?

— Нет, — отрезала Эри. — И тебе не советую.

— Ладно, — на удивление легко сдался Ит. — Пошли домой.

* * *

Места для моста в Москве не оказалось, впрочем, они на вторую неделю уже поняли, что мост из города построить невозможно. А вот порталы, на удивление, в городе были. Все знакомые ранее, плюс парочка новых, неизвестных. Порталы решили обследовать детально, заказали «Горизонту» аппаратуру, и еще неделю потратили на провеску новых точек — одна располагалась в овраге, неподалеку от Коломенского, другая — в районе Новокузнецкой, где отродясь никаких порталов даже близко не было.

— Юг, юг, нас что-то тянет на юг, это явно какая-то подсказка, — бормотал Скрипач, сидя над картой. — Но что это такое, понять совершенно невозможно…

— О чем ты, Скрипач? — участливо спросил тогда Сэт.

— Ни о чем. Точнее, о всякой ерунде, — Скрипач покачал головой. — Да еще и время. У нас не так много времени.

Времени действительно оставалось все меньше — а память, между тем, становилась у обоих всё хуже и хуже. Всё больше событий прошлого выпадало из неё, все труднее становилось вспомнить даже значительные эпизоды, не так уж и сильно удаленные.

— Ит, как звали главного врача «Вереска»? — как-то спросил Скрипач.

— Какого «Вереска»? — удивился Ит.

— Госпиталя, в котором мы работали.

— Ах, госпиталя… Илья, — хлопнул себя по лбу Ит. — Я помню имя, а название забыл.

— А я наоборот, — Скрипач мрачно ухмыльнулся. — Здорово, да? Два склеротика.

— Давай не будем про это, — попросил Ит.

— Давай. Все равно мы это не изменим.

— Главное, запомнить то, что происходит здесь, — Ит задумался. — Все то, что мы видим — это схема, рыжий. Схема имеет право быть неполной, выглядеть нелогично, но это не значит, что в ней нет ответов. Тут они есть. В избытке. Даже если что-то случится с нами, «Горизонт» сохранит информацию, и…

— Я не думаю, что с нами может что-то случиться, пока мы здесь, — махнул рукой Скрипач. — У меня вообще странные ощущения на этот счет.

— Какие же?

— Чтоб я знал.

* * *

Появление Галы, а так же информация, которая пришла вместе с ней, были ожидаемыми — но в то же время, как это ни парадоксально, стали шоком во всех смыслах этого слова.

Во-первых, сейчас оправдывались самые худшие их предположения — и про эпидемию, и про паразитарную форму, атакующую расу, и про появление этой формы.

Во-вторых, сама Гала… и реакция на её появление. Эри — искреннее сочувствие и горячее желание хоть как-то помочь. Саб — деланное равнодушие и тщательно скрываемый неподдельный интерес. Сэт — растерянность, интерес, и желание понравиться. Кили — влюбленность и восторг, которые приводили гермо в полное и абсолютное замешательство. Он не понимал, что с этими чувствами делать, единственное, что приходило ему в голову — это приглашать Галу на лавочку за домом, и там пытаться как-то с ней разговаривать.

— Кошмар, — констатировал Саб на десятый день. Кили и Гала снова отправились гулять, на этот раз по весеннему лесу, Эри с Сэтом поехали в город, докупить продуктов (великолепная пара, хозяйка и рауф-носильщик при вещах), а Саб, Ит, и Скрипач остались дома, посидеть с новыми расчетами, и позаниматься планированием. — Это, ребята, форменный кошмар.

— Ты о чем вообще? — непонимающе посмотрел на Саба Ит.

— А о том, что он даже не развязан, — хмыкнул Саб. — А ждать первого шага от Сэта…

— Не вмешивайся ты, ради всего святого, — взмолился Скрипач. — Сами разберутся.

— Лет через сто — да, — кивнул Саб. — Глаза разуй, или как там принято говорить. Сэт, со своим утонченным воспитанием, Кили, который в её присутствии икнуть боится, и она сама… с калечащей психотравмой, которую самостоятельно себе организовала. И при таком раскладе вы планируете появиться на свет? — Саб расхохотался. — Оптимистично. И глупо.

— И что ты предлагаешь? — безнадежно спросил Ит.

— Придется мне вмешаться, — пожал плечами Саб. — Да и вам тоже.

— С ума сошел? Каким образом? — спросил Скрипач.

— Каким, каким… забыл, кто мы такие? Точнее, кто я такой? — Саб снисходительно глянул на Скрипача. — Не волнуйся, сейчас я ничего делать не буду. Момент подберем. Подходящий.

— О чем ты вообще? — не понял Ит.

— О том, что я — Саб, — пожал плечами Саб. — А кто такой для Кайла Саб, не помнишь уже?

— Ой, не надо, — поморщился Ит.

— Еще как надо, — сурово отрезал Саб. — Но повторяю, не сейчас.

— А когда?

— Потом решу.

* * *

— Эри, а какие они? — Саб сидел, поджав ноги, на пассажирском сидении.

— Кто? — не сразу поняла Эри.

— Те двое, которых ты хочешь найти.

— Пятый и Лин? — Эри внимательно смотрела на дорогу. Машина не в лучшем виде, с починкой ходовой тоже следует поторопиться, потому что машину за последние полтора месяца загоняли.

— Да. Слушай, давай постоим немного, — попросил Саб. — Мы сейчас все равно не торопимся.

Эри кивнула. Остановила машину — бескрайнее поле, весеннее пасмурное небо, и пустота. Удивительная пустота. Поле, перекресток двух дорог-ниток, и тающий снег.

— Какие? — переспросила Эри. — Они очень похожи на Ита и Скрипача, но… они все-таки другие.

— В чем другие?

— Они печальнее. Гораздо печальнее.

— А что, есть куда? — прищурился Саб.

— Есть, — пожала плечами Эри. — Я видела всю их жизнь, Саб, и у них не было поводов для радости. Только в самом начале, да и то не очень много.

— Ясно. А еще?

— Не очень понимаю, о чем ты спрашиваешь, и, главное, для чего? — Эри заглушила мотор и повернулась к нему.

— Хочу понять.

— Что именно ты хочешь понять?

— С кем придется иметь дело.

— А зачем тебе с ними иметь дело? — удивилась Эри.

— Ну, придется же с ними кому-то иметь дело, — Саб дернул плечом. — Почему бы и не мне?

— Ты так об этом говоришь, словно… — Эри осеклась. — Погоди-ка. Я мало спрашивала тебя, но… ты что, тоже хочешь их найти? Зачем?

Саб прикуси губу, и с минуту молчал, размышляя над ответом.

— Знаешь, — осторожно начал он. — Я прожил большую жизнь, в которой было много всего интересного. Интересного, но… как бы правильно сказать… не очень настоящего. А когда я встретил их, я понял, что имею дело с чем-то действительно настоящим. Я не из тех, кто упускает подобное.

— Настоящее?

— Да. Это ощущение… Эри, я думаю, оно тебе знакомо. Ощущение — причастности. Цельности. Словно я долго-долго был частью чего-то, лишь подозревая об этом, а сейчас… занимаю своё место. Я очень долго думал, старался подобрать слова, но нашел только одно. Причастность к чему-то бесконечно важному. При-частность, понимаешь? Быть частью чего-то. Я не понимал раньше, почему они вызывают такую реакцию.

— Какую? — Эри нахмурилась.

— Одни безоговорочно идут за ними, другие люто ненавидят. Они ведь довольно много рассказывали мне, равно как и тебе, кстати, но на этот момент ты не обратила внимания, а я обратил. Помнишь, кто-то из них называл фамилию — Огден?

— Да, помню. Какой-то большой подлец, кажется. Из официальной.

— Верно, — покивал Саб. — Откуда такая ненависть, как думаешь?

— Не знаю, — призналась Эри. — А откуда?

— Отсюда, — Саб обвел взглядом пустое поле. — То, что мы видим здесь — это ключ ко всему. Или часть этого ключа, возможно. Но именно тут я вижу сейчас создание этой ненависти, этих искажений, этой… гадости. Там, где я с ними был, этого еще не существовало. Или не «где», это неверно. Когда.

— И поэтому ты спрашиваешь про Пятого и Лина?

— Да, — подтвердил Саб. — Ит и Скрипач имеют семью, детей, жену, скх`хара. Я и так уже… понаделал дел, — он покачал головой. — Не уверен, сумеют ли их скх`хара простить мне то, что я совершил. Я бы не простил, наверное. Но те, о ком говорила ты… у них нет никого. И я думаю, мы с тобой могли бы…

Он не договорил. Эри смотрела сейчас на него расширившимися от удивления глазами, кажется, она не ожидала подобного.

— Ты против? — спросил Саб.

— Я… я не знаю… — Эри растерялась. — Как-то неожиданно… Я не построила мост, я понятия не имею, куда мы придем в следующий раз, в каком виде мы их найдем, как найдем, когда найдем, и найдем ли вообще… Саб, не слишком ли радикальное решение?

— Нет, не слишком, — покачал головой Саб. — К тому же твое решение ничем не отличается от моего. Ты ведь тоже ищешь именно их.

— Но это может занять черти сколько времени. Нашего времени, конечно.

— Ничего, я подожду, — безмятежно ответил Саб. — Я вообще терпеливый, если ты не заметила.

Эри усмехнулась.

— Похоже, что так, — согласилась она. — Но что ты хочешь о них узнать?

— Все, что ты позволишь.

— Но это тоже займет много времени.

— Времени не существует, — покачал головой Саб. — Так что? Ты расскажешь?

— И расскажу, и покажу, — пообещала Эри. — Могу сейчас начать, если хочешь. Только давай поедем все-таки, надо эти пружины забрать, а то рыжий ругаться будет.

* * *

«Око» научились обманывать филигранно — дублируя объекты, находящиеся временно вне доступа системы в заданной точке. Точнее, убирая их из этого доступа, и подменяя на себя. Занимался этим, конечно, «Горизонт», зачем самим время тратить? После того, как схема доказала свою работоспособность, поездки существенно упростились. Теперь для посещения того или иного места не требовались «танцы с бубнами», по выражению Скрипача, которые сильно усложняли жизнь.

С машиной тоже все получилось хорошо. Пусть и дорого, но тогда, в Твери, они взяли отличный пикап, в который, при желании, можно было впихнуться самим, и еще оставалось полно места для сумок и аппаратуры. Не сказать, что машина была в идеальном состоянии, недочеты у неё имелись, но не настолько существенные, чтобы нельзя было пользоваться. Хорошая надежная машина, не быстрая (а быстрая и не нужна), с высоким клиренсом, позволяющим проехать по любой дороге, и с полным приводом, которым, правда, пока что еще ни разу не воспользовались.

Поскольку проблема с «Оком» решилась раз и навсегда, в Москве получалось подзадержаться. Тем более что тут было на что посмотреть, что проверить, и чем заняться.

А уж после появления Галы…

Еще когда Гала приходила в себя, они начали обсуждать всё подряд — и институт, и эксперименты, и реальное происхождение эпидемии, и её инициатора. Получалось, что нужно как-то разбираться, чтобы понять, в чем причина, и возможно ли как-то повлиять на процесс. И если выяснить причину представлялось все-таки возможным, то вот с влиянием дело обстояло пока что непонятно.

— Не может не быть центра, — втолковывал Скрипач. — Он обязан быть.

— На планете? — уточнил Саб. — Думаешь, они сидят здесь? Хотя…

— Именно что на планете. Если они сейчас заняты тем, что одупляют население с целью доказать ему, что выхода с планеты нет в принципе — это повод хорошо задуматься. Месседж более чем прост, все обратили на это внимание? Сверху бог, снизу черт, посередине земная юдоль, с которой можно только умереть, а далее — либо вниз, либо вверх. Третьего не дано. По идее, речь должна идти о чем-то духовном и высокоморальном, но по факту, как мы видим, речь идет о вполне себе физическом плане. Жизни в космосе нет, мы одни во вселенной, и…

— Старая песня для миров Белой зоны, — пожал плечами Ит. — Там на каждой планете такой же расклад. Первый, второй уровень — все то же самое.

— Верно, — согласился Скрипач. — А почему? Я вот долго думал, почему всегда одно и то же? И я больше чем уверен, что в других плоскостях Сферы, у других рас — та же картина. Чем ниже развитие, тем выше сознание своей исключительности, уникальности, и божественности, не побоюсь этого слова.

— А чем выше развитие, тем сильнее осознание, что для достижения истиной уникальности и возвышенности еще пилить и пилить, — поддел Саб. Последнее время он увлекся коллекционированием местных «выражансов», и вполне в этом преуспел. — Вспомните только, какие все скромные и осторожные на Мелтине, — хмыкнул он. — А здесь?

— Верно мыслишь, — кивнул Ит.

— Что такое Мелтин? — с интересом спросил Сэт.

— Планетка такая. Очень высокоразвитая, — объяснил Ит. — Например, нас там вылечили. Рыжий ногу потерял… Скрипач, покажи ногу, пожалуйста… так вот эта нога — новая. У нас, на нашем уровне, тоже пересадки делаются, но орган выращивается довольно долго, и операция, пусть и рядовая, считается не дешевой. Со мной еще интереснее вышло, кстати. У меня… в общем, мне делали замену — вся левая половина тела у меня была по скелету не моя.

— Это как? — удивился Кили.

— Эндопротез. Искусственные кости. Они не хуже настоящих, даже лучше, но все-таки… ну, не совсем то, — Ит вздохнул. — Теперь стоят уже свои. Которые там сделали и пересадили. За две недели в общей сложности. Мы сами врачи, и более чем хорошо знаем, какой это объем вмешательства, какие последствия могут быть, какие риски у таких операций, и сколько это стоит. Там… там это не стоило ничего. Рисков тоже не было. Я вообще ничего не помню, если честно. Лег спать здоровым, и здоровым проснулся. Полностью. Даже в лучшем виде, чем ложился. И вот такие миры, надо заметить, на божественность и избранность не претендуют. Наоборот, они осознают собственное несовершенство, и хотят его преодолеть.

— Для чего? — Сэт с интересом посмотрел на Ита.

— Чтобы идти вперед, — пояснил тот. — Уйти с физического плана… куда-то еще.

— Куда? — спросил Сэт.

— Я не знаю, — пожал плечами Ит. — Выше и дальше. Может быть, ближе к богу. Настоящему богу, конечно. Который на самом деле непостижим. Как мне кажется…

— В общем, вы предполагаете, что тут, у нас, есть нечто, которое… решило, что оно — бог? — уточнил Сэт. — Я не очень понимаю.

— Можно я объясню? — попросил Саб. — Кили, твои фигурки, и еще кое-что из виденного мною, натолкнули меня на мысль. Да, здесь есть нечто, которое именно что решило, что оно бог. Это нечто зовут Яхве, и, к моему большому сожалению, он не один. У него, как мы трое знаем, большая гвардия, и он постоянно расширял сферы влияния. Самыми разными способами, включая откровенно подлые и грязные.

— Ага, например, разбомбил пол планеты, мы ели ногу унесли, — встрял Скрипач. — Саба потом полтора месяца лечили от радиационного поражения. И от ожога восьмидесяти процентов тела. Хороший такой божок этот Яхве. Добрый. Ласковый. Всех любит, ага.

— Вы думаете, что это он? — с сомнением спросил Сэт.

— Уверены, — кивнул Саб.

— Но почему?

— Я объясню, когда вы будете к этому готовы. Пока что проблема в другом. В том, что мы не знаем, где он, и откуда идут эти приказы. Система тут выстроена филигранно точная, учтено почти всё, что можно учесть. Но в то же время — меня не оставляет ощущение, что он перемудрил, и с планетой произошло нечто такое, что почти невозможно осознать. Она…

— Это не он, — вдруг сказал Ит. — Это Контроль. Или — Контроль добавил. К тому же оно не произошло, оно происходило, и оно происходит. И будет происходить.

— Вы сами-то понимаете, о чем говорите? — с укоризной спросил Сэт.

— Не-а, — признался Скрипач. — Что-то со временем у вас произошло. И у нас, видимо, тоже. Такие скачки по оси никто не может делать. Нет, их делают те же Эрсай, но они никогда не сдвигали целые системы на такие расстояния.

— Я ничего не понимаю, — признался Сэт. — То, что вы говорите, противоречит всему, что я знаю.

— Ага, и тому, что знаем мы — тоже, — подтвердил Скрипач. — Для нас это всё в еще большей степени невозможно. Это то же самое, что… ммм… как бы объяснить-то попроще. Вот, например, у тебя, Сэт, есть яблоко. Ты вот в эту минуту откусываешь от него кусок. А потом ты вдруг оказываешься в своей же юности, и видишь, что у тебя в руках то же самое яблоко, и с откусанным взрослым тобой куском, только место укуса уже основательно заросло и уменьшилось. Следующий рывок — и ты в детстве, от яблока откусаны два куска, но это то же самое яблоко с тем же самым червяком. Перепутать невозможно. А потом ты идешь куда-то в гости, и видишь, что на столе тоже лежит яблоко, то же самое, только к твоим укусам прибавилось еще несколько, а яблоко стало моложе. Или старше. Но оно то же, и червяк тот же.

— Русский Сонм, — подсказал Ит. — Феномен Русского Сонма. Осколки голограммы, часть формулы фрактала, верно, Эри?

— Может быть, это один объект, и вы просто смотрите на него с разных позиций? — задумался Сэт.

— Да, верно. Но когда мы смотрим? — Скрипач пожал плечами. — Или… как бы правильно… из «когда» мы смотрим? Ваше «теперь» — это минус миллиарды лет для нас, Сэт. Наше «теперь» отнесено настолько вперед от вашего, что вообразить себе трудно. Но картина та же самая. Яблоко, червяк.

— Вот только теперь мне кажется, что мы можем ухватить за хвост настоящего червяка, — тихо произнес Ит. — Не знаю, правда, что это даст, но попробовать хочется. И потом, может быть, это хоть какой-то шанс и для рауф, и для полукровных. Хоть какой-то, пусть небольшой. По-моему, это того стоит.

* * *

В институт сперва было решено отправиться втроем, но неожиданно этому воспротивилась… Гала. Она не просила, она требовала, чтобы её взяли с собой.

— Вы там ничего не поймете, — убеждала она. — Вы не знаете, где и что там находится, и что там есть вообще.

— Мы разберемся, — упирался Скрипач. — Не в первый раз.

— Не в первый раз — что? — не поняла Гала.

— Не в первый раз мы идем на разведку.

— Но вы даже не знаете, что искать! Нет, все-таки я поеду.

— Это плохая идея, — вмешался Саб. — Я больше чем уверен, что после нашего последнего, гм, визита там усилили охрану, и вообще, там небезопасно.

— Охрана ерунда, — махнул рукой Скрипач. — Но, Гала… все эти воспоминания, мысли — оно надо?

— Надо, — отрезала Гала. — Скрипач, я… понимаешь, я словно больна сейчас. Я хочу вылечиться от этого всего. Вылечиться, чтобы понять — что дальше? Я даже не знаю, хочу ли я жить, имею ли право. Это все настолько глубоко сидит во мне, что если я не поеду, я… мне кажется, что без этого я не сумею.

— А после этого сумеешь? — спросил Саб.

— Наверное. Это всё очень похоже на сон. И этот дом, и ваша невероятная ванная в лесу, и еда, и то, что мы тут все вместе обсуждаем. Словно я — теперь не совсем я, словно я выпала из реальности.

— Выпала из реальности, — повторил Ит. — А ведь верно. Так и есть. Очень точно подмечено, Гала. У меня ровно такое же ощущение. Но, я думаю, дело поправимое. Через не очень большое время мы все вернемся в реальность. Вы трое — в свою, мы — в свою.

— Меня убьют. За то, что я сделала, меня обязательно найдут и убьют. Ит, я не строю иллюзий, и я готова к этому. И то, что я сделала с Фенитом… я заслуживаю этого.

— Нет, — Ит покачал головой. — Не убьют, точно. Обещаю. И не заслуживаешь. Впрочем, это мы решим позже. Ладно, договорились. Едем вместе.

* * *

В город приехали заранее, и пару часов катались по окрестностям, на всякий случай проверяя пути отхода, и беседуя с Галой. Точнее, говорила Гала — всё время. Видно было, что она очень волнуется, и что, разговаривая, она словно бы старается отогнать мысли, которые довлеют над ней, не дают покоя. Зря мы все-таки разрешили ей поехать, думалось Иту, ей слишком тяжело, и как бы после этой поездки не сделалось хуже.

Весенний город был угрюм и непригляден; серые стены домов, серые, влажные, низкие тучи над прижимающимися к земле крышами, серый, оседающий снег, сваленный тут и там в неопрятные расползающиеся кучи, и — главное — серые люди с серым, словно бы стертыми лицами. Тяжелое, гнетущее ощущение — однако, оно развеялось без следа, когда они, приткнув машину в неприметном переулке, вышли на улицу.

Ветер.

В городе сейчас дул ветер, и ветер этот был удивительно контрастен тому, что видели глаза.

— Весна, — вдруг сказала Гала. — Вы чувствуете? Как удивительно пахнет воздух!

— И чем же он пахнет? — полюбопытствовал Саб.

— Хвоей. Цветам. Дорожной пылью. Солью, водой, теплом, — принялась перечислять Гала. — Персиками и арбузами, корицей, виноградом, хлебом… я не знаю, но он ведь пахнет, правда… — Гала подняла голову и вдруг улыбнулась. — Это чудесно.

— Может быть, он просто пахнет весной? — с интересом спросил Скрипач.

— Нет, летом, — возразила Гала. — Когда-то, очень давно, я была на юге. И сейчас я чувствую тот запах… может ведь так быть, что этот ветер прилетел оттуда, правда?

— Правда, — согласился Ит. — Почему бы и нет?

— Нам пора идти, — напомнил Саб. — Сейчас одиннадцать, а нам нужно будет еще и вернуться обратно.

— Куда мы денемся, — махнул рукой Скрипач. — Ну, пойдемте. Арбузы и корица, значит. Интересно…

* * *

В институт проникли без проблем. В этот раз «разобраться с охраной» вызвался Саб, который, кажется, начал всерьез опасаться, что Ит и Скрипач могут не справиться из-за проблем с памятью. Убедить его в том, что проблемы с памятью не настолько серьезны, и сиюминутных дел не касаются, не удалось, поэтому с Сабом вынужденно согласились. Пусть идет, жалко, что ли? Кажется, Сабу хотелось поразмяться, и перечить ему никто не стал.

Не было его минут пять, потом он вышел, поманил всех — проходите, мол, уже можно.

— Почему так долго? — недовольно поинтересовался Скрипач.

— Потому что посты были на трех этажах из пяти, — пояснил Саб. — И еще пост в подвале. И сигнализацию поставили, примитивную, но все-таки.

— Значит, я был прав, охрану они усилили, — Скрипач нахмурился. — Ты точно всё проверил? Больше ничего нет?

— Точно. Нет. Идемте, хватит стоять на входе, — поторопил Саб.

Ит предложил сначала спуститься в подвал, но Гала возразила. Нет, нам нужно на второй этаж, утверждала она, там архив и компьютерная, сначала надо забрать информацию оттуда. Ладно, второй так второй — с Галой решили не спорить.

Действительно, на втором этаже располагались во множестве кабинеты, переделанные из некогда жилых комнат. Ит по дороге ради интереса открыл несколько дверей: бесчисленные ряды пронумерованных полок, заполненных тощими картонными папочками.

— Каждая папка — это чья-то жизнь, — беззвучно произнесла Гала в ответ на вопрос Скрипача, что там. — Это отчеты. Отовсюду. Здесь, конечно, не всё. Есть другие институты, есть более полные архивы. Этот — головной. Насколько мне известно, тут собраны только самые интересные случаи.

— Вот даже как? — Саб удивленно поднял брови. — И в чем их, гм, интересность?

— Разные модификации паразита, случаи срабатывания новых модификаций, случаи, отличающиеся скоростью развития, инкубационным периодом… это как пример, на деле всё сложнее, — объяснила Гала. — Вот эта комната, которую ты открыл, Ит — это регион 17, видишь обозначение? Это Владимирская область. А вот цифры на папке… так… сейчас скажу. По области получается высокая плотность первичного заражения, но при этом длительный, даже слишком длительный инкубационный период, и невысокая скорость прорастания.

— Что это значит? — спросил Ит.

— Споры туда заносятся искусственно, потому что есть проблемы. Поэтому заражение первичное. А значит… Это значит, что зараженный мучился сутки вместо шести-восьми часов, и что в некоторых случаях он умирал до того, как симбионт успевал вырасти и дозреть, — пояснила Гала. — Это им не нравится. Если носитель умирает раньше, гриб, скорее всего, не раскроется. Не раскрывшись, он не даст спор, и, соответственно, не увеличит площадь поражения. Носитель умрет просто так, без пользы.

— Пользы? — странным голосом спросил Саб.

— У них это называется пользой, — подтвердила Гала. — Им же надо убивать. И побольше.

— Понятно. И какие же области они относят к перспективным? — Ит чувствовал, что его, кажется, начинает потряхивать.

— Южные, — пожала плечами Гала. — Но, кажется, не все. И здесь тоже есть не все.

— В архиве? — уточнил Скрипач. Оглянулся — дверей было много. Но явно не столько, чтобы вместить архив по всем смертям, по всей стране.

— В бумажном архиве, — подтвердила Гала. — А вот в электронном должны быть все. Или почти все. Пойдемте, посмотрим?

— Ты так говоришь, словно тебе самой это интересно, — не утерпел Саб.

— Очень интересно, — подтвердила Гала. — Я же не имела туда доступа. Только так, изредка, частично. Когда надо было внести данные… ну, по тому, что происходило… здесь…

Она осеклась. Замолчала. Опустила голову, попыталась незаметно вытереть рукавом глаза.

— Идемте, — Ит решил, что стоять тут дальше не нужно, это только усугубит ситуацию. — Ребята, пойдемте, правда. Электронный так электронный, надо снять информацию.

…Компьютеры тут стояли много лучше, чем в РДИЦе, и это сыграло компании на руку — ушлый Скрипач быстро обнаружил серверную, и вскоре они уже копировали информацию общего архива, точнее, ее сейчас копировал «Горизонт», а они вчетвером сидели, и рассматривали очень интересную карту мира, которую нашел на одной из машин Ит.

Это была подробная, более чем подробная карта зараженных областей — собственно, заражена была вся планета, но в некоторых областях заражение шло медленнее, практически останавливалось, а где-то — уже почти не осталось тех, кого можно было бы заразить.

— Только одного не пойму, для чего это делается — так? — Гала стояла рядом с Сабом, который с интересом рассматривал карту. — Меня всегда поражала эта нелогичность. Ведь они хотят убить всех полукровных, верно?

— Не только, — покачал головой Саб. — Я бы рискнул предположить, что они хотят уничтожить всех рауф. И чистокровных тоже.

— Тоже?..

— Разумеется, — кивнул Саб.

— Но зачем делать это таким странным способом? — Гала покачала головой. — Так жестоко, так… отвратительно… Я смотрю на это уже много лет, и я не понимаю, для чего они это делают — вот так?

— У меня есть версия, — Ит, который до этого стоял у окна, и о чем-то думал, повернулся к компании. — Гала, они хотят не просто уничтожить расу. Убить — было бы слишком просто. Поэтому убить — мало. Уничтожить — это не убийство.

— Почему?

— Потому что убийство, во-первых, слишком гуманно, во-вторых, оставляет следы, в-третьих, может вызвать сочувствие к жертве, и, в-четвертых, убив кого-то ты дискредитируешь не его, а себя, — перечислил Ит. — Это не убийство.

— А что же? — прищурился Саб.

— Зачистка, — Ит тяжело вздохнул. — И от полукровных, и от чистокровных не должно остаться даже следа. Вообще, чтобы ничего не было. Чтобы даже скелетов никто не нашел, если примется искать. От расы должна остаться только отрицательная память, и полное неприятие практически всего, что с ней связано. Даже не так. Того, что про нее придумано.

— А ведь им это удалось, — прошептал Скрипач. — Все именно так и выглядит!

— О чем вы говорите? — не поняла Гала.

— В человеческих мирах, в нашем времени… к рауф очень сложно относятся. Чаще всего — откровенно ненавидят, — пояснил Скрипач. — Хорошо хоть не везде.

— Но почему?!

— О… могу и перечислить, не проблема, — Скрипач придвинул к себе стул, уселся, положил ногу на ногу. — Для начала, мы все — педики.

— Что?!

— Ну вот так, — пожал плечами Скрипач. — Несусветность и нелепица, но факт остается фактом. Хотите парадокс? И вообще, могу кое-что рассказать.

— Давай, — оживился Саб.

— Бог обычно триединый, причем это вполне логично у рауф, и не совсем логично у людей, — усмехнулся Скрипач. — Ит не даст соврать. Эх, жаль, что тут нет Фэба. Он в своё время конкретно подвинулся на христианстве. Так вот, бог триедин, и этот триединый бог почему-то создает… два пола. Причем по своему образу и подобию он делает только мужчину, но! — Скрипач наставительно поднял вверх палец. — Откуда-то этот бог берет модель женского организма, который, к слову, будет посложнее, чем мужской. Нелогично, правда?

— Ты опрощаешь тему, но, в принципе, ты прав, — кивнул Ит.

— Еще бы я был не прав, — ухмыльнулся Скрипач. — Но это так. Разминочка. Дальше начинается самое интересное. Этот бог, который, по идее, всемогущий, всеведущий, и так далее, почему-то ну очень активно интересуется именно что половой темой. Странно?

— Вообще-то да, — кивнул Ит. — В человеческих религиях он это делает постоянно.

— А в ваших? — спросила Гала.

— В наших нет, — покачал головой Ит. — В наших ему интереснее душа и ее пути, прижизненные и посмертные. Религия Триединого не подразумевает ненависти, как таковая, ни в каком виде, да и размножение адептов ее интересует слабо.

— В отличие от большинства человеческих религий, — покивал Скрипач. — В которых огромное количество аспектов в буквальном смысле завязаны на самую что ни на есть примитивную физиологию.

— Вы атеисты? — вдруг спросила Гала.

— Нет, — покачал головой Ит. — Я так и вообще… гм… священник. В прошлом, но сан у меня действующий.

— Я атеист, — хмыкнул Саб. — По крайней мере, был им до недавнего времени.

— А сейчас? — повернулась к нему Гала.

— Сейчас не знаю, — Саб покосился на Ита. — Скажем так — у меня слегка изменилось мировоззрение.

— В какую сторону? — ехидно полюбопытствовал Скрипач.

— Не ерничай, — строго ответил Саб. — Скажем, я теперь допускаю, что существуют некоторые явления или силы, которые… которые оказывают влияние на реальность… и которые я не могу объяснить.

— Скоро дозреет до карго-культа, — сообщил Скрипач невозмутимо. — Но ладно, это поправимо. Так вот, о чем я?

— О триедином боге, — со вздохом напомнил Саб. — Что, рыжий? Склероз?

— Нет, не склероз, просто вы слишком много болтаете, — проворчал Скрипач. — Так вот, к чему это было-то. В идеале религия, или, точнее, мировоззрение должно быть ориентировано на духовную жизнь, а мы видим сплошную физиологию в чистом виде плюс обряды, которые, в свою очередь, призваны опять же повлиять на ту же физиологию. А вот теперь как раз то, к чему мы шли всё это время. Идеальной и единственно правильной считается физиологическая модель исключительно человеческая. Любое отклонение от цепочки самец-самка-потомство признается вредоносной и греховной. Причем даже та модель, в которой нет никакого сексуального подтекста. Вот ты, Гала. Ты ведь не была замужем, так?

— Так, — кивнула та.

— И как к тебе относились замужние и женатые коллеги? — тихонько спросил Скрипач. — Ты была просто одинокой, верно? В твоей жизни этой самой половой составляющей вообще не существовало. Я прав?

Гала покраснела до свекольного цвета, и через силу кивнула.

— Да, верно, — после почти полуминутного молчания подтвердила она. — А относились… плохо относились. Даже вспоминать гадостно.

— И все это потому, что она не выполняла чисто физиологическую заповедь, — развел руками Скрипач. — Не выходила замуж за нежеланного и нелюбимого человека, и не плодила кучу потомства. Гала, извини, я просто называю вещи своими именами.

— Рот бы тебе вымыть с мылом, — проворчал Ит. — Пошляк ты все-таки и циник.

— Я бы… наверное, я бы вышла замуж, но… — Гала опустила взгляд. — Мне действительно не нравятся…

— Люди, — подсказал Саб. — Тебе не нравятся люди, женщина, и не надо этого стесняться. А вот Кайл тебе нравится. Признай очевидное.

Мысленно пообещав себе убить Саба при первом же удобном случае, Ит решительно встал со стула, и в пространство произнес:

— Может быть, перенесем лекцию, а? Мы вниз сходить хотели.

— Да я уже закончил, собственно, — пожал плечами Скрипач. — Если совсем в двух словах, то они хотят не просто уничтожить рауф, а сделать априори плохим всё, что с ними можно хотя бы теоретически связать. Именно таким образом раса, для которой невозможен гомосексуализм, превратилась в расу педиков, — слово это Скрипач произнес с отвращением. — Именно таким образом раса, в которой семейные узы крепче, чем стальной канат, стала расой, взаимоотношения в которой построены на блуде и похоти. Именно так насаждается сейчас паттерн, который приживется в поколениях и поколениях тех, кто будет населять этот мир, и… и все проекции этого мира тоже… паттерн — мы высшая избранная раса, а та, что по сути своей триедина, низшая, вражеская, презираемая, и недостойна существовать.

* * *

Внизу, у входа в подвал, мирно спали сном праведников два охранника — крупные, бородатые, они лежали неподалеку друг от друга, и, кажется, даже немного похрапывали.

— Чисто сделал, — с легкой гордостью сообщил Саб. — Они даже не поняли, что я тут есть. Удачно рядом стояли. Кстати… — он улыбнулся. — Вы идите, а я тут на минутку задержусь, хорошо?

— Зачем? — с подозрением спросил Ит.

— Надо, — лаконично ответил Саб. — Идите, идите. Сейчас подойду.

Гала вошла первой, привычным движением дернув на себя тяжелую металлическую дверь. Ит и Скрипач шли следом, с интересом оглядываясь.

— Здесь были камеры, — сообщила Гала, когда они миновали первое ответвление коридора. — Вот тут держали детей.

— А сейчас тут что? — спросил Ит.

— Пусто. Слышите, никого нет?

— Интересно, надолго ли пусто, — покачал головой Ит.

— Не думаю, что надолго. Скоро привезут еще, — Гала вздохнула. — Они так радовались, бедняжки… когда их отводили наверх. Знали, что идут умирать, а всё равно радовались. Потому что наверху окошки есть. Небо, солнышко. Лучше смерть, чем камера под землей.

— Согласен, — кивнул Ит.

Считки. Их считки, и те, что есть у Эри.

Лин и Пятый. Предприятие номер три.

Девятнадцать лет страданий — ни за что.

Просто за то, что они были… теми, кем были.

«Лучше смерть, чем камера под землей».

Точнее, пожалуй, не скажешь.

Быть, по сути, заживо похороненным, терпеть мучения, пытаясь в себе доискаться их причины — или умереть. Очевидный выбор, не правда ли? Не для всех, разумеется. Конечно, не для всех. Но для них — более чем очевидный.

— А мне было ужасно стыдно, — призналась вдруг Гала.

— За что? — с участием спросил Скрипач.

— Перед ними стыдно. За то, что я могу подняться на улицу в любой момент, и увидеть — небо, солнце, дома, деревья. Свободу. Вот поэтому мне было стыдно. За своё бессилие, за то, что я не могла ни помочь им, ни принести сюда солнце. Наверное, это очень глупо звучит, да?

— Нет, — покачал головой подошедший Саб. В низком подвале ему приходилось пригибаться, выпрямившись он тут стоять не мог. — Совсем не глупо. Гала, а что там дальше?

— Склад, препараты, — Гала поморщилась. — Хотите посмотреть?

— Да, глянем, — кивнул Скрипач. — А вот ты… Саб, вот что. Идите-ка вы в машину. Информацию мы сняли, то, что хотели, посмотрели. Мы сейчас там еще поглядим быстро, и минут через пятнадцать к вам подойдем. А вы как раз машину прогреете. Хорошо?

…То, как выглядели препараты, хотелось поскорее забыть — даже им. Потому что препаратами были либо вырезанные из голов грибы, либо поперечные и продольные срезы голов вместе с паразитами. Вся эта чудовищная коллекция располагалась на длинных стеллажах, помещенная в большие плоские стеклянные банки. В воздухе отвратительно воняло формалином, но даже через едкую формалиновую вонь нет-нет, но пробивался слабый душок разложения. Смотреть не хотелось, но посмотреть было нужно, чтобы окончательно разобраться с тем, с чем приходится иметь дело. На осмотр потратили десять минут, просто быстро прошли вдоль полок. Можно потом открыть считки, снять схемы, отработать теории. Но уже наверху, без этого омерзительного запаха.

— Пойдем отсюда, — попросил Скрипач. — Ит, пойдем. Я тебя умоляю.

— Да, пошли, — согласился Ит. — Тяжко. Там просто последний препарат… кажется, это тот мальчик, которого Гала… хорошо, что мы не дали им тут гулять, — добавил он. — Она и так слишком много видела и вынесла. Если бы еще и это… всё, идем. Действительно, хватит.

* * *

На выходе из подвала их встретила просто замечательная картинка. А точнее, это была не картинка, а инсталляция. Сложенная из двух полуобнаженных спящих охранников, которых чьи-то шаловливые руки весьма художественно придвинули друг к другу, и положили в такую позу…

— Это Саб, — уверенно сказал Скрипач. — Точнее, это сабовское чувство юмора. Которое оставляет желать лучшего.

— Растащим? — предложил Ит.

— Ни в коем случае! — замахал руками Скрипач. — Ты что! Может, с юмором у него и не очень, но он же старался! Я только чуть подправлю…

— Что ты хочешь сделать?

— Сейчас… вот эту руку чуть-чуть сюда… а ногу вот сюда… и вот так… гораздо достовернее смотрится, правда? — Скрипач склонил голову к плечу. — Милашки. А спят-то как, любо-дорого! Жалко только, что мы не услышим, как они утром будут оправдываться, и как их будут называть, — с сожалением заметил он. — Что-то мне подсказывает, что посмотреть эту картинку сбежится весь институт. Ну и правильно, я лично только «за».

— Пойдем, — попросил Ит. — Рыжий, это всё баловство. И пошлость. Этим ничего не исправить.

— Ну и что? — удивился Скрипач. — Исправить нельзя, что верно, то верно. Но невозможность исправления не делает такие чудные моменты хуже. Ладно, идем, нехорошо заставлять себя ждать.

Глава 11

11. Вторая сказка Кили

— Ит, что смотришь?

Эри присела рядом. Ит подвинул визуал так, чтобы ей тоже было видно — интересно человеку, почему бы и не показать.

— Плотность заражения по зонам смотрю, — пояснил Ит. — Ужас, если честно. По обитаемым зонам… почти девяносто процентов под заразой, представляешь? То есть эту дрянь растащили по всей планете, причем в рекордно короткие сроки.

— А есть места, где этой дряни нет? — с интересом спросила Эри.

— Есть. По большей части на севере. За полярным кругом, например.

— Но ведь там невозможно жить.

— Ну почему, — Ит вздохнул. — Возможно. Нехорошо и недолго, но возможно. Жить захочешь, поедешь.

— И ты предлагаешь своих родителей отправить туда?

Ит поперхнулся.

— Нет, — покачал он головой. — Такое мне даже в голову не приходило.

— А куда их тогда?

Ит опустил голову, тяжело вздохнул.

— Понятия не имею, — признался он. — Вообще не знаю, что делать дальше. В принципе. И еще. Эри, с памятью тоже совсем плохо становится.

— Ты опять что-то забыл? — в голосе Эри зазвучало сочувствие.

— Да. И самое скверное, что я про некоторые вещи уже даже ассоциации не могу выловить. Раньше получалось поймать ассоциацию, зацепиться за неё, и хоть что-то, но вспомнить. Сейчас — нет. Со Скрипачом вчера пытались сообразить, на каких самолетах летали на Терре-ноль. И ничего. Понимаешь? Как выглядела кабина — смутно, но помню. Рыжий тоже. Модель машины, дальность полета, оснащение, высоты — ничего.

— Плохо, — покачала головой Эри.

— Да, плохо, — согласился Ит. — Делали ночью через корабль диагностику друг другу… искали причину.

— И что?

— Ничего нет. С нами всё в порядке. То, что происходит, к телу никакого отношения не имеет. Это что-то еще, — Ит отвернулся. — Ладно, не будем о грустном. Ты что-то хотела?

— Ага, — Эри подвинула к себе визуал. — Ит, я на счет моста. Знаешь, конечно, я могу ошибаться, но… я почти уверена, что ничего искать не нужно.

— Это как? — удивился Ит.

— А точка всего одна, — пожала плечами Эри. — Зря мы эти метания по планете устроили.

— Так… — Ит нахмурился. — Давай подробней.

— Запросто. Дом на берегу. Точнее, то место, где он находился. Где жили вы и Саб. В моем варианте он был разрушен, но сама точка, видимо, соответствовала тому положению, которое дом занимал на Земле Node.

— Интересно. Но пока мы не попадем туда, мы не узнаем. А остальное… Зря, говоришь? — Ит задумался. — Да нет, не зря. Если бы не устроили, не нашли бы родителей. Так что мне не кажется, что зря. На счет берега — это точно?

— Думаю, да. Ит, правда. Я понимаю, что точно, и я узнаю это место, как только окажусь хотя бы рядом, — Эри опустила взгляд. — А вот объяснить, почему точно, не могу. Я странно себя чувствую.

— И ты тоже?

— И я тоже, да. Я как слепая в темной комнате, — Эри тяжело вздохнула. — Всё это время я словно шла во тьме, выставив вперед руки, в надежде нащупать стену. Натыкалась на какие-то предметы, не понимала, что это, понимала только, что это явно не стена. Но сейчас — стена передо мной. Её ни с чем невозможно спутать, и я понимаю, что если идти вдоль неё, можно найти дверь. Ведущую к свету.

— Или в еще большую тьму, — Ит отвернулся. — Я не хотел про это говорить, но память… Эри, мне страшно. Рыжему тоже. Из нас словно вынимают нашу жизнь, по крошке, по капле, но всё больше и больше. Если вдуматься, то лишь память способна сделать нас — нами. Человек, рауф… неважно, о какой расе речь, но любое разумное существо — это его память, его жизнь, которая сделала его — им. Думаешь, возраст согласия в обитаемых мирах высокого уровня — это случайность или чья-то злая прихоть?

— Возраст согласия? — не поняла Эри.

— Кажется, я уже про это говорил тебе, — Ит задумался. — Или нет? Впрочем, неважно. Давай объясню. До определенного возраста разумный не обладает рядом определенных прав…

— Так это совершеннолетие, — Эри с удивлением посмотрела на Ита. — Да?

— Нет, — покачал тот головой. — Возраст согласия — это нечто другое. Это возраст, в котором разумное существо может принимать осознанные решения, и в котором оно попадает в реестр возможности воссоздания. У взрослых и детей одинаковые права, в принципе, но до возраста согласия у ребенка эти права ограничены.

— Как именно? — Эри нахмурилась.

— Его нельзя воссоздать, если он погибнет. Он не имеет права покидать планету. Так же есть ряд заболеваний, от которых его лечить не будут. Это, правда, исчезающее редко бывает, но я видел миры, в которых работает и это правило тоже. До возраста согласия ребенок с родителями может даже жить в специальной зоне, в обществе он появится только по достижению семи лет.

— Но для чего это нужно? — удивилась Эри. — Это жестоко. Разве можно ребенка держать практически в тюрьме… вот так…

— Жестоко? В тюрьме? — переспросил Ит. — Отчасти да. Но с другой стороны посмотреть — нет. Даже наоборот. Взять тот же Окист, к примеру. Я только в одном поселении был, но ощущения — нечто потрясающее. Как же оно называлось-то? — он поморщился. — «Мамин дом», кажется. Представь себе отрезок морского берега в практически идеальном месте, в идеальной климатической зоне. Да еще и с кучей компенсаторов, которые погоду тоже поддерживают идеальную, не сказать больше. Природа — сказочная. Само поселение — выше всех похвал. И всё приспособлено для мам с детьми просто по высшему разряду. Там не просто всё есть, от больниц до развивающих зон, там даже пространство адаптировано для малышей, в мире взрослых создать такое просто невозможно.

— А мамы, они могут оттуда выезжать как-то?

— Конечно, — пожал плечами Ит. — Разумеется. Но без ребенка. Впрочем, там жить не обязательно. Когда у Джессики и Ри родился Ромка, им предложили отправиться туда, они отказались. Никто не заставляет, если семья живет уединенно — пусть так и живет. Но почти сто процентов переезжают сами. Дома таких идеальных условий не создашь ни за что. Ну и обслуживание тоже, — Ит усмехнулся. — Если малыш каким-то образом сумеет там ободрать коленку или прищемить палец, то через тридцать секунд рядом с ним будут два-три врача. И, повторю, это нищий Окист, который живет только тем, что торгует овощами. Хорошо, что я про это еще помню, и сумел тебе рассказать, — он помрачнел. — Кстати, не факт, что нам бы разрешили остаться дома, не будь Фэб врачом, и не начни мы учиться.

— И это всё из-за памяти? — Эри задумалась. — То есть человек, он без осознанной памяти как бы еще и не человек, что ли?

— С точки зрения закона — да. Заготовка человека, но пока что — еще не полноправный человек. Разум… — Ит запнулся, подыскивая слова. — Если у тебя есть разум, ты личность. Если еще нет — нет.

— А если уже нет? Если разум потерян из-за старости?

— В мирах высоких уровней этой проблемы не существует, — пожал плечами Ит. — Там не теряют память из-за старости. Другое дело — войны, катастрофы, и прочая дрянь. Тут уже от мира зависит. Но почти везде утрата памяти означает утрату личности. А утрата личности — это уже…

— Смерть? — догадалась Эри.

Ит кивнул.

— Раньше мне казалось, что я знаю, как это. Умирать. Потому что, как мне опять же казалось, я был предельно близко к смерти.

— Казалось? — переспросила Эри.

— Казалось, — подтвердил Ит. — Сейчас я понимаю, что смерть на самом деле выглядит не так. Она выглядит как то, что происходит с нами сейчас. Мы… мы умираем оба, Эри. Это не просто потеря памяти. Это распад, уничтожение личности. Вот поэтому мне страшно. И поэтому я бы хотел всё-таки попробовать выбраться отсюда. Умирать мне почему-то не очень хочется.

— Я не думала про это — вот так, — Эри явно расстроилась. — Наверное, ты ошибаешься. Не может быть, чтобы это была смерть. Мне кажется, что всё иначе.

— Кажется? — криво усмехнулся Ит.

— Кажется, — голос Эри обрел твердость. — Это точно другое, поверь.

— И что же это тогда?

— Это для чего-то нужно, — Эри задумалась. — Я не знаю, для чего, но это нужно. Ты не помнишь, тебе никогда не приходилось прятать что-то важное, чтобы не нашли те, кто может тебе навредить?

— Приходилось… кажется, — Ит потер виски, словно это могло помочь. — Что-то я точно прятал. Или мы с рыжим прятали, но я не могу вспомнить, что именно, когда, где.[1] Но при чем тут это?

— При том, что сейчас ваша память… уж не знаю, кто именно это делает, но ваша память, она не пропадает. Она прячется.

— Зачем? От кого? И где? — Ит опешил. — И вообще, как можно спрятать довольно приличный объем памяти, не используя никаких систем, дублирования…

— Ит, как получилось, что я помню то, что происходило со мной на Берегу? — прищурилась Эри. — Моё тело там не присутствовало. Никакого дублирования, разумеется, не было, и быть не могло. Однако я там была. И Шилд — тому подтверждение.

— Да уж, подтверждение еще то, — кивнул Ит. Почесал коленку, которую подтверждение, разыгравшись, оцарапало ему сегодня утром. — Ладно, примем, как рабочую версию. И давай конкретнее, хорошо?

— Про место?

— Про место. Давай посмотрим карту еще раз.

* * *

— Саб, я про счетчики. У тебя появились версии, почему они так странно посчитали то, что мы видим? — Скрипач, сидя на столе, болтал ногами. Саб, которому это не очень нравилось, сидел в кресле напротив, и с неодобрением смотрел на Скрипача.

— А у тебя? — спросил он неприязненно.

— Ну, кое-что вытанцовывается, — признался Скрипач. — Заевшая пластинка.

— Чего? — не понял Саб.

— Ты виниловые пластинки видел когда-нибудь?

— Рыжий, этот стол очень ветхий, — предупредил Саб. — Он скрипит, и вот-вот развалится. Слезь, а?

— Неохота. Так ты знаешь, что такое пластинка? Ну или восковой валик?

— Нечто для записи звука, что ли? — сообразил Саб. — Допотопная версия?

— Точно. Что происходит, если иглу заест на одном обороте, а некто будет стоять рядом и считать, сколько раз диск или валик провернулись по оси, и сколько раз игла прошла полный круг по этому обороту?

Саб задумался. Осторожно встал с кресла, потому что кресло было под стать столу, тоже старое и немощное, подошел к окну, глянул на улицу.

На лавочке, залитой весенними солнечными лучами, рядом крылечком сидели Гала и Кили, которые о чем-то разговаривали.

— В принципе, в этом есть рациональное зерно, — задумчиво произнес Саб. — Но ситуация выглядит сложнее. Гораздо сложнее.

— Я про принцип, вообще-то, — напомнил Скрипач. — Мир не пластинка, так просто он работать не может. И не будет. Но принцип тот же.

— То есть… по-твоему, мир проходит какой-то путь развития, а потом… — Саб потер переносицу. — Потом он возвращается в тот же временной период, который проживал? Так?

— Примерно так, — подтвердил Скрипач. — Но вселенная-то на месте не стоит. И счетчик фиксирует то, что умеет фиксировать, а именно — данные о количестве носителей, которые были с ним рядом. Носителей, а не время.

— С одной стороны логично, с другой стороны абсурдно, — Саб задумался. — Хотя что-то в этом есть.

— Простите, вы что-то говорили про потоп? — спросил с улицы Кили. — Можно нам подойти?

— Конечно, — не повышая голоса, ответил Саб. — Ты что-то знаешь о потопе?

Кили и Гала вошли в комнату, Гала уселась в продавленное кресло, Кили подошел к столу. Побарабанил пальцами по растрескавшейся столешнице, повернулся к Сабу.

— Мои отцы искали следы потопа, — спокойно сказал он. — Точнее, даже потопов. Хорошая штука это ваше геронто, я столько всего вспомнил, что сам удивляюсь.

Скрипач тяжело вздохнул. Кто вспомнил, а кто и наоборот.

— Так вот, о чем я… Потопы. Старший папа рассказывал, что наша цивилизация на самом деле гораздо более древняя, чем принято считать, и что с ней в какое-то время происходят… ну, некие события. Результатом которых всегда становится потоп. Который уничтожает существующую цивилизацию, и на ее месте возникает новая, состоящая из немногих выживших при катаклизме. Ну или что-то вроде потопа, не только он.

— Я тоже слышала эту версию когда-то, — подтвердила Гала. — Правда, в несколько другой интерпретации. Божья кара, разумеется. Люди ведут себя слишком плохо, и богу приходится их наказывать. Он их топит, как котят, оставляя несколько штучек на последующий развод. Оставляет он, разумеется, самых лучших и праведных. Вот только в той версии почему-то не было ни слова про то, как у праведников получается отнюдь не праведная цивилизация, которую снова надо топить.

Саб усмехнулся.

— Забавная версия, Гала. Логично. Кайл, а твои отцы, они что-то находили? — спросил он.

— Кажется, да, — Кили пожал плечами. — Не вещи, конечно. Какие-то отложения на каких-то высотах, следы машинной обработки камней, которые у нас принято выдавать за природные. Словом, что-то такое, что проще не замечать. А, еще есть всякие аномальные зоны, — спохватился он. — Тоже интересно.

— Какие такие аномальные зоны? — удивился Скрипач. — С летающими тарелками, что ли?

— Нет, — покачал головой Кили. — Никаких тарелок там нет. Есть, например, зона, в которой растут кошки. Просто огромными получаются, как большая собака…

— Это где такое? — удивился Саб.

— Не в России — точно, — Кили нахмурился. — Я не помню, где. Далеко. Есть зоны, в которых нет грибка. Их мало, но есть. Ашур туда уехать хотел.

— А что еще есть? — с интересом спросил Скрипа.

— Есть зоны, в которых монстров всяких видели. Жуткие твари. С небольшую собаку размером, а человеку горло в секунду перекусывают. В море тоже какие-то такие зоны есть. Но про это мало совсем говорили.

Саб задумчиво посмотрел на Скрипача, тот ответил недоуменным взглядом.

— Маленькие черные чудовища размером с небольшую собаку? — уточнил Саб. Кили кивнул.

— Пикси! — хлопнул себя по лбу ладонью Скрипач. — Вот же блин!.. А ведь они правда могут.

— Еще как могут, — согласился Саб. — Значит, даже так… Кайл, а что еще отцы рассказывали?

— Да много всего, — Кили призадумался.

— Засыпанные дома, — вдруг сказала Гала. — Вся старая Москва из таких домов. У них первые этажи под землей. А то и не один этаж, а два, три, или больше. Сейчас принято считать, что это подвалы, но зачем подвалу нужна дверь, которая выходит в землю, или стрельчатое окно, заложенное кирпичом? Когда-то я слышала, что это сделал сель, потому что здания почти до самого верха были засыпаны глиной, и большая часть построек оказалась под землей.

— Даже так? — удивился Скрипач. — Подожди, Гала. Значит, этот потоп, он был не так уж и давно, получается?

— Не знаю, — покачала та головой. — Про это никто не говорил.

— Что-то Ит и Сэт опять задерживаются, — проворчал Скрипач. — Где их только носит?.. Кили, подожди, — спохватился он. — Как ты сказал? Зоны, которые на юге, и в которых нет грибка?

— Да, — кивнул Кили. — Ашур, он… он сто раз говорил, что хочет взять семью, и переехать в такое место. Они чистокровные, но грибка всё равно боялись. Но он говорил, что грибок не везде, есть места, в которых никто не заражается. Даже такие, как мы.

— На юге? — настойчиво переспросил Скрипач.

— На юге, — подтвердил Кили. — Но я не знаю, где именно.

Во дворе послышался шум мотора. Саб выглянул в окно и удовлетворенно кивнул.

— Явились, — констатировал он. — Ну что за манера? Три часа неизвестно где таскались, и…

Дверь в дом распахнулась, и в комнату вошли Ит и Сэт.

— Никакой это не Берег, — с порога сообщил Ит. — Рыжий, тащи аптечку.

— Что случилось? — нахмурился Скрипач.

— Сейчас увидишь…

Через минуту все рассматривали его распоротую чуть не до кости левую руку — Ит, понятное дело, не показывал, что ему больно, но Скрипач понимал, что болит рука у Ита ещё как. Эри и Гала горестно охали, Саб, увидев рану, нахмурился, и, кажется, о чем-то задумался, а Кили смотрел на Ита с сочувствием.

— Так как ты умудрился так покалечиться? — снова спросил Скрипач.

— Колесо пропороли. Я стал менять. Домкрат старый, машина сорвалась с домкрата, ну и вот, — Ит поморщился. — Вот и получилась такая хрень. Ничего, за пару дней затянется. Но порог надо будет заварить, и еще давай приварим пластину побольше, сейчас маленькая, а ну как еще раз домкрат сорвется, и снова кто-нибудь руку не вовремя подставит.

* * *

Тремя часами позже стали готовиться ко сну — утром предстояла вылазка в Москву, и сейчас следовало лечь пораньше, чтобы пораньше выехать. Пока что далеко от Москвы решили не уезжать: только там можно проверить ряд предположений, только там есть нужная информация, только там находятся ответы на всё новые и новые вопросы. Самым странным оказалось то, что именно Саб первым предложил задержаться — до этого своего предложения он почти неделю ходил сам не свой, отказывался от поездок даже по окрестностям, завалил «Горизонт» какими-то странными заданиями, и думал, думал, думал, думал. О чём? Пока что это оставалось неизвестным. Многословием Саб не отличался. Когда его предложение приняли, Саб, против ожиданий, никому ничего не объяснил. Зато «Горизонт» сейчас занимался серией расчетов генетических линий, причем Сабу еще и материалов не хватало, и Саб то и дело спрашивал Галу то о том, где хранятся препараты по сериям экспериментов, невольной участницей которых она являлась, то интересовался, нет ли в городе чего-то вроде медицинского музея, или, на худой конец, аналога кунскамеры, той, что в Питере, в которой можно посмотреть на покоящихся в формалине уродцев…

— Ит, пойдем, покурим, — предложил Скрипач, когда они, наспех ополоснув тарелки после ужина, налили себе чаю. — Воздухом подышим.

— Ну, давай, — пожал плечами Ит, которому в тот момент курить совсем не хотелось.

Вышли. Сели на лавочку, кое-как пристроили рядом с собой чашки. Скрипач вытащил сигареты, Ит покорно взял одну. С минуту молчали, наблюдая, как сизый тонкий дым тает в весеннем воздухе. Вечером стало прохладнее, чем было днем, от земли тянуло зябкой сыростью.

— Зачем ты это сделал? — негромко спросил Скрипач.

— Сделал что? — безучастно поинтересовался Ит.

— Руку себе изуродовал. И не прикидывайся, что это была случайность. С нашей реакцией такие случайности не случаются. Итак?

— Проверял одно своё предположение, — пожал плечами Ит. — Удачно получилось.

— Удачное членовредительство, — покачал головой Скрипач. — То есть ты уверен, что этот мир не имеет отношения к Берегу?

— Разумеется. Всё предельно просто, рыжий. Эри говорила, что на Берегу физические увечья для тех, кто на нем находится, невозможны. Там вообще нет ничего… ммм… физического, скажем так. Невозможна боль, травмы, физическая связь…

— Чушь, — отрезал Скрипач. — Ты забыл про монаха с волком.

— Монах вставал через минуту после того, как волк разрывал ему горло, — парировал Ит. — Рука у меня болит до сих пор.

— Ну так обезболь, — раздраженно ответил Скрипач.

— Не буду. Для меня эта боль — доказательство реальности того, что мы видим.

— Мазохист.

— Вот еще. Это не Берег, рыжий. Это… Терра-ноль. Точнее, некая часть Терры-ноль, то, чем она была очень и очень давно.

— Ит. А что ты скажешь про срок, который живет звезда? — вкрадчиво поинтересовался Скрипач. — Ты сам-то веришь в вечные и неизменные желтые карлики, способные существовать столько же, сколько вселенная? Тебе это не кажется бредом? Мне вот кажется.

— Мне тоже, — вздохнул Ит. — Но даже если ты прав, это всё равно не Берег. Это всё, оно живое. Более чем. И с этим невозможно не согласиться… потому что мне больно. Мне больно, а они уже друг друга любят, ты видишь? Они не говорят об этом, потому что мы постоянно рядом, но это — есть. И это второе доказательство того, что мы всё-таки не на Берегу. Мы в реальности.

— Саб, кажется, тоже так считает, — вздохнул Скрипач. — Он тоже уверен, что это реальность. Причем знакомая ему реальность, заметь. Что-то он нащупал важное, но ведь пока не разберется сам, ни за что не скажет.

— Может, хоть потом скажет, — Ит затянулся в последний раз, и швырнул окурок в ближайшие кусты. — Интересно, что он такое затевает?

— Мне кажется, пытается вычислить настоящую длительность линий. И пытается просчитать внешние факторы ряда мутаций, — Скрипач задумался. — Он для чего-то хочет потрошить экспонаты в музеях, ты заметил? Сколько раз он у Галы спрашивал про препараты, про образцы? У него действительно мало данных для такой затеи. Два датчика Кили, один Сэта. Никак не тянет на выборку.

— Абсолютно не тянет, — подтвердил Ит. — Только, боюсь, у нас нет времени обеспечивать его выборкой. В принципе, мы можем уходить… ну, почти. Решим, что делать с родителями, и двинемся.

— В больших городах им оставаться точно нельзя, — Скрипач покачал головой. — Деревни тоже не вариант. Что-то совсем маленькое… нет. Небольшие городки, поселки городского типа… такое, думаю, подойдет. Ну что, пойдем спать? — предложил он.

— Пойдем, — кивнул Ит. — И давай я что-нибудь от руки приму, а то болит она действительно сильно. Кажется, я перестарался.

* * *

— …неплохо бы новую одежду для всех, не такую тяжелую и теплую, чтобы подходила для юга, — говорила Эри. — А еще приемник в машину. Да знаю я про то, какие там новости, знаю, не кривись, рыжий. Просто на трассе мы без музыки, хоть какой, вконец одуреем от однообразия.

— Можно достать музыку на кассетах, — предложила Гала. — Хорошую музыку. От того, что крутят по радио, действительно можно с ума сойти. Где взять кассеты, я знаю. Боюсь только, что мне туда нельзя, меня же ловят, наверное.

— Я схожу, — вызвалась Эри, которая уже свыклась с образом хамоватой и наглой Ирины Андреевны. — Скажу, деточек надо образовывать.

— Не пойдет. А вот если скажешь, что у мужа хозяйство под Вагнера лучше работает, поверят, — рассмеялась Гала. — Серьезно, правда. Ладно, что сказать, придумаем, но музыку действительно хорошо бы. Несколько дней ехать…

— Я знаю несколько песен, — встрял в разговор Кили. — Сэт, а ты?

— Кхм, — Сэт, видимо, растерялся. — Как-то не приходило в голову подобное. Что-то я действительно знаю, но петь я ни разу в жизни не пробовал. Боюсь, у меня не получится.

— Всё бывает в первый раз, — заметила Гала. — Рискнем попробовать?

— Только не сейчас, — взмолился Сэт. — Я стесняюсь.

— Ну, значит, в другой раз…

Ит, снова возившийся с машиной, машинально прислушивался к тому, что происходило в доме. Завтра они планировали поехать в Москву, докупить (или украсть) необходимые вещи, заглянуть в пару мест, которые интересовали Саба, затем вернуться в этот дом, переночевать в нем последний раз, и послезавтра, пораньше утром, выехать в сторону юга. Место они примерно знали (и не сказать, что это оказалось оно, их сильно удивило), но вот дорога предстояла непростая, ведь надо будет как-то миновать достаточное количество контролируемых территорий, на которых, разумеется, полно блокпостов, полиции, и прочих не совсем приятных препятствий.

Солнце грело сейчас совсем по весеннему, ночи стали короче, солнце теперь вставало рано, и просыпаться все стали тоже рано — обычно в шесть утра кто-то, вставший первым, уже ставил кипятить воду для кофе, а еще кто-нибудь умывался в сенях, поругивая ледяную воду. Снег уже почти стаял, лежал он сейчас только в низинках, да по северным сторонам от деревьев и построек.

…А дальше будет лето, сказал как-то Кили, сказал, и усмехнулся — Ита тогда поразило то, как Кили в тот момент выглядел. Сейчас ему нельзя было дать больше тридцати, он выпрямился, и похорошел просто невероятно; яркие, блестящие глаза, волосы почти до плеч, тонкие, какие-то даже благородные черты лица, быстрые, точные, уверенные движения. В Кили чувствовалась порода, происхождение. Немудрено, что он так нравится и Сэту и Гале. Впрочем, и они ему тоже…

— Ит, что делаешь? — спросил Скрипач, подходя к машине.

— Прикидываю, доедем мы с этим радиатором, или не доедем, — проворчал Ит. — Хорошо, что хоть не холодно, можно воду залить, и доливать. Если я буду пробовать это всё заделать, или если мы поедем добывать новый радиатор, то застрянем тут еще на несколько дней. Сам понимаешь, новый радиатор просто так не достанешь.

— Понимаю, — кивнул Скрипач. — Слушай…

— Рыжий, что-то случилось? — Ит, наконец, поднял голову, и увидел, что на Скрипаче в буквальном смысле слова лица нет. Тот выглядел ужасно — растерянное, подавленное выражение, если не сказать — испуг. — Что такое?

— Ит, скажи… — Скрипач замялся. — У нас ведь были дети? Да? Я правильно помню?

Ит встал, вытер руки куском ветоши.

— Были, — кивнул он.

— И ты их помнишь? — требовательно спросил Скрипач.

— Да… кажется, да.

— Всех?

— Был Фэб младший, самый первый. Про которого потом выяснилось, что он на самом деле был не нашим сыном. Была Маден-син, твоя дочь. Это дети от Орбели. Потом появилась Даша, это моя дочь, от Берты и Фэба. Через год родилась твоя дочь, от Берты и Кира…

— Как ее звали? — севшим голосом спросил Скрипач. — Ит, как звали мою дочь?

— Вера… Рыжий, что с тобой? Ты…

— Мне нехорошо, Ит. И тебе было бы нехорошо, если бы ты два часа пытался вспомнить имя своего ребенка, и не смог бы этого сделать, — Скрипач сгорбился, опустил голову. — Вера… Я помню, что она была рыжая, но не такая, как я, а кудрявая… пожалуй, почти такая же, как Гала, и это не в меня, а в мою мать у моей дочери такие волосы… Ит, мне страшно. Ты думаешь, я делом занимался? Да как же. Я эти два часа шатался по лесу и бился головой обо все деревья подряд. Как получилось, что я забыл её имя? Как мы из роддома приехали, я помню, как все на цыпочках ходили, когда первый раз спать дома собралась, тоже, а имя — нет. И дальше моменты пропадают один за другим. Она рисовала? Помню, что рисовала. Дома, на обоях. Но художницей она не стала, так?

Ит нахмурился.

— Не стала, — подтвердил он. — Она технарь. Равно как и Даша. Рыжий, заканчивай повторять слово «была». Она не «была». Она есть. И Даша есть. И Маден. И Фэйт. И все остальные дети и внуки. И даже, подозреваю, правнуки.

— Но я их не помню!!! — взорвался Скрипач. — Не помню, понимаешь ты?! Это хуже смерти, когда… вот так!!! Когда видишь в своей памяти лицо ребенка, а кто он такой, и как его зовут — не видишь!..

— Не ори, — попросил Ит. — Крик тут не поможет. Единственное, что мы сейчас можем — это напоминать друг другу то, что можем вспомнить.

— Хорошо, — помертвевшим голосом ответил Скрипач. — Не буду орать. Вера, значит. Вера…

* * *

Вечером, после ужина, Кили вытащил из своей сумки тетрадь, и принялся ее листать — кажется, он что-то искал. Получасом позже, уже когда начали готовиться ко сну, он подошел к Скрипачу.

— Прости, я слышал, как вы у машины разговаривали, — немного несмело начал он. — Скрипач, хочешь, я прочту одну сказку? Она не совсем про это, но…

— Про что? — не понял Скрипач.

— Она немножечко про память, — Кили смутился. — Ты говорил про то, что пропадает память, много раз. Ит тоже. Вы очень переживаете из-за этого, кажется… вот я и…

— Кили, пойми, мы действительно переживаем, но это не повод волноваться — для вас. Я забыл, как зовут мою дочь…

— Вера, — подсказал тут же Ит.

— …и это несколько выбило меня из колеи, — объяснил Скрипач. — Всё уже в порядке, я вспомнил. А что за сказка такая?

— Она называется «Старушка, собака, и дерево», — ответил Кили. Раскрыл тетрадь, пробежал глазами по строчкам. — В ней есть про память. Правда, немного про другую. Но кое-что общее я вижу.

— Нам тоже можно послушать? — с интересом спросила Гала.

— Можно, почему нельзя.

— Тогда подожди пару минут. Кто еще чаю хочет? Сказка-то небось длинная? — Гала улыбнулась.

— Средняя. Давайте и правда чаю нальем. А еще лучше лхуса, — предложил Кили. — Под лхус, мне кажется, будет самое оно.

* * *

Старушка, собака, и дерево

Вторая сказка про Инита и Фасти

Инит, Фасти, и папа, а по выходным и вся семья, чаще всего ходили на пляж одной и той же дорогой — через старый парк, и частенько видели по дороге одну и ту же картинку. Под старым-престарым ореховым деревом, на старой-престарой лавочке сидела старая-престарая старушка, рядом с которой лежала и дремала старая-престарая собачка. Старушка, нацепив на нос очки с толстыми стеклами, читала либо книгу с пожелтевшими и хрупкими от времени страницами, либо газету, которая в ее руках начинала почему-то тоже выглядеть ветхой и пожившей. Папа, а следом за ним Инит и Фасти, всегда вежливо здоровались со старушкой, та тоже благожелательно отвечала им «здравствуйте, здравствуйте», и они шли дальше своей дорогой, а она оставалась на лавочке, и снова погружалась в чтение.

А в один день они не обнаружили на старой лавочке ни старушки, ни собаки. Фасти тогда с удивлением огляделся, и спросил:

— Куда она девалась?

Инит тоже осмотрелся.

— Нет её, — констатировал он очевидный факт. — Пап, а где бабушка?

Отец вздохнул, пожал плечами.

— Может быть, она уехала, — предположил он.

— Надолго? — Фасти огорчился.

— Я не знаю, — отец покачал головой.

— А она вернется? — с надеждой спросил Инит.

— Вполне может быть, — успокоил отец. — Давайте подождем и посмотрим, что будет дальше.

А дальше, через несколько дней исчезла старая лавочка. Кто-то выкопал её и куда-то унёс. От этого Иниту и Фасти стало грустно, но осенью произошло так и вообще ужасное событие — пропало бабушкино дерево. Сначала его спилили, а потом рабочие, недовольно ворча, выкорчевали огромный трухлявый пень — дерево в центре оказалось совсем гнилым.

— Ну как же так, пап? — спрашивал Инит. — А если бабушка вернется, а лавочки и дерева нет?

Он уже и сам не верил в то, что она вернется, но отец, как позже выяснилось, был уверен в чем-то совсем другом.

— Милый, ты же видел сам, дерево стало совсем уже древнее и ветхое, — принялся объяснять отец. — Если бы подул сильный ветер, оно бы упало. И хорошо, если бы просто упало. А если бы мимо кто-то проходил?

Инит задумался.

— Это могло бы плохо кончиться, — продолжил отец. — Дерево отжило своё время. Так бывает.

— А бабушка? — с ужасом в голосе спросил Фасти. — Бабушка тоже отжила своё время?!

— Возможно, — отец задумался. — Хотя… давайте еще подождем.

Минула короткая южная зима, в которой снег лежал всего несколько дней, и началась весна. Купаться было еще холодно, но отец и сыновья все равно нет-нет, да наведывались на пляж — подышать свежим морским воздухом, покидать в воду камушки, посмотреть на птиц, и поискать в прибрежных волнах отполированные штормами разноцветные стеклышки. У Фасти таких стеклышек собралась целая коллекция, уж больно они красиво переливались, особенно если намочить водой.

Итак, в один прекрасный день отец и сыновья снова отправились на пляж, и обнаружили, что на месте, где стояло старое дерево, всё те же хмурые рабочие копают яму. На обратном пути Фасти остановился, и воскликнул:

— Смотрите, дерево!

Действительно, в ямы больше не было. Рабочие насыпали в нее хорошей земли, и в эту землю чьи-то добрые руки посадили молодой орех. Да еще и подвязали его к колышкам растяжками, чтобы ветер с гор не повалил дерево, пока оно укореняется.

— Здорово, — обрадовался Инит. — Пап, а бабушка?.. Дерево вернулось, но как же бабушка и её собака?

— Давайте еще подождем, — предложил отец.

Еще через несколько дней на месте старой пропавшей лавочки появилась новая. Да какая! Старая была совсем простенькой и тоже очень ветхой, а новая оказалась красивая, с коваными перильцами и спинкой, и с деревянным сиденьем, покрытым свежим лаком солнечного цвета. Мальчишки, увидев новую лавочку, тут же ее испробовали — уселись рядом, и принялись болтать ногами.

— Здорово! — восхитился Фасти.

— Удобная лавочка, — согласился Инит. — Она должна понравиться бабушке. Как думаешь, Фасти?

— Должна. Пап, понравится?

— Увидим, — отец улыбнулся.

— Так она вернется или нет? — требовательно спросил Инит.

— Посмотрим, — отец с интересом посмотрел на сына. — А сам как думаешь, вернется?

Инит задумался.

— Я бы на ее месте вернулся, — произнес он, впрочем, без особой уверенности в голосе. — А вот она… не знаю.

— И я тоже пока не знаю, — развел руками отец. — Хотя предположение у меня есть. Подождем.

Когда солнце хорошенько прогрело море, и стало можно купаться, вся семья отправилась на пляж — пришел день открытия сезона. Старший папа нес надувной матрас и рюкзак с ластами и масками, младший папа сумки с едой и покрывалами, мама корзинку с фруктами, а Фасти и Инит тащили свои доски для плавания. Это были совсем особенные доски для катания на волнах, специально сделанные старшим папой. Инит нес доску темно-синего цвета, украшенную белыми полосками, а Фасти — темно-зеленую доску, полоски на которой были оранжевыми.

— Ну вот, — удовлетворенно заметил папа, когда семья вышла на дорожку, и лавочку под новым деревом стало видно. — Инит, ты спрашивал, вернется ли бабушка? Смотри.

Инит ускорил шаг, и вдруг остановился, как вкопанный.

— Папа, но это же девочка, — удивленно произнес он. — Девочка, и…

На зеленой лужайке, под молодым деревом, носился кругами, гоняясь за собственным хвостом, бело-рыжий щенок, а на лавочке сидела девочка лет семи-восьми, в круглых очках, и читала какую-то книжку в яркой, разрисованной цветами обложке.

— Пап, это не бабушка, — сообщил очевидную истину Фасти.

— А как посмотреть, — отец улыбнулся. — Вот придем на пляж, и я кое-что вам расскажу. Только сейчас не забудьте поздороваться.

— Почему? — удивился Фасти. — Мы же ее не знаем.

— Спорный вопрос. Ты просто запомни на будущее — если видишь чудо, обязательно вежливо поздоровайся с ним.

— Зачем? — удивился Фасти.

— А вдруг чудо решит, что ты грубый, и не обратит на тебя внимания? — отец поправил на плече сумку с покрывалами. — К тому же никто еще не умер из-за того, что вежливо сказал кому-то «здравствуйте». Так что — вперёд.

Мальчики, поравнявшись с лавочкой, замедлили шаг.

— Здравствуйте, — вежливо произнес Инит.

— Привет, — улыбнулся Фасти.

Девочка подняла взгляд от книги.

— Здравствуйте, здравствуйте, — заулыбалась она в ответ. — Вам нравится мой щенок?

— Очень. Он замечательный, — Инит тоже улыбнулся. — У вас очень красивые новые очки.

— Спасибо. Значит, мама была права, когда решила их купить. И видно в них хорошо.

…Позже, уже на пляже, вдоволь наплававшись, они улеглись на покрывала, и принялись есть принесенные из дома бутерброды и яблоки.

— Пап, ты хотел рассказать про ту девочку и про чудо, — напомнил Инит.

— Могу, — подтвердил папа. — Только это будет короткая история, предупреждаю.

— От тебя и короткой не сразу дождешься, — поддразнила мама.

— Рассказывай уже, сказочник, — поторопил старший папа. — Сказок от тебя ждать, как у моря погоды. Дети бедные уже извелись совсем. Фасти, ты извелся?

— Еще как, — согласился сын. — Ну, пап… ну год уже почти ждём… ну, расскажи уже… это ведь тайна, да? Ты всё говорил «подождем, подождем». Ты узнал эту тайну. Точно?

— Ладно, — сдался тот. — Это действительно тайна, хотя, если вдуматься, не совсем тайна. Уж больно хорошо эту тайну видно, согласись. Дерево, лавочка, девочка, щенок… никакой тайны, так?

— Не так, — Инит, кажется, рассердился. — Пап! Рассказывай уже давай!

* * *

Есть вещи, деревья, и живые существа, которые бывают всегда. Они — вечные. Или почти что вечные. Возможно когда-то, в незапамятные времена, у них было начало, но какое — никому неведомо. По идее, если вдуматься, всё, что существует во вселенной, тоже вечно, но оно пусть и вечно, но всё-таки по-другому. Взять, к примеру, траву. Трава прорастает весной, цветет летом, семена у нее вызревают к осени, ветер разносит их по свету, а стебли травы ложатся на землю и умирают. Новая трава, выросшая из тех же корней, не будет весной помнить о том, что она на самом деле уже росла тут — это будут новые побеги, для которых существует только их жизнь, и не существует прошлой, старой. Вот так и живые существа — приходят в мир, растут, рождают детей, которые разлетаются потом по всему свету не хуже семян той травы, а потом ложатся в землю — и дети их через три-четыре поколения даже не вспомнят имена тех, кто дал жизнь им и их предкам. Они — не помнят. Они пришли, чтобы сменить, и чтобы их потом сменили. Они не бывают — всегда, потому что у них нет того, что может сделать их вечными.

Памяти.

Ведь именно память делает вечных — вечными.

Настоящие вечные — помнят.

Может быть, они помнят не всё, и, как им кажется, живут самой обычной жизнью, но в какой-то момент их память просыпается, и они…

* * *

— Пап, ты хотел рассказать про бабушку, — напомнил Инит. — Как она превратилась в девочку.

— Я как раз к этому подхожу. Минуточку терпения, родной, сейчас ты всё поймешь. Ну, или почти всё.

* * *

Мне кажется, что на этом берегу, на высокой его части, всегда росло дерево. И под ним всегда сидела на лавочке или на камне девочка, женщина, бабушка, рядом с которой находилась тоже всегда её собака. И эта девочка, женщина, или бабушка всегда читала книгу. Зачем? Это неизвестно. Может быть, она сидит эту вечность на этой лавочке для того чтобы один мальчик в один прекрасный день спросил о ней у своего отца. Может быть, зачем-то ещё. В принципе, это и неважно.

Кто эта девочка? Мне кажется, она — символ. Но я могу ошибаться, именно поэтому я и повторяю раз за разом слово «кажется». Себя она считает обычной, такой же, как все другие люди, и живет она самой обычной жизнью. С той лишь разницей что она, может быть, не осознавая в полной мере, зачем она это делает, знает — ей для чего-то нужно временами приходить на это место, прихватив с собой собаку, и просто сидеть там. А чтобы не скучно было сидеть, можно читать книгу. Она живет одну жизнь за другой, и ее собака живет одну жизнь за другой, и дерево, и лавочка — они бесконечно повторяются друг в друге, по сути, оставаясь одним. Даже если случиться несчастье, и эта девочка умрёт, через несколько месяцев она вернется сюда, просто в другом воплощении. Вернется, сядет на лавочку под орехом, погладит собаку, и откроет свою книгу. Просто потому что чувствует и, может быть, помнит — то, что она делает, бесконечно правильно, так должно быть.

Для бабушки, которой она до недавнего времени была, земной срок прошел, и её тело покинуло этот свет. Тело, но не то, что делало её — ею. То, что было ею настоящей, воплотилось снова, и стало той девочкой в очках, с красивой книгой, и бело-рыжим щенком. Наверное, с ней можно познакомиться, и даже подружиться. Может быть, она помнит что-то из прошлых жизней, но считает это своими же фантазиями или снами.

Мне грустно и радостно осознавать, что мы через какое-то время покинем этот берег и это место навсегда, а она в том или ином воплощении тут останется — вечность, живущая в вечности, которая может погладить собаку и перевернуть страницу книги. Чудо, которое находится рядом с нами, и которое не каждый может разглядеть, потому что его слишком хорошо видно…

* * *

Вечером, когда мальчишки улеглись, Инит, которому не спалось, дождался, когда заснет, наконец, Фасти, выбрался из кровати, и на цыпочках пошел в комнату к родителям.

Мама уже спала, а вот младший папа оказался почему-то на кухне. Он сидел за столом и листал толстый справочник, в котором вместо привычных букв было множество непонятных закорючек, которые папа называл формулами.

— Пап, а, пап… — начал Инит.

— Ты почему не спишь? — удивился папа.

— Я спросить хотел. А может так быть, что мы все… и мама, и ты, и папа, и Данка, и Шустрый, и мы с Фасти… что мы такие же, как та девочка с собакой? — стоять босыми ногами на холодном полу было неприятно, но Инит сейчас этого не замечал.

— Не дай мироздание, чтобы так было, — серьезно ответил отец. Захлопнул книгу, подхватил Инита подмышки, и посадил к себе на колени.

— Почему? — удивился Инит. — Это же, наверное, здорово. Быть вечным.

— Это не очень здорово, — покачал головой отец. — Это грустно, милый.

— Грустно? — удивился Инит.

— Конечно, грустно. Весь мир, вся вселенная, все живые существа идут куда-то дальше, а ты… ты вечно сидишь под деревом с книгой. Думаешь, это весело?

— Ну… — Инит задумался. — Не очень весело, наверное, но и не так грустно, как ты хочешь показать. И, пап, ты сам говорил про траву и семена, которые разлетаются кто куда. Ведь так? Неужели лучше быть, как эти семена? Мне показалось, что эта трава… тебе не очень нравится.

— Не совсем верно, — возразил отец. — Можно просто жить достойно, и помнить своих родителей, и их родителей, и родителей их родителей — именно это и не даст тебе стать той травой. Уважение к тем, кто дал тебе жизнь, кто привел тебя на этот свет. В какой-то мере это тоже сделает тебя вечным. А вот девочка…

— Но что такого в девочке? — Инит недоуменно посмотрел на отца.

— Она не страшная, и ничего такого в ней нет, — отец понизил голос. — Она просто сидит и читает книгу. А представь себе, что могут существовать другие вечные, вовсе не такие хорошие и мирные, как она. И они тоже вечно… что-то делают.

— Что?

— Не будем говорить про это на ночь. Что-то нехорошее. Или что-то очень важное, но это важное, например, причиняет им самим боль. А вот теперь подумай, хорошо ли быть такими вечными? Я бы не хотел такой судьбы ни для кого. Ни для мамы, ни для папы, ни для вас двоих, ни для себя. Так что давай жить, как живется, мой милый, хорошо? А еще я предлагаю завтра угостить девочку мороженым и познакомиться с ней поближе. Мне очень понравился её щенок, они с Данкой могут стать хорошими друзьями. Как думаешь?

— Давай угостим, — Инит зевнул. — Пап, я пойду спать, ладно?

— Я тебя отнесу. Вон пол какой холодный, а ты вечно бегаешь по дому без тапочек.

— Вечно? — переспросил Инит.

— Да! Ты вечный бестапочный разгильдяй Инит, — отец встал. — И этот дом вечно стоит в этом городе, и по нему вечно бегает мальчик, который забывает надеть тапочки. А теперь пойдем, тебе пора спать.

* * *

— Береги свою тетрадь, Кайл, — беззвучно произнес Ит.

— Вам понравилось? — Кили, кажется, смутился.

— Да, — односложно ответил Ит. Встал, подошел к подслеповатому низкому окну. Там, за стеклом, была ночь, весенняя, холодная, непроглядная. Там жила тьма, точнее, отголосок той вечной тьмы, которой веяло от сказки, только что прочитанной Кили. Знает ли он, что пишет? Понимает ли до конца? Или он и сам подобен той девочке с собакой и книгой, но сам (как, впрочем, сам и написал) не осознает того, что делает?..

Неизвестно.

Скорее всего, нет.

Но это, как уже было сказано, и неважно.

— Очень понравилось, — Скрипач тоже встал. — У тебя здорово получается, правда. Ты, главное, пиши, не останавливайся. У тебя талант.

Признать по правде, особым талантом сказка не блистала, но вот мурашки по коже от неё бежали самые настоящие.

— Вы просто говорили про память, а я сообразил, что когда-то писал про это, — Кили замялся. — Это старая сказка. Лет двадцать назад я ее придумал, лет десять назад записал.

— Хорошая сказочка, — деревянным голосом произнес Саб. — Жизненно.

— Мне понравились образы, — подхватил Сэт. — Кайл, где ты только берешь такие образы? Для того чтобы так описать место, нужно его хоть раз увидеть и запомнить.

— А я там в детстве был, — пожал плечами Кили. — Маленький город на берегу…

— Уж не Симеиз ли это? — вкрадчиво поинтересовался Ит.

— Точно, — Кили улыбнулся. — А откуда…

— Именно там находится довольно большая незараженная зона, — заметил Ит. — Мы с Эри уже посмотрели, просто не успели сказать.

— Можно я объясню, как она там оказалась? — Саб кашлянул. — Я, кажется, понял.

— Выкладывай, — приказал Скрипач.

…На Земле Node воевали все и со всеми. И, конечно, Саб, который приобрел себе когда-то дом на берегу, решил подстраховаться по полной программе, и защитить свое жилище и себя так, чтобы подобраться к нему было практически невозможно. Ни землей, ни небом, ни морем, ни…

— Биологическое оружие? Конечно! Вот уж чего, а этой дряни там было полно, — объяснял Саб. — Поэтому я, разумеется, поставил там, где жил, несколько уровней биологички. Причем на приличном расстоянии. Первый кордон был в ста пятидесяти километрах от дома, потом ближе, и еще ближе, причем, чем ближе к дому, тем выше была частота кордонов. Море, разумеется, я тоже защитил. Ундины хорошо, но в мои планы не входило проснуться одним прекрасным утром, и обнаружить…

— Можешь не продолжать, мы поняли. Ты запросишь корабль об этой своей защите? — спросил Ит.

— Уже. Она почти выработана, но…

— Но? Саб, можно конкретнее?

— Но лет пятьдесят она еще продержится.

— Понятно, — Ит всё еще стоял у окна и смотрел в ночь. — Складывается, да? Пазл складывается. Осталось буквально несколько кусочков, так?

— Так, — подтвердил Скрипач. — Ит, еще раз. Как…

— Вера. Её зовут Вера, рыжий. Хочешь, запиши себе на руке, чтобы не забыть.

— Лучше татуировку, — Скрипач криво усмехнулся. — И не одну. Про всех. Я не хочу превратиться в траву, семена которой улетели по ветру, и которой пришла пора ложиться на землю и умирать. Не хочу.

— В таком случае нам следует поспешить, — заметила Эри. — Ведь мне потребуется какое-то время, чтобы выстроить мост.

[1] Книга «Огонь и ветер», эпизод, в котором Ри и Ит достают из заброшенного колодца оружие, которое Ит и Скрипач спрятали в колодце много лет назад, когда стало ясно, что они остаются заложниками Официальной Службы.

Глава 12

12. Бастет

— …А больше некому. Конечно, это делает он. Кто еще?

— Яхве? Саб, ты имеешь в виду Яхве? — спрашивала Эри.

— Разумеется. И если этот мир влияет на все остальные и отражается во всех остальных, то и Яхве, выходит дело, тоже.

— То есть если бы его не было… погоди-погоди… — Эри задумалась. — Саб, знаешь, на Берегу была одна штука, которая называлась «синий лёд». Получается, что Яхве… странная аналогия, но тем не менее.

— Не понял про лёд.

— Лёд существует по всех мирах и измерениях одновременно, — объяснила Эри. — Яхве, видимо, тоже.

— Не очень удачное сравнение, — покачал головой Саб. — Лёд субстанция, а этот… — Саб поморщился. — Нет, конечно, нет. И потом, я вовсе не уверен, что он существует во всех мирах того же Сонма.

— Да? — Эри прищурилась. — А как по мне, то как раз во всех. Просто где-то он одерживает верх, а где-то его удается победить. Вот Ит приедет, и спросим. Помнишь, он говорил, что занимался когда-то фольклором, сказками? Ведь может так быть, чтобы в сказках оказывалось то, что… ну, что нам нужно.

— Скорее уж в религиях, — поправил Саб. — И потом, я-то про это помню. Вопрос, помнит ли Ит.

Эри тяжело вздохнула.

— Скорее всего, уже не помнит, — озвучила она худшее предположение. — Только бы это всё побыстрее кончилось! Саб, знаешь, мне так жутко, — призналась она. — Мир словно выцветает, ты заметил? И мы тоже выцветаем. Яркие… только они. Они, трое. Они настоящие, а мы как бы… словно мы…

— Ненастоящие, — кивнул Саб. — Даже Шилд. Он почти перестал играть, просто находится где-то поблизости от тебя, и… и всё. И ты сама…

Саб не договорил, осёкся. Встал со скрипнувшей лавочки, потрогал ногой лужу, образовавшуюся на том месте, где еще вчера был старый ноздреватый снег. Поглядел на небо, синее, предвечернее, яркое. Да, вопреки их словам и мыслям небо на самом деле продолжало оставаться ярким, а весна всё сильнее и сильнее набирала обороты, но…

— Мы мера вещей, — прошептала Эри. — Куда я завела нас всех, подумать страшно. Надо бежать, Саб. Надо скорее бежать отсюда. И еще одно. У тебя нет ощущения, что на тебя смотрят всё время? Смотрят бессильно, сделать ничего не могут, но — тебя видят?

— Ещё как есть, — кивнул Саб. — Поэтому я и назвал твою аналогию неудачной. Синий лёд всего лишь материя, он не злой и не добрый, ему всё равно. А тому, кто смотрит на нас, нет. Ему отнюдь не всё равно, но конкретно с нами он ничего сделать не может. А хотел бы.

— Почему? — с интересом спросила Эри, тоже вставая. Шилд, который до того дремал рядом с ней на лавочке, поднял голову, и уставился немигающим взглядом на Саба, словно тоже спрашивал.

— Потому что мы не принадлежим этому времени и этому миру, — предположил Саб. — Он ведь делает, постоянно. По сути, он этим миром командует, как ему заблагорассудится. Как и хотел изначально.

— Ага, и поэтому устраивает потопы и постоянно чистит этот самый мир. В котором явно что-то постоянно идет не так, как ему хочется, — хмыкнула Эри. — Ну когда они наконец вернутся? Сдались им эти кассеты…

— Кассеты ладно, вот радиатор, — Саб вздохнул. — В любом случае, завтра выезжаем. День в Москве, полночи тоже, а потом — на Юг. Нам действительно пора.

* * *

— Чайковский? Скрипач, конечно, он запрещен, — Гала с недоумением посмотрела на рыжего. — Он же… не хочу произносить это слово. Прости. Да, он запрещен, и Верди запрещен, и Штраус.

— А Верди-то за что? — опешил Скрипач.

— За национальность. Равно как и Штраус.

— Ясно… А Вивальди, часом…

— Не помню, — призналась Гала. — Но Вивальди мы не купили.

— Бетховен тоже запрещён? — с интересом спросил Ит. Во время покупки кассет он сторожил машину, и с купленным набором ознакомиться ещё не успел.

— А как же, — засмеялся Сэт. — Я когда-то интересовался музыкой, и я даже знаю, за что именно запрещен Бетховен. Его музыка — это математика в чистом виде, она заставляет думать. Поэтому признана опасной и порочной.

— Он писал для церкви, — напомнил Ит, объезжая лужу, которая показалась ему если не бездонной, то стремящейся бездонной стать.

— Не для этой точно. И потом, это у вас он писал для церкви. У нас он для неё не писал, — возразил Сэт. — Паганини, кстати, тоже запрещен.

— Спасибо за кассеты, — в которой разу уже произнес Кили. — На всю жизнь хватит! Полторы сотни, по девяносто минут, да еще и английские. Если аккуратно хранить и не слушать слишком часто… да они по тридцать лет живут, и ничего им не делается, — принялся он рассказывать. — У Ашура я видел с десяток кассет, так вот, им больше тридцати было, и звучали как новые.

— И что же слушал Ашур? — с интересом спросил Скрипач. — Что-то мне подсказывает, что уж точно не Чайковского.

Кили рассмеялся.

— Воровские песни он слушал. И цыганские. Они не то чтобы под запретом, просто не рекомендуются. Ну и эти слушал… — Кили потупился. — Спектакли.

— Что за спектакли? — не поняла Эри.

— Ну… это… как же сказать-то… — мялся Кили.

— Скажи как есть, — приказал Саб.

— Про любовь.

— Что-то мне подсказывает, что это была не та любовь, о которой некоторые подумали, — проворчал Скрипач. — Порнография, что ли? На кассетах? Аудиопорно?..

Кили тяжело вздохнул.

— Вроде того. Охи там всякие, вздохи, звуки… ну не мучайте вы меня! — взмолился он. — Зря я вообще про это сказал.

— Не зря, — возразил Ит. — Я-то, признаться, думал, что этому миру уже нечем меня удивить. Оказывается, ошибался. Оказывается, есть.

— Да уж, — согласился Скрипач. — До этого момента мне подобное и в голову не приходило…

* * *

Выехали с утра пораньше, причем толком не выспались — Иту поздно вечером пришлось всё-таки поменять потекший радиатор, благо, что удалось достать новый. Сэт предложил поспать подольше, но решили не спать. Если мы не будем действовать по плану, мы вообще никуда не уедем, справедливо сказал Скрипач, и с ним согласились. Да, не уедем. Мы и так тянем и тянем время, непонятно с какой целью, а тянуть его больше уже нельзя.

Почему нельзя — не проговаривал вслух никто, не смотря на то, что у каждого на самом деле были свои причины. Нельзя, и всё тут. Словно невидимая рука толкает в спину: скорее, скорее, торопись. Ведь еще столько всего нужно успеть, прежде чем уйти. И доехать. И как-то устроить. И мост.

И память…

Исчезающая память была даже страшнее той невидимой руки. Самым худшим кошмаром Ита стало то, что он начал ощущать всё нарастающее равнодушие — и у него в глазах темнело от ужаса осознания того факта, что в один день он проснется, и ему станет всё равно. Он не узнает Скрипача, не узнает своего отражения в зеркале, и даже не вспомнит ничего, и ничего не ощутит. Что останется? Тело? Равнодушное, пустое тело, которое, вполне вероятно, сможет ходить, произносить слова, есть, спать, но в котором не будет уже его памяти, и, соответственно, его самого?

Эри тоже ощущала их ужас, но сама она ощущала ещё и кое-что другое — полную невозможность им как-то помочь, и свою вину, которую нечем искупить. Если бы не она, этого всего бы не случилось. Если бы она как-то могла контролировать то, что делала, если бы мосты можно было строить осознанно… но получилось то, что получилось. Эри старалась скрыть то, что ощущает, и, кажется, о том, что с ней, догадался только Саб — но он отлично умел молчать, и ничем её не выдал.

Смятение. Сам же Саб находился в смятении, и чувствовал страх, вот только причины этого страха он не мог объяснить даже себе. Чудовище за стеклом, вот единственная аналогия, которая приходила Сабу в голову. Очень страшное чудовище за стеклом, но оно не способно ему навредить. Оно очень хочет этого, но Саб для него сейчас недосягаем. Однако страх от этого меньше не становился, потому что Саб знал — любое стекло прочно не до бесконечности, рано или поздно оно даст трещину, и тогда… что будет тогда, Саб не знал, но что это нечто хорошим быть не может, знал тоже.

Гала, Кили, и Сэт тоже боялись, но они, к счастью, боялись вполне конкретных вещей. Надо добраться до свободной зоны, правильно? Добраться туда, куда собрались. По крайней мере, есть некая определенность, и есть цель, это уже немало. Однако путь, судя по всему, будет не очень простым: надо как-то миновать патрули, надо, чтобы машина выдержала дорогу, надо будет потом устроиться на новом месте. Страх, который достался им, был страхом неудачи, и, к счастью, этот страх по сравнению с другими выглядел необоснованным и маленьким. Об этом Скрипач им как-то и сказал. Не беспокойтесь вы так, попросил он. Всё получится. Вот увидите. Точно говорю, всё получится, причем, скорее всего, даже лучше, чем вы сейчас можете себе представить. Мы вам поможем, мы вас не бросим, поэтому прекращайте волноваться, и подумайте лучше… ну, вы же взрослые давно, способны сами решить, о чем и впрямь стоит думать. Вот об этом и думайте. А про остальное не волнуйтесь.

* * *

— Никогда не была в Пушкинском музее, — призналась Гала. — И, наверное, не буду.

— Не считая этого раза, — кивнул Скрипач. — И все-таки, Саб, может быть, ты объяснишь, для чего мы туда идем? Ты уже черти сколько времени молчишь, а теперь тащишь нас сюда… зачем?

Саб ответил не сразу. Машина сейчас стояла в переулке, и стоять ей тут придется еще долго — ждали наступления ночи. Сэту и Сабу было неудобно, оба они сейчас сидели на заднем сиденье пикапа, но даже там, в самом просторном месте, не было возможности ни нормально выпрямиться, ни вытянуть ноги. Тесно. Машина неплохо подходила для людей и гермо, а вот для больших мужчин рауф годилась не очень.

— Ну? — еще раз требовательно спросил Скрипач. — Ты будешь говорить или нет? Чем ты вообще занимался последний месяц?

— Анализировал, — неохотно отозвался Саб. — У меня были кое-какие предположения, и я хотел их проверить.

— Какие именно предположения? — потерял терпение Скрипач. Кое-как развернулся, чтобы лучше видеть, и зло уставился на Саба. — Это уже не смешно ни разу. Мне надоели твои загадки. Думаю, остальным они надоели тоже. Да, Ит?

Ит неохотно, словно бы через силу, кивнул.

— У меня тоже были кое-какие предположения, но, как мне кажется, они не состоятельны. Хотя бы потому что у меня не хватает информации, точнее, я не знаю, где именно её искать. А Саб… Саб знает, что ищет. Так?

— Приблизительно, — уточнил Саб. — Очень приблизительно.

— Ты будешь говорить или нет? — рявкнул Скрипач.

— Буду, — вымученно согласился Саб. — Тем более что ждать нам еще долго. Вот только то, о чем я хочу говорить… Ладно. Вы помните, что кроме Яхве на планете работали и другие игроки?

— Разумеется, помним, это ведь недавно было, — пожал плечами Ит. — По крайней мере, сейчас мы это точно помним. Пять основных коалиций, верно?

— Да, — кивнул Саб. — В первую очередь я допустил, что Яхве, при всем своем желании, не сумел уничтожить эти коалиции окончательно, хотя сильно старался это сделать. И я оказался прав. Самих коалиций, и богов, их представляющих, на планете уже нет. Но кое-что осталось.

— Так, — Скрипач прищурился. — Уж не про счетчики ли речь?

— В этот раз нет, хотя и до этого мы дойдем. Прежде всего, осталась память. Очень сильно искаженная, перевранная почти до неузнаваемости, но — память. А память — это всегда информация. Которую исказить, конечно, можно, но полностью изменить не получится.

— Хорошо, — Ит задумался. — Если я правильно понимаю, тебя больше интересовал пантеон, к которому принадлежал ты сам?

— Разумеется, — дернул плечом Саб. — Как-то, знаешь ли, проще отследить товарищей по игре. Они хотя бы предсказуемы.

— И ты проследил, — подсказала Эри.

— Не всех. Собственно, мне была интересна только… — Саб замялся. — Только Бастет. Она всегда казалась мне несколько… несколько отличной от остальных.

— Она казалась тебе похожей на тебя, — проницательная Эри тоже повернулась к Сабу. — Ведь так? У вас были похожие цели.

— Да, — Саб неохотно кивнул. — И мы делали похожее дело.

— Простите, что вмешиваюсь, но о чем сейчас идет речь? — спросил Сэт.

— О возникновении расы полукровок, — времени объяснять не было, поэтому Ит решил ограничиться только этим фактом. — В первую очередь, об этом.

— Ну… да, — подтвердил Саб. — Так вот. Я стал искать то, что осталось. И вот что у меня получилось. Гала, когда ты говорила о потопе, ты была права. И ты, Кили, был тоже прав. Это были этапы работы, попытки уничтожить не просто цивилизацию… всё сложнее. Этот мир ключевой, и Яхве пытается вычистить его полностью. Под себя.

— Ты сказал — ключевой? — Ит задумался. — Где-то это уже было…

— Терра-ноль? — недоуменно спросил Скрипач. — Было? Что за чушь! Это не просто было, это так и есть, и о чем вообще…

— Я соединял то, что смог получить от корабля, от вас, и я понял следующее — мы сейчас в начале окончательного витка, после которого этот мир и станет вашей Террой-ноль, — Саб сел поудобнее, расстегнул ворот куртки. — Ит, открой окно, душно здесь что-то. Я знаю примерно, что будет дальше, если слово «дальше» тут вообще применимо.

— Бог смерти, — пробормотал Скрипач. — Ну, давай. Убивай.

— А дальше будет вот что. Во-первых, он уничтожит всё-таки вашу расу. Да, уничтожит — потому что на вашей Терре-ноль таких как вы не было. И памяти о них не было. И вообще ничего не было, ни костей, ни флоры, ни фауны, ничего, связанного с вами. Во-вторых, это он вывел мир туда, где его по сей день ищет ваш этот, как его… «Азимут», или кто там у вас пытается вычислить физические координаты этого самого ключа. Это приведет к катастрофе такого масштаба, что мир не просто изменится, с ним произойдет еще что-то… вам лучше знать, что такое Терра-ноль. Я не понял и сотой части. В-третьих, он допустит фатальную ошибку, суть которой заключается в создании некоей резервной системы, пока что неясно, для чего предназначенной, и часть его ошибки — это вы.

— Мы? — Скрипач усмехнулся. — Теперь еще и ошибки? Кем мы только не были… чтоб я всё помнил… и ключами, и связки эти наши с порталами, и…

— Помолчи, рыжий, — попросил Ит. — Саб, дальше.

— Мы сейчас в точке отсчета создания этой самой системы, — закончил Саб. — Но кое-что я хочу уточнить. Поэтому мы сейчас здесь.

— Уточнить у кого? — спросила Эри. — У кого-то в музее?..

— Да, — подтвердил Саб. — У Бастет.

* * *

Идти через темные залы было жутковато, хотя бояться было нечего. Пустые залы, тяжелые двери, переходы — всё это молчало сейчас, словно уснуло. Или умерло. Живыми были шаги, живым был шепот, а вот пространство вокруг, огромное, тихое, темное — живым точно не было.

— Почему все статуи в каких-то тряпках? — удивленно спросил Скрипач, когда шли через греческую экспозицию.

— Потому что они голые, а это непристойно, — шепотом ответила Гала. — Они давно так стоят, лед двадцать точно. Их одели.

— П…ц, — констатировал Скрипач. — А с картинами что? Рубенс там… например…

— Их не выставляют. Не знаю, куда их спрятали. Скрипач, я тут не бывала, но газеты-то я читаю, — объяснила Гала. — Про это много раз писали. Экспозиция такого-то музея «очищена от скверны и непристойностей». А это главный музей Москвы. Его, конечно, очистили одним из первых, когда это началось.

— А пейзажи? — с интересом спросила Эри. — Я обратила внимание, что их почему-то очень мало…

— Не знаю, — Гала посмотрела на Кили в поисках поддержки, тот недоуменно пожал плечами. — Действительно, мало. Странно.

— Не странно, — вмешался Саб. — Климат меняется. Если вы не заметили, тут становится холодно.

— А ведь верно! — вдруг обрадовался Сэт. — Действительно! Никогда не думал об этом раньше с подобной точки зрения, но Саб, ты прав! Пейзаж, с деревьями, погодой, и всем прочим — это явное указание на климат в какой-либо местности, и… и с их помощью можно понять, что климат за небольшой временной период глобально изменился!

— А еще исчезли художники-рунисты, — вдруг сказал Кили. — Я был в детстве тут. С мамой. И с отцами. Мне очень нравились картины, на которых сякие старинные разрушенные замки, дворцы. Таких картин было просто море, мы с папой даже пару сказок придумали, про то, что там играл мальчик, он нашел старинное оружие, и вдруг перенесся в то время, когда замок еще не был руинами… чушь, конечно, но весело, да… сейчас я не вижу ни одной такой картины. Сплошь натюрморты да портреты. Видимо, из-за того, что руины — указание на потопы, которые тут у нас были. Так?

— Видимо, так, — согласился Ит. — Эй, а где Саб?

— Я тут, — позвал Саб из следующего зала. — Мы почти пришли. Кили, достань, пожалуйста, пса и кису. Они понадобятся.

* * *

Зал, посвященный древнему Египту, выглядел бедновато, не сказать скудно. Пара саркофагов, явные подделки; канопы, лишь издали похожие на настоящие; мумия, которую за оригинал смог бы принять только пугливый первоклассник; обломки керамики; пяток настоящих фрагментов настенных росписей, два десятка статуэток, изображавших богов, и несколько обломков камней с каких-то раскопок.

И неприметная стела из черного гранита, покрытая полустертыми символами, сиротливо стоящая в углу, и огороженная пыльным витым шнуром на невысоких стойках.

— О, Саб, смотри-ка, это ты, — Скрипач подошел к витрине с фигурками. — И чего про тебя написали? Страж Мертвых… так… обожествление шакалов, в изобилии живших рядом с гробницами… Египет… Новое царство… Саб, ты хоть раз был в Египте?

— Сам-то как думаешь, — проворчал Саб. — Может, и был. Но…

— Ладно, ладно, шучу, — примирительно хмыкнул Скрипач. — Просто уж больно жалко это всё выглядит.

— Неважно, — отмахнулся Саб. Подошел к черной стеле, внимательно осмотрел её. — Кили, дай мне обе фигурки, — приказал он. — Не бойся, не испортятся, не сломаю.

— Уж не думаешь ли ты, что это… — начал Ит, но тут же осекся. Подошел к стеле, и принялся внимательно её осматривать. — Так… ничего себе… Рыжий, кончай там умиляться на Анубиса, и иди сюда. Чувствуешь?

Скрипач подошел, и тоже уставился на стелу. Задумался.

— Готов поклясться, но действительно чувствую, — медленно произнес он. — Саб, что это за штука?

— Это из дома Бастет, — пояснил Саб. — Они там много где стояли, насколько я помню. Она ими пользовалась. Когда я искал то, что осталось, нашел шесть стел — в музеях, в разных странах.

— Узнаешь? — спросит Ит Скрипача.

— Сложно не узнать.

— Вы о чем? — не понял Саб. — Вы тоже заметили эти штуки в ее доме, когда там были?

Он взял у Кили фигурки, и аккуратно поставил их на плоскую вершину стелы. Несколько секунд ничего не происходило, но потом фигурки начали слабо светиться, а следом за ними засветилась и стела — едва заметно. Казалось, что внутри неё загорелась крошечная лампочка.

— Нет, в доме Бастет мы их не видели, но мы могли просто не заходить туда, где они стояли, — Ит задумался. — Точно не видели. Так, значит… вон оно как…

— Работает, — удовлетворенно констатировал Саб. — Теперь посмотрим, верно ли моё предположение. Так что именно ты узнал, рыжий?

— Секторальная станция, — принялся объяснять Скрипач. — Ну или кластерная. Или корабль Сэфес. Эта штука… она сделана не людьми. И не на Земле Node. Её создали те, кого у нас называют сетевыми инженерами. А вот надписи кто-то уже сильно потом проковырял. Зачем-то. Видимо, принял за камень, но это не так. Это не камень. Точнее, это никогда и не было камнем.

— Верно, — вдруг произнес чей-то голос. — Ты совершенно правильно говоришь, Файри.

Кили и Гала вскинули головы, Сэт недоуменно оглянулся — он не понял, где находится обладатель голоса.

— Было бы странно, если бы вы не узнали то, что столь хорошо вам знакомо, — продолжал голос. Странный это был голос, не мужской и не женский, нечто среднее, обезличенное. — И было бы вдвойне странно, если бы не узнал ты, Саб — правда, ты умеешь узнавать, но не знаешь, что именно ты узнаёшь.

— Бастет, всё-таки это ты? — спросил Саб, глядя на стелу.

— В некотором смысле, — согласился голос. — Что такое Бастет, Анубис?

— Богиня… кошка… и женщина, рауф, которую я своё время безмерно уважал, и сотрудничеством с кем гордился, — ответил Саб.

— Лестно, — в голосе послышалась ироническая нотка. — Ну что ж, спасибо, бог смерти. За то, что не забыл. И за то, что угадал.

— Кто ты на самом деле? — Ит нахмурился. — Сейчас мне кажется, что мы знакомы. Мы ведь точно знакомы… Самту-ки?

Голос рассмеялся. Смех тоже был словно бы безликим, но в нем в какой-то момент мелькнула едва заметная нотка — словно смеялась женщина. Но лишь мгновенье.

— Это будет очень потом, — произнес голос, отсмеявшись. — Хотя, что такое время? Ведь так, верно? «Настоящий катер Сэфес — большая редкость»…

Ит ощутил, что по спине поползли мурашки.

— «Поправка на уклонение делает объекты взаимоисключающими величинами», — добавил голос. — «Мы с Морисом и Таенн видели истинный облик — богиня-сеятель, Бастет. Высокая красивая черная кошка». Теперь ты понял?

— Понял — что? — шепотом спросил Ит. Шепотом, потому что из голоса в этот момент, кажется, исчез сам голос. — Но почему только сейчас?..

— Только — когда? Сейчас? — голос снова рассмеялся. — Тебе ли вообще рассуждать про «сейчас» и «когда»? Существует ли «когда» для того, кто стал миллионами? Тот ли говорит про сейчас; тот, который начал сам себя, и окончит сам себя, но лишь когда сумеет найти решение? Тот ли сомневается, кто преуспел в своем желании стать слишком живым, в своем стремлении понять им же созданное?

Ит молчал. Скрипач, стоящий рядом с ним, молчал тоже.

— Какой долгий извилистый путь, — невозмутимо продолжал голос. — Но мне повезло. Мне неимоверно повезло, потому что я могу следовать пути Бога, и у меня есть возможность смотреть ещё долго, очень долго… иногда даже видеть…

— Вечно? — спросил вдруг Саб.

— Что такое «вечно»? — ехидно спросил голос. — Сумеешь ответить, бог смерти? Не сейчас, не сейчас, не бойся. Хоть когда-нибудь. И не мне, а себе. Впрочем, мне это тоже пригодится. Обязательно пригодится.

— Бастет, можно как-нибудь обойтись без загадок и философии? — спросил Саб. — Аккумуляторы в счетчиках почти на нуле, их надолго не хватит.

— Еще одно поколение они отработают, — равнодушно возразил голос. — А большего и не нужно. Они выполнили свою задачу.

— В любом случае, времени у нас не много, — Саб оглянулся, жестом подозвал к себе Галу, Кили, и Сэта. Эри подошла поближе без всякого приглашения. — Ты сможешь ответить на наши вопросы, или продолжишь начатую демагогию?

— Это не демагогия, — шепотом возразил Ит.

— Мне виднее, — отрезал Саб. — Так сможешь, или нет?

— Смогу, — отозвался голос. — Что ты хочешь узнать?

— Что со временем? Почему планета ушла в прошлое, а счетчики отображают какое-то неимоверное количество поколений?

— Двойная оболочка. Планета идет вниз по шкале, поколения вверх. Оттуда и путаница в счете, если ты об этом. Счетчики не показывают истинные цифры. И не покажут. Да, в принципе, это не имеет значения, но если тебе так важно, то цифра будет меньше. Намного меньше.

— Это уже дело, — одобрил Саб. — Теперь давай про Яхве. Что с ним произошло?

— Он тоже стал миллионами. И он опасен, Саб. Он очень опасен. И много умнее, чем тебе хотелось бы.

— Он ложный? Он ведь не настоящий бог, верно?

— Безусловно.

— Подожди, — вдруг попросил Ит. Саб недовольно на него покосился, но Ит этого не заметил. — То, что было с нами тогда… совсем давно… для нас давно, в то время, когда мы встретили тебя в образе черноволосой женщины, сетевого инженера, ты еще занималась репликацией искина нашей секторальной станции…

— Мне можно не напоминать, — снисходительно прервал голос. — И вопрос мне тоже ясен. Связано ли то, что происходит сейчас, с событиями, которые происходили тогда?

Ит кивнул.

— Разумеется. Это всё звенья одной цепи. Ты хочешь спросить, не Яхве ли тогда был отпущен на волю? И да, и нет. Связана ли Реакция Блэки с событиями, опутавшими Русский Сонм? Да. Связан ли Яхве с кинестетиками, которых так и не уничтожили до конца? Да. Ответы очевидны, ты уже понял их, ты знаешь их сам.

— Потому что это всё связано… с нами? — обреченно спросил Ит.

— Можно сказать и так. Связано с вами, — голос усмехнулся. — Знаешь, в чем заключается твоя главная ошибка сейчас?

— Кажется, начинаю понимать, — Ит на секунду прикрыл глаза. — Время. Мы неправильно воспринимаем время, так?

— Верно. Верно! — подтвердил голос. — И ведь сколько было в вашей жизни подсказок. Мариа Ральдо-Дельгато, это имя тебе о чем-нибудь говорит?

— Временная петля, в которую попала благодаря ей секторальная станция, — тут же ответил Скрипач.

— И снова верно, — одобрил голос. — Терра-ноль…

— Искажение, на счет его природы существует огромное количество версий, — Ит на секунду задумался, нахмурился. — Её пытались синхронизировать, но так и не сумели окончательно решить этот вопрос.

— Снова верно, — голос зазвучал удовлетворенно. — Думаю, дело сдвинется с мертвой точки лишь тогда, когда вы осознаете в полной мере то, о чем мы сейчас говорим. Правда, это трудновато будет сделать тем, кто стал миллионами…

Ит и Скрипач переглянулись.

— А можно про это поподробнее? — попросил Скрипач.

— Нельзя, — строго ответил голос. — Вы про это всё уже знаете.

— Как — знаем? — опешил Скрипач.

— Знаете, — с издевкой произнес голос. — Отлично знаете. Великолепно. И не только вы.

— Бастет, кем бы ты сейчас ни была на самом деле, у нас больше нет времени на эти загадки, — не выдержал Саб. — Можно немного конкретики по делу?

— Давай, — нехотя согласился голос. — Что ты еще хочешь узнать?

— Яхве нам угрожает? — напрямую спросил Саб.

— В данный момент — нет. В отношении вас он здесь бессилен, потому что вас тут в некотором смысле не существует. Вы в большей степени проекция, и сделать что-то этой проекции он не в состоянии. Потом — да. Стоит вам покинуть это место, вы становитесь уязвимы. Он ищет вас; до недавнего времени, вашего истинного времени, вы не казались ему большой проблемой, но потом он догадался, что вы — наиглавнейшая проблема, которая только может для него существовать. Правда, до него долго доходило… всё это время он играл с вами, как кошка с мышью.

— Почему? — с интересом спросил Скрипач.

— Это извечная ошибка тех, кто стал миллионами, — пояснил голос. — Видимо, это очень хлопотно. Оттуда и замедленные реакции. Он ведь не убил вас, когда вы были у него в руках. В буквальном смысле у него в руках, если помните.

— Помним. Он не успел, — Скрипач поежился. — Вот почему-то то, что со мной тогда случилось, я отлично помню. Лучше бы не помнил.

— Он не «не успел», — поправил голос. — Он заигрался и расслабился. Но я бы на вашем месте не рассчитывала, что в следующий раз он повторит свою ошибку. После он действовал с вами лишь опосредованно. Та часть была воплощенной. Редкий случай прямого противостояния. Теперь всё изменилось. Думаю, вы уже догадались.

— Я не уверен, — покачал головой Ит. — Но ведь большего ты не скажешь? И не потому что не можешь, а потому что не нужно? Так?

— Ты абсолютно прав, — подтвердил голос. — Дорого ценится то, что дорого достается.

— Прости, но ты все-таки женщина или нет? — спросила вдруг Эри. Ей, по всей видимо, надоело стоять и слушать, ей тоже хотелось спросить — но до этого она всё никак не могла решиться.

— Нет, — признался голос. — Но мне нравится иногда ей быть.

— А что ты вообще такое? — Эри подошла поближе к стеле.

— Я часть сознания одного живого существа, которая в данный момент находится в поле этой… этого предмета, — объяснил голос. — Временно. Когда мне надоест, я просто уйду отсюда.

— Соединишься с другой частью своего сознания? — уточнила Эри.

— Может быть, — голос на секунду задумался. — А может быть, и нет.

— Но для чего ты здесь находишься?

— Вполне вероятно, мне нужно было поговорить с вами, — голос вдруг подобрел. — Ты нравишься мне; ты, которая стала миллионами…

— Что я такое? — вдруг спросила Эри. Спросила с каким-то затаенным отчаянием в голосе, словно на секунду в ней проснулась та женщина, которой она была прежде. — Или кто?

— По-моему, у тебя уже есть ответ, — подсказал голос. — Ты ведь знаешь. Берег несет в себе много ответов.

— А ты не можешь подсказать хотя бы место, в котором этот ответ был мною получен? — Эри прикусила губу.

— Охотно. Даже дважды ты его получала. Симпатичное кафе подле пляжа, то утро, когда Ахельё подал тебе замечательную кашу. И улица перед твоим домом. Ты поняла?

— Не совсем, — призналась Эри. — Но я подумаю. Спасибо.

Саб, демонстративно закатив глаза, стоял рядом — и Бастет, или то, что иногда называло себя Бастет, сжалилось.

— Спрашивай, бог смерти. Я же вижу, ты очень хочешь спросить.

— Его победить как-то можно? — Саба интересовали вполне конкретные вещи. — Или он уже полностью неуязвим? Хоть что-то возможно сделать, или уже поздно?

— Здесь не очень подходит твоя дуальная модель, в которой они плохие, а мы хорошие, — подсказал голос. — Смотря что считать победой, Саб. Физическое уничтожение? Но, прости, чего именно? В большинстве случаев у него уже нет физической ипостаси. Уничтожение идеи? Тогда тебе придется уничтожить всех доверчивых дураков, любящих дуальные модели, во всех вселенных, а это, согласись, непосильная задача. Сначала ты должен понять, что ты хочешь от победы, и какой она должна быть.

— Если я пойму, я смогу принять в создании этой победы хоть какое-то участие?

— Конечно, — заверил голос. — Мало того, ты сможешь стать одной из главных причин этой победы. Ты удовлетворён?

— Отчасти, — нехотя признал Саб. — У меня еще очень много вопросов.

— И ты не сможешь их все задать, — отрезал голос. — Сказано уже предостаточно. Спроси что-нибудь несложное, и всё.

— Ладно, — сдался Саб. — То, что мы сейчас задумали…

— …будет правильным шагом, больше я не скажу ничего. Ты хочешь слишком многого, тебе не кажется?

— Кажется, — признал очевидное Саб. — Но ведь я всё угадал верно? Так?

— Почти всё. Знаешь, я наблюдала за тобой, и ты, не смотря на то, что творил иногда, мне нравился. Ты — то недостающее логическое звено в системе, которое предполагалось, но которое до времени было скрыто. Саб, скажу тебе только одно. Живи, и поступай, как тебе кажется верным. Больше мне нечего добавить.

— А мы? — вдруг спросил Кили. До этого их тройка стояла в стороне и слушала, но Кили, наконец, решился. — Что мы в этом всём? Мы ведь не случайно оказались здесь, так? Я почти ничего не понял из того, что было сказано, но…

— Можешь не продолжать. Кайлас Сатледж, я могу ответить тебе, но ты не поймешь ответа. Потому что в этом ответе всего четыре слова, они звучат странно, и ничего тебе не скажут, не смотря на то, что они, и только они содержат в себе полный ответ.

— Скажи, — попросил Кили. — Я хочу знать.

— Край неба и золотая кровь, — ответила Бастет. Именно Бастет, потому что голос превратился в женский. — Мне жаль, Кайлас. Мне жаль, Гала. Мне жаль, Сэт. Я просто не имею права сказать вам больше.

— Это не страшно, — внезапно произнес Сэт. — Большего и не нужно. Потому что… потому что придет момент, когда мы забудем эти слова. Я прав?

— Увы, да. Впрочем, хватит об этом, — голос вновь из женского стал безликим. — Вы получили то, что хотели. Теперь уходите. Вам пора отправляться в путь.

— Я хотел задать еще один вопрос, последний, — Ит сделал шаг вперед, останавливая Саба, который уже хотел снять со стелы слабо светящиеся фигурки. — О памяти. Что происходит с нами, почему мы теряем память, и можно ли это исправить?

— Ты сам узнаешь всё совсем скоро, — пообещал голос. — Я не отвечу. В моей власти давать лишь маленькие подсказки, но влиять на процессы — уволь. Даже если бы это было возможно, этого никогда не было бы сделано. Всё. Идите. Ваша дорога ждет вас.

* * *

Город, окутанный предрассветной весенней мглой, спал; времени до его пробуждения действительно оставалось немного, поэтому следовало торопиться. Скрипач сел за руль, завел мотор, и через минуту машина тронулась. В кабине было пока что холодно, все зябко ежились, стараясь поплотнее запахнуть одежду; печку пока что включать было рано, движок еще не прогрелся. Пока ехали по городу, молчали, пытаясь осмыслить услышанное, потом, так же молча, миновали пост — просто взяв заспанных казаков на воздействие, чтобы обойтись без проверки. Вышли на первый участок трассы, быстро миновали его, затем Скрипач увел машину с главной дороги и запетлял по проселкам — хотел миновать пару постов.

— Лёссовые грунты, — ни с того ни с сего вдруг произнес Кили. — Как же я раньше не вспомнил. Ведь действительно, есть же эти самые лёссовые грунты. «Немая толща». Дед про это рассказывал, но я совершенно забыл…

— О чем ты? — не понял Саб. — Какие грунты?

— Пустая порода, — Кили повернулся к нему. — Грунт… без ничего. Когда что-то откапывают, это очень часто… как объяснить. Есть слои пород, сначала плодородный, или культурный, гумус, потом подпочвенный… неважно. Так вот, там дальше есть этот самый грунт, в котором ничего нет. Его поэтому и называют «немой толщей».

— В смысле — ничего нет? — удивился Саб.

— Ни костей животных, ни остатков растений, — пояснил Кили. — Как же дед говорил… нет палеонтологических включений. Просто слой, и всё. Пустой. Глина, например, или что-то в этом роде. Я не помню настолько точно. Собственно, я подумал, что, может быть, это может иметь отношение к какому-нибудь потопу, например?

Гала кивнула.

— Да, я тоже читала про это. Но там было всё как-то проще. Водоносные слои.

— Но откуда они взялись там, где им быть не положено? И почему включений нет? Этот слой что, появился вот так, сразу, одномоментно? — Кили задумался. — Значит, у нас тут действительно были какие-то катастрофы, ведь так? Я просто рассуждаю.

— Были, — кивнул Ит. — И, боюсь, будут ещё.

Терра-ноль. Теплая, благодатная, спокойная Терра-ноль, на которой очень странные моря и океаны; на которой связь между континентами идет по донным складкам, оборудованным чудовищных размеров дамбами; на которой снег в Москве — чудо из чудес, а в Подмосковье зреют абрикосы… Терра-ноль, включенная в Сеть каким-то непостижимым образом; на которой существует несколько систем порталов и с которой они, Ит и Скрипач, как-то связаны, и никто до сих пор так и не понял до конца, как. Терра-ноль, удивительный мир, в который невозможно попасть иначе, как через еще одну сеть порталов, мир, физические координаты которого до сих пор так и не вычислили, не смотря на все усилия.

Терра-ноль, планета, на которой присутствует Сонм, и на которой нет даже намеков на присутствие…

— Да, его там нет, — вдруг сказал Скрипач. — Он очень, очень хочет там быть. Ужасно хочет. Но его там нет. Я только сейчас это понял.

— О чем вы говорите? — нахмурилась Эри.

— На Терре-ноль нет Яхве, — уверенно сказал Ит. — Черт, не получается объяснить. Его там нет, понимаешь? Не получится объяснить, это надо почувствовать. Что бы там ни происходило… там ведь до фига всего происходит, Эри, поверь… и не всегда хорошего… но Яхве там нет. При том, что религии есть, с ними всё нормально.

— Хорошие религии? — поинтересовался Саб.

— Обычный набор для Сонма, ничего особенного. Но только… без него.

— Но тут-то он есть, — резонно возразил Саб.

— Значит, произошло что-то, после чего его тут не стало, — пожал плечами Скрипач.

— Видимо, да, — кивнул Ит. — Жаль только, что этого мы никогда не узнаем. Хотя… мы там много раз слышали одну и ту же версию. О глобальной катастрофе, которая откинула мир на тысячу лет назад. Причем кто-то говорил про тысячу, кто-то про десять тысяч. Общего мнения нет, но все сходятся в одном — планета когда-то пережила Армагеддон. И, возможно, не один. Пережила, и стала тем, чем стала.

Скрипач отвернулся, и принялся бездумно смотреть в окно. Ит, во время разговора сбросивший скорость, нажал на газ, тем более что они снова выехали на главную дорогу.

…Катастрофа, отрешенно думал Ит. Ну конечно, катастрофа. Только это, видимо, слишком маленькое слово для того, что тут происходило… точнее, ещё произойдет. Он ведь сумел сделать то, что хотел — полностью отчистил планету от таких, как мы, даже воспоминаний не осталось, даже обломков костей. Он перекроил планету так, как желал — и, вполне вероятно, он рассчитывал с её помощью влиять на Сеть тоже, оттуда и эти выходы, порталы, связки.

Вот только что именно он перекраивал, что именно старался захватить? За что он боролся? Не просто так он выбрал именно этот мир. Или, может быть, он его и не выбирал? Может быть, и не была Терра-ноль никогда обычной планетой, коих мириады? Разве может она вообще быть обычной, если учесть сам факт существования Русского Сонма, как такового?

— О чем думаешь, Ит? — спросила Эри. Несколько минут они со Скрипачом поменялись местами, Скрипач перелез на заднее сиденье, а Эри — на переднее.

— Обо всём подряд, — признался Ит. — От Бастет до Терры-ноль. А ты?

— А я о том, что мне было сказано, — призналась Эри. — Эти два разговора, один в кафе, другой у дома.

— И что у тебя получилось?

— Оба раза я говорила с Феликсом, — Эри помедлила. — И оба раза он говорил мне весьма странные вещи.

— Странные для Берега, или странные вообще? — уточнил Ит. — По-моему, на Берегу в принципе нет ничего обычного.

— Странные вообще, — Эри расстегнула куртку. — Ит, приоткрой окошко, чего-то жарко становится. Первый раз мы говорили о книге, которую я так и не начала писать. Про спящих. Знаешь, он тогда сказал мне одну вещь, которая мне немного не понравилась. Тогда я промолчала, но сейчас мне кажется, что зря.

— И что же он сказал?

— Дословно не вспомню, разве что в общих чертах. Например, главное правило: никому, ничего, и никогда не нужно. Ты потратишь на какое-то дело все свои силы, будешь кричать, умрешь, растратишь себя, а люди пройдут мимо, и даже этого не заметят. Ты хочешь такой судьбы для себя?

— То есть не нужно ничего делать, чтобы что-то изменить, а главное — это заниматься собственной судьбой и своими делишками? — Ит, кажется, удивился. — Когда ты рассказывала, я не обратил на этот момент внимания.

— Когда я говорила с Феликсом, я тоже не обратила, — вздохнула Эри. — Но теперь мне этот момент уже не кажется таким безобидным. Теперь мне кажется, что Феликс для чего-то пытался меня… осадить? Остановить? Отговорить от задуманного? Но для чего ему это было нужно?

— А второй разговор? — Ит задумался. Нет, не сходится. Ничего не сходится, и ничего не получается.

— Второй был у моего дома, он тогда сам пришел, — Эри поморщилась. — Он тогда много всего говорил, но, как я теперь понимаю, важной была только одна его фраза. Дословно «не существует на свете кувшина, который ты не смогла бы перевернуть», а еще — что он умеет отличать бесконечное от конечного. И, знаешь, я сейчас поняла, кажется. Видимо, я чем-то сродни этой Бастет. Она нам говорила «ставший миллионами». Может быть, мы тоже… ну, похожие существа, и поэтому всё вот так получается?

Ит недоверчиво покосился на неё. Эри сидела, глядя прямо перед собой, и, кажется, пыталась понять смысл сказанных ею же самой слов.

— Вот только про кувшин не очень ясно, — призналась она. — Что нет на свете кувшина, который я не смогла бы перевернуть. До сих пор не пойму, это намек на то, что я косорукая, или на что-то ещё?

Ит рассмеялся.

— Добрая ты, — произнес он наконец. — Я бы обиделся, вот честно. А что сказал — не знаю. Мутная какая-то аналогия. То ли намек на какие-то твои скрытые возможности, то ли попытка польстить. А может, и то, и другое.

— Но Бастет сказала, что это ответ, — напомнила Эри.

— Ты веришь ей на сто процентов? — посерьезнел Ит.

— А ты нет?!

— А я нет. Хотя вроде бы у неё не было причин лгать нам…

* * *

Первые два дня дороги только и говорили о том, что услышали в музее. Строили какие-то версии, делились догадками, спорили. Но постепенно разговоры как-то незаметно сошли на нет. То ли потому что каждый вынес из этих откровений что-то своё, то ли потому, что слишком многое так и осталось непонятным и недосказанным.

Саб на пару дней сделался мрачен, задумчив. Скрипач пытался его расспрашивать, но Саб отделывался от него короткими фразами, или вовсе переводил тему на нечто незначительное и обыденное. Становилось понятно: Саб что-то для себя решил или понял, но говорить точно не будет, и пытать его бесполезно.

На четвертые сутки путешествия — ехали неспешно, окольными путями, и дорога грозила растянуться на неделю — сделали остановку в какой-то заброшенной деревне. Всем хотелось передохнуть, помыться, выспаться, наконец, а деревня оказалась очень удачно расположена, недалеко от проселка, по которому они сейчас ехали, но вдалеке от крупного села, до которого, судя по карте, было километров пятнадцать.

Выбрали дом, загнали машину в неприметное местечко, подогнали модуль с «Горизонта» — уж если мыться, то мыться с комфортом. Первым в модуль попросился Саб, уж очень он соскучился по теплой воде, следующей на очереди была Эри. Остальные, пока суд да дело, решили пройтись — Кили углядел в центре села полуразрушенную колокольню и захотел посмотреть. Гала, разумеется, вызвалась идти с ним, Ит и Скрипач тоже решили присоединиться. Сэт остался, он о чем-то захотел потолковать с Эри.

— Тут уже совсем весна, даже земля просохла, — радовалась Гала. Вместе они вышли на широкую улицу, местами заросшую кустами и бурьяном, и отправились в сторону колокольни. — Теплее, чем у нас. Гораздо теплее.

— Да, да, — согласился Кили. — Подождите-ка секунду…

Он отошел куда-то в переулок, и через короткое время вернулся. В руке он держал букетик из крошечных желтых цветочков, который протянул Гале.

— Тебе, — сказал он. — Нравится?

— Мать-и-мачеха, — Гала улыбнулась. — Конечно, нравится. Мне никто и никогда не дарил цветов, Кили.

«Мы здесь сейчас лишние, — подумал Ит. — Уйти, что ли?»

— Ит, я чего-то есть захотел, — тут же выдал догадливый Скрипач. — Пойдем, перекусим?

— Попозже пойдете, — запротестовал вдруг опомнившийся Кили. — Мы ведь хотели посмотреть колокольню, верно? Посмотрим, и пойдете.

Тактичный. Ит улыбнулся. Ладно, сыграем в эту игру, тем более что несложно. Но надо было как-то догадаться, наверное.

Догадаться о том, что это — свидание…

До колокольни, стоявшей отдельно от почти совсем разрушенной церкви, добрались минут за десять. Походили вокруг, посмотрели. Развалины и развалины, ничего примечательного. На стенах — едва заметные остатки росписи, груды битого кирпича под ногами, сухой прошлогодний бурьян в человеческий рост.

— Очень странно, — протянул Скрипач. — Вот уж чего не ожидал увидеть, так это церковь в таком состоянии. Они тут все, мягко говоря… хм… ухоженные. Почему же здесь вот так?

— Кили, поймаешь, если упаду? — вдруг спросил Гала. Не дожидаясь ответа, она легко запрыгнула на груду кирпича, встала на цыпочки, и провела ладонью по пыльной штукатурке.

«Геронто, — с тихой радостью подумал Ит. — Уже сейчас она ушла в возраст меньше тридцати. Значит, у нас получилось».

— Что там? — спросил Кили, на всякий случай подходя поближе.

— Ну, конечно! Ахракас и Аугани! Вот почему этот храм разрушен, — Гала оперлась на руку Кили, и спрыгнула вниз.

— Чего? — не понял Скрипач.

— Это святые такие, Ахракас и Аугани, и этот храм был, видимо, посвящен им, — объяснила Гала.

— И кто же они такие? — с подозрением спросил Скрипач.

— Псоглавцы, — улыбнулась Гала. — Похожи на того псоглава, который… Кили, у тебя с собой фигурки?

Кили кивнул. Вытащил из кармана мешочек, достал пса, поставил себе на ладонь.

— Ну вот и они примерно такие же были, — объяснила Гала. — Вот поэтому.

— Потому что это религия рауф? — спросил Ит.

— Нет. Если я правильно понимаю, некая общая версия, на стыке.

— Это наш бог, — Кили вздохнул, погладил фигурку пальцем. — А эти двое вроде бы его помощники. Только у людей их звали Ахракас и Аугани, а у нас они были Инпут и Исдес. Храм разрушен из-за того, что верить в них всех нельзя, это запрещено.

— Это были добрые святые, дети мне про них часто рассказывали, — принялась вспоминать Гала. — Они помогали, лечили, наставляли…

— Собака — друг человека, — заявил Скрипач. Тоже залез на кирпичную кучу и принялся рассматривать стену. — Ух ты, какие… жалко, роспись плохо сохранилась…

— Слезай, я тоже посмотреть хочу, — попросил Ит.

— Да погоди ты, сейчас. Кили, ты тогда мало говорил, может, сейчас скажешь? Ваш бог, он… как бы сказать… он ведь ушел? Насовсем?

— Ит, это символ в большей степени, — вздохнул Кили. — Вполне вероятно, что они тут были. Когда-то. Но даже если были, то давно уже ушли. И никогда не вернутся назад.

— Ясно, — подытожил Скрипач. — Ладно, вы тогда еще погуляете, да? — Гала и Кили синхронно кивнули. — А мы пойдем, поедим. И потом, я полночи вел машину, и сейчас хочу кофе.

Глава 13

13. Последняя сказка Кили

Ехать оставалось еще трое суток, причем последние двое из них определили для того, чтобы перебраться через горы. С машиной снова начались проблемы, она забарахлила; хуже всего оказалось то, что движок тянул еле-еле. Скрипач, подумав, предложил плюнуть на это дело, и воспользоваться модулем, но Ит был непреклонен. Нет, и всё тут.

Зачем?

А как потом делать Гале, Кили, и Сэту натурализацию? По крайней мере, тот этап, который требует их присутствия на точках, чтобы переезд был зафиксирован местными системами? Рыжий, ты же сам знаешь, сколько работы еще предстоит, и если можно сейчас сделать хотя бы этот этап так, чтобы у них потом не возникло проблем… в общем, заткнись и чини машину, и нечего тут слабовольничать.

Скрипач заткнулся, машину они кое-как сделали, и путешествии продолжилось. Хорошее, в принципе, путешествие, пусть и неспешное.

Ит, хоть и поругивал машину, хоть и сетовал на скорость, все-таки лукавил. И причиной этого лукавства было то, что на самом деле Ит хотел, чтобы путешествие это продлилось подольше.

Почему?

Ответ был очевиден, прост, но никогда, ни за что Ит не произнес бы этот ответ вслух.

Гала.

Украдкой, осторожно, чтобы не заметила — Ит при любой возможности смотрел на неё; несколько раз он замечал, что Скрипач тоже смотрит, и понимал, что с той же целью. Запомнить. Заучить наизусть, так, чтобы закрыв глаза, без всяких считок, вспомнить всю её, от кончиков пальцев до последнего волоска. Запомнить — и то, как она сидит на пассажирском сиденье, глядя в мутное окошко пикапа, и как выходит из машины, чтобы хоть немного подвигаться во время коротких привалов. Как говорит, как смеется, как дышит, как смотрит. Запомнить её запах, чудесный запах — простенькие духи, смесь лаванды и розы; запомнить, как меняется цвет её глаз при разной погоде; как она смеется и щурится от яркого света, и как её волосы начинают отливать бронзой в свете закатного солнца.

К исходу вторых суток Ит понял, что Скрипач лукавил точно так же, как и он сам, но не сказал ему ни слова. Всё и так было понятно. Да и что тут понимать?

Скоро они приедут. И у них будет не так много времени, да и видеть Галу постоянно они не смогут. Нужно будет переделать уйму дел, пока Эри выстроит мост, и эта уйма отнимет больше половины времени, такого короткого времени, в которое можно видеть — её.

А потом Эри построит мост, дела будут окончены, и они уйдут. В неизвестность.

И уже никогда — Ит это точно знал, он уже успел это понять — никогда не увидят её. Ни её, ни Кили, ни Сэта. Чудовищность, и какая-то горьчайшая несправедливость этого «никогда» разъедала изнутри, но позволить себе раскиснуть и поддаться эмоциям было нельзя, поэтому они, сжав волю в кулак, продолжали делать то единственное, что было дозволено.

Смотреть.

Что ещё оставалось.

* * *

— …судя по этой карте, послезавтра мы должны добраться до поселка, — констатировал Саб. — Ночуем здесь. Место идеальное.

Скрипач с сомнением огляделся, ему «место» идеальным не показалось. Саб предлагал ночевать в развалинах бывшей гостинице, стоявшей на перевале в некотором отдалении от дороги, и окруженной темным непролазным лесом. Развалины эти не показались Скрипачу уютными, к тому же (об этом сообщил модуль) в часе езды отсюда, по другую сторону перевала, была действующая гостиница, и неплохо было бы остановиться там, а не в этих руинах. Заодно и натурализацию подтвердили бы лишний раз.

— Саб, может, не надо? — попросил он. — Зачем нам здесь?..

— Затем, — отрезал Саб. — Надо.

— Но ведь еще светло, — возразил Скрипач. — И даже не очень холодно. Мы вполне могли бы добраться до…

— Слушай, рыжий, я сказал надо, значит надо, — приказным тоном ответил Саб. — Поверь мне, так будет лучше. То, что я хочу сделать, лучше сделать здесь, а не где-нибудь ещё. Место подходит идеально. К тому же ночью будет дождь, да ещё и подморозит, а это значит, что на перевал никто не сунется.

— Мы бы тоже не сунулись, если бы не время, — проворчал Скрипач. — Но я не совсем тебя понял. Ты сказал, что место идеальное. Для чего оно идеальное?

— Ита позови, — вместо ответа приказал Саб. — Вы мне нужны оба.

— Во как командует, прямо как в прежние времена, — хмыкнул Скрипач. — Бить не будешь, хозяин? Ундинам не скормишь?

— Иногда жалею, что тогда не скормил, — проворчал Саб. — Зря. Стольких проблем бы не было. Позови Ита, иначе я сделаю это сам. И… рыжий, свяжись с кораблем, нам через пару часов потребуются следующие вещи.

* * *

— Вы с ума сошли, оба!!!

— Да не ори ты так, — поморщился Саб.

— А ты не указывай, орать мне или не орать!.. Что это вообще такое?!

— Всего лишь обряд благословения, — Саб рассердился. — То, что вы оба ни разу не принимали в нем участия, означает только то, что во время вашей работы на Node не заключались союзы в высочайших родах. Если бы заключались, нас бы позвали. Это благословение давали семьям те боги, которые были причастны к их судьбе, и не больше трёх. Это даже не для высоких родов. Для высочайших. Радоваться надо, а ты, придурок, уперся!

Ит сидел на камне, сжав руками виски. Он ощущал сейчас всё и сразу, и никак не мог понять, что ответить Сабу.

— Это наши родители, — наконец произнес он самое очевидное. — Саб, ты понимаешь, что ты предлагаешь нам? Мы должны церемониально женить собственных отцов и мать! Ты в своем уме вообще?!

— Не женить, а дать благословение. И давать его будете не вы, а я, — примирительно заметил Саб. — Поверь, и для Галы, и для Кили, и даже для Сэта это будет значить очень много.

— Ага, конечно, — сардонически усмехнулся Скрипач. — А ты подумал, что с ними будет, когда они нас в полном комплекте и с головами увидят? Или они получат нервные тики, или свихнуться, или от страха умрут. Чудно придумано, Саб. Может, проще посбрасывать их со скалы? Это надежнее. И потом, они же всё равно ничего не запомнят, мы ведь откорректируем память.

— Когда будем корректировать, оставим это как общий сон, — отмахнулся Саб. — Который приснился каждому. Будет красивая семейная легенда. Что в этом плохого? И потом, я не собираюсь никого пугать, и в мыслях не было. Сейчас всё объясню. Вы пока что облачения под одежду быстренько наденьте, а я буду рассказывать, что и как мы сделаем. Эри я уже предупредил…

* * *

Потолка в комнате не было, поэтому вместо него воткнули одну из завес, которые предусмотрительно взяли с собой. Эри сказала, что ей это даже больше нравится — пошел дождь, и по завесе сейчас колотили крупные прозрачные капли, подсвеченные снизу. Красиво, сказала Эри. Как стеклянный купол, правда? Ит в ответ безучастно кивнул, да, мол, красиво, ты права. Мысли его бродили сейчас где-то далеко, и ощущал он в тот момент нечто странное. Словно… словно происходило что-то очень правильное, важное, но при этом — ему было страшно. Даже нет, не страшно. Жутко. Он вспомнил — ощущение бесконечной пропасти, и взгляд оттуда, снизу вверх, пойманный его собственным взглядом.

А потом его осенило.

Мы ведь не должны были этого видеть. Видеть и знать. Это всегда, для всех бесконечных воплощений, было скрыто. Скрыто, спрятано, потеряно. И вдруг, внезапно, оно оказалось обретенным. Он держал в руках сейчас ответ на вопрос, который нет-нет, да возникал — наверное, у любого их воплощения, у любой ипостаси. Кто мы? Откуда мы возникли? Создал нас кто-то, придумал, сотворил, или же мы появились откуда-то сами, вне чьей-либо воли? Ни на кого не похожие, всем чужие, даже чуждые, странные, непонятые, гонимые, отличающиеся. Сколько нервов было потрачено, сколько сил, сколько души — в попытках совместить два, казалось бы, несовместимых начала… Вот только на практике оказалось, что начала вполне совместимые, что ничего неестественного, ложного, порочного в этих началах не было, а было как раз то, к чему сами они подсознательно, да и сознательно, стремились всю свою жизнь; и, главное, что в началах их собственных жизней было как раз то самое, бесконечно правильное, и удивительно теплое…

— Сэт, а ты веришь во всё то, о чем мы в последние дни говорили? — словно бы невзначай поинтересовался Саб.

— До определенного момента не верил, — Сэт задумался. — Но если Кошка существует… хм… если я во что-то и верю, то лишь в то, что здесь действительно кто-то был, и этот кто-то стоял на более высокой ступени развития, нежели чем мы.

— А я вот верю, — вмешался Кили. — Но тоже, знаешь ли… я не верю в тупую силу, способную только миловать или карать. Я верю в то, что существовал некто, оставивший после себя прекрасные символы. Саб, а почему ты спросил?

— Кили, тебя не смущает то, что я довольно быстро разобрался с твоими фигурками, да еще и задавал тебе столько вопросов? — Саб повернулся к нему.

— Смущает, — тут же согласился Кили. — Еще как смущает. Меня вообще не оставляет ощущение, что ты знаешь про меня гораздо больше, чем я сам. Еще в самом начале, когда ты стал спрашивать меня про зрение… Так что с фигурками, и откуда ты столько про них знаешь?

— Сейчас объясню, — Саб сел поудобнее. Сидеть приходилось на обломке бывшего потолка, валяющегося у стены. — Эти фигурки… Их сделал в своё время я. Сделал, и передал Бастет, которая, в свою очередь, передала их твоим родоначальникам, Кили. Признаю, признаю, мы всё это время немного лукавили. Скажем так, мы пришли в ваше время из нашего. Для вас оно — одновременно отдаленное будущее… и отдаленное прошлое.

— Парадокс, — тут же поднял голову Сэт. — Такого не может быть.

— Может, — вздохнул Ит. — Относительно нашего времени ваша Земля находится в далеком прошлом. Относительно её собственного прошлого она прошла в будущее. Но в тот момент времени, когда её посещали мы, она… она находилась в стадии, которая является вашим прошлым.

— Но как такое возможно? — потерянно спросила Гала. — Это даже не парадокс. Это абсурд.

— Это загадка, — покачал головой Скрипач. — Для нас тоже. Мы не знаем, как такое возможно. Скажу больше — мы часто бываем на планете, в которую превратилась ваша Земля… и для неё нынешней то, что происходит здесь и сейчас — невообразимо далекое прошлое. И…

— И всё ещё сложнее, потому что она, по всей видимости, умеет существовать одновременно во всех временах, — добавил Ит. — Мне порой кажется, что на самом деле только она одна и существует. Она стоит на месте, перемещаемся только мы. Сейчас — мы попали сюда.

— Даже если ничего не понятно — неважно, — продолжил Саб. — Вам стоит запомнить только один факт. Эти фигурки сделал я, когда приходил сюда в вашем прошлом. Это, надеюсь, вопросов не вызывает?

Все синхронно кивнули, почему-то даже Ит со Скрипачом. Только Эри осталась сидеть неподвижно, она, кажется, что-то про себя прикидывала.

— Тогда, получается… — Кили нахмурился, потер пальцем переносицу. — Погоди-погоди… но ведь… Хотя это только легенда, сказка… да нет, ерунда какая-то…

— О чем ты? — прищурился Саб.

— Эти фигурки, если я правильно помню, попадали в семьи только велением богов, — Кили хмыкнул. — Вроде бы совпадает с тем, что ты сказал. Но… Я не хочу сказать ничего плохого, но на бога ты не очень похож, Саб.

— Еще не хватало, чтобы я был на него похож, — Саб усмехнулся. — Я не Яхве, к счастью, поэтому к сходству с эгоистичным садистом-шизофреником с манией величия не стремлюсь. Но, если ты и это помнишь, то ты должен помнить, кем был Псоглав.

— Саб, это на самом деле просто родовые статуэтки, — Кили примирительно улыбнулся.

— Почему они светились, когда стояли на стеле в музее? — требовательно спросил Саб. — Почему они светились во время твоего седьмого дня рождения? И потом, ты ведь сразу понял, что Бастет — это Мудрая, верно? Она говорила с тобой, а ты до сих пор считаешь, что это всего лишь родовые статуэтки? Ведь несколькими минутами ранее ты утверждал, что веришь.

Кили растерянно посмотрел на Сэта. Тот пожал плечами.

— Да я, собственно, верю… но — ты? Ты на полном серьезе утверждаешь, что ты — Псоглав?!

— И не только я, — Саб встал. С удовольствием потянулся — от долгого сидения на неудобном камне у него затекла спина. — Они двое тоже, — он кивнул на Ита и Скрипача. — Подождите с вопросами, дайте хотя бы кратко объяснить. В своё время я действительно работал в вашем мире.

— Кем? — не выдержала Гала.

— Богом смерти, — улыбнулся Саб. — Не только, конечно. Врачевал, просвещал, лечил, советовал…

Ит воздел очи горе, Скрипач скривился так, словно у него заболели все зубы разом.

— Наша команда, команда богов, к которой я принадлежал, пантеон, носила весьма специфические облачения, это делалось для того, чтобы упростить общение с местными жителями, чтобы не пугать их. Моим облачением была вот такая конструкция, — Саб кивнул, и тут из-за его плеч начала выходить маска. Выходила она нарочито медленно, было видно, как выезжают и выстраиваются в нужную форму тонкие, легкие пластины. Через минуту лицо Саба скрылось за блестящей, похожей на металл головой Анубиса. — Смотрите, смотрите, это совершенно не страшно, — ободрил Саб. — Что получилось?

Наплечник тем временем полностью преобразовался в маску, так хорошо знакомую Иту и Скрипачу.

— Псоглав… — потрясенно произнес Кили.

— Рыжий, Ит, давайте вы тоже, — приказал Саб. — Они работали моими помощниками. Не всё время, конечно, на самом деле не так долго они и проработали… неважно.

— Можно посмотреть? — спросил Сэт, тоже вставая. Подошел к Сабу, и принялся разглядывать маску, медленно обходя Саба по кругу. — Она защищает, верно?

— Да, полнее неплохо, — подтвердил Саб. — От удара по голове точно защитит.

— Особенно от радиационного поражения она защищает, — ехидно заметил Скрипач по внутренней связи. — Прям на все сто.

— Заткнись, трепло, — рявкнул Саб. — Для кого я стараюсь, а?!

— А под водой в ней дышать можно? — Сэт потрогал маску кончиком пальца.

— Недолго и на небольшой глубине. Но да, можно.

— Подожди, — попросил Кили. — Если… значит… эти фигурки…

— Это фигурки вашего рода. Высочайшего рода. Они давались лишь тем, кто был достоин их получить, — принялся на ходу сочинять Саб. — Тем, кто сумел доказать высоту своего рода, и то, что он должен остаться… в веках. Ты — потомок одного из древнейших родов, сохранившихся на планете. Да, были более низкие семьи, которые тоже получали фигурки, но, Кили, открою тебе секрет: их просто передавали, они никогда не светились, и сделаны они гораздо проще.

— Я знаю, что есть фальшивые фигурки. Их довольно много, — Кили задумался. — Пытаются выдать за настоящие, родовые, но если присмотреться, можно понять, что это подделка.

— Или так, — тут же согласился Саб.

— Можно спросить? — попросила Гала. Саб повернулся к ней. — Саб, а для чего ты это всё решил нам сейчас показать?

Саб повернулся к ней. Маска его сложилась, и снова ушла в наплечник.

— Видишь ли, Гала, я смотрел на вас довольно долго, и принял решение. Сейчас я буду говорить, а ты, пожалуйста, постарайся не краснеть и не смущаться, а просто спокойно выслушай. Попробуешь?

Гала неуверенно кивнула.

— Вы трое — будущая семья, — тоном, не допускающим возражений, произнес Саб. Голос его обрел твердость. — И я хотел сделать вам подарок. Подарок, который способен дать только тот, кто присутствовал при появлении вашего рода, Кили; подарок, который способны оценить лишь те, кто по-настоящему верит в справедливость и… в нечто большее, чем пустая жизнь, не наполненная смыслом. Я хочу дать вам благословение. Так, как это положено роду такого уровня.

Гала переводила растерянный взгляд с Кили на Сэта, те ошарашено смотрели на неё.

— Благословение — это не свадьба, не обет, не обязательство, — продолжил Саб. — Это пожелание и напутствие. Оно не держит вас, и если вы потом решите разбежаться, оно не сможет вас остановить. Если, конечно, вы решите…

— Это вряд ли, — прошептал Сэт. Кили кивнул.

— Сейчас у вас будет время подумать, — Саб жестом поманил Эри, Ита, и Скрипача, — а потом вы скажете нам своё решение.

— И много ли у нас времени? — почему-то шепотом спросила Гала.

— На сколько у вас хватит терпения для создания интриги, — улыбнулся Саб. — С учетом того, что мы будем стоять под дождем снаружи.

* * *

Терпения хватило на десять минут, причем пять из них, кажется, ушли на то, чтобы успокоить расплакавшуюся от волнения Галу. Иту почему-то казалось, что стоять под дождем придется довольно долго, но стояли всего ничего.

Пока стояли — молчали, ждали Саба, который проверял, всю ли церемонию он загнал в систему и правильно ли он это сделал. Потом Саб принялся давать советы и указания, в которых, в общем-то, не было особой необходимости — церемония оказалась короткой, всего несколько минут. Саб почему-то начал нервничать, кажется, он сам не осознавал, почему именно. Наконец, Скрипач не выдержал, и попросил Саба «не морочить голову, потому что и так всё понятно». Саб замолчал, и еще какое-то время они стояли и слушали дождь. Наконец, в дверях появился Кили.

— Пойдемте, — позвал он. — Кажется, мы готовы.

Несколько минут у Саба ушли на объяснения: кому как стоять, как поворачиваться, как смотреть по команде, как держать руки. Эри Саб попросил встать в стороне, и смотреть — ей отводилась роль свидетеля, который позже тоже примет участие. Но уже в заключительной части церемонии.

— Жаль, что свидетель один, — проворчал Саб.

— А сколько тебе нужно? — поинтересовался Скрипач.

— Желательно троих, но в нашем случае и один годится.

— Можно Шилда попросить, — предложила Эри.

— Да нет, не стоит, — серьезно ответил Саб. — Кот-то, конечно, необыкновенный, но все-таки кот. А это не по правилам.

Наконец, все приготовления были окончены. Гала, Кили, и Сэт стояли спинами друг к другу, Саб встал напротив Сэта, Скрипач напротив Галы, Ит напротив Кили.

— Слышишь ли ты меня, Сэт Асгард? — спросил Саб.

— Да, — ответил Сэт.

— Слышишь ли ты меня, Галина Солнцева? — спросил Скрипач.

— Да, — ответила Гала.

— Слышишь ли ты меня, Кайлас Сатледж? — спросил Ит.

— Да, — ответил Кили.

— Видишь ли ты меня, Сэт Асгард? — спросил Саб.

— Да, — ответил Сэт.

— Видишь ли ты меня, Галина Солнцева? — спросил Скрипач.

— Да, — ответила Гала.

— Видишь ли ты меня, Кайлас Сатледж? — спросил Ит.

— Да, — ответил Кили.

— Понимаете ли вы мои слова? — спросил Саб, обращаясь ко всем троим.

— Да, — хором ответили они.

— Находитесь ли вы в уме и памяти?

— Да.

— Знаете ли вы, кто стоит по правую руку от вас?

— Да.

— Знаете ли вы, кто стоит по левую руку от вас?

— Да.

— Повернитесь, — приказал Саб. — Станьте лицом друг к другу. Возьмитесь за руки. Благо ли вам держать руки друг друга?

— Да.

— Благо ли вам смотреть друг на друга?

— Да.

— Благо ли вам слышать друг друга?

— Да.

— Повернитесь.

Саб сделал шаг вперед. Глаза его маски светились, но не красным, как обычно, а белым, словно бы лунным светом.

— Внемлите словам моим. Ибо слово, произнесенное мною, останется с вами вечно. Идущий в путь может не достичь конца пути, если отправится один. Благо, если находит он достойных попутчиков, способных разделить с ним тяготы и невзгоды. Но еще большее благо, когда попутчик твой способен не только радоваться твоей радости, но и приумножить её; когда попутчик твой найдет радость на самом сложном пути, и поделится ею с тобой. Готовы ли вы нести друг другу благо, и на самом светлом пути, и на самом темном?

— Да…

— Первое благое слово — дарующей жизнь, как цветок хрупкой, но как солнечный свет стойкой. Будь благословенна, сосуд, непревзойден твой дар, и нет ему равных на свете. Будь благословенна, Галина, и будь всегда цветком для тех, с кем ты разделишь свой путь.

— Второе благое слово — началу и опоре, как камень твердому, и как звезды постоянному. Будь благословенен, основа, непревзойден твой дар, и нет ему равных на свете. Будь благословенен, Сэт, и будь всегда началом для тех, с кем ты разделишь свой путь.

— Третье благое слово — светлой дороге, мосту, соединяющему цветок и камень. Будь благословенен, мост, будь благословенна, дорога, непревзойден твой дар, и нет ему равных на свете. Будь благословенен, Кайлас, и будь всегда мостом для тех, с кем ты разделишь свой путь.

Он изменил речь, подумал Ит. Он изменил эту речь, основываясь на моем давнишнем рассказе! В оригинале, строчки которого сейчас плыли перед ним в темном пространстве маски, не было моста — но были дорога и нить.

Спасибо, Саб.

Спасибо. За то, что понял и запомнил.

— Повернитесь, — скомандовал Саб. По его приказу Ит и Скрипач подошли вместе с ним к троим стоящим, и положили им руки на плечи.

— Возьмитесь за руки. Слышали ли вы мое слово?

— Да.

— Отныне путь ваш будет благословенен. Эри, фигурки, — приказал Саб. Эри подошла к нему, и протянула Пса и Кошку.

— Возьмите фигурки в руки, — приказал Саб. — Сперва Гала, потом Кили, потом Сэт… Да, правильно, ладонь на ладонь… Высшим законом, данным мне Ра, объявляю ваш союз и плоды его благословенными. Ваши имена вписаны в две летописи, которые вы держите сейчас в руках, и если у вас будет потомство, оно тоже будет вписано в летопись, но не по достижению семи лет, а сразу. Это высший дар, который я, Саб, способен вам дать. Вы вольны распоряжаться вашими жизнями как угодно, но очень надеюсь, что благословение моё прибудет с вами. Эри!

— Да, Саб.

— Подтверждаешь ли ты, что Сэт Асгард слышал мои слова?

— Да.

— Подтверждаешь ли ты, что Галина Солнцева слышала мои слова?

— Да.

— Подтверждаешь ли ты, что Кайлас Сатледж слышал мои слова?

— Да.

— Всё ли ты видела?

— Да.

— Всё ли ты слышала?

— Да.

— Сможешь ли ты на любом суде, верхнем или нижнем, подтвердить благословение Сабом этих троих?

— Да.

— Ступай. Передайте фигурки Кили, — Саб отошел на шаг. — Кили, передай фигурки Эри. Хорошо… Обнимите друг друга. Сэт Асгард, Галина Солнцева, Кайлас Сатледж, слышите ли вы сердца друг друга? Чувствуете ли вы дыхание друг друга? Ощущаете ли тепло друг друга?

— Да.

— Помните — моё слово с вами. Но путь ваш — предстоит только вам. Будьте достойны, пройдите его, не растеряв то, что ощутили сейчас — пусть с вами всегда будут сердца, руки, и дыхание друг друга. Эри, верни фигурки Кили… Мира вам и светлой дороги.

Саб повернулся, и вышел из комнаты. Следом за ним тихо вышли Эри, Ит и Скрипач.

* * *

— Это было… я не знаю. Рыжий, что это было, а? — шепотом спросил Ит.

Скрипач вздохнул.

— Я тоже не знаю, — констатировал он. — Нечто. Чую я, просидим мы эту ночь в машине.

— И ничего нам не сделается, — заметил Саб, который сейчас пытался как-то улечься в узком пространстве между сиденьями. — Пусть побудут втроем.

— Вчетвером, — поправила Эри. — Шилд решил остаться с ними.

— Ну, ему-то можно, — махнул рукой Саб, садясь. — Он все-таки кот… Черт, так я не лягу.

— Вызови модуль, — Скрипач зевнул. — Хоть поспишь нормально.

— А вы?

— А мы из спортивного интереса тут посидим, — пожал плечами Скрипач.

— Давайте все в модуль, — предложила Эри. — Ради чего здесь сидеть? Хоть выспимся нормально. Нам-то натурализация не нужна и проверки не страшны.

— А ведь и правда, — констатировал Скрипач. — Чего-то мы расчувствовались. Да, Ит?

— Вроде того, — согласился Ит. Он вдруг ощутил, что просто ужасно хочет спать, причем крайне желательно в тепле, и с возможностью вытянуться. — Рыжий, ты модуль прямо сюда посади, рядом с машиной, и давайте ложиться. А то я что-то совсем… Даже в ощущениях своих разобраться толком не могу.

— Утро вечера мудренее, — Эри улыбнулась. — Как они стояли вместе хорошо… загляденье просто… уж насколько я не сентиментальна, но всё равно чуть не расплакалась. Ит, рыжий, я за вас рада, — призналась она. — Вы можете думать что угодно, но… из них получится чудесная семья. Я больше чем в этом уверена.

— Я тоже, — подтвердил Саб. — А теперь пошли в модуль, пока у меня не отнялись ноги. Я не могу больше сидеть тут в скрюченном виде. Хочу одеяло, лхуса выпить, что-то съесть, и спать.

* * *

Утром никому не хотелось торопиться, поэтому Галу, Кили, и Сэта решили не будить, пусть выспятся, как следует. Тем более что дороги оставалось всего ничего, а на место им крайне желательно прибыть в нормальном состоянии и не уставшими.

Сэт, однако, проснулся сам, зашел в модуль, разбудил Саба, решившего поспать подольше, и попросил его «немного посидеть в машине, потому что нужно поговорить, пока они спят». Кили и Гала действительно еще спали, Эри, Ит, и Скрипач проявили тактичность, и сделали вид, что собираются заняться какими-то важными неотложными делами, хотя никаких срочных дел у них, разумеется, не было, да быть не могло.

— О чем ты хотел поговорить, Сэт? — спросил Саб, когда они влезли в машину и закрыли за собой дверь.

— О том, что было вчера, — Сэт уселся на пассажирское сиденье. Тяжело вздохнул, опустил глаза. — Они… они не говорили про это, но, Саб, я понимаю, что просто так вы это всё не оставите, верно?

— Что именно? — нахмурился Саб.

— Нашу память, — Сэт отвернулся. — Я ведь прав?

— Да, ты прав, — согласился Саб. — Я не сомневался в том, что ты это поймешь.

— И ты ждал этого разговора?

— Можно и так сказать, — Саб с интересом посмотрел на Сэта. — Не пойми меня неправильно, Сэт, но зная то, что ты знаешь сейчас… да и остальные тоже… вы просто не сможете жить с этим. И дело не в том, что вам будет трудно нести этот груз, нет. Рано или поздно вы сорветесь, и попробуй догадаться, чем это кончится.

Сэт кивнул.

— Ничего не останется? — горько спросил он.

— Кое-что останется, — пообещал Саб. — Ты о вчерашнем благословении?

— Хотя бы его… если это возможно…

— Это возможно, и это останется, — пообещал Саб. — А вот от этого разговора точно не останется ничего.

— Жаль, — Сэт вздохнул. — Но ведь вы это сделаете не сейчас?

— Конечно, нет, — покачал головой Саб. — Я не скажу, когда. Но не сейчас. Это точно.

— Что будет с нами дальше? — спросил Сэт. Спросил требовательно, настойчиво.

— Могу сказать только в общих чертах, — Саб задумался. — Приедем на место. Вам нужно будет натурализоваться…

— Как семье?

— Именно. Поэтому какое-то время мы пробудем вместе. Подкорректируем память тем, кто будет общаться с вами, чтобы не возникло проблем, потом…

— Потом подкорректируете память нам?

— Сэт, это тебя не должно волновать, — примирительно ответил Саб. И тут же пожалел об этом.

— Не должно волновать? — повторил Сэт. — Это не может не волновать! Я отвечаю за них двоих, и если что-то пойдет не так…

— Всё пойдет так, — пообещал Саб. — Просто поверь мне. А еще — вас ждет хорошая жизнь. Достойная, добрая жизнь. Для этого я сделаю всё, что от меня зависит. И они, — он кивнул в сторону окна машины, — тоже.

— У меня странное чувство, — пробормотал Сэт. — Ты не говоришь нечто очень важное. Принципиально важное. Вы подобрали нас, вы тащите нас через всю страну, вы заботитесь о нас, вы для нас столько сделали, да еще и вчерашнее… должна быть причина, но эту причину вы замалчиваете. А ведь она явно где-то рядом, совсем рядом. Я прав?

— Да, ты прав, — после почти минутного молчания подтвердил Саб. — Но, прости, я не назову её тебе. Скажу лишь одно: причина в вас самих. В том что вы — это вы.

— И этот обряд… вы ведь хотите, чтобы мы были вместе? — напрямую спросил Сэт.

Саб кивнул.

— Да, это так, — подтвердил он. — Ты имеешь что-то против?

Сэт прикусил губу.

— Имею ли я что-то против того, чтобы дышать? Чтобы видеть? Чтобы слушать? Чтобы чувствовать? Причем чувствовать то, что я никогда в жизни не чаял даже ощутить? Имеет ли что-то против обретения утраченных ног калека от рождения, который вдруг получил возможность ходить? Имеет ли что-то против свободы раб, всю жизнь проведший в оковах? Имеет ли что-то против молодости старик, еще вчера готовившийся к смерти? Глупее вопроса трудно придумать.

— Тогда что тебя не устраивает? — прищурился Саб.

— Я хочу знать ответ. Правду, — Сэт глубоко вздохнул. — Пусть я потом всё забуду, но я хочу знать ответ. Хотя бы на это время, пусть и небольшое.

— У вас будут дети, Сэт. И потомки этих детей, мы надеемся, сумеют спасти ваш мир, — ловко ушел от большей части правдивого ответа Саб.

Ну, Ит, ну, Скрипач… С вас, как минимум, хороший ужин на «Горизонте». Ведь я вас не сдал. И мне, черт возьми, пришлось сильно постараться, чтобы как-то выкрутиться.

Сэт задумался. Молчал он долго, что-то, кажется, прикидывая про себя.

— Вот даже как, — протянул он, наконец. — А откуда ты это о них знаешь?

— Я встречался с ними, — пожал плечами Саб.

— Не далее чем сегодня утром, верно? — Сэт развернулся к Сабу. — Если остальные не видят, то я, уж прости, не слепой. Вот только я хорошо умею молчать, поэтому ты можешь не бояться. Я не выдам, правда. Потому что в себе я уверен, я справлюсь… до того момента, как забуду об этом. А вот они двое — не знаю. И я бы не хотел, чтобы они о чем-то догадались. Скажи мне правду, я клянусь, что буду молчать. Договорились?

— Договорились, — кивнул Саб. — Как же ты сумел, Сэт Асгард… знаешь, если честно, мы ведь брали вас на воздействие. Корректировали, пусть и немного. Чтобы вы не боялись, и чтобы… не задавали лишних вопросов. А ты обошел воздействие. И сумел понять то, что мы бы очень не хотели тебе показывать.

— Он щурится, как я, — едва слышно произнес Сэт. — Особенно когда свет слишком яркий. И руки. Я вижу, что он старается, чтобы не было заметно, но есть вещи, которые не скроешь. Они ведь братья, да?

— Да, — кивнул уже в которой раз Саб. — Вы в очень отдаленном родстве… много поколений. Но, видимо, есть черты, которые доминируют.

Сэт задумался. Потер висок пальцем, нахмурился.

— И, согласно вашим правилам, такие контакты не приветствуются?

— Именно так, — подтвердил Саб с облегчением. — Категорически. Поэтому после нашей встречи их память я тоже слегка подкорректирую.

«Или что-то сделает это за меня, — добавил Саб мысленно. — Гораздо более реалистичный вариант, судя по тому, что происходит».

— Жаль, — Сэт покачал головой. — Но кое-что меня радует.

— Что, например?

— Они добрые, — Сэт улыбнулся. — Кто они на самом деле, Саб?

— Врачи, — сказал Саб, подумав, что это лишь часть правды, но Сэту всю правду знать совершенно не обязательно. — Военные врачи. Долгая история, Сэт, почему мы вообще оказались здесь, и что с нами произошло и происходит, но, поверь, в одном ты прав. Они действительно добрые. Мне кажется, в вашем роду вообще не было никого злого.

— А расскажи мне хоть что-нибудь про них, — попросил Сэт. — Хотя бы совсем немного. Пусть отдаленные потомки, но все-таки это наша семья, будущая семья. Мне интересно.

— Ну… — Саб задумался. — Был, например, при мне случай, когда они вывезли и вытащили безнадежного больного, при этом перессорившись и с руководством, и со мной. Я, что греха таить, этого больного уже похоронил. Они не сдались, сработали просто идеально, спасли. На поле боя работали, тоже при мне, лезли в самое пекло, буквально на себе тащили — причем тех, кого, казалось, вообще вытащить из мясорубки было нереально. Мне жизнь спасли один раз — я довольно глупо подставился, а они, рискуя собой, сначала меня вывезли, а потом две недели не отходили. Семья у них хорошая.

— Семья? — с интересом спросил Сэт.

— Да. Два скъ`хара, жена, две дочери… причем это второй брак, первый распался, там тоже дочь была, с ней у них по сей день отношения прекрасные, по той ветке уже и внуки есть, и правнуки. Можешь радоваться тому, Сэт, что ваш род не угаснет. И через очень-очень много лет где-нибудь будет гулять у моря твой далекий потомок, и точно так же, как ты сам, щуриться при ярком свете.

— Спасибо, — Сэт улыбнулся. — Спасибо, Саб. И пусть я забуду эту правду, но, поверь, для меня очень важна.

— Верю, — Саб тоже улыбнулся. — Береги Галу и Кили, хорошо? Сделай для них всё то, что от тебя зависит.

— И даже сверх того. Клянусь.

* * *

Выехали через два часа, когда дождь прекратился совершенно, а дороги быстро начали подсыхать — выглянуло солнце, по южному теплое, и сейчас над потрескавшимся старым асфальтом клубился легкий белый туман, испарялась вода.

Машину вызвался вести Ит, Сэт сел рядом с ним, сказав, что хочет посмотреть по сторонам, а из маленьких окон в кабине видно неважно. Видеть он, конечно, хотел не пейзаж, а Ита, но, памятуя о разговоре с Сабом, довольно быстро приноровился смотреть украдкой, стараясь, чтобы Ит не заметил. Ит, надо сказать, тоже смотрел украдкой на Сэта, и Саб, сидевший за ними, от души веселился, наблюдая за этой игрой. Скрипач и Гала обсуждали сейчас карту, придумывая, с какой стороны логичнее и правильнее будет заехать в нужный поселок (дорог было две, а въездов даже три, поэтому мнения разделились), а Кили и Эри уселись на заднее сиденье, и, немного пообсуждав вчерашнее благословение, принялись рассматривать пейзаж. Заняться им было нечем.

— Скоро появится море. Поскорее бы, — Эри снова выглянула в окошко. — Знаешь, там, где я была, на Берегу, и где ты был, там тоже море. Чудесное море.

— Я там моря не видел, — возразил Кили. — Только горы.

— Потому что мы были в горах, — Эри кивнула. — До моря ты тогда не добрался. Может быть, оно и к лучшему.

— Море мне нравится, — признался Кили. — Ты обратила внимание, что у меня почти в каждой сказке есть море?

— Обратила, конечно. Доброе и теплое.

— Доброе и теплое оно не во всех сказках, — вдруг признался Кили. — Те, что я читал, это ранние. А потом, уже став взрослым… не то чтобы взрослым, подростком… я разозлился на них.

— На кого? — не поняла Эри. Она сидела рядом с Кили, держа Шилда на коленях, и почесывала его за ухом.

— На Инита и Фасти, — признался Кили с тяжелым вздохом. — Ужасно глупо, я и сам это понимаю. Но меня лет в шестнадцать дико бесил тот факт, что я слишком хорошую жизнь для них придумал. Мать, отцы, море… и я решил придумать им другую жизнь. Не такую, как моя, но ближе к ней. Все сказки, которые были позже, уже не такие добрые и трогательные, как первые. Сейчас, конечно, понимаю, что погорячился. Глупо злиться на своих же героев, но разозлился я тогда порядочно. Наверное, стоит продолжить то направление, где они еще дети. Может, и продолжу. Но всё равно, у меня есть два десятка сказок, в которых они перестали быть детьми…

— Вот даже как? — Эри удивилась. — И кто они там?

— В части сказок они подростки, в другой части — уже взрослые, — Кили замялся. — Сейчас я понимаю, что писал про тот возраст, в котором был тогда сам. Наверное, так многие пишущие делают — гораздо больше понимаешь про свой возраст, чем про чужой. Разве может кто-то молодой по-настоящему почувствовать проблемы того, кто уже стар?

— Я думаю, может, — пожала плечами Эри. — Это зависит от таланта, от дара. Пишут же добрые про злых, а злые про добрых?

— Пишут, — Кили невесело усмехнулся. — Но это не у каждого получается, наверное. В старых книгах, которых сейчас почти нет, потому что пожгли… там иногда бывали статьи в самом конце. Большие и скучные. Про авторов в том числе. Читать было особенно нечего, поэтому статьи я тоже читал, и, знаешь, обратил внимание на то, что если автор подлец, то и герои у него лучше всего получаются… подлые. А если автор в душе властный, то лучше всего у него получаются и герои такие же… — он задумался, подыскивая слова. — Цари, императоры, командиры, властители. Способные карать и миловать. Порой жестокие, и пусть автор делает их жестокость справедливой и праведной, она не перестает от этого быть жестокостью. Автор хочет карать и миловать, и чтобы перед ним весь мир стоял на коленях — вот и герои его карают, милуют, и ставят всех подряд на колени.

Эри задумалась, вспоминая прочитанные книги. А ведь отчасти Кили прав. Встречались ей книги, как бы помягче сказать, недобрые. И, да, потом выяснялось, что авторы этих книг были тоже не самые хорошие. Один тиранил жену, другой чуть ли не измывался над детьми, третий пил и буянил, четвертый и вовсе изменял направо и налево… Все это объяснялось тем, что, де, личности это творческие, поэтому им было дозволено. Но если вдуматься…

— Наверное, ты прав, — поколебавшись, ответила она.

— У меня, понимаешь ли, герои не такие, — Кили вздохнул. — Я рохля и мямля бесхарактерная. Всю жизнь прятался по углам, даже когда убивали, и то не возражал. Вот и герои мои… может быть, они и не такие, как я, но всё-таки…

— У тебя хорошие герои, — ободрила Эри.

— Да никакие они не герои на самом деле, — махнул рукой Кили. — Не тянут они на героев. Герои, они героические. А у меня всего лишь дети. Которые даже решения сами до определенного момента не умеют принимать, за них всё родители решают, а они только выводы делают.

— Зато они живые. И добрые, у них хорошие характеры, они любят справедливость, и они… умеют любить и сопереживать, — Эри улыбнулась. — Мне твои герои понравились.

— Спасибо, — Кили полез в сумку. — Знаешь, я хотел тебе показать одну сказку… незаконченную… только я вслух ее читать не буду, хорошо? У меня подчерк не очень, но мне бы хотелось, чтобы ты все-таки её прочла. Прочтешь?

— Давай, — кивнула Эри. — А о чем она?

— Да в том-то и дело, что я и сам не очень понял, о чем она, когда её писал, — признался Кили. — Словно это и не я писал вовсе. Я хотел тогда, чтобы они остались одни. Но у меня ощущение, что она как-то связана с тем, что было вчера. Бред, да?

— Ну почему бред. Может, и правда связана?

— Черт её знает, — поморщился Кили. — На, глянь. Я ее потом перечитывал, и всё никак понять не мог — откуда это вообще взялось? Вот здесь, ага… вот, это она… Подчерк разобрать сумеешь?

— Кажется, да, — Эри положила тетрадь себе на колени. — Если будет непонятно, я спрошу.

* * *

Сказка о двух бабочках, или день, когда Инит и Фасти выросли

Семнадцатая сказка про Инита и Фасти

С самого утра Инит ходил задумчивый, он поглядывал то на горы, то на море, то на папу, который что-то читал, сидя на террасе, то на персиковое дерево, то на дровяной сарай, то на маму, готовившую обед, то на дорогу, идущую рядом с их домом. Чаще всего он глядел на дорогу, именно это и показалось странным Фасти.

— Ты чего-то ждешь? — спросил младший брат старшего.

— Вроде того, — подтвердил Инит.

— Отца?

— Он только завтра придет, — снисходительно сообщил Инит брату. — Ты разве не слышал?

— Про что? — Фасти навострил уши.

— Про комету.

— Про какую комету? — не поверил Фасти.

— Про настоящую комету. Которая летит к нам.

— Да ты что… — восхитился Фасти. — И что будет, когда она прилетит?

— Отец придет и скажет.

…Отец пришел на следующее утро, уставший и не выспавшийся. Мама приготовила ему завтрак, он наскоро поел, и лег спать — увы, оба сына в это время были в школе, и новости про комету они узнали только вечером. И, узнав, пошли во двор, чтобы обсудить то, что узнали, друг с другом.

— Значит, она прилетит, и всё-всё взорвется? — с ужасом спросил Фасти у брата.

— Ты же слышал папу, — мрачно ответил Инит. — Может, и не взорвется. Может, вообще мимо пролетит. Они считают, что возможна эта… как её… ошибка в расчетах траектории.

Инит был уже в четвертом классе, поэтому ему проще давались всякие умные слова, а вот третьеклассник Фасти с умными словами был пока что не в ладах. То есть он их понимал, но иногда, например, неправильно ставил ударения или переставлял местами буквы, чем очень смешил порой обоих отцов и маму.

— Таерктории? — переспросил Фасти.

— Траектории, — поправил Инит. — Может быть, они ошиблись, и комета нас не заденет.

— А если она нас заденет?..

— Ты дурак, что ли? — рассердился Инит. — Значит, мы сгорим!

— Все?! — изумленно спросил Фасти.

— Нет, ты останешься, — съязвил Инит.

— Почему?

— Потому что дуракам везет, — еще более едко ответил Инит. — Фасти, хватит идиотничать. Давай лучше пойдем обратно, и спросим кое-что у отца.

* * *

— А если спрятаться в подвал? — с надеждой спросил Инит.

— Ничего не получится, — старший папа сидел за столом, и перед ним, невиданное дело, стоял стакан с домашним вином. Вроде бы ничего особенного, но Инита этот стакан напугал больше, чем все рассказы про комету. — Подвал слишком мелкий.

— А если пойти в горы и забраться в пещеру?

— Пещеру завалит камнями, и ты всё равно умрешь от голода и жажды, — папа вздохнул. Так тяжело и устало, что у Инита защемило сердце.

— А если нырнуть под воду, глубоко? Или на субмарине…

— Никто даже предсказать не может точно, что будет с морем, но, скорее всего, произойдет цунами, — видно было, что отец пытается подобрать слова, но у него плохо получается. — Никакая субмарина не выдержит такой нагрузки.

— Так что же, получается, спастись вообще нельзя? — шепотом спросил Фасти.

— Нам — точно нельзя, — отец отпил из стакана. — Мы уже взрослые. А вот у вас, может быть, и получится.

— Мы не хотим спасаться без вас, — твердо произнес Инит.

— Идите спать, — попросил отец. — Мы поговорим про это завтра.

* * *

На следующий день мама не пошла на работу, она осталась дома. Когда сыновья вернулись из школы, они обнаружили, что мама, оказывается, полдня готовила. И как готовила! По всему домику плыли сейчас восхитительные, волшебные ароматы еды, самой вкусной, самой необыкновенной, самой праздничной! Мама накрыла стол в самой большой комнате, и выставила на стол лучшие и красивые тарелки, а еще она достала набор серебряных вилок, ложек, и ножей, тот, что очень берегла, с фигурками животных на ручках. Набор этот был для братьев под строгим запретом, но Инит иногда тайно открывал бархатную коробку, чтобы полюбоваться своей любимой ложечкой с фигуркой кошки.

— Как будто Новый год… — зачарованно прошептал Фасти.

— Или все Дни рождения сразу, — восхищенно подтвердил Инит.

— Мальчишки, мойте руки, и помогите мне, — позвала мама. — Скоро придут отцы, нужно накрыть на стол. Фасти, неси хлеб, смотри, не урони! Инит, переложи фрукты в вазу, и давай её сюда. Чуть-чуть подвиньте кувшинчик, а то салат не поместится. И переоденьте чистые майки, я вам положила в комнате, на кровати.

— Мам, у нас праздник? — спросил Инит. — Но какой?

— Не совсем праздник, — мама на секунду посерьезнела, но тут же улыбнулась. — Скорее уж праздники. Все праздники вместе.

— Все? — не понял Фасти.

— Все. Прошлые, настоящие, и будущие. А теперь бегом переодеваться.

…Этот странный праздник отличался от других, пожалуй, только тем, что на нем не было гостей. Обычно гости приходили, и за столом, большим, умеющим раскладываться на полкомнаты, собиралось множество народу: друзья мамы и пап с их работ, соседи… В этот же раз за стол сели только пятеро. Старший отец, младший, мама, и двое сыновей.

— Инит, Фасти, — позвал старший папа. — Пока вы не начали есть, вручу-ка я вам наш первый подарок.

— Но почему? — удивился Инит. — Сегодня не наши дни рождения…

— Это неважно, — отец улыбнулся.

— Пап, ты думаешь, что комета… — начал Инит, но отец строго поднял указательный палец, призывая к молчанию.

— Давайте вы сначала послушаете, — попросил он. — Давным-давно, когда вас еще на свете не было, мне приснился мой сон. Что я должен пойти в горы, найти там неприметное место с небольшой пещеркой, и показать это место вашему младшему папе.

— В эту же ночь мне приснился мой сон, — продолжил младший отец. — Что я иду по горной тропе, и вдруг вижу маленькую пещеру, в которой сидит ваш старший папа, и он машет мне рукой — зайди, мол, я хочу тебе показать что-то. Я захожу к нему, и вижу, что в стене есть ниша, а в ней лежат два прозрачных камушка. Я беру эти камушки, выношу на свет, и вижу, что в каждом камушке взмахивает крылышками маленькая бабочка.

— А мне приснился третий сон, — продолжила за ним мама. — Что приходят ко мне оба ваших отца, и говорят — мы принесли тебе из пещеры в горах два камушка, что с ними делать? И отдают эти камушки мне. А я уже знаю, что делать — потому что бабочки эти спасут жизнь моим сыновьям, если к нам постучится беда. Вас тогда еще не было, но я верила, что вы появитесь… так и произошло. Инит, Фасти, подойдите ко мне, — приказала она. — Держите.

И мама протянула сыновьям две цепочки с маленькими кулончиками. Когда Фасти посмотрел на свой кулончик, ему показалось, что да, там, внутри, действительно взмахивает крылышками бабочка.

— Смотрите, не потеряйте, — велела мама. — Наденьте их, и спрячьте под майки. А теперь давайте есть, я очень старалась, и не хочу, чтобы всё остыло.

— Но, мама… — несмело начал Инит.

— Про всё остальное мы поговорим завтра, — тоном, не терпящим возражений, произнес младший папа. — Кстати, еще один подарок. Спать вы сегодня пойдете во сколько захотите.

— Правда? — с восторгом проговорил Фасти.

— Правда, — кивнул папа. — Ну что, кому что положить?

* * *

Ночью Инит и Фасти долго не могли заснуть. Они лежали в своих кроватях, потом Фасти, нарушая запреты, перелез в кровать Инита, лег у стенки, и… вдруг заплакал. Тихо, едва слышно, безнадежно, отчаянно.

— Но они же умрут, — всхлипывал он. — Понимаешь? Они же все умрут…

— И они хотят, чтобы мы жили, — не менее безнадежно произнес Инит. — Фасти, самое страшное то, что мы не сможем их ослушаться. Представляешь, как они расстроятся, если мы… если мы их не послушаемся, и тоже…

— А если потихоньку?.. — всхлипывал Фасти. — Я-то сперва обрадовался… праздник… праздник… помнишь, когда соседка, тётя Лиля, умерла, тоже праздник был?.. Поминки называется… я как понял… пирог ел, только чтобы маму не расстраивать…

— Не плачь, — Инит вдруг почувствовал, что сам сейчас расплачется. — И отец пил, ты видел? Он второй день… а до этого вообще никогда… это не честно… я не хочу так… это неправильно…

Фасти плакал и плакал, уткнувшись лицом в промокшую насквозь от его слёз майку брата, а Инит изо всех сил старался держаться, но понимал, что делать это с каждой минутой всё труднее и труднее.

— Знаешь, что? — произнес он твёрдо. — Пойдем, умоемся. Пойдем-пойдем, а то будут утром красные глаза. Мы не должны плакать. Мы должны терпеть.

— Мама же… папы…

— Вот из-за них и должны. Ради них…

* * *

Утром, едва забрезжило солнце, в комнату вошла мама, и велела им одеваться. Кажется, она торопилась, то и дело поглядывала на часы, и явно волновалась. Завтракали остатками вчерашнего роскошного ужина, а еще мама собрала два небольших рюкзачка, в которые упаковала, как успел заметить Инит, теплые легкие куртки и два пакета с едой.

Мама была этим утром спокойна, не нарочито, а обычно, буднично. Словно за ночь с ней произошло что-то, что даровало ей это спокойствие, которое в надвигающихся обстоятельствах дорогого стоило.

— Прогуляйтесь немножко по улице, — предложила мама, когда они доели. — Оказывается, у нас еще почти полчаса в запасе, я поторопилась. Только далеко не уходите. Нам скоро в дорогу.

— Куда, мам? — спросил Фасти. Идти ему никуда не хотелось.

— Сначала к морю, а дальше… я не знаю, — вдруг призналась мама. — Идите сюда, оба. Дайте я вас обниму, любимые мои.

Несколько минут оба брата стояли, прижавшись к маме — и никак не могли отойти. Если существует на свете любовь, то это была она, настоящая, самая лучшая, самая прекрасная, и самая вечная. Ни Инит, ни Фасти не хотели никуда отходить от мамы, и если бы кто-то спросил их в тот момент «что ты хочешь делать вечно?» оба они без колебаний ответили бы: стоять вот так, всегда стоять вот так, пока светят на небе солнце и звезды, и пока этот мир не рассыпался в прах.

* * *

Вместе с мамой они пришли к морю.

Было еще очень рано, поэтому народу на пляже не было ни души, только пара чаек бродила у воды, да перекликались в камнях, торчащих из воды у берега, черные длинношеие нырки.

У причала Фасти с удивлением заметил небольшую лодку, точнее, яхту. Класс «Звездный», на двоих, паруса смайнаны, но лодка эта была из ожившей мечты, никогда они на такой и не надеялись походить.

— Справишься, Инит? — с тревогой спросил старший папа, указывая на лодку. — Стаксель не ставь. Обойдись гротом. Ваша главная задача — уйти максимально далеко от берега, и при этом не рисковать и не утонуть ни в коем случае.

— А дальше что? — нахмурился Инит.

— Сейчас расскажу.

* * *

Фасти сидел в кокпите, скорчившись в три погибели, и рыдал в три ручья. Инит тоже рыдал, но беззвучно, к тому же ему нужно было управлять вертлявой и быстрой лодкой, поэтому вскоре ему стало не до слёз — дело важнее всего. Фасти повсхлипывал еще немного, и принялся помогать. Спрятал рюкзаки в свободное пространство под лавкой, аккуратно свернул шкот, чтобы не болтался под ногами, а потом осторожно вытащил из-за пазухи письмо.

— Я прочту еще раз? — спросил он.

— Прочти. Только смотри, чтобы ветром не унесло. Вслух прочти, я тоже хочу… еще раз…

— «Любимые мои. Не хватит всех слов в мире, чтобы передать, как больно и горько мне писать эти последние строки. Последние — потому что мы больше никогда не увидимся. Знайте главное: все мы, трое, ваши родители, любим вас так, как только возможно, и именно поэтому вы сейчас читаете наше письмо. Я не думал, что это случится, и, хотя предпосылки к тому были раньше, я предпочитал слепо верить, что всё может как-то обойтись. Не обошлось. Но волей проведения получилось так, что вам дается шанс. И вы обязаны им воспользоваться — не только ради себя, но и ради нас, ведь мы уйдем из этого мира с осознанием того, что вы, наше бесценное сокровище, наши дети, останетесь живы.

Кулоны, которые сейчас с вами, действительно достались нам очень странным образом. Мы трое видели в одну и ту же ночь три сна, дополняющие друг друга. Мы тогда только-только заключили наш брак, и были очень молодыми. И мы с вашим младшим папой отправились в горы, и всё произошло в точности как во сне. Вместе с кулонами мы нашли маленькую золотую пластинку, которая сейчас лежит в рюкзаке Инита — это нечто вроде инструкции, в которой подробно рассказано, как нужно поступить. На всякий случай я повторю эту инструкцию со своими дополнениями здесь.

Первое. Вы должны сесть в лодку, и идти в море, в юго-западном направлении. Идти до ночи, сколько получится.

Второе. Когда созвездие Небесный Мальчик встанет над вами, вы должны смайнать парус, чтобы он не мешал, бросить плавучий якорь, и на всякий случай надеть свои спасательные жилеты, рюкзаки просто возьмите в руки.

Третье. Достаньте кулоны, и поднесите их друг к другу.

Что произойдет дальше, не очень понятно. Но что-то точно произойдет, потому что на пластинке указано следующее: ждите Надстоящего, ответьте на вопрос, и отправляйтесь в путь. Больше там ничего нет. Но я не думаю, что этот самый Надстоящий, кем бы он ни был, захочет причинить вам зло. Такие сны просто так не снятся, и такие вещи, как ваши кулоны, не попадают никому в руки просто так.

А теперь нам пора прощаться. Сейчас каждый из нас напишет вам совсем чуть-чуть. И первой будет мама».

— Мама… — прошептал Инит.

— «Дорогие мои, берегите друг друга. Носите ту любовь, которая есть у вас, в своих сердцах. Не расставайтесь надолго. И будь такими, какие вы есть — честными, добрыми, и светлыми. Инит, ты отвечаешь за Фасти, потому что он младше. Фасти, ты отвечаешь за Инита, потому что он порой бывает безрассуден. Мне трудно писать, потому что с вами для меня уйдет вся любовь мира. Я люблю вас. Мама».

— «Инит, Фасти, вы — самое большое чудо, которое случилось в моей жизни. Спасибо вам большое за то, что вы были, за то, что подарили мне. У вас есть одно прекрасное свойство — вы умеете делать счастливыми тех, кто дорог для вас, и кому дороги вы. Помните, что вы — волшебники, способные творить добрые чудеса. Я люблю вас. Папа».

— «Сокровища мои, которые стали мне дороже звезд, солнца, и жизни. Вы были посланием высших сил, и я даже поверить не мог, что мне выпало то счастье, которое вы сумели мне подарить. Вы сделали невозможное возможным, и если я сейчас о чем-то жалею, то лишь о том, что не смогу обнять вас снова, дорогие мои дети. Я люблю вас, мне нечего больше сказать. Отец».

— «PS Наденьте куртки, ночью на море холодно и ветрено. Целую вас обоих. Мама».

* * *

Лодка покачивалась на мелкой волне, а над головами братьев сейчас стоял бархатно-черный небесный купол, усыпанный бриллиантовыми звездами. Картина вокруг выглядела совершенно ирреальной, невозможной, она была завораживающе красива, но в то же время — она пугала. Для того чтобы испугаться, было достаточно осознать, что под лодкой сейчас сотни метров воды, холодной и темной воды, а над лодкой — целая вселенная, с триллионами звезд, и что у вселенной этой нет пределов.

— Инит, посвети, — попросил Фасти. — Я так ничего не увижу.

— А как я грот майнал в темноте? — проворчал Инит. — Подожди, сейчас достану фонарик…

Ворчал Инит по одной-единственной причине: он испугался. Но показывать младшему брату свой испуг он не хотел категорически, поэтому счел лучшим вариантом притвориться сердитым. Авось Фасти обидится, и хоть ненадолго забудет о том, что ему тоже страшно.

— Вот они, жилеты, — обрадовался Фасти. — Хорошо, что мы не надели их раньше. Терпеть не могу. Все мешает и натирает.

— Папа сказал надеть, значит, наденем, — решил Инит. — Бери свой рюкзак. Так, теперь давай поменяемся местами.

— Зачем? — удивился Фасти.

— А вдруг грот дернется? Я хочу, чтобы ты сел там, где безопасно. Как мама велела.

— Что она велела?

— Чтобы я тебя берёг.

— А, тогда ладно. Давай…

* * *

Они сидели рядом, соприкасаясь плечами, и зачарованно смотрели на два кулона, которые светились сейчас белым опаловым светом, и в каждом из которых размеренно била крыльями бабочка. Темнота вокруг словно бы сгустилась еще сильнее, даже звездный свет, такой яркий раньше, померк, и словно бы растворился. Только одно осталось сейчас — двойное световое пятно и взмахи крыльев бабочек. Словно бились в унисон два сердца.

— И что дальше должно произойти? — шепотом спросил Инит. Спросил просто так, потому что брат, разумеется, ответить на этот вопрос не смог бы.

— Можно предположить, что оно уже произошло, — вдруг ответил из темноты некто невидимый. — Или происходит. Прямо сейчас.

Братья подпрыгнули, да так, что едва не опрокинули лодку.

— Вы кто? Вы где? — звенящим от страха голосом крикнул Фасти, озираясь. Он по-прежнему ничего не видел, вокруг была темнота.

— Я здесь, — невозмутимо ответил голос. — Вы позвали меня, и я пришел.

— Здесь — это где? — Инит схватил Фасти за руку, и силой усадил рядом с собой. — Мы вас не видим.

— Ну, если вам так надо видеть… — голос задумался. — Можно и так.

На носу лодки появился словно бы клочок тумана, который начал сгущаться, и вскоре превратился в большого, дымчато-серого кота.

— Так лучше? — спросил кот.

— Вы кот? — спросил Фасти.

— Вообще-то нет, — признался кот. — Но так будет проще разговаривать. — Итак, дети, вы позвали меня, и вот я здесь. Нам пора отправляться.

— Куда? — Инит всё еще держал брата за руку. — Вы хоть что-то можете нам объяснить, уважаемый… кот?

Кот вздохнул — совсем так же, как вздыхают взрослые, когда докучливые дети мучают их бесконечными вопросами. Махнул хвостом, пересел поближе к братьям.

— Ну, давайте я расскажу, — согласился он. — Через несколько часов в вашу планету врежется небесный объект…

— Комета? — уточнил Инит.

— Она самая, — подтвердил кот. — В вашей части неба её не видно, потому что она сейчас с другой стороны. Ваш старший отец в курсе дела, потому что он астроном, все обсерватории наблюдают за кометой и делятся информацией друг с другом. Поэтому он знает, что произойдет. Поскольку вашим родителям были подарены Призывы, они захотели спасти вас. Мудрое и благородное решение, если учесть, что вашей цивилизации придет конец через… — кот задумался. — Через восемь часов и тридцать три минуты.

— И совсем-совсем ничего нельзя сделать? — жалобно спросил Фасти.

Кот снова вздохнул.

— Совсем, — подтвердил он.

— А кто ты такой? — спросил Инит, нахмурившись. — Откуда ты про это всё знаешь?

— Если я сейчас буду рассказывать, мы не успеем, — строго ответил кот. — А нам нужно успеть. Ваши родители не для того дали вам Призывы, чтобы вы погибли тут, в море.

— А вот в сказках… — начал Фасти, но Инит шикнул на него, и Фасти замолчал. Однако кот почему-то решил, что в этот раз не прав Инит, и спросил:

— Что в сказках? Ты хотел о чем-то спросить?

— Да, — Фасти привстал. — В сказках всякие магические существа исполняли желания. А ты тоже так можешь?

— Мы не в сказке, — одернул его Инит.

— Смотря какое желание, — серьезно ответил кот. — И потом, ты не совсем прав. В сказках главный герой обычно это существо или ловит, или откуда-то спасает. Разве нет?

— Ну а мы тебя призвали, — упрямо напомнил Фасти. — Так ты можешь выполнить хотя бы одно желание, или нет?

— Расскажи, что ты хочешь, — приказал кот.

— Мама и папы… — Фасти всхлипнул. — Так больно!.. Очень… Даже в груди словно жжет… словно там что-то горячее… как кипяток… я не хочу, чтобы было так больно… ты такое желание можешь исполнить? Для нас двоих, для меня и брата? Чтобы не было так больно…

Кот вздохнул в третий раз.

— Смогу, но позже, — ответил он серьезно. — А теперь держитесь крепче, мы отправляемся…

* * *

— Кили, а дальше? — спросила Эри.

— А всё, — Кили взял у нее тетрадь. — Дальше были другие сказки, где они уже большие. Они там учатся в школе, у них друзья, тоже чудеса всякие случаются, но… но родителей там больше нет. И вообще ни у кого родителей нет почему-то.

— Наверное, тебе самому было больно, — предположила осторожно Эри. Посмотрела в сторону Ита и Скрипача, задумалась, словно что-то прикидывая про себя.

— Так может оно быть связано, или нет? — настойчиво спросил Кили.

— Не знаю, — ответила Эри. — Сказка-то не окончена. Хотя мне кажется, что нет. Наверное, нет. Слушай, а можешь…

— Что могу?

— Подари мне твои сказки, — попросила вдруг Эри. — Ты же их помнишь, да?

— Мою тетрадь? — опешил Кили. — Всю?

— Или копию, — поспешно добавила Эри. — Можно попросить корабль через модуль сделать копию.

— Копию, наверное, можно, — неуверенно ответил Кили. — Но зачем тебе? Сказки-то плохие.

— Хорошие. Так подаришь?

— Копию да, подарю, — согласился Кили. Он явно растерялся. — Ладно.

— И еще одна просьба, — осмелела Эри. — Не показывай эту сказку никому. А еще лучше — вынь эти листы, и спрячь их.

— Значит, всё-таки связано это с чем-то, — пробормотал Кили.

— Связано, — ответила Эри. — Но не с тем, с чем ты думаешь.

— А с чем?

— Уж точно не с тем, что было вчера, — покачала головой Эри. — Может быть, с тем, что произошло на вашей Земле давным-давно.

— Точно? — Кили нахмурился. — Почему ты так решила?

— Я не знаю, — Эри отвернулась. — Не знаю. И никто не знает…

Глава 14

14. Прощание

То, что происходило дальше в течение месяца, больше всего напоминало то ли калейдоскоп, то ли слайды — сменяющаяся череда картинок, иногда красивых, иногда странных, но объединенных одним — они никогда не повторятся, совсем никогда, поэтому смотри во все глаза, смотри, запоминай, пропускай через себя, впечатывай в память, ты больше не увидишь, не почувствуешь, не услышишь, и единственное, что тебе останется — память.

…Это был чудесный домик, его нашли сразу по приезду, и тут же решили купить. Однако сразу купить не получилось, потому что не было еще необходимых документов, но сначала хозяевам предложили залог, а потом выяснилось в процессе разговора, что Гала детский врач, и уже на следующий день Гала оказалась пристроена на работу в местный ФАП, самой первой, а домик перешел к новым хозяевам, потому что кое-кто (Саб предпочел отмолчаться) ловко подсуетился с документами. Теперь было уже всё равно, воздействие, не воздействие. Главное — все сделать максимально быстро.

…Эри сняла комнатушку на берегу, и теперь пропадала у моря целыми днями — по ее словам выходило, что с мостом все будет отлично, и едва ли не быстрее, чем они все рассчитывали. Будет ли видно мост? Нет. Эри уже поняла, как можно сделать так, чтобы видно не было. Заметит кто-то что-то? Тоже нет. Мы уйдем отсюда тихо и незаметно, как и хотели. Занимайтесь своими делами, а мне дайте заниматься своими…

…Сэт поехал в обсерваторию вместе с Итом, и, о чудо, обошлось совсем минимальным воздействием. Сэта — узнали. С огромным удивлением узнали, только первый час спрашивали, как это он так помолодел. Сэт наплел с три короба, что согласился на какой-то эксперимент в Питере, и вот такое получилось, а потом и вовсе женился, ну и вот… Иту осталось только чуть-чуть подкорректировать несколько особо неуемных спрашивающих, и Сэта отлично приняли. Мало того, через совсем небольшое время ему дадут работу: он прекрасный специалист, а скоро должна освободиться ставка, потому что один из старейших сотрудников собрался на пенсию, и ему никак не могли найти замену. Действительно, астрономы штучный товар, а если их еще и не учить, то они превращаются в совсем уже редкость…

…На вторую неделю их жизни в Симеизе Кили, проходя мимо школы, увидел на ее двери объявление. И зашел. А вышел — руководителем сразу двух кружков, по химии и по литературе. В будущем ему обещали так и вообще должность учителя химии, просто у него с собой не оказалось, вот незадача, документов. Будут документы, пообещал Кили. На той неделе принесу…

* * *

Самым удивительным было то, что к рауф и полукровкам тут относились совсем не так, как в других местах. Тут было равноправие, или почти равноправие. В школе учились дети обеих рас, в поликлинику и ФАП ходили в равных долях обе расы, а на рынке для рауф был даже отдельный ряд, с местной экзотикой, в котором, к слову сказать, отоваривались по большей части люди.

Место радовало какой-то сонной добротой, и доброта эта была удивительной и непонятной — ведь во всем остальном мире царило нечто совершенно другое.

— Почему здесь так? — недоумевал Скрипач. — Одна только пельменная в Питере чего стоила! Да и вообще… нет, не понимаю. Вокруг безумие, а тут тишина. Удивительно.

— Око бури, — предположил Саб. — Вокруг буря, а тут затишье…

— Интересно, надолго ли, — задумался тогда Ит. — Этот рай не сможет длиться вечно.

— Ненадолго, — подтвердил Саб. — Да, это моя защита.

— Твоя защита так не может действовать, — возразил Ит.

— Я не о том. Заразу глушит именно она. А вот всё остальное — это явно местные. Почему-то, видимо, защита еще и воздействие Яхве глушит. Не знаю, как. Но ты же сам видишь, тут не обижают рауф, тут у всех равные права, а Сэта так и вообще в обсерваторию на работу взяли, причем на полную ставку.

— Почему он не поехал сюда раньше, интересно? — спросил Скрипач.

— Его бы никто не выпустил. Чтобы попасть сюда на работу, надо сперва добраться. А кто бы его за просто так выпустил из Пулково, и каким образом он без копейки доехал бы сюда? Он конфеты покупал поштучно, ты не забыл? О какой дороге вообще речь?

Скрипач не нашел что ответить. Только покачал головой, уже думая в тот момент о другом.

— Саб, а на сколько хватит твоей защиты? — спросил Ит.

— Лет пятьдесят, — Саб отвернулся. — Она уже почти на нуле. И ареал уменьшился. И ундин, кажется, почти не осталось, я всего одну видел, когда Эри навещал.

— Ясно, — кивнул тогда Ит. — Пятьдесят лет. Это мало.

— Сколько есть.

— Может, восстановим?

— Зачем? И по какому праву? — Саб всё еще смотрел куда-то в сторону. — Я уже и так слишком много вмешивался тут в ход вещей. Вы тоже. Хватит. Будь доволен тому, что уже есть.

Ит не нашел что ответить, но потом, думая о словах Саба, согласился с ним. То, что должно произойти — произойдет, вне зависимости от наличия или отсутствия любой защиты. Произойдет… оно уже происходит. Происходит само, помогай, мешай, ничего не изменишь.

Да и не нужно.

* * *

Домик пришлось слегка подремонтировать, починить крышу, подкупить кое-какую мебель, восстановить навес над площадкой для машины и площадку для посиделок, со стенкой, увитой виноградом — и дом в результате получился очень уютным. Кухня, она же столовая, кладовка, и большая комната — на первом этаже, и три комнатки в мансарде, которые вполне сойдут за спальни. Внизу так же имелся погреб, пусть и небольшой, дровяной сарайчик, и та самая площадка, на которой будет так замечательно сидеть по вечерам, и с которой видно и гору Кошку, и звезды, и даже, пусть и не очень хорошо, видно море. Постепенно, за три недели, в доме появились все необходимые атрибуты — и большой круглый стол в гостиной-столовой, и буфет, старый, потрескавшийся, и кухонная мебель, наполовину самодельная, и Кили даже откуда-то приволок картину, и повесил её в столовой. На картине было море, скала, участок леса… и две бабочки, сидящие на ветке в самом неприметном уголочке полотна. Ит, увидев эту картину, сперва дернулся что-то сказать, но потом передумал.

Пусть всё идет, как идет.

…Дом располагался в дальней части города, под самой горой Кошкой. Вроде бы далеко идти от центра, но в то же время — довольно близко до работ, да и подъезд удобный, ведь за Сэтом, судя по всему, будут заезжать на машине, чтобы отвезти наверх. Да и магазины продуктовые имелись поблизости, целых два, что тоже оказалось на руку: тоже близко идти, и в гору тащить продукты не придется. А самым приятным было то, что до моря от дома было рукой подать, причем не до одного пляжа, а до двух. До городского, и до «Корвета». Там швартовались яхты, и была детская спорт-школа. Плавание и парусный спорт…

— Как тут интересно, — говорила Гала. — Нет ровных дорог. Или почти нет. То с горы, то в гору. Первые дни было трудно, но сейчас я уже привыкла. И как тепло! Я и забыла, что вообще бывает так тепло! А цветы какие!.. А воздух… какое счастье, что мы сюда попали, и как же я благодарна вам всем за это. Словно я в сказке, жду, когда она кончится, а она всё никак не кончается.

* * *

— Ит, у меня будет к тебе просьба, — Эри говорила серьезно, и это не очень вязалось с моментом, ведь только что они наблюдали, как Шилд играет в прибрежных камнях с какой-то местной кошкой. Забавное зрелище. — У тебя не так много времени для того, чтобы её выполнить. А выполнить нужно.

— Что за просьба? — нахмурился Ит. Времени было действительно в обрез. Он только сегодня вернулся из Москвы, куда мотался на модуле — нужно было подправить документы и историю Галы. Так, на всякий случай. Чтобы наверняка. А еще нужно будет дописать программу по корректировке памяти — работа сложная, кропотливая, и ошибки в ней недопустимы.

— У Кили есть тетрадь со сказками. Мы договорились с ним — он согласился сделать мне копию. Так вот, когда он её сделает, нужно будет поменять оригинал на копию. Так, чтобы копия досталась ему. А оригинал остался у меня.

— Зачем? — удивился Ит.

— Так надо, — голос Эри стал твердым.

— Почему так надо? Ты нашла там что-то… — Ит запнулся. — Что-то важное?

— Да.

— Это касается нас?

— Это касается их троих.

— Значит, и нас, — заметил Ит.

— В первую очередь — их. И этого не должно остаться.

— Почему?

Эри посмотрела на небо, потом перевела взгляд — море, бесконечное море, весеннее, неспокойное…

— Потому что так надо, — повторила Эри. — И это еще не всё. Я должна внести в программу корректировки пару изменений.

— Ты?!

— Почему ты так удивился? Да, я, — кивнула Эри. — Так ты сделаешь или нет?

Ит растерянно смотрел на неё.

— Чтобы понять, о чем ты говоришь, мне достаточно заглянуть в его тетрадь, — проговорил он медленно. — Ты думаешь, я не сумею?

— Сумеешь, — покивала Эри. — Конечно. Запросто сумеешь. А потом тебе всю жизнь будет мучительно стыдно за то, что ты это сделал. Скажем так — я хочу спасти тебя от тебя же самого. Тебя и рыжего. А твою семью — от информации, которую каким-то неведомым образом сумел получить наш скромный пророк. Хотя, как мне кажется, узнать этого он не должен был. Да нет, не кажется. Просто — не должен. И в твоей власти сейчас помочь мне это сделать. Заметь, я не скрыла от тебя, что знаю нечто, чего ни им, ни тебе знать до поры не нужно. Может быть, я потом сама расскажу вам об этом, и покажу тетрадь. Но сейчас… я не лгу тебе, Ит, я говорю правду — и прошу о помощи.

— Ладно, — вымучено согласился Ит. — Сделаем так, как ты просишь. Но давай все-таки ты потом действительно нас просветишь…

— Когда это всё кончится — обязательно, — пообещала Эри. — Не расстраивайся. Просто поверь мне, так будет лучше. Для всех.

* * *

В самом начале июня мост был закончен — Эри позвала всех на берег по связи, сказав, что нужно определяться с тем, что делать дальше. Первым пришел Скрипач, который принес картофельных чебуреков на всю компанию, потом явился Саб с двумя бутылками сока, а Ит пришел самым последним, из еды он ничего не принес, зато в сумке у него был какой-то предмет, завернутый в крафт-бумагу, и этот сверток он тут же отдал Эри.

— Сделал? — спросила она. Ит кивнул. Эри убрала сверток в свой рюкзачок. — Ну и хорошо. Так, теперь все слушайте…

Мост, по её словам, получился стабильным, и создавать его оказалось для Эри сплошным удовольствием. Теперь следует подвести корабль, на модуле перейти на него, и…

И.

И дальше, в неизвестность.

— Но это завтра, — успокоила Эри. — Сегодня вечером мы званы на новоселье. Ко мне приходила Гала, в шесть нам нужно быть у них. И еще — они хотели проводить нас. Если вы позволите.

— Позволим, — вздохнул Скрипач. — Значит, память будем держать до последнего. Заключительные часы пропишем прямо завтра. Ладно… так, народ, если новоселье, то надо что-то подарить.

— А то мы до этого мало подарили, — проворчал Саб.

— Обычай, — развел руками Скрипач. — Идеи есть?

— На рынок надо, и быстро, а то закроется, — предложил Ит. — Еще объявление на столбе где-то видел, часы напольные продаются и какая-то лампа.

— Какая лампа? — с интересом спросил Скрипач.

— Понятия не имею, — отмахнулся Ит. — Какая-то. Ладно, пошли. Эри, где Шилд?

— Как я понимаю, отправился за подарком, — пожала плечами Эри. — Не волнуйся, он сам придет. Дорогу знает.

* * *

Погода стояла отменная, вечер выдался на редкость теплым — поэтому сидеть решили, конечно, на улице. Вытащили стол, принесли лавки, споро накрыли — угощение скромное, но, к счастью, его было вдосталь — и сели праздновать еще засветло. Впрочем, темнота не пугала. Несколькими днями ранее Саб провел на площадку электричество, и теперь в темное время суток её можно стало подсвечивать сразу тремя лампами.

— …говорит, что принял решение включить меня в тему. Невероятно! Вот уж чего я не ждал, так этого, — рассказывал Сэт. — Думал, первый год буду сидеть с чужими расчетами максимум ассистентом, а тут на тебе.

— Ты согласился? — Гала замерла с ложкой салата в руке.

— Конечно! Как бы я мог… конечно, согласился, от таких предложений не отказываются, — Сэт был явно очень доволен. — Только бы финансировать не перестали.

— В ближайшие годы, думаю, не перестанут, — успокоил Саб. — Может быть, они тут и создают черти какую структуру, но и эту структуру необходимо хотя бы иногда информировать. В общем, Сэт, повезло. Радуйся.

— Я и радуюсь…

Гала и Кили тоже радовались — и за успех Сэта, и за себя. Они тоже внезапно оказались востребованы, словно всю свою жизнь находились на чужих местах, а тут, почти сразу после приезда, попали на свои. Гала рассказывала о практике, о детях, которых к ней приводят; Кили — о школе, и о том, что он отродясь таких приветливых и светлых людей не видел. Да и рауф, потому что русичка, например, рауф, герограф — тоже, физрук — тот и вообще мужик рауф, ростом выше Сэта, а директриса, подумать только, директриса школы — полукровка, такая же, как и он сам! И у неё даже дети есть, две взрослые дочери, которые живут тут же, неподалеку.

— Потому что никто не болеет, не прорастает, тут нет эпидемии, — говорил Кили. — Власти про это, понятное дело, молчат. Иначе полукровных тут было бы — выше крыши.

— Да нет, наверное, — покачал головой Ит. — Просто не сумели бы доехать. Дорога сложная, заразиться — раз плюнуть. Так что мне не кажется, что их тут было бы много. Может, на пару сотен больше, чем сейчас. Тех, кто сумел выкупить свою свободу, узнать дорогу, и добраться — живыми.

— Ну, вообще-то да, — покивал Кили. — Про это я не подумал. А законы? Здесь ведь примерно те же самые законы, но они как-то иначе работают. Здесь нет приживал, нет рабов, нет… ничего нет.

— Считай, что вам повезло, — хмыкнул Саб.

— Это я уже заметил, — кивнул Кили.

— Как вам лампа, кстати? — решил сменить тему Скрипач. — Нравится?

— Абажур я переделаю, а так — лампа замечательная, — заверила Гала. — Вот будем делать Сэту кабинет, придется весьма кстати. Солидная лампа…

Лампа и впрямь оказалась солидная — да настолько, что нести её пришлось Сабу. Другие просто не сумели поднять это странное сооружение из камня и бронзы. Вот только абажур и впрямь подкачал — он буквально рассыпался от старости, ветхая ткань крошилась и разваливалась. Впрочем, Галу это обстоятельство не расстроило: на чердаке дома она нашла сундук, полный разноцветных лоскутков, который не стали забирать прежние хозяева. Так что лампе предстояло обрести новую жизнь.

— Смотрите, Шилд явился! — Кили вдруг привстал. — Да не один… а это еще что такое?

Шилд действительно пришел не один — с собой он привел полосатую кошку, с которой давеча играл на берегу, и… серо-белого полосатого котенка, который то и дело пытался удрать куда-то в сторону, но Шилд не позволял. Когда трое котов очутились на площадке, кошка коротко мяукнула, лизнула котенка в нос, и прыжками унеслась в наступающую темноту. Шилд и котенок остались на площадке.

— Подарок привел, — первым догадался Ит. — Вместе с мамой. Но мама, видимо, засиживаться не намерена. Её кавалеры ждут.

Сэт засмеялся. Встал из-за стола, подошел к котенку, поднял его.

— Кажется, я где-то читал, что на новоселье принято пускать в дом кошку, — произнес он. — Попробуем?

— Давайте, — согласился Скрипач, тоже вставая. — Только учти, Сэт, что потом вам эту кошку придется по всему дому искать. Поверь, я знаю, что говорю. В нашей жизни кошек было предостаточно…

* * *

Ночью Ит внезапно проснулся. Осторожно, чтобы не разбудить Скрипача сел, огляделся. Ночевали они в одной из маленьких комнат на втором этаже, Ит и рыжий на одной кровати, Саб на другой. Одну комнату отдали Эри, и еще одну занимали сейчас Кили и Гала. Сэт лег в большой комнате на первом этаже.

Кровать Саба была пуста.

Ит встал, накинул куртку — ночью было прохладно — и тихонько вышел в коридор. Спустился вниз, выглянул в окно. Так и есть: Саб сидел на площадке, прямо на бетоне, а рядом с ним сидел Шилд. В ярком лунном свете их фигуры выглядели сейчас гротескно и неестественно, частично словно бы светящиеся, частично — тонущие в непроглядной тьме. Ит вышел на улицу, аккуратно притворив входную дверь.

— От моего дома осталось лишь несколько камней, — не оборачиваясь, произнес Саб. — И возле них Эри как раз и построила свой мост. Странно, правда?

— Наверное, это правильно, — Ит подошел, сел рядом. — Только не от дома, Саб. Это, по-моему, остатки той стены, что была в воде.

— Да, похоже на то, — кивнул Саб. — Как тебе здесь? В некотором смысле это твоя родина.

— Тревожно, — признался Ит. — Мне вообще в последние дни тревожно. И память всё хуже и хуже. Кажется, я помню гораздо меньше, чем уже успел забыть. Больше всего я боюсь забыть то, что вижу и чувствую сейчас.

— Это плохо, — безучастно произнес Саб. — А мне вот страшно.

— Тебе? — удивился Ит. — Почему?

— Потому что я не знаю, куда нас выведет этот мост, — Саб, наконец, повернулся к Иту. — У меня нехорошее предчувствие. И ощущение… словно за мной следят, понимаешь? Следят, потому что хорошо знают и помнят меня. Следят и ненавидят. Ты не чувствуешь?

— Нет, — покачал головой Ит. — Я чувствую другое.

— И что же?

— Пустоту. И, пожалуй, горе. Даже нет, не так. Не горе. Печаль. Тревогу и печаль. Стоять в шаге от несбывшегося, и знать, что оно никогда не сбудется. Дом родителей… мне грустно, Саб.

— Да, это действительно грустно, — согласился Саб. — И вообще, это время, которое мы провели здесь, оно… оно действительно было грустным. Для меня — потому что Яхве все-таки сумел взять верх. Для вас — из-за вот этого всего, — он обвел взглядом дом и двор. — А еще мне почему-то стало жаль этот мир. Никогда не было, и вдруг стало. Он не заслужил того, что с ним происходит… и произойдет впоследствии. Здесь всё должно быть иначе.

— Да, — эхом откликнулся Ит. — Здесь всё должно быть иначе. Совсем иначе.

* * *

Уходили утром, но не слишком рано, часов около девяти. Выходной день обещал стать теплым, и народ потянулся на пляжи — Гала сперва удивилась, поняв, что они не собираются скрываться или прятаться, но Эри потихоньку объяснила ей, что мост невидим, что корабль тоже будет невидим, а про то, что модуль умеет быть невидимым, Гала и так знала.

— Может быть, пройдемся по набережной? — предложил Кили, когда вся компания спускалась по длинной лестнице к морю. — Дойдем до Дивы, и обратно. Там очень красиво.

Ит и Скрипач переглянулись.

— Да, — кивнул Скрипач. — Там действительно красиво. Саб, ты как?

— Согласен. По-моему, будет в самый раз для… кхм… в общем, будет в самый раз. Идемте.

Эри кивнула. Да, говорили её глаза. В самый раз.

И вообще, сейчас всё было в самый раз.

Теплое утро, прозрачный чистый воздух, спокойное прохладное море. Набережная, кипарисы, скалы — и простор, тихий, спокойный простор, вид, на котором отдыхает взгляд, и тишина, прерываемая лишь едва слышным шорохом ленивых пологих волн, накатывающих на каменный берег.

Дошли до Дивы, немного постояли, повернули обратно.

В середине пути Саб остановился.

— Давайте прощаться, — сказал он. — Пора.

— Уже? — удивился Кили.

— Уже, — подтвердил Саб.

— Мне надо идти, кое-что еще сделать нужно, — Эри улыбнулась. — Давайте я вас всех обниму, можно? С вами было здорово. Вы очень хорошие.

Она по очереди обнялась с Галой, Кили, и Сэтом, потом незаметно показала Кили большой палец, и пошла прочь по набережной. Шла Эри быстро, не оборачиваясь, и вскоре скрылась — народу на набережной прибывало.

— Спасибо вам большое, — произнес Сэт, обращаясь к Скрипачу, Иту, и Сабу. — Вы нас спасли, всех троих спасли. И теперь всё так хорошо, что просто не верится…

— А будет еще лучше, — улыбнулся Саб. — Береги семью… брат. Будь достоин. И счастлив.

— Буду, — пообещал Сэт.

— Жаль, что вы уходите, — Кили вздохнул. — Столько всего недосказано, непонятно. Как бы я хотел, чтобы вы остались.

— Не получится, — покачал головой Скрипач. — Ты же понимаешь.

— Что-то понимаю, что-то нет, — признался Кили.

— Значит, поймешь потом, — пообещал Скрипач. — Понимание никогда не приходит сразу. Наверное, так правильно.

— Но я постараюсь, — Кили улыбнулся.

— И сказки не бросай, — попросил Ит. — Пиши дальше. У тебя талант.

— Я за этим прослежу, — пообещала Гала. — У него действительно хорошие сказки.

— Я рад за тебя, — Ит улыбнулся Гале. — А ты сама рада?

— Если честно, очень, — призналась Гала. — Такое ощущение, что у меня начинается какая-то новая жизнь. Правильная, что ли… не знаю. Я не мечтала даже о такой жизни. Но мне действительно хорошо. И дети… так приятно видеть детей, и знать, что они не умрут, что их никто не убьет, не заразит, не…

— Не надо про это думать, — попросил Ит. — То, что было в прошлом, осталось в прошлом. Главное, это то, что есть сейчас. Ведь так?

Гала кивнула.

— Верно, — согласилась она. — Это действительно так.

— Давайте тоже обнимемся на прощание, — предложил Саб. — И мы пойдем. Потому что нам пора.

Сэт посмотрел на него с вопросом, Саб кивнул.

— Ты обещал, — одними губами произнес Сэт.

— Я помню, — так же беззвучно ответил Саб.

* * *

Крошечные, размером с половинку ногтя пластинки из «умной воды», с прописанной новой программой. Незаметно, и неважно куда — можно даже через одежду, это не имеет значения.

Саб обнял Сэта, Скрипач — Кили, а Ит — Галу.

Из-за этого вышел позавчера большой спор, в результате которого разве что монетку не кидали, но потом всё решилось, просто Скрипач обнял её раньше, якобы в шутку, а Иту досталось то, что досталось. Сперва Скрипач сердился, но потом вдруг сказал, что сочувствует Иту. «Потому что тебе придется сделать то, что я, наверное, сделать бы не смог». А ведь верно, понял тогда Ит. Пусть лучше рыжий сотрет память отцу. Это все-таки хоть ненамного, но легче.

…Сэт — новая программа.

Тебя отпустили в Питер, там ты прибился к биологам, согласился на эксперимент, всё прошло удачно, мало того, тебе еще и подъемные дали, и ты поехал в Симеиз через Москву, поехал на машине, в которой водителем был гермо, который тебе понравился, в Москве вы встретили чудесную женщину, и вот ты тут, на новой работе и с семьей…

…Кили — новая программа.

Ты выиграл в карты хорошую сумму денег, купил свободу, выкупив карточку у Ашура — кстати, вот она, в целости и сохранности, лежит в застегнутом кармане — купил машину, старую, но вполне крепкую, и отправился на юг, в то место, про которое столько говорил Ашур, по дороге нанялся водителем к мужику, который оказался астрономом, и вы друг другу понравились, и вместе приехали в Москву, и там встретили чудесную женщину, в которую ты влюбился, и Сэт влюбился тоже…

…Гала — новая программа.

Ты работала в Москве, в институте, в архиве (никаких мертвых детей и экспериментов, конечно, ни в коем случае), и решила, что тебе надоело это, и ты хочешь большего. Ты уволилась, ушла сама, по доброй воле, и решала, что тебе делать дальше. Поскольку ты любишь читать, ты записалась в хорошую библиотеку, и в этой библиотеке ты в один прекрасный день познакомилась с двумя вольными рауф, причем при деньгах, при машине, собирающихся ехать на юг, чтобы искать там своей судьбы; ты влюбилась, и вы уехали из города втроем…

Программы были прописаны детально, скрупулезно, мало того, Саб еще и смотался по всем точкам, которые были важны, он подправил все документы, все подробности. Ит и Скрипач тоже ездили, но Саб взял управление процессом на себя, заявив, что «вы чего-нибудь перепутаете, потому что с памятью у вас нелады, а еще я независимое лицо, и вообще, программы должны безупречно стыковаться друг с другом, а от вас сейчас хорошего результата ожидать не приходится».

Когда дорабатывали, признали — да, результат не просто хорош. Идеальный результат. Филигранный. Не к чему придраться.

…Секунды. Оставались секунды до включения всех трех программ, но эти секунды показались Иту вечностью, и он молил сейчас только об одном.

Чтобы эти секунды не кончались.

Потому что он первый и последний раз в жизни в тот момент обнимал свою маму.

* * *

— Простите, я, кажется, обознался, — остальные отошли вовремя, а вот Ит задержался непозволительно, и сейчас Гала смотрела на него с легким недоумением. — Я перепутал.

— Вы меня с кем-то спутали? — Гала улыбнулась. В глазах ее уже не было узнавания, Ит превратился для неё в какого-то безымянного полукровку, который ни с того, ни с сего обнял её, когда она с семьей гуляла по набережной. Смешной парень. Явно растерялся. Стоит с глупым видом, улыбается несмело.

— Так бывает, — успокоила его Гала, оглядываясь на мужей. — Кажется, что кого-то знаешь, а потом понимаешь, что нет.

— Да, иногда случается, — подтвердил Ит. — Думаешь, что знаешь, а на самом деле и не знаешь вовсе. Еще раз простите. Наверное, мне нужно проверить зрение.

Гала засмеялась — не над ним, а просто, видимо, ей в этот момент стало почему-то очень хорошо и весело, она не знала, почему, а вот Ит — знал. Следом за ней засмеялся Кили, а Сэт обнял их обоих за плечи, и все они пошли по набережной — снова к Диве. Потому что — все трое в тот момент были в этом уверены — они еще не подходили к ней, а ведь в такое прекрасное утро обязательно надо дойти до Дивы, и, может быть, даже бросить в море монетку.

На счастье.

* * *

«Мама, не удивляйся. Ты нашла эту записку в своем кармане, потому что я её туда положил. Разреши представиться — я твой сын. Точнее, тот, кем он станет через миллиард лет. Да, вот так, странно, но я и сам удивлен не меньше тебя, ведь я не надеялся, что мне представиться возможность написать тебе эти несколько строчек.

Я коротко.

У меня всё хорошо, и у брата всё хорошо. Ты еще не знаешь, но нас у тебя будет двое. Так вот, у нас всё хорошо, даже отлично, у нас чудесная семья, и прекрасные дочери. Ты просто знай, пожалуйста, что у тебя будут дети, и что у этих детей всё будет хорошо. Даже через миллиард лет. Спасибо тебе за то, что ты сделал для нас. Мы очень любим тебя, мама, и всегда будем любить.

Пожалуйста, подари эту бумажку морю — я знаю, что ты сейчас стоишь у скалы Дива в Симеизе, и пытаешься понять, как же эта записка попала тебе в карман. Неважно, как. И не нужно, чтобы отцы эту записку увидели.

Я очень люблю тебя, мама.

Мы очень-очень любим тебя.

Твои дети».

— Что это? — спросил Кили у жены.

— Ерунда какая-то, — дернула плечом Гала. Скомкала бумажку в шарик и швырнула в воду. Тот полукровка? Да нет, конечно, что за нелепость. — Кажется, кто-то глупо пошутил.

— Можно в помойку выкинуть, — заметил Сэт. — Зачем было бросать бумагу в воду?

— Я больше не буду, — голосом маленькой девочки пообещала Гала. — Действительно, не очень хорошо вышло.

Сэт щелкнул её по носу, и улыбнулся.

— Пойдемте завтракать, — предложил он. — И, кажется, я забыл покормить кота.

— А я забыл на столе колбасу, — добавил Кили. — Так что давайте поторопимся, пожалуй. Потому что сегодня суббота, а колбасу в магазин привезут только во вторник. И жить нам до вторника без бутербродов…

Гала кивнула. Обернулась, кинула прощальный взгляд на море — странной записки, конечно, уже не было видно. Гала пожала плечами, и пошла следом за мужьями, уходя прочь от места, где море растворило в себе эти странные слова, невесть как появившиеся зачем-то в кармане её старой курточки…

Эпилог

— Готовы? — спросил Саб.

— Готовы, — с тяжким вздохом отозвался Скрипач. — Ит, что ты ей такое сунул в карман?

— Записку, — Ит сидел неподвижно, глядя перед собой. На визуале перед ним было море. Бескрайнее море — и яркая звезда над ним.

Мост.

— Какую записку? Что ты ей написал? — требовательно спросил Скрипач.

— Просто записку. О том, что мы её любим.

— Она её выбросила.

— Я так и написал, чтобы выбросила, — Ит пожал плечами. — Выбросила, и правильно сделала. Это было глупо.

— Заканчивайте рефлексию, — проворчал Саб. — Тошно уже. Эри, ты всё?

— Давно, — Эри и Шилд сидели в кресле рядом с блоком управления. — Ну что, поехали?

— Сейчас поедем. Как думаешь, память вернется, когда мы… пройдем дальше? — с надеждой спросил Скрипач.

Эри пожала плечами.

— Если мост ведет в нашу часть реальности, то да, — подумав, сообщила она. — Мне кажется, он как раз туда и ведет. По крайней мере, он должен вести именно туда, потому что…

— Потому что — что? — не понял Ит.

— Логика, — усмехнулась Эри. — Тут наши дела закончены. Мы сделали то, для чего сюда пришли, ведь так?

— Видимо, так, — кивнул Скрипач.

— Ну а теперь нам нужно делать то, что возможно только в нашей реальности, верно? — продолжила Эри. — Поэтому, надеюсь, мост приведет нас уже в неё.

— Кабы так просто всё было, — пробормотал Саб. — Ладно. Смотрите последний раз. Больше ждать нельзя.

Посмотрели — семью уже не было видно, скорее всего, они ушли по лестнице вверх, домой, ведь нужно сделать столько важных дел. Спасти колбасу от кота, покормить кота, позавтракать самим, и надо начать красить внутреннюю часть забора, которую не докрасили вчера, ведь завтра всем на работу, и до следующих выходных не покрасишь, а вдруг на неделе будет дождь, и всё тогда насмарку.

— Хватит, — попросил Ит. — Довольно. Вперёд.

Выше и дальше.

* * *

Вспышка, ощущение движения — и вместо спокойного утреннего моря вокруг «Горизонта» появилось пространство, пространство над планетой, очень похожей на ту, но — уже другой.

Пространство, которое должно быть пустым.

Нет, не так.

Пространство, которое должно было быть пустым.

Но пустым оно не было.

Сотни кораблей.

Нет.

Не сотни.

Тысячи кораблей — сплошным облаком вокруг «Горизонта».

И не только кораблей.

— Что это… — прошептал Саб. — Это же…

— Это секторальные и кластерные станции, — беззвучно ответил Скрипач. — Ит, что у меня с головой?

— Что?

— Ит, я не… память… Эри, память… как зовут кота? Что… ты ведь Эри? А ты Саб?..

Ит с изумлением посмотрел на него — и в этот момент он почувствовал.

Память уплывала, причем на такой скорости, что и представить себе было нельзя.

Все пошло совсем не так, как они планировали. Совсем не так, ведь должно было произойти как-то… наоборот… а не так… не так… не может быть…

Озарение пришло внезапно, как вспышка.

Нас поймали!

Всё это время нас ловили, и теперь понятно, кто именно, и он нас поймал, или они нас поймали, но еще не всё потеряно, ещё можно бороться, если…

— Уходите! — крикнул Ит. — Они не дадут вам уйти вместе с нами! Эри, Саб, уходите немедленно! Корабль, модуль!!!

— Вход открыт, — быстро ответил «Горизонт». Рядом с Итом возникла в воздухе светящаяся полоса.

Ит схватил Скрипача за руку.

— Куда?! — заорал Саб. — Как уходите? Куда уходите?!

Память стремительно таяла, как кусок сахара в кипятке, но одно воспоминание Ит сумел удержать, он держал его столь крепко, что нашел силы произнести то, что был должен.

— Саб. Идите в станцию Бардов. В любую. Неважно. Наращивай скорость максимально, иди прямо в станцию! Как только модуль отойдет, ясно? И напрямую по связи проси у станции помощь. Ты понял? Они выведут корабль, выведут… куда-то… бутылка Клейна… Быстрее! Им нужны не вы! Не бойся, не снижай скорость!

— А вы? — спросила Эри с ужасом. — Мы вместе с вами…

— Нет! — крикнул Скрипач. — Нельзя с нами! Вам нельзя с нами, они охотились на нас! Вы придете за нами… потом… ищите наших. Или нет, неважно… уже неважно… уходите! Скорее!

Ит рванул его за руку, и через полсекунды они оказались в модуле — полупрозрачные стены, стремительно вырастающие из пола компенсационные кресла.

— Держись, — приказал Ит. — Визуал!

…Тысячи тысяч кораблей — идеальная ловушка. В которую ровнехонько так угодил «Горизонт», на котором и думать забыли о том, что могут ловить.

И модуль.

Одна надежда, что модуль…

— Ит, давай, — попросил Скрипач. — Быстрей.

— Ага.

Приближающаяся стена кораблей, которая…

* * *

…которая внезапно обернулась непроглядной чернотой…

…которую сменяет вдруг совершенно невозможное ощущение…

…ощущение падения с большой высоты, и ветер свистит в ушах, и по телу, как ножом, воздух, ледяной, тугой воздух, которым нельзя дышать, который не получается вдохнуть, и…

…и удар, с размаху, плашмя, всем телом…

…удар о воду…

Москва

2017–2018 гг.

Продолжение следует…

* * *

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги📚:

https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

Content

Екатерина Белецкая
ФРАКТАЛ
Холод

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14