Светлана Бойм

Будущее ностальгии

БИБЛИОТЕКА ЖУРНАЛА НЕПРИКОСНОВЕННЫЙ ЗАПАС

Новое Литературное Обозрение

Редакторы серии И. Калинин, Т. Вайзер

Перевод осуществлен при поддержке Dept. of Slavic Languages and Literatures Harvard and The Anne and Jim Rothenberg Fund for Humanities Research

© С. Ю. Бойм, наследники, 2019

© А. Г. Стругач, перевод с английского, 2019

© ООО «Новое литературное обозрение», 2019

Предисловие переводчика

Есть ли какой-то выход для человека, страдающего мучительной ностальгией? К сожалению, нет, — такой вердикт выносится в словарной статье «Философского энциклопедического словаря». — Это как безответная любовь: ничего сделать нельзя, нужно просто пережить. Но существуют средства, которые помогают человеку пережить самую безнадежную ситуацию. Юноша, страдающий от безответной любви, либо стреляется, как Вертер, либо становится поэтом, как Гёте».

Сложная, тонкая, многослойная и остроумная книга Светланы Бойм «Будущее ностальгии» представляет собой глубокую аналитическую работу, которая основана на фундаментальном желании разобраться в феномене ностальгии, поставить под сомнение ее застывшие и устоявшиеся оттиски — в медицине, литературе, культуре, политике и современном искусстве. Светлана, обладавшая уникальным аналитическим мышлением, кажется, стремится схватить это явление в своего рода «транзитарном состоянии» — дистиллировать и снова вернуть в естественную среду объект пристального исследования — ностальгический образ мышления. Тут можно вспомнить об излюбленном модернистами приеме искусства фотографии — двойной экспозиции — попытке передать движение в координатах изначально статического носителя информации — фотоснимка. Двойная экспозиция — движение — двойственность.

Двойственность — это, судя по всему, один из главных феноменов ностальгического мышления, который занимал Светлану Бойм. В самом названии ее произведения уже заключена эта концепция. «Будущее ностальгии» — эта лаконичная формула — как извлеченная из внезапно обнаруженного тайника капсула времени, охватывает одновременно прошлое и будущее.

В тексте книги нередко встречаются предложения, которые кажутся мне похожими на монету — на которую мы смотрим сбоку — прямо на ее кромку, но при этом можем одновременно видеть и орла и решку. Или как будто мы можем, таинственным образом, читать обе стороны книжной страницы, глядя строго на тонкую, меньше миллиметра, полоску торца книжного листа. Это напоминает мне и феномен обратной перспективы. Как известно, во многих русских иконах предметы и архитектура изображались так, что параллельные линии сходились в направлении зрителя. Так, глядя на храм или жертвенник с чашей, ты можешь видеть сразу три стороны одновременно. Несомненно, этот оптический феномен привносит в книгу своеобразную «потусторонность», так любезную автору. Впрочем, «икона» Светланы Бойм это, скорее, — архаическо-модернистский «Ангел» Пауля Клее.

Парадокс двойственности, в контексте ностальгии изгнанников, несомненно, связан с двуязычным мышлением. Лично мне оно не знакомо, хотя я читаю и пишу не только на русском языке, но думаю, конечно, всегда по-русски. Перевод книги «Будущее ностальгии» оказался для меня опытом личного знакомства с подобным типом мышления, перенесенным в своеобразный нарратив.

Интересно отметить, что книга, представляющая собой умелый ассамбляж из почти двух десятков тематических эссе, написана как бы на нескольких немного разных языках. При этом она, несомненно, является цельным литературным произведением, обладающим выраженным авторским стилем и почерком. Я всячески старался сохранить этот феномен при переводе. Языки эти, условно говоря, следующие: философский, литературно-критический и язык рассказчика-путешественника.

На философском (или постфилософском) языке написаны главы, где сформулированы теоретические концепции и введены в обиход такие ключевые понятия, как «рефлексирующая» и «реставрирующая» ностальгия, «офф-модернизм», «глокализм», «диаспорическая близость» и т. д. Для перевода, да и для понимания, — они являются, пожалуй, наиболее сложными.

Куда более легкий и отчасти даже «плутовской» язык рассказчика-путешественника появляется в главах, связанных с анализом феноменологии урбанистической ностальгии. Исследуя бытие ностальгии в мире городов, находящихся в переходном состоянии, Светлана рассказывает чрезвычайно занимательные истории. Эти увлекательные «байки» служат остроумным инструментарием для препарирования урбанистической мифологии конца ХХ столетия.

Наконец, третий язык — литературно-критический — вступает в свои права в главах о Владимире Набокове и Иосифе Бродском, а также — об Илье Кабакове. Последнее особенно примечательно, так как в очередной раз доказывает, насколько литературоцентричным и повествовательным был московский концептуализм. При всем уважении к великому Кабакову я не раз отмечал для себя, что читать о его произведениях порой значительно интереснее, чем рассматривать их вживую.

Наиболее интересными лично для меня главами оказались глава про Берлин и, что, наверное, даже несколько удивило меня, — глава о Набокове. Переводя главу об Иосифе Бродском, я с интересом читал отдельные его стихотворения и фрагменты прозы, к которым не обращался уже много лет. Я едва ли отношусь к поклонникам творчества Бродского, но должен отметить, что остроумное повествование Светланы Бойм, пожалуй, заставило меня немного по-другому взглянуть на его поэтику.

Вероятно, интересным моментом для русского читателя может стать интеллектуальный и духовный пласт книги, связанный с именем Вальтера Беньямина. Этот талантливый автор, к сожалению, не слишком хорошо известен в России. Полагаю, что многим искушенным читателям захочется прочесть его «Московский дневник». Это чтение, пожалуй, сможет приоткрыть и лучше понять методы самой Светланы Бойм, несомненно, испытавшей значительное влияние Вальтера Беньямина и его урбанистической оптики.

Интересно отметить, что книга «Будущее ностальгии» по духу очень европейская. В ней почти ничего нет о Соединенных Штатах. Кроме разве что глав о динозаврах и эмигрантских сувенирах. В остальном книга, несомненно, ориентируется на Старый Свет и на ностальгические перипетии и чаяния Великой эпохи перемен, наступившей под занавес ХХ столетия. Занавес этот, как известно, был железным; и в конце ХХ века не опускался, а наоборот — стремительно поднялся или, быть может, просто испарился, дематериализовался — в мгновение ока, оставив призрачный и, по-видимому, бесконечный ностальгический шлейф.

«Будущее ностальгии» — книга, существующая на стыке философско-критического дискурса и искусства. У этой работы, несомненно, есть особая поэтика, и она, вне всякого сомнения, связана с ленинградским и петербургским прошлым ее автора. Читая и переводя эту книгу, я часто вспоминал поэтические полотна петербургского поэта Аркадия Трофимовича Драгомощенко. Светлана не ссылается на его тексты напрямую, но почему-то мне кажется, что он в этой книге есть, — а ностальгическая феноменология Светланы Бойм временами очаровательно созвучна его лучшим литературно-атмосферным композициям.

«Город сиял иглой, впившейся в окружность своей достаточности, существуя лишь как повод для прекрасного описания огня, пересекавшего воображение пылающими потоками листьев в настоящем времени. Шелковый путь связывает два зрачка. Меня не интересует — что звучит в следующих словах: сожаление, ностальгия или слабость воспоминания, не обязанного своим существованием никому. Узлы яви. Розовый ноздреватый камень облицовки набережной. Каждый в итоге избирает собственную, наиболее ему присущую систему поддержания. Когда воздух легок, искрясь, а вечер кажется неправдоподобным. Условие, переходящее в утверждение. <…> Тишина пориста, как угасающий камень стен, как дребезжанье папиросной бумаги на гребешке» (Драгомощенко А. Т. Устранение неизвестного. Фосфор).

СПб., 1 апреля 2018

Светлана Бойм

Будущее ностальгии

Моим родителям, Юрию и Музе Гольдберг

Благодарности

Ностальгия — это тоска не только по ушедшим временам и утраченному дому, но и по друзьям, которые когда-то были его обитателями и теперь оказались во всех уголках мира. Я хотела бы поблагодарить писателей и художников, чья дружба вдохновляла меня не меньше, чем их творчество: Майя Туровская, Дубравка Угрешич, Илья Кабаков, Виталий Комар и Александр Меламид. Я благодарна моим коллегам, ученым и друзьям, которые просматривали фрагменты рукописи, несмотря на всеобщий коллективный дефицит времени: Грета и Марк Слобин, Ларри Вульф, Уильям Тодд III, Дональд Фэнгер, Ричард Стейтс, Эвелин Эндер и Питер Елавич. Я начала продумывать концепцию труда о ностальгии в период работы по гранту Bunting с 1995 по 1996 год — дискуссии, проходившие тогда в Институте, оказались исключительно полезными. Первые главы будущей книги были представлены на Конференции по памяти в Центре литературных и культурологических исследований в Гарварде в 1995 году и на незабываемой встрече в Белладжио в апреле 1996 года. Я благодарна организаторам — Ричарду Сеннету и Кэтрин Стимпсон, а также участникам мероприятия за их комментарии и замечания. Два летних гранта IREX позволили мне завершить исследовательскую часть моего проекта. Наконец, стипендия Гуггенхайма и отпуск в Гарвардском университете в 1998 и 1999 годах позволили мне написать книгу. Мое участие в различных международных конференциях помогло вынести на обсуждение и оформить мои идеи: Конференция по советской культуре в Лас-Вегасе в 1997 году, Конференция по мифу и национальному сообществу, организованная Европейским университетом во Флоренции, а также дискуссии и лекции в Центрально-европейском университете в Будапеште летом 2000 года. Мое сотрудничество в совете ARCHIVE, организованном в целях изучения культуры бывших советских иммигрантов в Соединенных Штатах, и множество продолжительных бесед с Аллой Ефимовой и Мариной Темкиной вдохновили меня начать мой проект, основанный на серии интервью о домах иммигрантов. Лариса Фрумкина и покойный Феликс Розинер вдохновили меня на эту работу и с огромной щедростью поделились своими сувенирами и иммигрантскими историями.

Каждый город, который я посещала и описывала, становился моим временным домом, по крайней мере на протяжении соответствующей главы. Я благодарю Олега Хархордина, ученого-единомышленника и хорошего друга; Олесю Туркину и Виктора Мазина за творческое сопровождение в Петербурге; Виктора Воронкова и Елену Здравомыслову за включение меня в их проект «Свободный Петербург»; Николая Беляка за то, что поделился фантазиями и масками «Театра в архитектурных интерьерах»; Мариэтту Турьян и Александра Марголиса за то, что они — самые замечательные петербургские экскурсоводы. Моя лучшая школьная подруга, Наташа Кычанова—Стругач, помогла нам вернуться к не таким уж ностальгическим воспоминаниям о нашем детстве в Ленинграде. Составляя текст о Петербурге, я почерпнула массу полезной информации в работах Эвы Берар, Катерины Кларк и Блэра Рубла. В Москве я наслаждалась гостеприимством Маши Гессен, ее политической проницательностью и отличной кухней. Спасибо всем моим московским друзьям, которые примирили меня со своим городом и даже заставили меня скучать по нему: Маша Липман и Сергей Иванов, Даниил Дондурей, Зара Абдуллаева, Ирина Прохорова, Андрей Зорин, Иосиф Бакштейн, Анна Альчук и Александр Иванов. Григорий Ревзин предоставил необходимую архитектурную экспертизу. Маша Липман поделилась со мной мудростью, честностью и хорошим юмором; Екатерина Дёготь — радикальными взглядами на искусство и политику. Александр Эткинд был для меня великим интеллектуальным компаньоном и величайшим другом на всех континентах.

В Берлине я нашла идеальный дом в квартире моей ленинградской подруги Марианны Шмарген. Моим экскурсоводом по Берлину была подруга и исследователь Беата Биндер, которая показала мне самые интересные развалины и стройки. Спасибо также Дитеру Хоффманну-Акстельму, Соне Марголиной и Карлу Шлёгелю, Клаусу Сегберсу, Георгу Витте и Барбаре Науманн. В Праге я наслаждалась гостеприимством и проницательностью Мартины Пахмановой, а в Любляне — мудростью и прекрасной компанией Светланы и Божидара Слапсак.

Мои друзья и попутчики, которые поделились со мной своей тоской и антипатией по отношению к ностальгии: Нина Витошек, Драган Куджундич, Свен Шпикер, Юрий Слёзкин, Джулиана Бруно, Нина Гурьянова, Кристоф Нейдхарт, Елена Трубина, Дэвид Дамрош, Сьюзан Сулейман, Изобель Армстронг и Эва Хоффман, чьи книги вдохновили меня задолго до нашей встречи. Спасибо Владимиру Паперному за реальные и виртуальные путешествия и за фотографии, а также Борису Гройсу за еретические дискуссии об абсолютах.

Я чрезвычайно благодарна всем фотографам, которые поделились со мной своими снимками и их видением, особенно — Марку Штейнбоку, Владимиру Паперному и Мике Странден.

Не стоило бы писать книги, если бы не было учеников, которые стали моими первыми внимательными читателями и критиками. Юлия Бекман внесла бесценные предложения по редактуре и вместе с Джулией Вайнгурт давала тематические советы: в диапазоне от поэзии Мандельштама до фильмов про Годзиллу. Спасибо также всем моим читателям и научным ассистентам: Дэвиду Бранденбергеру, Кристине Ватулеску, Юстине Бейнек, Джулии Райскин, Эндрю Хершеру и Шарлотте Силаги, которые любезно позаботились обо всех нюансах и недочетах, всплывших в самый последний момент. Наш семинар для аспирантов «Lost and Found» помог нам всем раскрыть то, чего мы ранее не знали.

Я благодарна Элейн Марксон, которая поощряла и вдохновляла меня на всем протяжении работы, моему редактору в Basic Books — Джону Донатичу, который верил в проект не меньше меня самой, а также делился со мной своей собственной ностальгией. Я благодарна Фелисити Такер за ее любезную помощь в работе над объединением всех подготовленных материалов в цельную книгу — вместе с самым терпеливым и интеллектуальным литературным редактором Майклом Уайльдом.

Наконец, отдельное спасибо Дане Вилла, который преодолел все невзгоды и делился со мной абсолютно всем: от Сократа до Симпсонов, и многим больше. И моим родителям, которые никогда не преувеличивали значения ностальгии.

Введение.

Табу на ностальгию?

В одной российской газете я прочитала историю недавнего возвращения на родину. После открытия советских границ пара из Германии впервые отправилась в родной город своих родителей Кёнигсберг. Бывший некогда твердыней средневековых тевтонских рыцарей, Кёнигсберг в послевоенные годы был преобразован в Калининград, образцовую советскую строительную площадку. Единственный готический собор без купола, где дождь свободно моросил над надгробной плитой Иммануила Канта, оставался среди руин прусского прошлого города. Мужчина и женщина шли по Калининграду, почти ничего не узнавая, пока не добрались до реки Преголя, где запах одуванчиков и сена возвратил их к истории родителей. Пожилой мужчина опустился на колени на берегу реки, чтобы омыть лицо в родных водах. Скорчившись от боли, он отшатнулся от реки Преголи, кожа на его лице горела.

«Несчастная река, — саркастически комментирует российский журналист. — Представьте, сколько мусора и токсичных отходов было в нее сброшено…»[1]

Российский журналист не испытывает сочувствия к слезам немца. Хотя тоска — явление интернациональное, ностальгия может вызывать разногласия. Сам город Калининград-Кёнигсберг напоминает тематический парк потерянных иллюзий. О чем именно ностальгировали супруги — о старом городе или истории их детства? Как можно скучать по дому, которого никогда не было? Человек жаждал совершения ритуального жеста, известного ему по фильмам и сказкам, чтобы отметить возвращение на родину. Он мечтал восполнить свою тоску высшей принадлежностью. Одержимый ностальгией, он забыл свое подлинное прошлое. Иллюзия оставила ожоги на его лице.

Ностальгия (от νόστος — возвращение домой и άλγος — тоска) — это стремление к дому, которого больше нет или никогда не существовало. Ностальгия — это чувство утраты и смещения, но кроме того — это роман с собственной фантазией. Ностальгическая любовь может выжить только в отношениях на большом расстоянии. Кинематографическое изображение ностальгии — это двойная экспозиция или наложение двух изображений — дома и чужбины, прошлого и настоящего, грез и обыденной жизни. В тот самый момент, когда мы пытаемся насильно собрать все это в единое изображение, оно губит снимок или сжигает поверхность пленки.

Едва ли кому-то из нас придет в голову требовать от врачей выписать нам лекарство от ностальгии. Однако в XVII веке ностальгия считалась излечимой болезнью, похожей на простуду. Швейцарские врачи полагали, что опиум, пиявки и путешествие в Швейцарские Альпы помогут снять ностальгические симптомы. К XXI столетию исцелимый недуг превратился в неизлечимую форму бытия эпохи модерна. XX век начался с футуристической утопии и закончился ностальгией. Оптимистическая вера в будущее была отправлена на свалку, как устаревший космический корабль некогда в 1960‑е годы. Ностальгия сама по себе имеет утопическое измерение, только эта утопия направлена отнюдь не в будущее. Бывает даже так, что ностальгия не обращена и в прошлое, а скорее — направлена куда-то в сторону. Ностальгирующий испытывает чувство удушья, находясь в совершенно обычных условиях времени и пространства.

Современная русская пословица утверждает, что прошлое стало гораздо более непредсказуемым, чем будущее. Ностальгия зависит от этой таинственной непредсказуемости. На самом деле, ностальгирующим, разбросанным по всему свету, будет весьма непросто сказать, чего именно они жаждут — попасть в Сент-Элсвер[2] в иные времена, обрести лучшую жизнь. Заманчивый объект ностальгии, как известно, неуловим. Дух амбивалентности пронизывает популярную культуру XX века, где технологические достижения и спецэффекты часто используются для воссоздания видений прошлого, от терпящего бедствие Титаника до умирающих гладиаторов и вымерших динозавров. Случилось так, что прогресс вовсе не излечил нас от ностальгии, а, напротив, усугубил ее. Точно так же глобализация способствовала укреплению местных привязанностей. В контрапункте с нашим увлечением киберпространством и виртуальной глобальной деревней существует не менее глобальная эпидемия ностальгии, аффективное стремление к сообществу с коллективной памятью, стремление к преемственности в разделенном мире. Ностальгия неизбежно проявляется как защитный механизм во времена ускоренных ритмов жизни и исторических потрясений.

Но чем больше усиливается ностальгия, тем более горячо она отрицается. Ностальгия — не слишком приятное словечко, в лучшем случае — легкое оскорбление. «Ностальгия также соотносится с памятью, как китч с искусством», — пишет Чарльз Майер[3]. Слово «ностальгия» часто используется пренебрежительно. «Ностальгия <…> по сути, история, очищенная от вины. "Наследие" — это нечто, что наполняет нас гордостью, а не стыдом», — пишет Майкл Каммен[4]. «Ностальгия», в этом смысле, — отречение от личной ответственности, безвинное возвращение на родину, этическое и эстетическое поражение.

Я тоже долгое время находилась под влиянием отрицательных предрассудков по поводу ностальгии. Помню, когда я только эмигрировала из Советского Союза в США в 1981 году, незнакомые люди часто спрашивали: «Вы скучаете по СССР?» Я совершенно не понимала, что им на это ответить. «Нет, но это не то, что вы думаете» — могла ответить я; или «Да, но это не то, что вы думаете». На советской границе мне сообщили, что я никогда не смогу вернуться. Так что ностальгия казалась пустой тратой времени и невероятной роскошью. Я только что научилась отвечать на вопрос — «Как поживаете?» — с деловитым «всё в порядке» вместо русских обобщенных разговоров о невыносимых оттенках серого в нашей жизни. В тот период существование в качестве «приезжего-иностранца» казалось единственной подходящей формой идентичности, которую я медленно начала принимать.

Позже, когда я брала интервью у иммигрантов, особенно у тех, кто уехал из-за сложных личных и политических обстоятельств, я в какой-то момент поняла, что ностальгия была табуирована: это чем-то напоминало трудное положение жены Лота: страх, что взгляд, брошенный назад, может парализовать тебя навсегда, превратив в столп соли, жалкий памятник твоему собственному горю и тщетности отъезда. Иммигранты первой волны, как известно, часто не отличаются сентиментальностью: они оставляют поиск корней своим детям и внукам, освобожденным от визовых проблем. Так или иначе, чем глубже утрата, тем труднее предаваться видимому трауру. Давать название этой внутренней тоске, как казалось тогда, было профанацией, которая низводила утрату практически до уровня писка.

Ностальгия настигла меня неожиданно. Через десять лет после отъезда я вернулась в родной город[5]. Призраки знакомых лиц и фасадов, запах котлет, жарящихся на захламленной кухне, запах мочи и болота в декадентских проходных подворотнях, серый дождь над Невой, осколки узнавания — все это тронуло меня и привело в оцепенение. Что было самым поразительным — так это иное ощущение времени. Казалось, это путешествие в другую временную зону, где все опаздывали, но почему-то у всех всегда было время. (Хорошо ли, плохо ли, но это чувство роскоши по отношению ко времени быстро исчезло в период перестройки.) Избыток времени для разговоров и размышлений был извращенным результатом социалистической экономики: время не являлось ценным товаром; нехватка частного пространства позволяла людям делать частным использование своего времени. Ретроспективно и, скорее всего, ностальгически я думала, что именно медленный ритм течения рефлексирующего времени сделал возможной мечту о свободе.

Я осознала, что ностальгия выходит за рамки индивидуальной психологии. На первый взгляд, ностальгия — это тоска по определенному месту, но на самом деле это тоска по другим временам — по времени нашего детства, по медленным ритмам наших мечтаний. В более широком смысле ностальгия — это восстание против модернистского понимания времени, времени истории и прогресса. Ностальгическое желание уничтожить историю и превратить ее в частную или коллективную мифологию, заново вернуться в другое время, будто вновь вернуться в какое-то место, отказ сдаться в плен необратимости времени, которая неизменно привносит страдание в человеческое бытие.

Ностальгия парадоксальна в том смысле, что тоска может сделать нас более чуткими по отношению к другим людям, но в тот момент, когда мы пытаемся восполнить тоску обладанием, осознанием утраты, сопровождающимся новым открытием своей идентичности, мы часто встаем на разные пути, и это становится концом нашего взаимопонимания. Άλγος — тоска — это то, что мы разделяем друг с другом, но νόστος — возвращение домой — это то, что разделяет нас. Это обещание восстановить идеальный дом, лежащее в основе многих влиятельных идеологических течений сегодняшнего дня, заставляет нас отказаться от критического мышления в пользу эмоциональных привязок. Опасность ностальгии состоит в том, что она, как правило, путает реальный дом и воображаемый. В экстремально выраженных формах она может создавать фантомную родину, ради которой человек готов даже умирать и убивать. Неотрефлексированная ностальгия рождает чудовищ[6]. Однако именно это чувство — а именно скорбь от утраты своего места и невозможности повернуть время вспять — находится в самой сердцевине порядка вещей в эпоху модерна.

Та ностальгия, которая больше всего интересует меня, — это не просто индивидуальная болезнь, а симптом нашего столетия, историческое переживание. Она не обязательно противоречит модерну и индивидуальной ответственности. Она, скорее всего, — ровесник самого модерна. Ностальгия и прогресс подобны доктору Джекилу и мистеру Хайду: это alter egos. Ностальгия — это не просто выражение тоски о месте, а результат нового понимания времени и пространства, которые сделали возможным разделение на «местное» и «всеобщее».

Вспышки ностальгии часто происходят вслед за революциями; Французская революция 1789 года, русская революция и недавние «бархатные» революции в Восточной Европе сопровождались политическими и культурными проявлениями тоски. Во Франции не только Ancien Régime[7] породил революцию, но в некотором отношении сама революция породила Ancien Régime, придав ему своеобразную форму, чувство завершенности и позолоченную ауру. Точно так же революционная эпоха перестройки и распад Советского Союза сформировали образ последних советских десятилетий как эпохи застоя или, напротив, — как советского золотого века стабильности, силы и «нормальности» — мнение, весьма распространенное в России сегодня. Но ностальгия, исследуемая здесь, — не всегда тоска по прошлым режимам или исчезнувшей империи, но и по нереализованным мечтаниям о прошлом и утраченным образам будущего, которые в итоге стали устаревшими. История ностальгии может позволить нам оглянуться на историю эпохи модерна, не только в поисках новизны и технического прогресса, но и чтобы взглянуть на нереализованные возможности, непредсказуемые повороты и перекрестки.

Ностальгия — это далеко не всегда история о прошлом; она может быть ретроспективной, а также перспективной. Фантазии прошлого, обусловленные потребностями настоящего, оказывают непосредственное влияние на реалии будущего. Предвосхищение будущего заставляет нас принять груз ответственности за наши ностальгические сказки. Будущее ностальгической тоски и прогрессивного мышления является центральным моментом настоящего исследования. В отличие от меланхолии, которая ограничивается сферами индивидуального сознания, ностальгия касается взаимоотношений между частной биографией и биографией сообществ или наций, между личной и коллективной памятью.

На самом деле, существует традиция критической рефлексии по отношению к положению вещей в обществе модерна, включающая ностальгию, которую я буду именовать офф-модернистской. Наречие «офф» меняет наше восприятие направления; приставка «офф-» заставляет нас исследовать внешние отсылки и боковые тропинки, а не прямой путь прогресса; это позволяет нам немного отойти в сторону от детерминистского нарратива истории XX столетия. Офф-модернизм предлагает критику как модернистского увлечения новизной, так и не менее модернистского переосмысления традиции[8]. В офф-модернистской традиции рефлексия и тоска, отчуждение и любовь идут рука об руку. Более того, для некоторых офф-модернистов XX века, пришедших из эксцентричных традиций (имеются в виду те, кого часто считают маргинальными или провинциальными по отношению к культурному мейнстриму, — от Восточной Европы до Латинской Америки), а также для многих перемещенных лиц по всему миру творческое переосмысление ностальгии было не просто художественным приемом, а стратегией выживания, способом осознания невозможности возвращения на родину.

Наиболее распространенными валютами глобализма, экспортируемыми по всему миру, являются деньги и популярная культура. Ностальгия также является одной из черт глобальной культуры, но требует иной валюты. В конце концов, ключевые слова, определяющие глобализм — прогресс, модернити и виртуальную реальность, были изобретены поэтами и философами: прогресс был придуман Иммануилом Кантом; существительное «модернити» — креатура Шарля Бодлера; виртуальная реальность впервые была представлена Анри Бергсоном, а вовсе не Биллом Гейтсом. Только в определении Бергсона виртуальная реальность относилась к плоскостям сознания, к потенциальным измерениям времени и творчества, которые отчетливо и безоговорочно являются человеческими. Что касается ностальгии, то врачи XVIII века, так и не сумевшие обнаружить locus этого заболевания в организме, рекомендовали обратиться за помощью к поэтам и философам. Не являясь ни поэтом, ни философом, я все же решила написать историю ностальгии, в диапазоне от критических рефлексий до рассказывания историй, в надежде понять ритм тоски, ее соблазны и увлечения. Ностальгия говорит загадками и головоломками, поэтому нужно смотреть им в глаза, чтобы не стать ее следующей жертвой или новым мучителем.

Изучение ностальгии не относится к какой-либо конкретной дисциплине: она затрагивает сферу деятельности психологов, социологов, теоретиков литературы и философов, даже компьютерных ученых, которые думали, что они сбежали от всего подобного, — пока не нашли убежища на своих домашних страничках и в киберпасторальной лексике глобальной деревни. Явный переизбыток ностальгических артефактов, продаваемых индустрией развлечений, большинство из которых — сладкие реди-мейды, отражает страх перед неуправляемой тоской и временем, не превращенным в товар. Перенасыщенность в данном случае подчеркивает фундаментальную ненасытность ностальгии. В условиях пониженной роли искусства в западных обществах область самоотчужденного исследования тоски — без быстрого исцеления и глянцевых паллиативов — значительно сократилась.

Ностальгия дразнит нас своей фундаментальной амбивалентностью; речь идет о повторении неповторимого, материализации нематериального. Сьюзан Стюарт[9] пишет, что «ностальгия — это повторение, которое оплакивает неискренность всех повторений и отрицает способность повторения определять личность»[10]. Ностальгия проецирует пространство на время и время на пространство и мешает отличать субъект от объекта; она как двуликий Янус или как обоюдоострый меч. Чтобы раскопать фрагменты ностальгии, нам нужна двойная археология памяти и места, а также двойственная история иллюзий и фактических практик.

Часть I «Ипохондрия сердца» прослеживает историю ностальгии как болезни — ее превращение из исцелимого недуга в неизлечимую форму бытия, от maladie du pays[11] до mal du siècle[12]. Мы проследим историю развития ностальгии от пасторальной сцены романтизирующего национализма до городских руин эпохи модерна, от поэтических ландшафтов сознания до киберпространства и космического пространства.

Вместо магического исцеления от ностальгии предлагается типология, которая может осветить некоторые из ностальгических механизмов соблазнения и манипуляции. Здесь выделяются два вида ностальгии: Реставрирующая и Рефлексирующая. Реставрирующая ностальгия подчеркивает νόστος и пытается провести трансисторическую реконструкцию потерянного дома. Рефлексирующая ностальгия коренится в άλγος, тоске как таковой, и откладывает возвращение на родину — тоскливо, иронично и отчаянно. Реставрирующая ностальгия не считает себя ностальгией, а скорее истиной и традицией. Рефлексирующая ностальгия охватывает амбивалентность человеческой тоски и принадлежности и не уклоняется от противоречий модерна. Реставрирующая ностальгия защищает абсолютную истину, а Рефлексирующая ностальгия подвергает ее сомнению.

Реставрирующая ностальгия лежит в основе недавних всплесков национального и религиозного возрождения; ей знакомы два основных сюжета — возвращение к истокам и теория заговора. Рефлексирующая ностальгия не следует одному сюжету, но исследует способность жить одновременно во множестве различных мест и в разных часовых поясах; она любит детали, а не символы. В лучшем случае Рефлексирующая ностальгия может представлять собой этический и творческий вызов, а не просто повод для полуночных вспышек меланхолии. Эта типология ностальгии позволяет нам выявить различия между национальной памятью, основанной на каком-то одном сюжете национальной идентичности, и социальной памятью, которая состоит из коллективных шаблонов, которые маркируют, но не определяют индивидуальную память.

Часть II посвящена городам и посткоммунистическим воспоминаниям. Физические пространства городских руин и строительных площадок, фрагментов и бриколажей[13], воссоздание исторического наследия и разрушение бетонных зданий в интернациональном стиле олицетворяют ностальгические и антиностальгические точки зрения. Недавнее переосмысление городской идентичности предлагает альтернативу противостоянию двух культур — локальной и глобализированной; и предлагает новый вид регионализма — локальный интернационализм. Мы отправимся в три столицы Европы нынешнего, прошлого и будущего — Москва, Санкт-Петербург и Берлин, — там мы изучим двойную археологию реального городского пространства и урбанистических мифов через архитектуру, литературу и новые городские обычаи, от петербургского карнавала городских памятников до абсолютно не исторического Берлинского Love Parade. Рассматриваемые территории включают продуманные и спонтанные мемориалы, от грандиозного собора в Москве, выстроенного с нуля[14], до заброшенного модернистского Дворца Республики в Берлине; от крупнейшего памятника Сталину в Праге, вытесненного дискотекой и современной скульптурой метронома, до парков отреставрированных тоталитарных памятников в Москве; ленинградского неофициального кафе «Сайгон», недавно выявленного контркультурного аналога нового кафе «Ностальгия» в Любляне, украшенного югославским брик-а-браком и некрологом Тито. В самом конце книги мы рассмотрим маргинальные мечты о «Europa», эксцентричные образы экспериментального гражданского общества и эстетическую, а не рыночную версию либерализма. В отличие от западных прагматичных транзакционных отношений, идеи «Europе», «восточное» отношение было более романтичным: отношения с Европой мыслились как любовная интрига со всеми ее возможными вариациями — от безответной любви до аутоэротизма. Не денежная единица евро, а эрос доминировал над метафорами обмена Восток — Запад. К 2000 году этот романтический взгляд на «Запад», сформированный мечтой об экспериментальной демократии и, в гораздо меньшей степени, — ожиданиями рыночного капитализма, в значительной степени устарел и был вытеснен более трезвым самоаналитическим отношением.

Часть III исследует воображаемые родины изгнанников, которые так никогда и не вернулись домой. Одновременно тоскующие по дому и испытывающие тоску от дома, они развили своеобразную диаспорическую близость, эстетику выживания, отчуждения и тоски. Мы рассмотрим воображаемые родины русско-американских творцов: Владимира Набокова, Иосифа Бродского и Ильи Кабакова[15] — и заглянем в дома русских иммигрантов в Нью-Йорке, которые лелеют свои диаспорические сувениры, но вовсе не думают о возвращении обратно в Россию на постоянное место жительства. Эти иммигранты помнят свои бывшие дома, загроможденные устаревшими предметами и нехорошими воспоминаниями, и жаждут общества близких друзей и иного темпа жизни, который в первую очередь позволял им некогда мечтать о своем будущем бегстве.

Изучение ностальгии неизбежно замедляет нас. В конце концов, в самой идее тоски есть нечто приятное, как бы вышедшее из моды. Мы стремимся продлить наше время, сделать его свободным, витать в облаках, вопреки всем разногласиям, сопротивляясь внешнему давлению и мерцающим экранам компьютеров. В сумерках за моим немытым окном кружится огненный осенний лист. Белка замирает в своем сальто-мортале на телефонном столбе, думая, что я не вижу ее, когда она не движется. Облако медленно ползет над моим компьютером, отказываясь принять ту форму, которую я хотела бы ему придать. Ностальгическое время — это то самое время-вне-времени, витание в облаках и тоска, — это то, что ставит под угрозу расписание и деловую этику, даже когда вы работаете над темой ностальгии.

ЧАСТЬ I

Ипохондрия сердца: ностальгия, история и память

Руина памятника и тень автора. Фотография: Светлана Бойм

Глава 1

От излечившихся солдат до неизлечимых романтиков: ностальгия и прогресс

Слово ностальгия происходит от двух греческих корней, хотя появилось оно не в античной Греции. Ностальгия — слово псевдогреческое или, если можно так сказать, ностальгически греческое. Это слово было придумано целеустремленным швейцарским врачом Иоганном Хофером[16] во время написания диссертации по медицине в 1688 году. Он был уверен, что можно «по силе звучания ностальгии определить печальное настроение, происходящее от желания вернуться в родные края»[17] (Хофер также предположил, что носомания и филопатридомания соответствуют тем же описанным симптомам; к счастью, последнее не вошло в общеязыковое употребление.) Вопреки нашему интуитивному ощущению, ностальгия пришла из медицины, а не из поэзии или политики. Среди первых жертв впервые диагностированного заболевания были различные перемещенцы XVII столетия, свободолюбивые студенты из Республики Берн, обучавшиеся в Базеле, прислуга и лакеи, работавшие во Франции и Германии, и швейцарские солдаты, сражавшиеся за границей.

О ностальгии говорили, что она вызывает «ошибочные представления», которые заставляют страдающих утрачивать связь с реальностью. Неудовлетворенная тяга к родной земле становилась их навязчивой одержимостью. Пациент приобретал «безжизненный и изможденный внешний вид» и «безразличие ко всему», путая прошлое и будущее, реальные и воображаемые события. Одним из ранних симптомов ностальгии была способность слышать голоса или видеть призраков. Доктор Альбрехт фон Галлер[18] писал: «Один из самых ранних симптомов — это слуховое ощущение — звучание голоса человека, которого вы любите, в голосе другого человека, с которым вы ведете беседу, или — когда вы снова видите вашу семью во сне»[19]. Совершенно не удивительно, что хоферовское удачное крещение новой болезни не только помогло современникам в определении существующего порядка вещей, но и значительно расширило ареал эпидемии, превратив это заболевание в явление, широко распространенное в Европе. Эпидемия ностальгии сопровождалась еще более опасной эпидемией «ложной ностальгии», преимущественно среди солдат, изнуренных службой за границей, выявляя заразительную природу ошибочных представлений.

Ностальгия, болезнь страждущего воображения, делала тело недееспособным. Хофер полагал что течение болезни было непредсказуемым: недуг распространялся «по необычным маршрутам через нетронутые направления каналов мозга к телу», вызывая «в сознании необычную вездесущую мысль о припоминаемой родной земле»[20]. Тоска по дому истощала «жизненные силы», вызывая тошноту, потерю аппетита, патологические изменения в легких, воспаление головного мозга, остановку сердца, высокую температуру, а также маразм и суицидальные наклонности[21].

Ностальгия управляется «ассоциативной магией», посредством которой все аспекты повседневной жизни относятся к одной и той же одержимости. В этом отношении ностальгия была похожа на паранойю, только вместо мании преследования ностальгик был одержим манией желания. С другой стороны, ностальгик имел восхитительную способность вспоминать ощущения, вкусы, звуки, запахи, незначительные детали и подробности утраченного рая, которые те, кто остался дома, никогда не замечали. Гастрономическая и аудиальная ностальгия считалась наиболее значимой. Швейцарские ученые обнаружили, что мамины домашние супы, жирное деревенское молоко и народные мелодии альпийских долин были напрямую ответственны за возникновение ностальгических позывов у швейцарских солдат. Предположительно, звучание «определенного провинциального напева», сопровождавшего движение пастухов овец во время перемещения стад на пастбища, мгновенно вызывало эпидемию ностальгии среди швейцарских солдат, служивших во Франции. По аналогии шотландцы, особенно обитатели высокогорья, были известны тем, что поддавались обезоруживающей ностальгии, когда слышали звуки волынки, — до такой степени, что, фактически, их военачальникам пришлось запрещать им исполнение, пение или даже насвистывание национальных мотивов, намекающих на нечто запретное. Жан-Жак Руссо говорил об эффекте колокольчиков на шеях коров, деревенских звуков, которые вызывают в швейцарцах чувство наслаждения жизнью и юностью и горькую тоску об их утрате. Музыка в этом контексте «не действует собственно как музыка, но как памятный знак»[22]. Музыка дома, будь то деревенский напев или популярная песня, — это постоянный аккомпанемент ностальгии — ее невыразимый шарм, который заставляет ностальгирующих пустить слезу, и связывает им язык, и нередко затуманивает критическую рефлексию разума.

В старые добрые времена ностальгия была излечимым недугом, несомненно опасным, но не всегда смертельным. Пиявки, горячие растворы, приводящие в транс, опиум и возвращение в Альпы обычно снимали симптомы. Настоятельно рекомендовалось также промывание желудка, но ничто не могло сравниться с возвращением на родину, что, как считалось, было наилучшим лекарством от ностальгии. Назначая лечение от болезни, Хофер, судя по всему, гордился некоторыми из своих пациентов; для него ностальгия была демонстрацией патриотизма его соотечественников, которые любили чарующие прелести родной земли до такой степени, что заболевали.

Ностальгия имела ряд общих симптомов с меланхолией и ипохондрией. Меланхолия, в соответствии с классификацией Галена[23], была болезнью черной желчи, которая поражала кровь и вызывала такие физические и эмоциональные симптомы, как «головокружение, болезненное обострение остроумия, головную боль… тяжелую бессонницу, катар кишечника… болезненные сны, тяжесть в сердце. постоянный страх, печаль, недовольство, излишнюю озабоченность и беспокойство». Для Роберта Бёртона меланхолия, далекая от простого физического или психологического недуга, имела философское измерение. Меланхолик видел мир как театр, управляемый капризной судьбой и демонической игрой[24]. Часто ошибочно принимаемый за банального мизантропа, меланхолик был, по сути дела, утопическим мечтателем, который возлагал слишком большие надежды на человечество. В этом отношении меланхолия была аффектом и недугом интеллектуалов, гамлетовскими терзаниями, побочным эффектом критического свойства; в меланхолии мышление и чувства, дух и материя, душа и тело находились в постоянном конфликте. В отличие от меланхолии, которая считалась недугом монахов и философов, ностальгия была более «демократической» болезнью, угрожавшей солдатам и матросам, которых отправляли вдаль от дома, а также многим сельским жителям, которые начали переезжать в города. Ностальгия была не просто расстройством личности, но общественной угрозой, которая выявляла противоречия эпохи модерна и приобретала существенную политическую значимость.

Вспышка ностальгии, с одной стороны, усиливала зарождавшуюся идеологию патриотизма и национального духа, с другой — угрожала ей. Поначалу было неясно, что делать с тоскующими солдатами, которые так любили свою родину, что наотрез не хотели ее покидать или, если уж на то пошло, умирать за нее. Когда эпидемия ностальгии распространилась за пределы швейцарского гарнизона, стали предприниматься попытки применения более радикальной терапии. Французский доктор Журден Ле Коэнте в своей книге, написанной во время Французской революции 1789 года, высказал предположение, что ностальгию необходимо лечить, вызывая боль и ужас. В качестве научных доказательств он представил отчет о радикальном лечении ностальгии, успешно проведенном русскими военными. В 1733 году русская армия была поражена ностальгией, как только вторглась в Германию, — ситуация стала настолько ужасающей, что один из генералов был вынужден приступить к радикальному обращению с ностальгическим вирусом. Он пригрозил, что «первый, кто заболеет, будет похоронен заживо». Это была своего рода буквализация метафоры, поскольку жизнь в чужой стране казалась подобной смерти. Эта экзекуция, как сообщается, исполнялась всего два или три раза, что благополучно избавило российскую армию от жалоб на ностальгию[25]. (Не удивительно, что тоска в итоге стала неотъемлемой частью российской национальной идентичности.) Русская земля оказалась плодородной почвой как для местной, так и для иностранной ностальгии. Вскрытие тел французских солдат, погибших в былинных русских снегах во время позорного отступления наполеоновской армии из Москвы, показало, что у многих из них было воспаление мозга, характерное для ностальгии.

В то время как европейцы (за исключением англичан) сообщали о частых эпидемиях ностальгии, начиная с XVII века, американские врачи с гордостью заявляли, что молодая нация оставалась здоровой и не поддавалась ностальгическому пороку вплоть до Гражданской войны в Америке[26]. Если швейцарский доктор Хофер считал, что тоска по родине выражает любовь к свободе и родной стране, два века спустя американский военный врач Теодор Калхун определил ностальгию как позорную болезнь, которая выражала отсутствие мужественности и непрогрессивное отношения к жизни. Он предположил, что это болезнь разума и слабой воли (концепция «пораженного воображения», несомненно, показалась бы ему глубоко чуждой). В Америке XIX столетия считалось, что основными причинами тоски по родине являются безделье и медленное неэффективное использование времени, способствующее мечтаниям, эротомании и онанизму. «Любое влияние, которое будет усиливать в сознании пациента мужественное начало, будет обладать лечебной силой. В школах-интернатах, как, возможно, многие из нас помнят, осмеяние служило главной опорой… [Ностальгирующего] пациента часто могут поднимать на смех его товарищи или урезонивать его, обращаясь к его мужественности; но из всех могущественных агентов влияния, активная военная кампания с сопутствующими ей марш-бросками и, самое главное, ее сражениями — лучшее лекарственное средство»[27]. Доктор Калхун предложил в качестве лечения публичные насмешки и издевательства со стороны других солдат, увеличение количества мужественных маршей и битв и улучшение личной гигиены, которая сделала бы условия жизни солдат более современными (он также был сторонником увольнительных, которые позволяли бы солдатам вернуться домой на короткий период времени).

Для Калхуна ностальгия отнюдь не была полностью обусловлена физическим здоровьем индивидуумов, но также — силой характера и социальным фоном. Среди американцев наиболее восприимчивыми к ностальгии оказались солдаты из сельских районов, особенно фермеры, в то время как торговцы, механики, лодочники и железнодорожники-проводники из того же района или города были более склонны противостоять болезни. «Солдат из города не заботится о том, где он есть или где он ест, а его сельский кузен тоскует по старой усадьбе и отцовскому столу, ломящемуся от еды», — писал Калхун[28]. В таких случаях надеяться оставалось лишь на то, что влияние прогресса сможет как-то облегчить ностальгию, а эффективное использование времени устранит праздность, меланхолию, промедление и любовную тоску.

Как социальная эпидемия ностальгия была основана на чувстве утраты и не ограничивалась личной историей. Подобное ощущение потери не обязательно означает, что утраченное достоверно сохраняется в памяти и что по-прежнему известно, где его искать. Ностальгия становилась все менее излечимой. К концу XVIII века врачи обнаружили, что возвращение домой не всегда снимает симптомы. Объект тоски изредка мигрировал в отдаленные земли за пределами родины. Подобно тому как генетики сегодня надеются выявить гены не только для медицинских целей, но и для влияния на социальное поведение и даже на сексуальную ориентацию, врачи XVIII и XIX столетий искали единственную причину ошибочных представлений — один так называемый корень зла. Однако врачи не смогли локализовать центр ностальгии в сознании или теле пациента. Один врач утверждал, что ностальгия была «ипохондрией сердца», которая коренится в ее симптомах. Насколько мне известно, медицинский диагноз ностальгии в XX веке сохранился только в одной стране — Израиле. (Не понятно, отражает ли это постоянное стремление к обетованной земле или к оставленным диаспорическим отечествам.) Повсюду в мире ностальгия превратилась из излечимой болезни в неизлечимую. Как же получилось, что провинциальное заболевание, заболевание, maladie du pays, стало болезнью века модернизма, mal du siècle.

На мой взгляд, распространение ностальгии было связано не только с дислокацией в пространстве, но и с меняющейся концепцией времени. Ностальгия была историческим переживанием, и нам следует распутывать именно ее исторический, а не психологический генезис. До XVII столетия тоска часто встречается не только в европейской традиции, но и в китайской и арабской поэзии, где она является общим местом в поэтике. Однако именно ранняя модернистская концепция, воплощенная в конкретном слове, в определенный исторический момент вышла на первый план. «Эмоция — это не слово, но ее можно передавать только через слова», — пишет Жан Старобинский[29], используя метафору пересечения границы и иммиграции, чтобы описать дискурс ностальгии[30]. Ностальгия была диагностирована в то время, когда искусство и наука еще не полностью оторвались от своей пуповины, а сознание и тело — внутреннее и внешнее здоровье — еще исцеляли совместно. Этот диагноз ставился поэтизирующей наукой, и мы сегодня не должны снисходительно посмеиваться над прилежанием швейцарских врачей. Наши потомки, быть может, станут поэтизировать депрессию и рассматривать ее как метафору глобальных атмосферных явлений, невосприимчивых к лечению прозаком.

Не только своеобразная медикализация отличает современную ностальгию от древнего мифа о возвращении домой. Греческое νόστος, а именно — возвращение домой; и песня о возвращении домой, — были частью мифического ритуала. Как показал Грегори Надь[31], слово νόστος связано с индоевропейским корнем nes, означающим возвращение к свету и жизни.

На самом деле, в «Одиссее», к примеру, есть два аспекта понятия νόστος; один — это, само собой, возвращение героя из Трои, а другой, столь же важный, — это его возвращение от Аида. Более того, тема спуска Одиссея, а затем — νόστος (возвращение) от Аида совпадают с солнечными циклами — заходом и восходом светила. Это движение от тьмы к свету, от бессознательного к сознанию. На самом деле, герой спит именно тогда, когда плывет во тьме к своей родине, а восход солнца происходит тогда, когда его судно достигает берегов Итаки[32].

Работа, символизирующая любовь и выносливость Пенелопы, — ткань, которую она ткет днем и распускает ночью, — представляет собой мифологический образ времени — повседневной утраты и обновления. «Одиссея» — это не история индивидуальной сентиментальной тоски и последующего возвращения домой к семейным ценностям; а скорее — сказание о человеческой судьбе.

В конце концов, возвращение домой для Одиссея связано с непризнанием. Итака погрузилась в туман, и королевский странник скрылся. Герой не признает ни свою родину, ни свою божественную защитницу. Даже его верная и многострадальная жена не видит в нем того, кем он на самом деле является. Только его нянька замечает шрам на ноге героя — ориентир, знак физической идентичности. Одиссей должен подтвердить свою личность действием. Он стреляет из лука, принадлежащего ему, и в этот момент вызывает воспоминания, а затем — его узнают. Такие ритуальные действия помогают стирать морщины с лиц и убирать отпечатки возраста. Одиссей — это репрезентативное возвращение на родину, ритуальное событие, которое не начинается и не заканчивается с ним.

Соблазн невозвращения — очарование Цирцеи и сирен — играет более важную роль в некоторых древних версиях цикла «Одиссеи», где история возвращения на родину еще не до конца кристаллизовалась. Архаические истории, существующие в широком контексте этого мифа, но не зафиксированные в гомеровском переводе истории, предполагают, что пророчество исполнится и Одиссей падет от руки своего собственного сына — но не Телемаха, а сына, которого он произвел на свет с Цирцеей — который позже должен будет жениться на супруге Одиссея, Пенелопе. Таким образом, в гипотетическом мире мифологического повествования может существовать кровосмесительная связь между верной женой и волшебницей, которая откладывает возвращение героя на родину. В конце концов, остров Цирцеи — это тотальная утопия регрессивных утех и божественного бестиария. Нужно оставить его, чтобы снова стать человеком. Коварные колыбельные Цирцеи эхом отражаются в мелодиях дома. Поэтому, когда мы исследуем варианты сказания о возвращении Одиссея, мы рискуем превратить историю приключений со счастливым концом в греческую трагедию. Следовательно, даже образцовая классическая для западной культуры история возвращения на родину далека от простого цикла; она пронизана противоречиями и зигзагами, ложными возвращениями домой, неузнаванием.

Ностальгия эпохи модерна — это оплакивание невозможности мифического возвращения, утраты зачарованного мира с четкими границами и ценностями; быть может, это светское выражение духовной тоски, ностальгии по абсолютному, дому, который является как физическим, так и духовным, — райским единством времени и пространства перед вратами истории. Ностальгирующий человек ищет духовного адресата. Сталкиваясь с молчанием, он пытается отыскать знаки памяти, делая отчаянные ошибки в попытке их прочесть.

Диагноз болезни ностальгии в конце XVII века был впервые поставлен примерно в тот исторический момент, когда концепция понимания времени и истории претерпевала радикальные изменения. Религиозные войны в Европе подошли к концу, но многократно предсказанные конец света и Судный день так и не наступили. «Только когда христианская эсхатология отринула постоянные ожидания имманентного наступления конца света, стало ясно, что может быть найдено такое понимание времени, которое будет открыто всему новому без ограничений»[33]. Обычно принято воспринимать «линейное» иудео-христианское время в качестве противоположности «циклическому» языческому времени вечного возвращения и обсуждать их с помощью пространственных метафор[34]. То, что скрывает эта бинарная оппозиция, — это временное и историческое изменение восприятия времени, которое освобождалось от космологического видения с тех пор, как эпоха Возрождения становилась все более и более секуляризованной.

До изобретения механических часов в XIII веке вопрос «который час?» был не таким уж важным. Конечно, тогда было много бед, но нехватка времени вовсе не была одной из них; поэтому люди могли существовать «в условиях легкого отношения ко времени. Ни время, ни перемены не казались критически важными, и поэтому не было большого беспокойства по поводу контроля над будущим»[35]. В культуре позднего Возрождения Время олицетворялось в образах Божественного Провидения и прихотливой Судьбы, вне зависимости от человеческого понимания или слепоты. Разделение времени на прошлое, настоящее и будущее не было столь актуальным. История воспринималась как «учитель жизни» (как в знаменитом изречении Цицерона: «historia magistra vitae est»[36] и совокупность образцов и ролевых моделей для будущего. Альтернативный вариант — в формулировке Лейбница: «настоящее всегда скрывает в своих недрах будущее, и всякое данное состояние объяснимо естественным образом только из непосредственно предшествовавшего ему»[37].

Французская революция ознаменовала еще один серьезный сдвиг в европейском менталитете. Цареубийство случалось и ранее, но не преобразование всего общественного порядка. Биография Наполеона стала образцовой для целого поколения новых индивидуалистов, маленьких наполеонов, мечтавших изобретать и революционировать свою жизнь. Слово «революция», изначально пришедшее из природного движения звезд и, таким образом, внедренное в живой ритм истории как метафора цикличности, впоследствии приобрело необратимый вектор: оно, казалось, высвобождало ожидания будущего[38]. Идея прогресса через революцию или, иначе говоря, промышленное развитие стала центральным элементом культуры XIX века. С XVII по XIX век представления о времени как таковом изменились; оно перестало ассоциироваться с аллегориями человеческих типажей — старик, слепой юноша, держащий песочные часы, женщина с обнаженной грудью, представляющая Судьбу, — к безличному языку чисел: железнодорожные расписания, отчеты о деятельности индустриальных предприятий. Время больше не было похоже на песок в часах; время стало деньгами[39]. Вместе с тем эпоха модерна также допускала множество вариантов понимания времени и сделала опыт осознания времени более индивидуальным и творческим.

Кант считал, что пространство является формой нашего внешнего опыта, а время — формой внутреннего опыта[40]. Чтобы понять человеческий антропологический аспект нового понимания времени и способы интернализации прошлого и будущего, Райнхарт Козеллек[41] предложил две категории: пространство опыта и горизонт ожидания; оба понятия являются личными и межличностными. Пространство опыта позволяет учесть ассимиляцию прошлого в настоящем. «Опыт — это присутствие в настоящем прошлого, события которого были впитаны и могут быть запомнены». Горизонт ожидания открывает способ мышления о будущем. Ожидание — «это будущее, сделанное настоящим; оно направлено на "еще-не", на "не-пережитое", на то, что еще только должно быть раскрыто»[42]. В начале эпохи модерна новые возможности индивидуального самосовершенствования и стремление к личной свободе открывали пространство для творческих экспериментов со временем, которое не всегда оказывалось линейным и однонаправленным. Идея прогресса в тот момент, когда она перешла из сферы искусства и науки в идеологию индустриального капитализма, стала новой теологией «объективного» времени. Прогресс — «это первая подлинно историческая концепция, которая редуцировала временную разницу между опытом и ожиданием до единой концепции»[43]. Что реально имело значение в концепции прогресса, так это — улучшение в будущем времени, а не в размышлениях о прошлом. Незамедлительно многие писатели и мыслители того времени задались вопросом, может ли прогресс быть единовременным во всех сферах человеческого опыта. Фридрих Шлегель писал: «Реальная проблема истории — это неравномерность прогресса в различных элементах человеческого развития, в частности большое расхождение в степени интеллектуального и этического развития»[44]. Имело ли место подлинное развитие в области искусств и гуманитарных наук и в человеческом бытии как таковом — это остается открытым вопросом. Тем не менее прогресс стал новым «глобальным нарративом в качестве секулярного аналога универсальных устремлений христианской эсхатологии». В течение прошлых двух веков идея прогресса распространялась на все: от времени до пространства, от нации до индивидуума.

Таким образом, ностальгия как историческое переживание — это стремление к сокращающемуся «пространству опыта», которое больше не соответствует новому «горизонту ожиданий». Ностальгические проявления являются побочными эффектами телеологии прогресса[45]. Прогресс — не только нарратив о последовательном течении времени, но и пространственное расширение. Путешественники с конца XVIII столетия рассказывают о других местах, сначала на юге, а затем на востоке Западной Европы, как «полуцивилизованных» или откровенно «варварских». Вместо того чтобы равноправно оценивать местные культуры в соответствии с различными представлениями о времени, любая местная культура оценивалась в отношении к основному нарративу прогресса. Прогресс был маркером глобального времени; любая альтернатива этой идее воспринималась как локальная эксцентричность.

Домодернистское пространство пользовалось для измерения относительными величинами частей тела человека: мы могли держать вещи «на расстоянии вытянутой руки», применять «эмпирическое правило», подсчитывать количество «ступней»[46]. Понимание близости и расстояния имеет много общего со структурами родства в данном обществе и обращением с домашними и дикими животными[47]. Зигмунт Бауман[48] пишет, с несколько ностальгическим оттенком, «то самое расстояние, которое мы теперь должны называть "объективным" и измерять, сравнивая его с длиной экватора, а не с размерами частей человеческого тела, телесной ловкостью или симпатиями/антипатиями его обитателей, измерялось параметрами человеческого тела и человеческих отношений задолго до того, как появился металлический стержень — эталон метра, воплощение безликости и бестелесности, отданный на хранение в палату в городе Севр, с тем чтобы его все чтили и ему повиновались»[49].

Объективность эпохи модерна складывалась одновременно с развитием перспективы в эпоху Возрождения и необходимостью нанесения на карту вновь открытых миров. Раннее государство эпохи модерна полагалось на определенную «четкость» пространства и его прозрачность, чтобы собирать налоги, рекрутировать солдат и колонизировать новые территории. Поэтому конгломерат запутанных местных обычаев, непроницаемая и вводящая в заблуждение посторонних система приводилась к общему знаменателю, общей карте. Таким образом, модернизация означала превращение обитаемого мира в благоприятную среду для сверхсогласованной, управляемой государством административной бюрократии и переход от сбивающего с толку разнообразия карт к единому общему миру. С развитием позднего капитализма и цифровых технологий универсальная цивилизация превращается в «глобальную культуру», а локальное пространство становится не просто выходящим за рамки, а воображаемым. Однако не стоит поддаваться искушению и впадать в ностальгическую идеализацию домодернистских концепций пространства с разнообразными местными обычаями; в конце концов, у них была своя собственная традиция насилия; «сверхкоммуникационный язык», таким образом, означал не только наличие бюрократии, но и прав человека, он являлся своеобразной формой привнесения демократии и свободы. Важно то, что ностальгия была не просто выражением локальной тоски, а результатом нового понимания времени и пространства, которое сделало возможным разделение на «локальное» и «всеобщее». Ностальгическое существо интернализировало это разделение, но вместо стремления к глобальному и прогрессивному оно оглядывается назад и жаждет конкретики.

В XIX столетии оптимистичные врачи считали, что ностальгия будет излечена благодаря всеобщему прогрессу и развитию медицины. Действительно, в некоторых случаях это происходило, поскольку определенные симптомы ностальгии порой путали с туберкулезом[50]. В то время как туберкулез в конечном итоге стал излечимым, ностальгия таковой не стала; с XVIII века неразрешимая задача изучения ностальгии перешла от врачей к поэтам и философам. Симптомы болезни стали рассматриваться как признаки чувствительности или как выражение новых патриотических чувств. Эпидемию ностальгии уже не предполагалось побеждать, считалось, что она должна распространиться как можно шире. В этом новом качестве ностальгия рассматривается не как повествование о предполагаемом исцелении, а как роман с прошлым. Новый сюжет ностальгии оказался не полем битвы, не больничной палатой, а туманными перспективами с отражающими прудами, проходящими облаками, а также средневековыми или античными руинами. Там, где не было настоящих руин, соорудили новые, изначально наполовину разрушенные, воссозданные с предельной точностью, в память о реальном и мнимом прошлом новых европейских народов[51].

В ответ на Просвещение, с его опорой на всемогущий разум, романтики начали прославлять ценность чувственного начала. Тоска по дому превратилась в центральный образ романтического национализма. Романтики искали «памятные знаки» и соответствия между собственным духовным ландшафтом и формами окружающего мира. Они чертили духовную географию родной земли, которая часто отражала меланхолический ландшафт их собственной души. Первобытная песня превратилась в урок по философии. Иоганн Готфрид Гёрдер[52] написал в 1773 году, что песни латышских крестьян обладали «эффектом живого присутствия, с которым не сравнится ничто, начертанное на бумаге». Именно это живое присутствие, существующее помимо капризов современной истории, становится объектом ностальгической тоски. «Все неотесанные простолюдины поют и действуют, они поют о том, что они делают, и таким образом поют историю. Их песни — это архивы своего народа, сокровищница их науки и религии. Здесь каждый изображает себя и предстает таким, каков он есть»[53].

Вовсе не удивительно, что национальное самосознание находит источник вдохновения за пределами сообщества, а не ищет его внутри. Это романтический путешественник, который созерцает издалека целостность уходящего мира. Путешествие дает ему перспективу. Отстраненный взгляд чужака-наблюдателя напитывает национальную пастораль новой информацией[54]. Ностальгирующий никогда не является местным, он является приезжим человеком, который становится посредником между локальным и глобальным мирами. Множество национальных языков, благодаря страстным усилиям Гёрдера, нашли свои особые образы патриотической тоски. Любопытно, что многие интеллектуалы и поэты, принадлежащие к разным национальным традициям, стали утверждать, что в их родных языках обязательно было какое-то специальное слово для выражения тоски по родине, которое оказывалось абсолютно непереводимым. В то время как немецкое «heimweh», французское «maladie du pays», испанское «mal de corazón» стали частью ностальгического эсперанто, молодые нации стали настаивать на своей культурной уникальности. У чехов было слово «litost», что означало одновременно сочувствие, горе, раскаяние и неопределимую тоску. По выражению Милана Кундеры[55], litost — это «беспредельное, как растянутый аккордеон, чувство» — слово, в котором «его первый слог, произнесенный под ударением и протяжно, звучит как стон брошенной собаки»[56]. Шепчущие сибилянты в русском слове «тоска», прославленном в литературных произведениях изгнанников, вызывает чувство клаустрофобической интимности тесного пространства, из которого человек устремляется в бесконечность. Тоска предполагает буквально удушающее, почти астматическое ощущение невероятной обездоленности, которое встречается и в мерцающих звуках польского слова «tesknota». Обычно противопоставляемое русскому слову «тоска» (хотя они и происходят из одного и того же корня), tesknota дает сходное чувство ограниченности и подавляющего желания, смешанного с угрюмой жеманностью, неизвестной русским, влюбленным в гигантоманию и абсолют. Эва Хофман[57] описывает понятие tesknota как ложную беременность, «обременение отсутствием» всего того, что было утрачено[58]. У португальцев и бразильцев есть понятие — saudade, томная печаль, освежающая и эротичная, не столь мелодраматическое, как его славянский собрат, но не менее глубокое и навязчивое. Румыны утверждают, что слово dor, звучное и острое, как кинжал, неизвестно другим народам и выражает особую специфику румынского скорбного терзания[59]. Притом что каждое из этих понятий несет специфические ритмы языка, поражает тот факт, что все эти непереводимые слова по большому счету являются синонимами; все их объединяет претензия на непереводимость и неизменная тоска по уникальности. В то время как детали и особые тонкости различаются, грамматика романтизирующих видов ностальгии по всему миру очень похожа[60]. Так, выражение «я тоскую, следовательно, я существую» стало девизом романтиков.

Ностальгия, подобно прогрессу, базируется на модернистской концепции, утверждающей неповторимость и необратимость времени. Ностальгирующий субъект-романтик неизменно настаивал на непохожести объекта его ностальгии его нынешней жизни и держал его на безопасном расстоянии. Объект романтической ностальгии должен находиться за пределами текущего пространства опыта, где-то в сумерках прошлого или на утопическом острове, где время радостно остановилось, как на циферблате старинных часов. В то же время романтизирующая ностальгия — не просто антитеза прогресса; она противоречит не только линейной концепции прогресса, но и диалектической телеологии Гегеля. Ностальгик обращает свой взор не только вспять, но и вбок, и самовыражается в жанре элегической поэзии и ироничных отрывков, а не в формате философских или академических научных трудов. Ностальгия продолжает оставаться несистематизированной и несинтезируемой; она скорее соблазняет, нежели убеждает.

В романтических текстах ностальгия приобретает оттенок эротизма. Партикуляризм в языке и природе был чем-то сродни индивидуальной любовной привязанности. Молодая красивая девушка похоронена где-то на просторах родной земли; светловолосая и тихая, темноволосая и дикая, она становилась олицетворением природы: Сильвия в воображении жителя лесов, Ундина — в приморских землях, Люси — в озерных краях и Бедная Лиза — в русской деревне. (Мужские персонажи тяготеют скорее к бестиальной репрезентации, нежели к пасторальной: в диапазоне от литовских медведей-оборотней в романах Проспера Мериме до украинских и трансильванских вампиров.) Романтизм превратился в основополагающую литературную основу, вдохновлявшую новые движения национального возрождения в Латинской Америке, где бесчисленные романы, как правило, озаглавливались женскими именами.

Тем не менее песня национального освобождения была не единственной мелодией, избранной в XIX столетии. Многие поэты и философы исследовали ностальгическую тоску из чистого интереса, а не в целях использования ее в качестве средства для достижения земли обетованной или создания национального государства. Кант узрел в сочетании меланхолии, ностальгии и саморефлексии уникальный эстетический смысл, который не овеществлял прошлое, а скорее усиливал чувствительность индивида к дилеммам жизни и моральной свободы[61]. У Канта философия рассматривается как ностальгия по лучшему миру. Ностальгия — это то, что люди разделяют друг с другом, а не то, что должно разделить их. Подобно Эросу в концепции Платона, тоска у философов и поэтов эпохи романтизма стала движущей силой человеческого бытия.

У Новалиса «философия есть, собственно, ностальгия, тяга повсюду быть дома»[62].

Как и их предшественники-врачи, поэты и философы не смогли точно локализовать ностальгию. Они сосредоточились на самом квесте. Поэтический язык и метафорическое путешествие казались гомеопатическим лекарством от человеческой тоски, действующим через сочувствие и подобие, в единстве со страдающим телом, но тем не менее не дающим галлюцинаторного эффекта тотального воспоминания. Стихотворение Генриха Гейне о прототипической тоске — это симпатическое зеркальное отражение ностальгии.

На севере диком стоит одиноко

На голой вершине сосна.

И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим

Одета, как ризой, она.

И снится ей все, что в пустыне далекой,

В том крае, где солнца восход,

Одна и грустна на утесе горючем

Прекрасная пальма растет[63].

Одинокая северная сосна мечтает о своей ностальгической родственнице и своем антиподе — южной пальме. Это отнюдь не уютная история о любви к родине. У двух вполне антропоморфных деревьев общими являются одиночество и грезы, но не корни. Тоска о товарище по ностальгии, а вовсе не тяга к родному ландшафту в этом стихотворении — это роман между двумя «внутренними иммигрантами», ощущающими себя изгнанниками на родной земле.

Романтики первого поколения не были политиками; их ностальгический взгляд на мир был Weltanschauung[64], а не Realpolitik[65]. Когда ностальгия политизируется, то романтизм связывают с национальным строительством, а народные песни подвергаются чистке. Официальная память в националистическом государстве не допускает праздной ностальгии, ностальгии по своему усмотрению. Некоторые альпийские мелодии, к примеру, казались слишком легкомысленными и идеологически неуместными.

Чья это была ностальгия? То, что сначала было личной эмоцией, выраженной страдающим от недуга солдатом, а позднее романтическими поэтами и философами, превратилось в институциональную, или государственную, политику. С развитием швейцарского национализма (что сопровождалось созданием федеративного государства в XIX веке) народные песни были переписаны школьными учителями, которые находили крестьянские мелодии вульгарными и недостаточно патриотическими. Они писали сочинения для хорового репертуара и пытались выразить идеи патриотизма и прогресса. Слово нация было одним из новых слов, внесенных в народные песни.

«Забвение и — я бы рискнул сказать — намеренное искажение своей истории являются существенными факторами в создании нации; и, следовательно, проведение исторических изысканий представляет для нации опасность», — писал Эрнест Ренан[66]. Французы должны были забыть резню Варфоломеевской ночи и массовые убийства катаров[67] на юге в XIII столетии. Νόστος нации — это не просто потерянный Рай, а место жертвоприношения и славы, территория страданий прошлого. Это своего рода инверсия первоначальной «швейцарской болезни»: в национальной идеологии индивидуальная тоска превращается в коллективную принадлежность, которая опирается на трагедии прошлого, которые превосходят отдельные частные воспоминания. Поражения, имевшие место в прошлом, становятся победами в деле объединения нации. Национальное государство в лучшем случае основано на социальном контракте, который также является эмоциональным контрактом, осененным харизмой прошлого.

В середине XIX века ностальгия оказалась институционализированной в национальных и провинциальных музеях и городских мемориалах. Прошлое перестало быть неизвестным или непознаваемым. Прошлое стало «наследием». В XIX столетии впервые в истории памятники старины стали восстанавливать в их первоначальном облике[68]. По всей Италии храмы были очищены от барочных наслоений и эклектичных пристроек и воссозданы в формах эпохи Возрождения, это было нечто такое, что ни один архитектор Возрождения никогда и не помыслил бы в отношении памятников Античности. Дух историзма и ощущение дискретности прошлого — это новая чувственность XIX столетия. К концу XIX века разгорается дискуссия между защитниками тотального воссоздания, в ходе которого предполагается переделывать исторические и художественные памятники старины в их единстве и целостности, и ценителями спонтанных мемориалов прошлого: руин, эклектических конструкций, обломков, на которых лежит «драгоценная патина времени». В отличие от полных реконструкций, они позволяли зрителю переживать подлинную историю аффективно, как атмосферу, пространство рефлексии об уходящем времени.

К концу XIX века ностальгия приобрела черты общественного стиля и получила пространственное выражение. «Архив» традиции, обнаруженный Гёрдером в народных песнях, больше не был брошенным на произвол судьбы. Ускользающий locus ностальгии, номадический огонек воображения, должен был быть зафиксирован ради сохранения прошлого. Памятные знаки нации были найдены в архивных каталожных карточках. Неуловимый преходящий характер ностальгии был закрыт и классифицирован во множестве архивных ящиков, витрин и шкафов-бюро. Частные коллекции позволяют соприкоснуться в своем воображении с иными временами и местами и погрузиться в мечтания и ностальгию в удобном кресле, в домашней обстановке. Буржуазный дом в Париже XIX века описывается Вальтером Беньямином как миниатюрный театр и музей, который приватизирует ностальгию и одновременно копирует ее социальную структуру, а общенациональный и частный дома, таким образом, сплетаются друг с другом. Публичная ностальгия находит выражение в различных стилях, от стиля ампир, излюбленного Наполеоном, до новых исторических стилей — неоготика, неовизантийский стиль и т. д. — так как циклы революционных изменений сопровождаются реставрациями, которые заканчиваются восстановлением большого стиля.

Ностальгия как ощущение историзма сформировалась в эпоху романтизма и стала ровесницей массовой культуры. Это началось одновременно с бумом памяти в начале XIX века, который превратил салонную культуру образованных горожан и землевладельцев в ритуальное поминовение утраченной молодости, утраченных истоков, утраченных танцев, утраченных шансов. В прекрасных образах альбомных рисунков, в практике написания стихотворений, рисования картин и размещения гербариев в дамских альбомах каждый флирт балансировал на грани превращения в memento mori. Тем не менее эта сувенирная культура салона была игривой, динамичной и интерактивной; это было частью социальной театральности, превратившей повседневную жизнь в искусство, даже если все это не заканчивалось появлением шедевров. Искусственная природа начинает играть важную роль в европейском воображении со времен эпохи барокко — само это слово означает редкую раковину моллюска. В середине XIX века любовь к гербариям, теплицам и аквариумам стала отличительной чертой буржуазного дома; это был кусок природы, пересаженный в городской дом, обрамленный и одомашненный[69]. То, что лелеяли в ту эпоху, было незавершенностью, ископаемым, руиной, миниатюрой, сувениром, а не тотальным воссозданием минувшего рая или ада. Как отмечал Селеста Олалкиага, исследуя воображение XIX века, Атлантида была не «золотым веком», который предполагалось воссоздавать, а «потерянной цивилизацией», к которой можно было прикоснуться через руины, следы и осколки. Меланхолическое чувство утраты превратилось в стиль, модную тенденцию конца XIX века.

Несмотря на то что к концу XIX столетия ностальгия распространялась как в общественной, так и в частной сфере, само слово приобретало негативные коннотации. По-видимому, для синкретической концепции ностальгии не осталось места в то время, когда сферы существования и разделения труда подвергались дальнейшей фрагментации[70]. Слово оказалось устаревшим и ненаучным. Публичный дискурс того времени касался прогресса, общества и наследия, но был устроен уже совсем по-другому, чем раньше. Частный дискурс касался психологии, в рамках которой врачи сосредотачиваются на истерии, неврозе и паранойе[71].

Быстрые темпы индустриализации и модернизации увеличили интенсивность стремления людей к более медленным ритмам прошлого, преемственности, социальной сплоченности и традициям. Но эта новая одержимость прошлым раскрывает бездну забвения и существует в обратной пропорции к его фактическому сохранению. Как сформулировал Пьер Нора[72], места памяти, или «lieux de mémoire», создаются институционально в то время, как пространство памяти, «milieux de memoire», убывает[73]. Как будто ритуал увековечивания может помочь исправить необратимость времени. Можно утверждать, что собственная оптика Норы является фундаментально ностальгической по отношению ко времени, когда реальное пространство памяти было просто органической частью жизни, и никакие официозные национальные традиции не были нужны. Тем не менее это указывает на парадокс институциональной ностальгии: чем сильнее утрата, тем больше сверхусилия по увековечиванию памяти о ней, тем сильнее отдаляется прошлое и тем заметнее оно подвергается идеализации.

Ностальгия воспринималась как европейская болезнь. Поэтому нации, которые зародились позднее и хотели отделиться от стареющей Европы, развивали свою идентичность на антиностальгических предпосылках; как бы там ни было, они утверждали, что сумели избежать бремени истории. «Мы же, явившись на свет как незаконнорожденные дети, без наследства, без связи с людьми, предшественниками нашими на земле, не храним в сердцах ничего из поучений, оставленных еще до нашего появления. Необходимо, чтобы каждый из нас сам пытался связать порванную нить родства. То, что у других народов является просто привычкой, инстинктом, то нам приходится вбивать в свои головы ударом молота. Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы как бы чужие для себя самих», — писал Петр Чаадаев в первой половине XIX столетия[74]. Не случайно это самокритичное высказывание вполне могло бы относиться и к молодой американской нации, только с изменением тона, который вытеснил бы извечный русский фатализм, заменив его извечным американским оптимизмом. На секунду забыв о колоссальных политических различиях между абсолютной монархией и новой демократией, мы можем заметить все то же сопротивление исторической памяти (хотя и с иным акцентом). Американцы в начале XIX века воспринимали себя как «Nature's Nation»[75], те, что живут в настоящем и не нуждаются в прошлом, — то, что Джефферсон назвал «слепым почитанием древности в обычаях и именах в целях подмены того, что подсказывает нам наш собственный здравый смысл»[76]. Отсутствие наследия, легитимности и памяти, на которое Чаадаев сетует, размышляя о бытии в русском сознании, прославляется в американском случае как дух новизны, одновременно естественный и прогрессивный. Интеллектуалы обеих молодых наций разделяют комплекс неполноценности и превосходства по отношению к старой Европе и ее культурному наследию. Обе нации антиисторичны в своем самоопределении, только русские отстают, а американцы забегают вперед. Чаадаев, первооткрыватель номадического русского духа, был высочайше объявлен сумасшедшим по возвращении из-за границы и стал внутренним эмигрантом на родине. Славянофилы приписали критику Чаадаева российскому менталитету и превратили духовную муку (тоску) и отсутствие исторического сознания в черты русской души и родимое пятно богоизбранной нации. В американском случае эта юношеская забывчивость позволила национализировать прогресс и создать еще одну квазиметафизическую сущность, называемую американским образом жизни. На первый взгляд, мало что может разниться больше, чем пестование русской духовной тоски и американская мечта. Однако оба эти явления разделяют мечту о выходе за пределы истории и памяти. В русской традиции XIX столетия писатель и крестьянин становятся носителями национальной мечты, в то время как в американском случае предприниматель и ковбой — это всемогущие творцы жизни. В отличие от своих российских коллег, эти типажи являются сильными и молчаливыми, не слишком уверенно чувствующими себя в мире слов. В России классическая литература XIX века, рассматриваемая через призму единой школьной программы, стала основой национального канона и хранилищем ностальгических мифов, в Соединенных Штатах эту роль играет популярная культура, которая способствовала распространению американского образа жизни. Где-то на границе призрак Достоевского встречается с призраком Микки Мауса. Они обмениваются кривыми улыбками подобно персонажам романа «Бесы». По всей видимости, данный образ можно трактовать как отсылку к работам художников-концептуалистов и представителей соц-арта, которые нередко в своих произведениях сталкивали культовые фигуры и символы советской цивилизации с символами и фигурами западной популярной культуры. Например, подобные «парадоксальные» образы можно встретить в работах А. Косолапова[77].

Глава 2

Ангел истории: ностальгия и эпоха модерна

Как начать новую жизнь? Как быть счастливым, как формировать себя, утрачивая инертность прошлого? Каково это — ощущать жизнь и ничего кроме жизни, «ту самую темную, подвижную, ненасытную силу, которая страстно вожделеет саму себя»?[78]. Такими были вопросы, не дававшие покоя модернистам. Счастье, а не просто стремление к нему, означало полное забвение и новое восприятие времени.

Модернистское противоречие между традицией и революцией вероломно. Традиция означает как подачу, наследование или передачу идеи, так и сдачу в плен или предательство. Traduttore, traditore, переводчик, предатель. Аналогичным образом слово «революция» означает как циклическое повторение, так и радикальный разрыв. Следовательно, традиции и революция объединяют друг друга и держатся на взаимном противопоставлении. Озабоченность традицией и интерпретация традиции как векового ритуала является типично модернистским явлением, порожденным беспокойством об исчезновении прошлого[79]. Бруно Латур[80] отмечает, что «модернистское время прогресса и антимодернистское время «традиции» — близнецы, которые не узнали друг друга: идея идентичного повторения прошлого и радикального разрыва с любым прошлым — это два симметричных результата одной и той же концепции понимания времени»[81]. Таким образом, существует связь между модернистскими идеями прогресса новизны и антимодернистскими претензиями на восстановление национального сообщества и стабильного прошлого, что с особенной силой проявляется в конце XX века — в свете его болезненной истории.

Слово «модернити» (modernity) впервые было исследовано поэтами, а не политологами; Шарль Бодлер разработал этот термин в своем эссе «Художник современной жизни» (The Painter of Modern Life, 1859–1860)[82]. Бодлер дает дуалистический образ современной красоты и культурного опыта модерна: «Модернистская современность — это нечто приходящее, стремительное, это составляющая пропорции, лишь одна из двух половин искусства, из которых вторая половина вечна и непреложна». Проект Бодлера заключается в том, чтобы «репрезентировать настоящее», чтобы захватить переходность, воодушевление, многообразие различных качеств модернистского опыта. Эпоху модерна олицетворяет неизвестная женщина в городской толпе с вуалью и активным макияжем. Это оказалось любовью с последнего взгляда:

La rue assourdissante autour de moi hurlait.

Longue, mince, en grand deuil, douleur majestueuse,

Une femme passa, d'une main fastueuse

Soulevant, balaneaiit le feston et l'ourlet;

Agile et noble, avec sa jambe de statue.

Moi, je buvais, crispé comme un extravagant,

Dans son œil, ciel livide ou germe l'ouragan,

La douceur qui fascine et le plaisir qui tue.

Un éclair… puis la nuit! — Fugitive beauté

Dont le regard m'a fait soudainement renaitre,

Ne te verrai-je plus que dans l'éternite?

Ailleurs, bien loin d'ici! trop tard! jamais peut-être!

Car j'ignore où tu fuis, tu ne sais où je vais,

Ô toi que j'eusse aimée, ô toi qui le savais!

Стоял я, оглушен толпою городской.

В глубоком трауре, торжественно немая,

Навстречу женщина мне шла, приподнимая

Волнистый край одежд прекрасною рукой

И шагом царственным, как у богинь Эллады.

А я, застыв, впивал безумно в блеске глаз

Опасных, как лазурь, где буря занялась,

Пьянящий сердце яд и смертную усладу.

Блеснула молния. за нею ночь! Сестра,

Чей взор вдруг исцелил меня от долгой боли,

Придет ли новых встреч желанная пора?

На лоне вечности? Иль никогда уж боле?

Ведь ты уходишь вдаль неведомым путем,

Ты, страсть зажегшая, ты, знавшая о том![83]

Это стихотворение о поиске счастья в эпоху модерна, поиске, который приводит к любовной неудаче. Счастье — по-французски bonheur — это результат удачного совпадения во времени, когда два человека могут встретиться в нужное время, в нужном месте и каким-то образом остановить мгновение. Время счастья похоже на время революции, экстатическое модернистское настоящее. Для Бодлера шанс на достижение счастья открывается в мгновение ока, а остальная часть стихотворения — это ностальгия по тому, что могло бы быть; это не ностальгия по идеальному прошлому, а по настоящему совершенному времени и его упущенному потенциалу. В начале поэт и неведомая женщина двигаются в том же ритме длительного прошедшего времени, ритме бушующих парижских толп. Встреча приносит поэту шок узнавания, а затем пространственную и временную дезориентацию. Прервалось время их счастливой связи.

Мне вспоминаются фотографии начала XX века работы Жака-Анри Лартига[84], который использовал неподвижные изображения для передачи движения. Он работал как бы против самого принципа фотографии; вместо того чтобы делать фотографируемые предметы застывшими в неподвижном состоянии, он схватывал их в движении, позволяя им ускользать из его кадра, оставляя на темном фоне лишь размытые передернутые тени. Увлекаясь возможностями современных технологий, Лартиг хотел, чтобы фотография делала то, что она не может делать, а именно — схватывать движение. Преднамеренный технический сбой делает изображение одновременно ностальгическим и поэтическим. По аналогии с этим Бодлер, увлеченный опытом модернистской тусовки, хотел, чтобы она делала то, что не могла сделать: остановить мгновение. Модернистский опыт предлагает эротическую связь и отрицает консумацию[85]. В отместку Бодлер пытается превратить эротический провал в поэтическое блаженство и закрутить стремительную модернистскую красоту в ритме традиционного сонета. Отравленный кратковременностью, ностальгирующий по традиции поэт сетует на то, что могло бы существовать лишь гипотетически.

Незнакомка — это аллегория modernité; одновременно статная и ускользающая, она иллюстрирует вечную красоту и модернистскую скоротечность. Она в трауре, возможно, она — вдова, но для поэта ее вуаль — это упреждающая ностальгия по утраченному шансу на достижение счастья. Ее траур отражает его, или наоборот. Поэт и женщина познают скоротечность ностальгических чувств друг друга. Желая остановить мгновение, он яростно смешивает противоположности; в один и тот же момент он испытывает новое рождение и смерть, удовольствие и боль, темноту и свет, сиюминутное и вечное. Женщина потеряна и найдена, а затем снова потеряна, а затем снова найдена — в стихотворении. Рифмование действует как магия; рифма замедляет читателя, заставляя стихотворение рефлексировать над собой, создавая свою собственную утопическую хронометрию, где беглая эротическая фантазия одинокого городского жителя может припоминаться и даже откладываться в памяти. Рифмование притормаживает развитие стихотворения в сторону неизбежного несчастливого конца. Время, затрачиваемое на прочтение стихотворения, возможно, дольше, чем тот временной промежуток, в котором поэту довелось встретить и потерять свою воображаемую возлюбленную. Городская толпа — это не просто фон, а актер на сцене, коллективная анонимность, подчеркивающая уникальность встречи. Современный модернистский город — это ущербная обитель поэта[86].

Определение поэтической красоты Бодлера во многих отношениях, по современным понятиям, политически и эстетически некорректно. В очерке «Художник современной жизни» он сравнивает модернистскую красоту с женским макияжем и пишет, что искусственные черты и искусственность гораздо предпочтительнее природного «первородного греха» (Бодлер здесь идет против Руссо); и, конечно же, его поэтическая муза едва ли была воплощением добродетели. По Бодлеру, искусство дает новое очарование разочарованному миру модерна. Память и воображение, восприятие и опыт тесно связаны между собой. Поэт пишет по ночам после того, как весь день блуждает в городской толпе, которая становится его соавтором. Искусство эпохи модерна — это мнемоническое искусство, а не просто изобретение нового языка.

В то время как Бодлер определил современную чувственность (чувственность — одно из ключевых понятий в философии, обозначающих важнейшую человеческую познавательную способность. Например, в философии Иммануила Канта чувственность (нем. Sinnlichkeit) — «есть способность созерцания вследствие внешних воздействий (этим она отличается от интеллектуального созерцания). Пассивность чувственности обусловливает отнесение ее Кантом к низшим способностям души. Кант не разделяет общего в XVIII в. мнения, согласно которому чувственность и рассудок имеют единое происхождение, но отличаются степенью отчетливости своих познаний»[87]) и придумал понятие «modernity», современное прилагательное «modern» имеет свою собственную историю. Ведущее свое начало от modo (недавно, буквально сейчас), оно входит в употребление в христианском Средневековье; первоначально это слово означало «нынешнее» и «современное», и в этом не было ничего радикального. Воинственные и оппозиционные ноты в применении этого слова — вот то, что действительно оказалось «модернистским» и новым. Модерн приобретает полемические коннотации во Франции XVII столетия в период Спора о древних и новых[88]. Это слово относилось не к техническому прогрессу, а к полемике о литературных вкусах и классической Античности. В XVIII столетии глагол «to modernize», «модернизировать», часто отсылал к обустройству жилища[89]. К началу ХХ века модернистский опыт стал идентифицироваться Дьёрдем Лукачем[90] как «трансцендентальная бесприютность». Обустройство дома, видимо, зашло слишком далеко.

Крайне важно отличать модернизацию в значении критического проекта от модернизации как социальной практики и государственной политики, которая обычно относится к индустриализации и техническому прогрессу. Модерн и разнообразные модернизмы — это реакция на период модернизации и последствия прогресса. Модернити — явление противоречивое, критическое, амбивалентное и рефлексирующее на тему природы времени; оно сочетает в себе очарованность сегодняшним днем с тоской по иным временам. Период на рубеже XIX и XX столетий был последним примером диалога между художниками, учеными, философами и критиками в попытке разработать всеобъемлющее понимание эпохи модерна и новой концепции времени. Альберта Эйнштейна и Пабло Пикассо, Николая Лобачевского, создателя альтернативной геометрии, и Велимира Хлебникова, отца-основателя русского авангарда, в тот момент объединяла озабоченность одними и теми же вопросами.

В центре этой дискуссии находятся три образцовых примера рефлексирующей модернистской ностальгии: бодлеровская любовь с последнего взгляда, идея вечного возвращения Ницше и альпийская забывчивость, а также — конфликт Беньямина с ангелом истории. Бодлер вновь обращается к быстротечности городского времени, Ницше — к космосу и пустоте, а Беньямин — созерцает осколки прошлого. Бодлер пытался «репрезентировать настоящее»[91] через опыт шокирующего и борьбу противоположностей, Ницше — через самодовольную и вынужденную иронию, а Беньямин через диалектику в тупике и нетрадиционную археологию памяти. Все трое — поэтические критики эпохи модерна — ностальгируют по настоящему времени, но они стремятся не столько вернуть настоящее, сколько показать его хрупкость.

Встреча Бодлера с модернистским опытом была исполнена амбивалентности; его поэзия населена ностальгическими Сфинксами и Лебедями — от древности до старого Парижа. Он грезит об экзотических пасторальных утопиях, в которых аристократическое безделье, истома и сладострастие не нарушаются вульгарностью буржуазии[92]. Однако, в отличие от романтиков, он не презирает урбанистический опыт и, напротив, как бы становится наэлектризованным в городской толпе. Именно эта неуловимая, творческая, оглушительная городская театральность дает ему надежду на обретение счастья. Если бы Бодлер уехал из Парижа на некоторое время, он, возможно, мог бы ностальгировать по этому особому электризующему ощущению, однако Бодлер критично относится к вере в счастливую поступь прогресса, который, по его мнению, порабощает человеческую природу. Для Бодлера настоящее и новое связаны с открытостью и непредсказуемостью, а не с телеологией прогресса. Бодлеровский Париж становится столицей амбивалентного модерна, который включает в себя все нечистоты современной жизни.

Любопытно, что Достоевский как раз примерно в это же время посетил Париж и вернулся в Россию с чувством негодования. Он описал Париж не как столицу модерна, а как вавилонскую блудницу (Babyloniacus fornicaria, вавилонская шлюха — образ в христианской эсхатологии, основанный на книге Откровения) и символ западного упадка: «Это какая-то библейская картина, что-то о Вавилоне, какое-то пророчество из Апокалипсиса, воочию совершающееся. Вы чувствуете, что много надо вековечного духовного отпора и отрицания, чтоб не поддаться, не подчиниться впечатлению, не поклониться факту и не обоготворить Ваала, то есть не принять существующего за свой идеал…»[93] Для Достоевского современная городская жизнь становится апокалиптической, а модернизм — идолопоклонство; он переводит его обратно на язык религиозных пророчеств, выступая против западного падения от благодати к русскому «вековечному духовному отпору». Неудивительно, что понятие «modernity» по-прежнему не имеет точного эквивалента в русском языке, несмотря на богатство и разнообразие художественного модернизма. Бодлер и Достоевский, оба являясь ностальгиками эпохи модерна и критиками прогресса, в итоге разошлись в разные стороны и не разделили ту самую урбанистическую любовь с последнего взгляда.

Путаница вокруг слова «modern» и распространение множества его производных демонстрируют, как трудно репрезентировать настоящее. Бодлер был меланхоличным и очарованным модернистским художником, который оплакивал исчезнувший «лес соответствий» в мире, но также исследовал креативные потенциалы модернистского опыта. Бодлер, в формулировке Маршалла Бёрмана, был «нечистым модернистом», который не пытался освободить свое искусство от противоречий современной урбанистической жизни[94].

Амбивалентный опыт модерна и ностальгии вдохновлял не только искусство XIX столетия, но и социальную науку и философию. Социология модерна была основана на различии между традиционным сообществом и обществом модерна, различии, которое тяготеет к идеализации целостности, близости и трансцендентности мировоззрения в традиционном обществе. Фердинанд Тённис[95] пишет: «В Gemeinschaft (сообщество) человек живет от рождения в одной семье, привязанный к ней и в радости и в горе. В Gesellschaft (общество) человек входит так, как будто он приезжает в чужую страну»[96]. Таким образом, современное общество выступает как иностранное государство, общественная жизнь — как эмиграция из семейной идиллии, городское существование — как необратимое изгнание. Большинство ностальгирующих социологов модерна тем не менее не являются антимодернистскими, а скорее критикуют последствия модернизации, объективации человеческих отношений через силы капитализма и растущей бюрократизации повседневной жизни[97]. Макс Вебер остановился на трагической амбивалентности современной «рационализации» и бюрократического подчинения индивидуальных и общественных отношений утилитарной этике, которая привела к «разочарованию в мире», потере харизмы и уходу из общественной жизни. Отступление во вновь обретенную религию или заново созданную общинную традицию было не ответом на вызов эпохи модерна, а бегством из нее.

Для Георга Зиммеля[98] определенные силы модернизации угрожали человеческим аспектам модернистского проекта — индивидуальной свободе и творческим социальным отношениям. Его бодлеровская версия ностальгии прочно укоренилась в жизни модернового мегаполиса. Зиммель видит растущее расщепление между объективированными формами обмена и открытой и творческой общительностью, которая одновременно является «игровой формой» и «этической силой» общества. Эта модернистская этика заключается в сохранении неинструментального качества человеческих отношений, непредсказуемой жизни, чувстве существования, способности нести себя через эрос и социальное общение «за порогом нашей временной ограниченной жизни»[99]. Зиммель ностальгирует по исчезающим в эпоху модерна потенциалам героических приключений в поисках свободы. Его эротическая социология нуждается в художественной, а не институциональной или экономической концепции современных социальных отношений.

Объект ностальгии может варьироваться: традиционная община у Тённиса, «первобытный коммунизм» дофеодального общества у Маркса, заколдованная общественная жизнь у Вебера, творческая коммуникабельность у Георга Зиммеля или «интегрированная цивилизация древности» у раннего Дьёрдя Лукача. Лукач придумал термин современной «трансцендентальной бездомности» и определил его посредством развития искусства, а также общественной жизни. «Теория романа» Лукача (1916) открывается элегией эпических масштабов: «Блаженны времена, для которых звездное небо становится картой дорог — и торных, и еще не проторенных, — дорог, освещенных светом этих звезд. Все и ново для них — и знакомо до боли, все и причудливо — и обычно. Как ни обширен мир, он похож на наш собственный дом, ибо огонь, горящий в душе, — того же свойства, что и звезды»[100]. Это уже ностальгия не по локальному дому, а по тому, чтобы быть как дома в целом мире, стремясь к «трансцендентальной топографии сознания», которая характеризовала, предположительно, «интегрированную» древнюю цивилизацию. Объектом ностальгии у Лукача является тотальность бытия, безнадежно фрагментированного в современную эпоху. Роман, современный заменитель античного эпоса, представляет собой своего рода «полуискусство», которое стало отражать «дурную бесконечность» модернистского мира и потерю трансцендентного дома. Лукач перешел от эстетики к политике, двигаясь от гегельянства к марксизму и сталинизму, теряясь в многообразии тоталитарных утопий XX века, оставаясь верным только ностальгии по тотальному миропониманию, рано проявившемуся в его работах.

Ницше ищет счастья за пределами интегрированной цивилизации и традиционных общин прошлого. Встреча с незнакомкой сомнительных моральных качеств в переполненном городе в его случае уже не актуальна. Концепция модерна у Ницше была родом не из Метрополиса, она была началом индивидуальным и космологическим. Его концепция вечного возвращения предлагает путь к преодолению самой первопричины ностальгии, необратимости времени и неповторимости опыта. Обещая спасение от модернистской скоротечности, его концепция бросает вызов противоречию между хаосом и контролем, линейным и цикличным временем:

«Этот мир — монстр энергии, без начала и конца. крепкие силы, которые не бывают больше или меньше, которые не расходуются, а трансформируют самих себя; тогда как бытовой мир не изменяется, а существует без затрат и убытков, но так же без увеличения и доходов <…> море сил, текущее и бросающее все подряд, вечно изменяющее, вечно наводняющее, с возвращениями после многих лет отсутствия, с отливами и приливами, с формами, стремящимися от простоты к более сложным видам»[101].

Лирические отступления Ницше, повествующие о вечном возвращении, отсылают к греческой философии; однако, как и слово «ностальгия», такое вечное возвращение только ностальгически греческое. Более того, у него есть отчетливый модернистский аспект: самовосстанавливающаяся современная субъективность, характеризуемая «волей к власти». Исследователи Ницше продолжают спорить о противоречивом понятии о вечном возвращении и о том, является ли оно в первую очередь субъективным или космологическим[102]. Ницше много раз возвращался к идее вечного возвращения, но всегда по-новому, всегда воссоздавая какой-то новый ее аспект, оставаясь, в конце концов, дразнящим читателя модернистским мастером иронии, а не систематическим или научно-ориентированным мыслителем.

Тем не менее ностальгия просачивается в ницшеанские образы, порождая картины окончательного забвения, когда герой надеется выйти за пределы памяти и утраты воспоминаний в космос и бескрайнюю пустыню. Ницше не удавалось оставаться дома в домашнем хозяйстве «без затрат и убытков». Тоска по дому одолевает его. Только его собственная икона ностальгии эпохи модерна — это не статная незнакомка, а знаменитый сверхчеловек Заратустра, обретающий дом лишь в своей душе: «Надо жить на горах. Блаженными ноздрями вдыхаю я опять свободу гор! Наконец мой нос избавился от запаха всякого человеческого существа! Защекоченная свежим воздухом, как от шипучих вин, чихает моя душа, — чихает и весело приговаривает: на здоровье! Так говорил Заратустра»[103]. Таким образом, прибежище модернистского философа не так уж современно. Скорее, это альпийский пейзаж романтических возвышенных и швейцарских сувенирных открыток. Ницше играет драму социальной театральности — чихания и произнесения слов «на здоровье!» в театре его души. Ни Философ, ни его герой-сверхчеловек не являются городскими фланерами. Ницше называл себя «хорошим европейцем», но он так никогда и не побывал в бодлеровском Париже, «столице XIX века». Ницшеанский «лучший миг» — это не урбанистическое озарение, а душевные воспоминания на вершине горы.

Трактат «О пользе и вреде истории для жизни», в котором Ницше дает критику монументальной и античной истории, представляет собой весомый довод в пользу рефлексирующей истории и здорового забвения жизни. В описании этой здоровой забывчивости Ницше воспроизводит еще одну пасторальную ностальгическую сценку — в стиле Жан-Жака Руссо в комплекте с коровьими колокольчиками. Человек эпохи модерна описывается как «лишенец и изводящий себя ностальгик по пустыне», которого философ приглашает наблюдать за братьями своими меньшими и учиться быть счастливым, освобождаясь от бремени прошлого:

«Погляди на стадо, которое пасется около тебя: оно не знает, что такое вчера, что такое сегодня, оно скачет, жует траву, отдыхает, переваривает пищу, снова скачет, и так с утра до ночи и изо дня в день, тесно привязанное в своей радости и в своем страдании к столбу мгновения и потому не зная ни меланхолии, ни пресыщения. Зрелище это для человека очень тягостно, так как он гордится перед животным тем, что он человек, и в то же время ревнивым оком смотрит на его счастье — ибо он, подобно животному, желает только одного: жить, не зная ни пресыщения, ни боли, но стремится к этому безуспешно, ибо желает он этого не так, как животное. Человек может, пожалуй, спросить животное: "Почему ты мне ничего не говоришь о твоем счастье, а только смотришь на меня?" Животное не прочь ответить и сказать: "Это происходит потому, что я сейчас же забываю то, что хочу сказать", — но тут же оно забывает и этот ответ и молчит, что немало удивляет человека»[104].

Философ тоскует по нефилософскому мироощущению, свойственному коровам, но, увы, бездумное животное не отвечает взаимностью. Философский диалог со счастливыми коровами — это комическая неудача. Ностальгируя по доностальгическому состоянию бытия, философ довольствуется лишь иронией. Ирония в данном случае вытесняет философа из его собственного мировоззрения. Коровы смотрят мимо него, лишая его счастливого видения. Припоминание забвения оказывается чем-то еще более сложным, чем репрезентация настоящего, которую Бодлер пытался воспроизводить в своих стихотворениях. Ирония, в случае Ницше, отражает двусмысленность положения современного человека, который иногда выглядит как демиург будущего, а иногда и как печальное разумное животное.

«Модернизм — это именно то, что всегда пробуждает доисторическое», — писал Вальтер Беньямин[105]. Беньямин не раз обращался к критике прогресса и исторической причинности несколько иным образом. Преследуемый бременем истории, он не мог найти прибежище в природе или доисторическом времени. Счастливые коровы Ницше или первобытные общины Маркса мало интересовали Беньямина. Как и Ницше, Беньямин был эксцентричным мыслителем эпохи модерна, только его современная Аркадия была не альпийским высокогорьем, а парижскими торговыми пассажами и городскими блошиными рынками. Модернистский герой Беньямина должен был быть одновременно коллекционером памятных предметов и мечтателем, грезящим о будущей революции, тем, кто не просто живет в ушедшем мире, а «воображает лучшую жизнь, в которой вещи освобождаются от тяжелого обременения полезности».

Последним испытанием для модернистского героя Беньямина была поездка в Москву зимой 1926/27 года. Беньямин через три года после смерти Ленина отправился в советскую столицу по личным и политическим причинам, чтобы увидеть свою подругу Асю Лацис[106] и прояснить свое отношение к Коммунистической партии. Поездка привела к эротической неудаче и идеологическому отступничеству. Роман Беньямина с официальным коммунизмом шел по тем же скользким улицам зимней Москвы, что и его роман с Асей. Вместо личного счастья и обретения интеллектуальной принадлежности Беньямин получил парадоксальное представление о советской жизни с необычными проясняющими озарениями. Беньямин удивил своих друзей-леваков, которым Москва представлялась столицей прогресса и лабораторией будущей мировой революции, описав устаревшую коллекцию деревенских игрушек и странный ассортимент предметов, продающихся на блошином рынке: экзотические фантазийные птицы из папье-маше и искусственные цветы, главная советская икона, карта СССР и картина с образом полуобнаженной божией матери с тремя руками рядом с изображениями святых, «в окружении портретов Ленина, как заключенный между двумя полицейскими». Каким-то образом эти странные повседневные противопоставления прошлого и будущего, образы домодернистской промышленности, традиционной русской деревни, играющей в прятки в советской столице, были для Беньямина важными уликами, которые бросали вызов идеологическим репрезентациям. Неконгруэнтный коллаж московской жизни представлял собой альтернативный образ эксцентричного модернизма, оказавший глубокое влияние на прогресс в последующие периоды XX века. Несмотря на незначительные неточности, рассказ Беньямина о Москве конца 1920‑х годов в ретроспективе выглядит исполненным куда большей любезности и понимания, чем многие другие описания его современников-иностранцев.

Беньямин думал о Прошлом, Настоящем и Будущем как о наложении времен, что напоминает современные фотографические эксперименты. По его мнению, каждая эпоха мечтает о следующей и при этом переосмысливает ту, которая ей предшествовала. Настоящее «пробуждается» в мечтаниях о прошлом, но остается «обложенным» этими мечтами. Раздувание, пробуждение, констелляция — это беньяминовские образы взаимосвязи между различными временами. Таким образом, Беньямин, подобно Ницше и другим ностальгирующим личностям эпохи модерна, восстал против идеи необратимости времени, только вместо образа ницшеанских волн вечного возвращения он предложил жемчужины кристаллизованного опыта. Беньямин никогда не разыгрывает идеальные сцены ностальгии — интегрированную цивилизацию или пустыню забвения. Вместо этого он играет с «веером памяти», который раскрывает нам новые уровни забвения, но никогда не позволяет дойти до его исходной точки: «Тот, кто когда-то начал открывать веер памяти, никогда не доберется до его последнего сегмента. Ни один из образов не удовлетворяет его, поскольку он видел, что веер можно разворачивать дальше, и только на складках живет правда»[107]. Беньямин хотел «раздуть искру надежды в прошлом», чтобы заново вернуть историческую традицию из пустого континуума забвения. Констелляции — это тот случай, когда прошлое «актуализируется» в настоящем и мгновенно принимает «узнаваемость в этот миг». Они приводят к революционным столкновениям или профанным толкованиям. Метод Беньямина можно назвать археологией настоящего; именно настоящее и его возможности — это то, в отношении чего он испытывает предельный уровень ностальгии.

Беньямин любил стихотворение Бодлера, посвященное прохожей-незнакомке. Поэт испытывает шок узнавания, который дает муку удовольствия и боли. Она может быть потеряна как любовь с первого взгляда, но не как «любовь с последнего взгляда», по выражению Беньямина. Она воссоздается благодаря стихотворению, которое находит новые отголоски в будущем. Точно так же истории об угнетенных людях или о тех людях, которые считались исторически незначимыми, а также сувениры в торговых рядах и списанные со счетов предметы из ушедших эпох, могут, таким образом, обрести спасение — и вновь стать значимыми в будущем. Этот предельно оптимистический взгляд человека, который сопротивляется хаосу и преходящей природе вещей и людей в эпоху модерна, мог бы поразить нас, если бы у Беньямина не было личного предчувствия катастрофы. Верный своему методу материальной истории, Беньямин собрал в своих небольших блокнотах значительное количество наблюдений, снимков повседневной жизни, цитат и вырезок, которые должны были дистиллировать его исторические прозрения и образовывать «констелляции», в которых прошлое сливается с настоящим или настоящее предвосхищает будущее. Среди тех перлов, которыми он делился со своими друзьями, был репортаж из Вены 1939 года, рассказывающий о местной газовой компании, которая прекратила поставки газа евреям. «Потребление газа еврейским населением связано с потерями для газовой компании, поскольку крупнейшими потребителями являлись именно те, кто не оплачивал свои счета. Евреи использовали газ, в том числе и для совершения самоубийств»[108].

В конце концов, рождение ностальгического недуга было связано с войной. В XX веке, с его мировыми войнами и катастрофами, вспышки массовой ностальгии часто возникали после подобных бедствий. В то же время опыт массового уничтожения исключает приукрашенную реконструкцию прошлого, привнося в рефлексирующее сознание подозрительность по отношению к ретроспективному взгляду. Беньямин предлагает нам икону катастрофического модернизма в своем описании картины Пауля Клее.

«У Клее есть картина под названием Angelus Novus. На ней изображен ангел, выглядящий так, словно он готовится расстаться с чем-то, на что пристально смотрит. Глаза его широко раскрыты, рот округлен, а крылья расправлены. Так должен выглядеть Ангел истории. Его лик обращен к прошлому. Там, где для нас — цепочка предстоящих событий, там он видит сплошную катастрофу, непрестанно громоздящую руины над руинами и сваливающую все это к его ногам. Он бы и остался, чтобы поднять мертвых и слепить обломки. Но шквальный ветер, несущийся из рая, наполняет его крылья с такой силой, что он уже не может их сложить. Ветер неудержимо несет его в будущее, к которому он обращен спиной, в то время как гора обломков перед ним поднимается к небу. То, что мы называем прогрессом, и есть этот шквал»[109].

Если на какое-то мгновение мы остановимся на этом мессианском образе, то сможем предстать перед лицом ангела истории, как описывает его Беньямин: на пороге прошлого и будущего, обрамленном модернистской живописью. Ангел не трогает нас буквально, он обращает взор в нашу сторону, но не на нас; отвлекая наш взгляд от бурного видения прогресса, но не позволяя нам вернуться назад, ангел не может ни собрать воедино прошлое, ни охватить будущее. Бури, бушующие в раю, отражают сломы исторических эпох, инвертируя векторы прошлого и будущего. Ангел истории замирает в неустойчивом настоящем, неподвижно, среди всех ветров, воплощая то, что Беньямин назвал «диалектикой в тупике». И даже здесь мессианское домодернистское видение сталкивается с визуальной диалектикой модернистской живописи, где противоречивые знаки и образы сосуществуют без какого-либо возможного разрешения или синтеза и где новая геометрия пространства допускает множество альтернативных планов существования. Волосы ангела разворачиваются, как нерасшифрованные священные свитки; его крылья вывернуты наизнанку, как лента Мёбиуса, где будущее и прошлое, левое и правое, оборотная и внешняя стороны выглядят обратимыми.

Этот ангел истории олицетворяет собой рефлексирующую и внушающую трепет модернистскую тоску, которая пронизывает искусство XX столетия и выходит за пределы измов. Местные версии истории модернистского искусства, такие как у Клемента Гринберга[110], оказавшие влияние прежде всего в американском контексте, или Петера Бюргера[111], которые в основном касаются западноевропейских художественных течений, особенно сюрреализма, далекого от Гринберга, получили достаточно внимания критиков. Существует еще одна традиция искусства и мысли XIX и XX веков, которая должна быть реабилитирована в беньяминовской манере, гибридная традиция нечистого модернизма. В этой традиции поиск нового языка может исследовать диалекты прошлого, не только эсперанто будущего (Стравинский против Шёнберга, в музыке); отчуждение может быть не только художественным, но и экзистенциальным принципом; политика может варьироваться от утопического до антиутопического и анархического, саботируя как буржуазный здравый смысл, так и новую революционную ортодоксию[112].

Искусство XX века было в восторге от префиксов «нео-» и «пост-» и множества различных «-измов». Постмодернизм был последним из таких движений[113]. Постмодернисты реабилитировали ностальгию вместе с поп-культурой, но ностальгия оставалась ограниченной кавычками цитат, сводящихся к использованию элементов исторических стилей; все это не было поиском иной темпоральности. В конце концов даже протестный постмодернизм признал этот парадоксальный провал. Как отмечает Хал Фостер[114], постмодернизм не проиграл, но «произошло нечто худшее; изначально рассматриваемый как мода, постмодернизм превратился в demode»[115].

Вместо того чтобы принимать сторону антимодернизма или антипостмодернизма, более важным представляется пересмотр незавершенного критического проекта эпохи модерна, основанного на альтернативном понимании темпоральности, — не в качестве телеологии прогресса или трансцендентности, а в виде суперпозиции и сосуществования гетерогенных времен. Бруно Латур задается вопросом, что произойдет, если мы подумаем о том, что мы «никогда не были людьми модерна», и начнем изучать гибриды природы и культуры прошлого и настоящего, которые населяют современный мир. Затем нам нужно будет повторить свои шаги и замедлить работу: «применять, а не заново открывать, привносить, а не исключать, относиться по-братски, а не изобличать, классифицировать, а не уличать в обмане»[116].

Искусство и образ жизни офф-модернизма исследуют гибриды прошлого и настоящего. Вот некоторые из наречий, относящихся к этому обсуждению, которые будут использоваться: «в сторону» (aside) и «за кулисами» (offstage), «расширяющиеся и ответвляющиеся от чего-либо» (extending and branching out from), «слегка безумные и эксцентричные» (выбивающиеся из колеи) (somewhat crazy and eccentric (off-kilter)), «отошедшие или отстраненные от дел и обязанностей» (absent or away from work or duty), «атональные» (off-key), «аритмические» (offbeat), порой — «внецветовые» (off-color)[117], но не «выпавшие из обоймы» (offcast). В этой версии понимания эпохи модерна привязанность и рефлексия не являются взаимоисключающими, а напротив — подчеркивают друг друга, даже когда напряженность остается неснятой и тоска — неизлечимой. Многие офф-модернистские художники и писатели происходят из мест, где искусство, хотя и являлось внерыночным явлением, продолжало играть важную социальную роль и где модернизм развивался в контрапункте со своей западноевропейской версией и версией США, от Рио-де-Жанейро до Праги. Русский писатель и критик Виктор Шкловский, изобретатель остранения[118], написал свои самые ностальгические тексты сразу после революции во время своего короткого периода изгнания в Берлине. Вместо того чтобы идти в ногу с революционным временем, с нетерпением ожидая светлого будущего, писатель двигался по диагонали, как фигура «Слон» в шахматной игре, обращаясь лицом к нереализованным потенциалам и трагическим парадоксам революции: фигура «Слон» может двигаться одновременно вертикально и горизонтально, пересекая черные и белые квадраты, бросая вызов власти. Шкловский предположил, что культурная эволюция не всегда происходит по прямой линии от родителей к детям, но через боковую ветвь генеалогии, через дядюшек и тетушек. Маргиналии определенной эпохи не просто становятся ее памятными вещами; они могут содержать зерна будущего. Среди офф-модернистских творцов много изгнанников, в том числе Игорь Стравинский, Вальтер Беньямин, Хулио Кортасар, Жорж Перек, Милан Кундера, Илья Кабаков, Владимир Набоков, которые так никогда и не вернулись на родину, а также некоторые из самых малоподвижных художников, такие как американец Джозеф Корнелл, который никогда не путешествовал, но всегда мечтал об изгнании. Для них офф-модернистское мировоззрение было не только художественным кредо, но и образом жизни и миропониманием. Офф-модернисты выступают посредниками между модернистами и постмодернистами, доставляя исследователям определенные неудобства. Эксцентричное наречие «офф» понижает градус модности и избавляет от бремени определения кого-либо как пред- или постмодерниста. Если в начале XX века модернисты и авангардисты самоопределились, отказавшись от ностальгии по прошлому, в конце XX столетия размышление о ностальгии могло бы привести нас к переозначиванию критического модернизма и его темпоральной амбивалентности и культурных противоречий.

«Нет следа цивилизации, который не является одновременно следом варварства», — писал Вальтер Беньямин. Эти слова можно увидеть на надгробии писателя в Портбоу[119] в Испании, на приморском католическом кладбище, откуда открывается панорамный вид на Пиренеи[120]. На самом деле, это не надгробный памятник, а мемориал писателю, могила которого никак не подписана. Беньямин, немецкий еврейский беженец времен войны, который прожил последнее десятилетие своей жизни в добровольном изгнании во Франции, покончил жизнь самоубийством на франко-испанской границе в 1940 году, когда ему преградили путь в безопасные места. А ведь он когда-то иронически называл себя «последним европейцем», неспособным эмигрировать на обетованную землю (будь то Палестина или Соединенные Штаты).

«Почему вы интересуетесь Беньямином?» — спросил меня человек в местной торговой палате, когда я посетила Портбоу в 1995 году. «Он ведь не отсюда. А в городе есть много других интересных вещей». Действительно, Портбоу, оживленный каталонский приграничный городок с большим сообществом мигрантов из южной Испании, имеет мало общего с Беньямином. Эта непреодолимая граница, которую Беньямину так и не дали пересечь, теперь представляет собой старую таможенную лачугу, стенд «Кока-Колы» и несколько знаков на разных языках для новой безграничной Европы. Я прочитала надпись на мемориале на каталанском языке: «Вальтеру Беньямину, немецкому философу». (Эта надпись также переведена на немецкий язык.) Честно говоря, меня расстраивает, что Беньямин, который так и не был признан философом при жизни (конечно, не в нацистской же Германии), получил этот посмертный, ностальгический титул от каталонского и немецкого правительств. Почему хотя бы не «пишущий немецкоеврейский человек»[121], как его называла Ханна Арендт, или даже «европейский писатель»? Рядом с камнем находится незавершенный памятник писателю, развалины и спорная территория строительной площадки, финансирование которой является предметом споров между правительствами Германии, Испании и Каталонии. На данный момент он называется памятником европейским эмигрантам на всех трех языках, чтобы избежать международного конфликта. Работа Дани Каравана[122] представляет собой пассаж[123], излюбленную метафору Беньямина (как в Пассаже, торговых рядах XIX века, где он искал и находил значительную долю своей ностальгической тоски). Только этот чем-то напоминающий дымоход металлический короб похож скорее на лестницу к смерти или даже газовую камеру, а не на пространство для демонстрации городских сувениров и товаров. Находя этот образ излишне мрачным и, к сожалению, предсказуемым, я спускаюсь по лестнице печали к морю, где пепел Беньямина мог найти свое последнее пристанище. Здесь меня ожидает сюрприз.

Там внизу нет выхода. Но нет и тупика. Вместо этого я вижу вздымающиеся волны, белую пену, мерцающую в сумерках, и свое собственное жуткое отражение. В конце пассажа нет стены, что напоминает нам о руинах прошлого, но там есть отражающее стекло, экран для преходящей красоты, мирского сияния. Оммаж ностальгирующим личностям эпохи модерна.

Глава 3

Динозавр: ностальгия и популярная культура

Идея Беньямина о модернизме, пробуждающем доисторическое начало, имеет парадоксальные отголоски в американской популярной культуре. Один из них можно охарактеризовать как синдром парка Юрского периода, в котором самая современная наука используется для восстановления доисторического мира[124]. Техно-ностальгия абсолютно лишена саморефлексии; футуристическая и доисторическая одновременно, она кажется всеобъемлющей и неизменно избегает любых аспектов современной истории и локальных воспоминаний. Популярная культура, сделанная в Голливуде, упаковка для национальных мифов, которые Америка экспортирует за рубеж, вызывает ностальгию и предлагает своего рода транквилизатор; вместо тревожной амбивалентности и парадоксальной диалектики прошлого, настоящего и будущего она обеспечивает детальное восстановление облика вымерших существ и разрешение конфликтов. Американская популярная культура предпочитает увидеть техно-пастораль или техно-сказку вместо скорбной элегии. Тем не менее даже в истории техно-сказки попытка оживить прошлое превращается в фильм ужасов, где перипетии науки и прогресса едва ли ограничиваются иррациональными страхами. Парк Юрского периода становится ужасающей версией Райского сада, в который герой и героиня снова и снова возвращаются и добровольно его покидают.

Динозавры — идеальные животные для индустрии ностальгии, потому что их никто не помнит. Факт их вымирания является гарантией коммерческого успеха; он позволяет обеспечить тотальную реконструкцию и потенциал глобального экспорта. Никто не будет оскорблен неправильным изображением динозавра, даже активисты по защите прав животных. (В качестве предупреждения тираннозавр в парке Юрского периода сделал упреждающий удар и съел адвоката.) Динозавромания началась как американская национальная навязчивая идея; исследования природы и научные открытия были позже дополнены кинематографическими спецэффектами, которые слились воедино, чтобы воссоздать вымершее существо. Америка стала обетованной землей динозавров. Динозавр — единорог Америки, мифическое животное Нации Природы. У азиатов и европейцев были свой фольклор и свои драконы. У американцев есть свои научные сказки, которые часто связаны с любовью и смертью какого-то доисторического монстра. Красавица-блондинка обычно влюблена в зверя, а мужчина пытается покорить обоих. Палеонтология и археология ископаемых были параллелью классической археологии. Если люди эпохи Возрождения в Европе были заняты раскопками своего классического наследия, то возрождение Америки в конце XIX столетия (и, следовательно, начало американской всемирной славы) потребовало своего доисторического наследия, чтобы превзойти Европу в масштабе и возрасте.

«Парк Юрского периода» не является очевидным примером ностальгического кино, и такой выбор может показаться странным даже для самих американцев. Фильм ориентирован в основном на детей, которые, как известно, не ностальгируют. В нем нет ни прустовских моментов индивидуального стремления к обретению утраченных пространства и времени, ни тотального воссоздания в стиле Диснея какого-нибудь маленького городка с одетыми в одежду соответствующей эпохи подростками, целующимися на просторных задних сиденьях автомобилей 1950‑х годов. Фильм иллюстрирует иной тип ностальгии — не психологической, а мифологической, которая связана с героизированной американской национальной идентичностью. Эта мифологическая ностальгия имеет геополитические последствия, поскольку динозавр является созданием всемирной поп-культуры, экспортируемым по всему миру. То, что в Соединенных Штатах может показаться дорогой детской игрой, безобидной и понятной всем, поражает зрителей в других частях мира как образцовая постановка американского мифа — мифа о новом мире, который забыл свою историю и воссоздал предысторию совершенно нового типа.

«Парк Юрского периода» демонстрирует множество ностальгических существ и артефактов. Живое биологическое чудо возникло из янтарной окаменелости, фрагмента неосязаемого прошлого. «Qué lindo» — произносит испаноязычный менеджер мифической строительной площадки. «Как красиво» — эти слова остаются на испанском языке, и не переведены для гринго. На какое-то мгновение повседневный менеджмент на строительной площадке и мелочная озабоченность адвоката страховыми полисами прерываются для скоротечного прозрения. Крошечная полупрозрачная окаменелость с доисторическим насекомым увеличивается объективом камеры как видение таинственной красоты. Янтарная окаменелость — типичный сувенир XIX века, миниатюрный фрагмент меланхолической красоты, memento mori[125], вещица, которая найдет свое место в уютной домашней буржуазной коллекции времен старого мира. В культуре XIX столетия янтарная окаменелость была бы чем-то заветным сама по себе, объектом неутоленной тоски, напоминающим об одной из потерянных цивилизаций и границах познания в эпоху модерна.

У создателя «Парка Юрского периода» нет времени сдувать пылинки с драгоценностей. У популярной культуры мало терпения по отношению к амбивалентности. Старичок-предприниматель, который начал свою американскую карьеру с создания обычных достопримечательностей, таких как блошиный цирк, устал от создания иллюзий. Он намеревался вернуть прошлое к жизни, сделать что-то реальное, что «можно было увидеть и потрогать». «Парк Юрского периода» — это ностальгическая версия тотального колониального рая за охраняемой под контролем компьютера колючей проволокой, только колониальная мечта вытесняется здесь в доисторические времена. Создатель «Парка Юрского периода» разрушает янтарную окаменелость, извлекает доисторическое насекомое, которое, предположительно, укусило динозавра, получая из капли его сохранившейся крови ДНК, для того чтобы воссоздать вымершего гиганта. Режиссер не собирался тратить ценное время фильма на прокручивание долгих кадров увеличенного изображения янтарной окаменелости, чтобы просто поразмышлять о ее красоте (это больше подходит для зарубежных кинофильмов с субтитрами); янтарь — скорее, необходимая часть научной головоломки, источник чудесного воссоздания прошлого. Из миниатюрного фрагмента появляется полностью возрожденное вымершее существо; красота зародыша разрушается, чтобы произвести на свет колоссальное порождение возвышенного театра. Возвышенное, по определению Эдмунда Бёрка, обычно покоится на масштабе сверхчеловека и его способности вызывать ужас. Возрожденный динозавр — это американская версия возвышенного. Действительно, едва ли не самым большим вызовом для киноактеров является задача передать сильное удивление, выглядеть предельно испуганными и шокированными. Здесь есть и спокойные моменты, когда наступают мгновения гармонии с доисторической природой и люди обнаруживают связь со своими вымершими братьями. Пробираясь между корнями тропических деревьев и скрываясь в безопасности за их ветвями, ученый и дети лицезреют открывшийся им поистине райский мир. Это безвозвратно потерянная для современного человека безмятежная жизнь пасущихся доисторических стад, не ницшеанских коров (слишком прозаичных и находящихся в плохой физической форме), а грациозных будто лебеди рептилий.

В голливудском кинематографе существа, создаваемые с помощью спецэффектов, иногда кажутся более правдоподобными и «реалистичными», чем люди. Монстры и инопланетяне должны выглядеть правдоподобно: могикане должны обнажать исторически правильные прически. Самые симпатичные и гуманные персонажи в таких фильмах — наполовину звери или полумашины, которым положено сожалеть об их потерянной или так никогда не достигнутой человечности[126]. Люди же, напротив, представлены стереотипно и в соответствии со строгими правилами политической корректности, отвечающей духу времени. Ностальгическая составляющая в «Парке Юрского периода» — это не реконструкция прошлого, а видение самого фильма как такового: это волшебный сказочный мир, которым управляет патриарх — предприниматель, приглашающий двух ученых, которым нужны средства для финансирования их давно оставленных археологических раскопок, принять участие в беспрецедентном приключении. Алан, персонаж-исследователь, является человеком традиционных ценностей. Его первая реплика в фильме — фраза «Ненавижу компьютеры!», и после первого взгляда на «Парк Юрского периода» он признает, что область его научных исследований вымерла подобно динозаврам. В своем поучительном путешествии он встречается с драконом (в данном случае это динозавр), а также — с собственным внутренним Эго (в данном случае это не внутренний ребенок, а его гипотетический отец). Герой побеждает дракона, спасает детей и заполучает принцессу. Его соперник, специалист в области теории хаоса — математик доктор Ян Малкольм, выглядит как респектабельный иммигрант из независимого авторского кинематографа 1970–1980‑х годов, одетый в весьма дорогой кожаный пиджак. Малкольм задается вопросом о легитимности контроля со стороны патриарха, рефлексирует на тему жизни и ее имитации и пытается соблазнить женщину-ученую, объясняя ей теорию хаоса; в голливудском фильме тем не менее интеллектуал никогда не добивается девушки, он должен быть благодарен за то, что, по крайней мере, ему удается избежать участи унизительной гибели адвоката. Вселенная «Парка Юрского периода» — это мир, в котором справедливость торжествует, где каждый человек удостаивается своей встречи с динозаврами, которая раскрывает его истинное «я». И взрослая женщина, и девочка в фильме традиционно женственны и интересуются наукой. Но самым политкорректным созданием является сам динозавр. Будучи изначально созданиями женского пола, динозавры развивают способность мутировать в самцов, если они того захотят, опровергая убежденность мужчины-ученого и предпринимателя в невозможности однополого размножения в сообществе животных-самок.

«Парк Юрского периода» — более доброжелательная, более мягкая версия поучительной техно-сказки; она включает в себя дискуссию о границах человеческого контроля над природой и ответственности предпринимателей, которые не жалеют средств, чтобы оживлять прошлое, но сами создатели фильма ни в коей мере не стесняются делать это с помощью дорогостоящей компьютерной анимации. Если герой и героиня — «ребята, что надо», то природа и технология смогут сосуществовать в гармонии; так, в последних кадрах фильма пара ученых восхищается красотой неба, где живые птицы и стальные птицы-самолеты вместе счастливо парят над человеческим миром.

Оказывается, воссоздание динозавра в его величавой славе имеет свою собственную историю и перекликается с растущим процветанием Америки[127]. Динозавр становится воплощением американского величия. Так, к примеру, когда Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке был завершен сразу же после краха фондового рынка в 1929 году, его называли «одиноким динозавром», запоздалым памятником Америке. На рубеже XIX-XX веков существовала настоящая мода на ископаемые останки динозавров, которые символизировали новые достижения науки. Научная реконструкция бронтозавра состоялась в 1906 году, тираннозавра — в 1912 году, в канун Первой мировой войны, когда Америка находилась на пороге превращения в мировую державу[128]. Охота на динозавров была запоздалым ковбойским приключением, способствовавшим грязным спекуляциям и так называемым Костяным войнам, также известным как «Великая гонка за динозаврами»[129]. Костяные бойцы мало интересовались историей и сохранением наследия исчезнувшей природы; их целью были деньги и зрелища, поэтому они нередко портили ценные кости, которые они обнаруживали, чтобы сделать собранное из них существо как можно более захватывающим, более привлекательным для музейных кураторов. Динозавры были выставлены в гигантских залах недавно созданного Национального музея науки, и для их размещения потребовались специальные металлические каркасы. Железо и стальная арматура, изготовленные в Питтсбурге, сами по себе стали серьезным достижением американской промышленной революции. Справедливо это или нет с точки зрения науки, но арматурные каркасы позволили поставить динозавра «на ноги» впервые за сотни миллионов лет. Во время Первой мировой войны скелеты реконструированных динозавров были защищены как национальное наследие и охранялись от возможной атаки немцев не менее ревностно, чем президент и конституция Соединенных Штатов.

Представление динозавра развивалось с развитием промышленности. Тираннозавр на стальном арматурном каркасе уступил место массовой продукции — пластиковым динозаврам 1950‑х годов, симпатичным предвестникам послевоенной американской поп-культуры. Пластиковый динозавр стал игрушкой интернационального китча, практически не ломающийся, гибкий, сделанный из прогрессивного материала будущего. К 1980‑м годам компьютерные технологии смогли сделать доисторическое прошлое еще более ярким и возвышенным. По мнению одного из критиков, динозавр Тираннозавр-рекс стал своего рода «хищником-предпринимателем, юрким и быстрым, монстром глобального капитализма». В конце 1980‑х годов ревизионисты стали подвергать сомнению правдивость компьютерной анимации динозавров и предъявляли обличительные претензии, якобы реальный вымерший тираннозавр, возможно, не смог бы съесть адвоката, если только адвокат не был уже мертв, поскольку в ревизионистской трактовке нет окончательного доказательства того, что эти существа были плотоядными, а не падальщиками. (Это может придать оттенок типично хичкоковской интерпретации сериалу «Парк Юрского периода», в котором трагедия в «Парке Юрского периода» становится прикрытием для убийства адвоката.) В 1990‑х годах на счастливый мир воссозданных динозавров упала тень сомнения. Новейшие экспозиции в Американском музее естественной истории в Нью-Йорке представляют новый тип «чувственного динозавра»; экспозиции теперь повествуют о яйцах, воспитании детенышей, дилеммах ученых. Это «более душевный и экологичный рассказ о создании», которое «созерцало свет семейных ценностей и красоту биоразнообразия»[130]. В 2000 году новое открытие потрясло научный мир: сердце динозавра. Вымерший гигант мог быть ближе к нам, чем мы думали, во всех отношениях. Действительно, Тираннозавр-рекс из «Парка Юрского периода» уже, возможно, стал ностальгическим динозавром, вымершим созданием эпохи спецэффектов рубежа веков с их глобальным призывом.

Если оригинальная ностальгия была болезнью швейцарских солдат-наемников, которые не желали сражаться и умирать вдали от своей родины (даже за ее честь), то поп-ностальгия часто является болезнью не ветеранов войн, а военных реконструкторов, которые предпочитают сражаться в постановочных боях на своих собственных условиях. Поля сражений гражданской войны превратились в ностальгические места памяти, где, быть может, покоится подлинная история, но «ощущение сражения» можно полностью воссоздать. Внимание к деталям запредельно: каждый элемент униформы и каждый тип пушки каталогизированы с абсолютной точностью, чтобы опыт битвы «был как можно более реальным». Все, кроме убийства. Вопросы расы и другие идеологические аспекты не включаются в эту картину. Неудивительно, что большинство участников предпочитают быть конфедератами, потому что их форма более экзотична. Битва часто происходит в пределах собственных рядов между «hardcores»[131] и «farbs» («далекими от понимания»)[132]. Первые возмущаются непринужденностью поведения вторых — и прямо называют их предателями за такие огрехи, как современные очки, молнии, обувь, и, что хуже всего, за то, что смеют выйти на поле битвы в хлопчатобумажном нижнем белье вместо того, чтобы просто не надевать ничего, как это делали настоящие мужчины из прошлого. Это низкотехнологичный эквивалент высокотехнологичной концепции войны без жертв, но такой же нереальный. Как и в романтической концепции американской Нации Природы XIX века, «опыт» стал заменой истории в популярной культуре XX столетия. Реконструкции сражений отражают аутентичные ощущения войны приблизительно в той же степени, как и другой вполне реальный опыт — участие в массовке при съемках кинофильма. Подлинность здесь визуальная, а не историческая. Существует глубокий страх перед рефлексиями на тему истории и ее пробелов, размышлениями о необратимости времени, которое бросает вызов мечте о вечной молодости и возможности бесконечной реинкарнации. Как отмечал Умберто Эко, «долгие поиски собственной культурной идентичности <…> сопровождались невротическим желанием заполнить вакуум историчности, и это объясняет преклонение перед реальным (или "почти" реальным). Мир абсолютной подделки возник как результат осознания настоящего, не имеющего глубины»[133].

Ностальгическая тоска обусловлена утратой подлинного объекта желания и его пространственным и темпоральным смещением. Глобальная развлекательная индустрия ностальгии характеризуется избытком и тотальной доступностью желанных сувениров, которые часто удивляют приезжих из Восточной Европы. В то время как объекты наследия политических режимов прошлого были тщательно скрыты от глаз людей в Восточной Европе, а также — в Китае и Юго-Восточной Азии (забвение, вызванное разрушением), на Западе объекты наследия прошлого повсеместно выставлены на продажу. Прошлое охотно сожительствует с настоящим. Предполагается, что американцы по своей природе антиисторичны, но тем не менее сувениризация прошлого и одержимость историческими корнями и национальной идентичностью здесь повсеместны. Вполне уместно говорить о «внедрении ностальгии» в товар как компоненты маркетинговой стратегии, которая соблазняет потребителей, заставляя их переживать о том, чего они не лишались в реальности. Арджун Аппадураи[134] определяет это как «эрзац-ностальгию» или «диванную ностальгию», «ностальгию без живого опыта или коллективной исторической памяти»[135]. Очевидно, что любая ностальгия имеет утопическую или атопическую составляющую, но коммерциализированная ностальгия создает определенное понимание времени. Время — деньги. Настоящее сто́ит столько же, сколько прошлое. Переходный статус как таковой компрометируется. Все артефакты цивилизации, благодаря индустрии массового воспроизводства, становятся доступными и одноразовыми; таким образом, потребитель пользуется как преимуществами современного комфорта, так и примитивным получением удовольствия от фетиша. Эрзац-ностальгия, пропагандируемая индустрией развлечений, делает все зависимым от времени и использует этот темпоральный дефицит, давая лекарство, которое также является ядом.

В голливудской киноиндустрии есть один неприкосновенный код — быстрый монтаж. Персонаж может быть любой расы, класса или сексуальной ориентации, находиться на любой стадии раздевания, но показать его или ее действующими в кинофильме в реальном времени — это непреодолимое табу, нарушить которое ни один продюсер не позволит. У зрителя всегда есть возможность покинуть кинотеатр или переключить канал; но есть что-то такое в особом тайминге популярных развлечений, что неизменно влияет на его сознание[136]. В этом случае уже не содержание изображений, а именно темп монтажа является тем фактором, который оказывает воздействие на зрителя и устанавливает невидимое табу на любую форму рефлексирующего переживания. Внимание зрителя, в случае консюмеристской ностальгии, концентрируется в очень коротких промежутках времени, и все это поощряется средствами массовой информации; синдром дефицита внимания и гиперактивности действительно мог бы стать лекарством от старомодной тоски, которая, с ее мечтами и раздумьями, отнимала слишком много времени.

Американская популярная культура становится все более и более самодовлеющей и всеобъемлющей; она быстро поглощает новые открытия высокой культуры, но, как и в классическом определении китча Клемента Гринберга, индустрия развлечений по-прежнему массово воспроизводит внешние эффекты искусства и остается в стороне от изучения механизмов критического мышления. Если вы не безнадежно ностальгирующий иностранец, вы даже не можете испытывать тоску по чему-либо, не включенному в поп-культуру. Американская популярная культура стала расхожей монетой для новой глобализации. Культурные различия часто маскируются за визуальным сходством. В то время как доступность американских развлечений в Восточной Европе и Азии сначала приветствовалась как признак новой открытости, ее расширение и тотальный характер постепенно становились все более проблематичными, особенно когда западная поп-культура постепенно стала превращаться в синоним демократизации и вытеснять другие эксперименты с демократией. Более того, местные ностальгирующие умело присваивали глобализированный язык, чтобы выражать личное несогласие. Мафиозные боссы примеряют на себя глобализированную ностальгическую моду и стилизуют себя под «Крестного отца III». Теперь они называют себя бизнесменами и отправляют своих детей в Англию, где те играют с малютками-тираннозаврами.

Тем не менее, когда глобальный динозавр пересаживается за пределы своей американской родины, ностальгическая техно-пастораль приобретает иное значение. Просматривая российские газеты от августа 1999 года, я наткнулась на заголовок «Агония динозавров». Это, однако, было вовсе не продолжение «Парка Юрского периода», а повествование о недавнем политическом кризисе, недавних перестановках в администрации Ельцина и назначении нового премьер-министра — Владимира Путина. Другие культуры не так одержимы доисторическими или футуристическими видениями. Годзилла — исторический монстр, который позволил Японии заговорить о травме Второй мировой войны — атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки, сублимируя как позор, так и вину. В Советском Союзе нет эквивалента динозаврам или Годзилле (не считая олимпийского мишки 1980‑х годов); на самом деле после распада сталинизма детские монстры были миниатюрами, а не гигантами. В знаменитом стихотворении женственная Муха-цокотуха и ее храбрый друг — комарик побеждают паука с внушительными сталинскими усами. После периода диктатуры контркультурные тенденции тяготеют к миниатюризации, а не к гигантомании.

В конце 1990‑х годов на московском рынке доминировали два типа фантастических ностальгических существ: игрушечные динозавры и изображения московского покровителя святого Георгия, поражающего змея, — эмблема, выбранная мэром Лужковым для празднования 850-летия Москвы. Прав ли был Умберто Эко, отмечая, что мы движемся в направлении нового средневековья с использованием самых передовых технологий? Будем надеяться, что битва между двумя культурами — глобализированной и локальной — в новом веке, быть может, будет вестись между глобальными динозаврами и местными змеями в виртуальном пространстве.

Глава 4

Реставрирующая ностальгия: конспирология и возвращение к истокам

Я не буду предлагать чудо-препарат от ностальгии, хотя поездка в Альпы, опиум и пиявки могут облегчить симптомы. Быть может, именно тоска и есть то, что роднит всех людей между собой, но это не мешает нам рассказывать совершенно разные истории о принадлежности и непринадлежности. На мой взгляд, два разных вида ностальгии характеризуют отношение к прошлому, к воображаемому сообществу, к дому, к собственному самоощущению: реставрирующая (restorative) и рефлексирующая (reflective). Они не объясняют природу тоски, ее психологическую составляющую и бессознательные подводные течения; скорее, они касаются того, как мы понимаем нашу, казалось бы, невыразимую тоску по родине, и того, как мы рассматриваем наши отношения с коллективным домом. Другими словами, меня интересует не только внутренний мир человеческой души, но и взаимосвязь между индивидуальным и коллективным воспоминанием. Психиатр не будет знать, что делать с ностальгией; экспериментальный арт-терапевт, напротив, может оказаться здесь более компетентным.

Два вида ностальгии — это не абсолютные типы, а скорее тенденции, способы придать форму и смысл тоске. Реставрирующая ностальгия делает акцент на νόστος и предлагает восстановить утраченный дом и заполнить пробелы в памяти. Рефлексирующая ностальгия обитает в сфере algia, в тоске и потере, в несовершенном процессе припоминания. Первая категория ностальгирующих не считает себя таковыми; они считают, что их проект связан с истиной. Такая ностальгия характеризует национальные и националистические возрождения по всему свету, которые участвуют в антимодернистском мифотворчестве — создании истории посредством возвращения к национальным символам и мифам, а иногда и путем обмена конспирологическими теориями заговора. Реставрирующая ностальгия проявляется в последовательных воссозданиях памятников прошлого, а рефлексирующая ностальгия концентрируется на руинах, патине времени и истории, на мечтах об иных местах и иных временах.

Для точного определения реставрирующей ностальгии важно различать реальные традиции прошлого и отреставрированные традиции прошлого. Эрик Хобсбаум[137] обозначает различия между подлинными вековыми «обычаями» и «выдуманными традициями» XIX столетия. Подлинные обычаи, в рамках которых существовали так называемые традиционные общества, вовсе не были неизменными и консервативными по своей природе: «Обычай в традиционных обществах имеет двойную функцию — двигателя и тянущего винта… обычаи не могут быть неизменными, потому что даже в традиционных обществах жизнь таковой не является»[138].

С другой стороны, воссозданная или придуманная традиция относится к «множеству практик, обычно регулируемых откровенно или молчаливо принятыми правилами и ритуалами символической природы, которые стремятся внедрить определенные ценности и нормы поведения путем повторения, которое автоматически подразумевает преемственность по отношению к прошлому». «Новые» традиции характеризуются более высокой степенью символической формализации и ритуализации, чем подлинные народные обычаи и конвенции, после которых они были превращены в шаблон. Вот два парадокса. Во-первых, чем быстрее и шире темпы и масштабы модернизации, тем более консервативными и неизменными становятся новые традиции. Во-вторых, чем сильнее риторика преемственности по отношению к историческому прошлому и акценты на традиционных ценностях, тем более избирательно представлено само прошлое. «Новизна выдуманной традиции» — «не менее новая для того, чтобы легко рядиться в одежды старины»[139].

В выдуманной традиции подобное не означает возникновение ex nihilo[140] или чистый акт социального конструктивизма; данное явление, скорее, основано на чувстве утраты сообщества и сплоченности и предлагает комфортный коллективный сценарий для персональной тоски. Существует мнение, что в результате индустриализации и секуляризации общества в XIX столетии возникли определенные смысловые пустоты в социальной и духовной сферах. Требовалась секулярная трансформация обреченности в непрерывность, непредвиденного — в осмысленное[141]. Тем не менее это преобразование может идти различными путями. Так, например, могут быть расширены возможности для эмансипации и индивидуального выбора, может возникать множество воображаемых сообществ и видов принадлежности, не основанных исключительно на этнических или национальных признаках. Этим процессом также можно политически манипулировать с помощью вновь создаваемых практик — возвеличивания национальных ценностей в целях установления социальной сплоченности, культивирования чувства защищенности и конформистского отношения к власти.

Культурная идентичность основана на определенной социальной поэтике или «культурной близости», которая обеспечивает цементирование процессов повседневной жизни. Это явление было описано антропологом Майклом Херзфельдом[142] как «устойчивые представления о стыде и самоуничижении», существующие в виде разнообразных общих структур памяти и в виде тех качеств, которые могут казаться стереотипами. Такая идентичность включает в себя повседневные игры в прятки, в которые играют только «туземцы», неписаные правила поведения, шутки, понятные с полуслова, чувство соучастия. Государственная пропаганда и официальная национальная память основываются на этой культурной близости, но между двумя этими явлениями также есть расхождения и конфликты[143]. Очень важно различать политический национализм и культурную близость, которая, в конце концов, основана на общем социальном контексте, а не на национальной или этнической гомогенности.

Национальная память сужает это пространство игры с памятными знаками до одного сюжета. Реставрирующая ностальгия знает два основных повествовательных сюжета — возвращение к истокам и теорию заговора, характерную для самых крайних случаев современного национализма, питаемого массовой культурой правого толка. Конспирологическое мировоззрение отражает ностальгию по трансцендентальной космологии и элементарные домодернистские представления о добре и зле. Конспирологическое мировоззрение основано на едином трансисторическом сюжете, манихейской битве добра и зла и неизбежном превращении мифического противника в козла отпущения. Таким образом, амбивалентность, сложность истории и специфика современных обстоятельств стираются, а современная история рассматривается как исполнение древних пророчеств. «Дом», в представлении сторонников радикальной теории заговора, навеки в кольце осады и всегда нуждается в защите от вероломного врага.

To conspire означает буквально «дышать в унисон», но обычно это коллективное дыхание не очень хорошо пахнет. Конспирология используется для изобличения, с целью выявить вымышленную коллективную угрозу со стороны неких других — это воображаемое сообщество, основанное куда в большей степени на отрицании, чем на взаимной симпатии, союз тех, кто не с нами, но против нас. Общий дом состоит не из отдельных частных воспоминаний, а из коллективных проекций и «рационализаций»[144]. Паранойяльная реконструкция общего дома основана на мании преследования. Это не просто «отрыв от реальности», а психотическая замена реальных переживаний мрачной конспирологической оптикой: создание иллюзорной родины. Традиция, таким образом, должна быть восстановлена с почти апокалиптической мстительностью. Механизм такого рода теории заговора основан на инверсии причин и следствий, и личных местоимений. «Мы» (теоретики конспирологии) по какой-то причине чувствуем себя неуверенно в современном мире и находим козла отпущения для наших несчастий — кого-то, кто отличается от нас и нам не нравится. Мы проецируем нашу неприязнь на них и начинаем верить, что они не любят нас и намерены нас преследовать. «Они» замышляют нечто против «нашего» возвращения на родину, поэтому «мы» должны объединиться против «них», чтобы восстановить «наше» воображаемое сообщество. Таким образом, теория заговора может прийти к подмене самого заговора. Действительно, большая часть человеконенавистнических идеологий насилия в XX веке, от погромов, нацистского и сталинского террора до красной угрозы Маккартизма, действовали в ответ на теории заговора во имя восстановления родины.

Теории заговора, как и ностальгические вспышки в целом, процветают после революций. Французская революция породила масонский заговор, а первая русская революция 1905 года сопровождалась массовыми погромами, вдохновленными распространением конспирологических теорий о жидомасонских заговорах, обострившихся после Октябрьской революции и заново открытых во времена перестройки. «Протоколы сионских мудрецов», которые якобы раскрывают тайны еврейского заговора против всего мира, являются одной из самых задокументированных подделок в мировой истории. Первоначальный текст, озаглавленный как «Разговор в аду между Макиавелли и Монтескье», был написан либеральным французским журналистом Морисом Жоли в качестве политического обвинения в адрес политики Наполеона III (сионские мудрецы в этом тексте не присутствовали). Брошюра была запрещена и изъята из печати, причем единственный экземпляр все же сохранился в Британском музее, что позже докажет вымышленное происхождение протоколов. Памфлет был украден агентом царской тайной полиции, доставлен в Россию и переписан преданным русским монахом Нилусом Сергием (будучи прозападным либералом в молодости, он впоследствии стал радикальным националистом), который превратил политический текст в квазирелигиозную обличительную риторику Антихриста, приписывая слова Макиавелли еврейским заговорщикам. Этот выдуманный еврейский заговор был использован для подстрекательства и легитимации массовых погромов, которые должны были восстановить чистоту в коррумпированном мире модерна. В этом экстремальном случае теория заговора породила больше насилия, чем сам заговор, и домодернистская реставрирующая ностальгия обернулась большой кровью.

Конец второго тысячелетия совпал с возрождением теорий заговора[145]. Конспирологические теории так же интернациональны, как и выдуманные заговоры, с которыми они борются: они распространяются от посткоммунистической России до Соединенных Штатов, от Японии до Аргентины и далее по всему свету. Обычно есть секретный, священный или конспирологический текст — «Книга иллюминатов», «Протоколы сионских мудрецов» или, на худой конец, «Дневники Тёрнера», которые распространяются подобно Библии среди участников американского неонацистского движения[146]. Русские ультранационалисты обычно настаивали, например, что по-настоящему священная книга — не Библия, а «Велесова книга» — давно скрыта от русского народа. Предполагается, что эта книга датируется 1000 лет до Рождества Христова и содержит истинное Евангелие и протоколы дохристианских языческих славянских священников. Если бы книга была восстановлена, изначальная славянская родина могла бы быть восстановлена, если бы не злые «жидомасоны», стремящиеся исказить историю России[147]. Неудивительно, что многие из бывших советских коммунистических идеологов обрели националистическое мировоззрение, став «красно-коричневыми» или коммунистическими националистами. Оказалось, что их версия марксизма-ленинизма-сталинизма имеет ту же тоталитарную авторитарную структуру, что и новый национализм.

Ностальгия — это боль, связанная со смещением во времени и пространстве. Реставрирующая ностальгия имеет дело с обоими этими симптомами. Временной разрыв компенсируется опытом близости и доступностью объекта вожделения. Пространственный разрыв исцеляется возвращением домой, предпочтительно — коллективным возвращением. Совершенно не важно, если это уже вовсе не ваш дом; на тот момент времени, когда вы там окажетесь, вы уже забудете разницу. То, что действительно стимулирует реставрирующую ностальгию, — это вовсе не чувства отдаления и тоски, а скорее беспокойство о тех, кто обращает внимание на исторические несоответствия между прошлым и настоящим и тем самым ставит под сомнение целостность и непрерывность воссозданной традиции.

Даже в своих наименее экстремальных формах реставрирующая ностальгия не находит применения реальным признакам исторических эпох — патине, руинам, трещинам, несовершенству. 1980‑е и 1990‑е годы были временем великого возрождения прошлого в нескольких проектах тотального воссоздания — от Сикстинской капеллы до храма Христа Спасителя в Москве, — посредством которых предполагалось восстановить чувство сакральности, которое, как считается, отсутствует в мире модерна.

Сикстинская капелла: реставрация сакрального

Интимное и навеки остановленное соприкосновение между Богом и Адамом на фресках Микеланджело в Сикстинской капелле — это, пожалуй, самый узнаваемый художественный образ всех времен. На фреске, прямо над пальцами Адама, есть трещина, будто молния истории, которая подчеркивает этот хорошо знакомый жест тоски и разлуки. Живописец стремился изобразить сам акт божественного творения и сыграть роль Господа в своем художественном шедевре. Образ духовной тоски Микеланджело превратился в универсальную территорию европейской сакральности, как религиозной сакральности, так и художественной, находящейся под охраной во всемирно известном музее в Капелле. Позже это место приобрело туристическую сакральность, достаточно дорогую, но не бесценную. Трещина прямо над двумя тянущимися друг к другу фигурами Бога и человека теперь воспроизводится на бесчисленных футболках, пластиковых пакетах и открытках.

Этот разлом на фреске, словно угроза разрыва между Богом и первым человеком, проявляет мистическую ауру росписи, патину исторического времени. Аура, от еврейского слова, обозначающего «свет»[148], была определена Беньямином как ощущение расстояния, туман ностальгии, который не позволяет соединиться с объектом желания. Если аура неосязаема, то патина, несомненно, видна: это тот самый слой времени на поверхности росписи, смесь клея, сажи, пыли и ладана от свечей. Когда стало ясно, что Сикстинская капелла нуждается в реставрации, руководство музея Ватикана приняло радикальное решение: вернуться «назад к Микеланджело» — к первоначальной яркости фресок. Реставрация Сикстинской капеллы стала одним из знаменитых суперпроектов 1980‑х годов, дававшим гарантию, что историческое время больше не будет угрожать образу священного творения. Музеи Ватикана заключили сделку века с японским телеканалом Nippon TV Networks, известным в первую очередь своими викторинами. В обмен на миллионы, необходимые для реставрационных работ, компания Nippon Networks получила эксклюзивные права на трансляцию процесса реставрации по всему миру. Это казалось взаимовыгодной сделкой: сокровище Ватикана было отреставрировано в сакральном пространстве музея и в то же время демократизировано путем массовой репродукции и телевизионной трансляции.

С помощью передовых компьютерных технологий большинство трещин на заднем плане и даже набедренные повязки на мужских фигурах на переднем плане были удалены, чтобы вернуться к оригинальной «наготе» и свежести цвета. Реставраторы не оставили швов, никаких признаков реставрационной работы, которые так часто встречаются в отреставрированных объектах наследия в других итальянских музеях. Они не оставили ни единого шанса патине времени, сложившейся из свечного дыма, сажи, дешевого греческого вина и хлеба, используемого гениальными реставраторами XVII века, и некоторому количеству волосков кисти художника, которые оставались в росписях. Фактические материальные следы прошлого могли нарушить идиллию тотального воссоздания оригинала, который должен был выглядеть старым и в то же время абсолютно новым. Полная реставрация и возвращение «к оригинальному Микеланджело» были попыткой уйти от мифа о темном романтическом гении из «Агонии и экстаза», оживленном Чарлтоном Хестоном[149]. Новый, улучшенный Микеланджело был представлен как рациональный человек, современный мастер, который не просто продемонстрировал чудо гениальности, но совершил подвиг исключительного труда, который был повторен учеными XX века. Яркие, почти мультяшные цвета отреставрированной фрески даровали Микеланджело чудо вечной юности.

Работа по реставрации не была сознательным актом интерпретации, а скорее трансисторическим возвращением к истокам при помощи компьютерных технологий — вновь повторяющимся синдромом «Парка Юрского периода». Только на этот раз современные ученые не реконструировали доисторическую живую среду обитания, а воссоздавали исчезнувший Райский сад европейского искусства как такового[150].

Реставрация вызвала разногласия, в ходе которых все стороны обвиняли друг друга в искажении Микеланджело и в нагнетании ностальгии или коммерциализации искусства[151]. Одна из дискуссий группы американских историков искусства выявила проблему подделки прошлого и возвращения к истокам. Они утверждали, что современные реставраторы в поисках абсолютной чистоты удалили «последний штрих» Микеланджело, «l'ultima mano»[152], создав «Benetton Микеланджело». Благодаря этому «последнему штриху» Микеланджело, быть может, продлевал историческую жизнь фрески, в определенном смысле принимая участие в процессе ее старения. Хотя обоснованность этого обвинения вызывает определенные сомнения, тем не менее возникает вопрос о воле художника. Если в самом деле подлинная фреска менялась, продолжая свою жизнь в истории, как можно убирать последнюю волю художника, который оставил свой шедевр открытым для случайностей времени? Что более аутентично: подлинный образ, созданный Микеланджело и не сохранившийся до наших дней, или дошедшее до нас реальное историческое изображение, постепенно старевшее на протяжении веков? Что, если бы сам Микеланджело отверг соблазн вечной молодости и вместо этого не противился бы морщинам времени, будущим трещинам фрески?

На самом же деле, Микеланджело и его современники любили реставрировать и воссоздавать шедевры Античности, сохранившиеся в виде обломков и развалин. Их метод работы при этом был противоположен тотальной реставрации 1980‑х годов. Художники XVI и начала XVII столетия видели свой вклад в творческом сотрудничестве с мастерами прошлого. Они добавляли сделанные заново скульптурные конечности к телам античных статуй, приставляя недостающий нос или крыло ангелу; или даже новый матрац, как у Бернини в его скульптуре лежащего Гермафродита. Художники эпохи Возрождения и раннего барокко никогда не маскировали свою работу под прошлое. Они оставляли шрамы истории и наслаждались тактильной близостью мрамора и тайнами прошлого одновременно. Они добросовестно сохраняли различные оттенки мрамора, чтобы отметить четкую границу между своими творческими докомпоновками и фрагментами античных статуй. Более того, в отличие от компьютерных мастеров XX века, современники Микеланджело не боялись индивидуального прикосновения, художественных прихотей, несовершенства и игры. Придерживаясь проверенной временем техники, они никогда не стремились к бледности и однородности, от которых страдают новейшие реставрации «подлинника».

Когда я посетила Сикстинскую капеллу после реставрации, я была поражена странным и трогательным зрелищем. Несмотря на яркую телесность фрески, она приоткрывала таинственное космологическое видение, аллегорию, которая ускользает от современных переводчиков. Внутри Капеллы сотни людей смотрели на ослепительно яркое произведение искусства, оснащенные всеми видами биноклей и видеокамер, пытаясь вникнуть абсолютно во все, что они могли и не могли увидеть. Слабо освещенное пространство погрузилось в многоязыкий шепот: Сикстинская капелла превратилась в Вавилонскую башню. В моменты, когда шепот поднимался до крещендо, вооруженные охранники громко предупреждали туристов, требуя замолчать. Туристы здесь ощущали себя непослушными школьниками, представшими перед невероятным чудом. Они пребывали в благоговейном трепете, но не совсем ясно, от чего именно — то ли от творчества Микеланджело, то ли от tour de force[153] современных реставраторов.

Почему Капелла так плохо освещена? В конце концов, столько денег и усилий ушло на осветление шедевра. Экскурсовод объяснил мне, что музей должен был сэкономить на электричестве после такой дорогостоящей реставрации. У тайны была своя цена. Содержание Капеллы в полутьме оказалось самым экономичным способом воссоздания ауры, в обеих ее ипостасях: яркой в эксклюзивном свете телевизионной камеры и таинственной в бережно охраняемом музейном пространстве. Тотальная реставрация Сикстинской капеллы открыла перманентное лекарство от романтической ностальгии и завершила окончательную упаковку прошлого в оболочку будущего. После этой научной реставрации подлинное произведение было проявлено до максимального предела, защитная оболочка времени, которая окутывала его тайной, была окончательно удалена. Теперь уже нечего искать в прошлом. Однако реставраторы, возможно, не достигли желаемого результата. Полагая, что их собственный последний штрих остался невидимым, ученые не учли, что современные летучие химикаты могут начать разъедать совершенную работу реставраторов так, как Микеланджело никогда не мог бы и представить.

* * *

Мое путешествие к отреставрированной сакральности завершилось смущением, если не святотатством. На пути к собору Святого Петра меня остановила бдительно следящая за модой полиция Ватикана. Молодой охранник очень вежливо объяснил мне, что мои голые плечи абсолютно не уместны при посещении храма. Я присоединилась к группе других несчастных отвергнутых, в основном американских туристов в шортах или в топах-безрукавках, скрываясь в тени в тот изнурительно жаркий день. Не желая принимать отказ за ответ, я вспомнила старую советскую стратегию камуфляжа и нашла укрытие, где я сделала себе короткие рукава из полиэтиленового мешка, украшенного репродукцией фресок Микеланджело (с трещиной) и элегантной надписью «musei di Vaticano». Затем я беззаботно обошла группу других отвергнутых туристов, не обращая внимания на их комментарии относительно моего модного жеста. Восходя по величественной лестнице, я снова столкнулась лицом к лицу с бдительным молодым полицейским. Мое не слишком прочное облачение готово было развалиться от одного прикосновения. Но мои плечи были покрыты и дресс-код был восстановлен. Кроме того, я несла имя Ватикана на рукаве. Охранник позволил мне пройти, в соответствии с установленным порядком, соблюдая чистоту ритуала, не снизойдя до соучастливого подмигивания.

Глава 5

Рефлексирующая ностальгия: виртуальная реальность и коллективная память

Реставрация (от re-staure — вос-становление) означает возвращение к первоначальному стазису, к догреховному моменту. Прошлое для реставрирующих ностальгиков является значимым в настоящем; прошлое — это не отрезок времени, а идеальный снимок. Более того, прошлое не должно демонстрировать никаких признаков распада; оно должно быть свежеокрашенным в своем «оригинальном образе» и оставаться вечно молодым. Рефлексирующая ностальгия больше связана с историческим и индивидуальным временем, с невозвратностью прошлого и конечностью человеческого начала. Рефлексия предполагает новую гибкость, а не реставрацию стазиса. Здесь основное внимание уделяется не восстановлению того, что воспринимается как абсолютная истина, а размышлению об истории и времени. Перефразируя Набокова, представители данного типа ностальгирующих часто являются «любителями Времени, эпикурейцами длительности», которые сопротивляются давлению внешней эффектности и чувствуют восторг от самой ткани времени, не измеряемой часами и календарями[154].

Реставрирующая ностальгия пробуждает национальное прошлое и будущее; рефлексирующая ностальгия больше связана с индивидуальной и культурной памятью. Они могут пересекаться в своих базовых положениях, но они не совпадают в своих нарративах и сюжетах идентичности. Иными словами, они могут использовать одни и те же триггеры памяти и символы, все ту же «мадленку Пруста»[155], но они рассказывают об этом совершенно разные истории.

Ностальгия первого типа тяготеет к коллективным изобразительным символам и устной культуре. Ностальгия второго типа более ориентирована на индивидуальный нарратив, который основан на смаковании деталей и памятных знаков и который постоянно откладывает реальное возвращение на родину[156]. Если реставрирующая ностальгия заканчивается воссозданием символов и ритуалов дома и родины в попытке завоевать и «опространствить время» (spatialize time), рефлексирующая ностальгия склонна лелеять разрозненные осколки памяти и «овременять пространство» (temporalize space). Реставрирующая ностальгия воспринимает себя серьезно. Рефлексирующая ностальгия, напротив, может быть иронической и юмористической. Она показывает, что тоска и критическое мышление не противоречат друг другу, поскольку аффективные воспоминания не освобождают человека от сострадания, суждения или критической рефлексии.

Рефлексирующая ностальгия не претендует на восстановление мифического места, называемого домом; она «очарована дистанцией, а не самим референтом»[157]. Этот тип ностальгического нарратива является ироничным, неубедительным и отрывочным. Ностальгик второго типа осознает разрыв между идентичностью и сходством; дом находится в руинах или, напротив, был только что отремонтирован и благоустроен до неузнаваемости. Это остранение и ощущение дистанции заставляет их рассказывать свою историю, создавать нарратив о взаимоотношениях между прошлым, настоящим и будущим. Благодаря такой тоске эти ностальгики обнаруживают, что прошлое — это не просто то, что больше не существует, но, цитируя Анри Бергсона[158], прошлое «может действовать и будет действовать, внедряя себя в ощущение настоящего, из которого оно заимствует жизненную силу»[159]. Прошлое не переделывается под образ настоящего и не рассматривается как предчувствие какой-то современной катастрофы; скорее, прошлое открывает множество возможностей — нетелеологические возможности исторического развития. Нам не нужен компьютер, чтобы получить доступ к виртуальности нашего воображения: рефлексирующая ностальгия обладает способностью раскрывать множество различных слоев сознания[160].

Виртуальная реальность сознания, по определению Анри Бергсона, является модернистской концепцией, но она не опирается на технологию; напротив, речь идет о человеческой свободе и творчестве. Согласно Бергсону, человеческое творчество — это élan vita[161], который сопротивляется механическому повторению и предсказуемости, позволяет нам исследовать виртуальные реалии сознания. Для Марселя Пруста воспоминание — это непредсказуемое приключение в синкретическом восприятии, где слова и тактильные ощущения перекрываются. Названия мест открывают ментальные карты, и пространство сворачивается во время. «Определенное воспоминание есть лишь сожаление об определенном мгновении; и дома, дороги, аллеи столь же мимолетны, увы, как и годы»[162], — пишет Пруст в конце романа «В сторону Свана»[163]. Что действительно имеет значение, так это литературная фуга воспоминаний, а не фактическое возвращение домой.

Ностальгирующая личность эпохи модерна осознает, что «цель одиссеи — это rendez-vous[164] с самим собой»[165]. К примеру, по Хорхе Луису Борхесу[166], Одиссей возвращается домой только для того, чтобы оглянуться на свое путешествие. В алькове своей верной царицы он начинает испытывать ностальгию по отношению к своему номадическому «я»: «Где тот человек, который в дни и ночи изгнания скитался по миру, словно пес, и говорил, что его имя — Никто?»[167] Возвращение домой не означает восстановление личности; оно не завершает путешествие в виртуальном пространстве воображения. Ностальгирующая личность эпохи модерна может страдать от тоски по утраченному дому и от самого утраченного дома одновременно[168].

Как видно на примере большинства историй, представленных в данной книге, ностальгическое рандеву с самим собой не всегда является частным делом. Добровольные и невольные воспоминания отдельного человека переплетаются с коллективными воспоминаниями. Во многих случаях зеркало рефлексирующей ностальгии искажается переживаниями коллективного опустошения и напоминает — невольно — модернистское произведение искусства. Боснийский поэт Семездин Мехмединович[169] предлагает нам посмотреть в одно из таких разбитых зеркал из своего родного Сараево:

«Стоя у окна, я смотрю на разбитую витрину "Югобанка". Я могу стоять так часами. Голубой застекленный фасад. Этажом выше на балкон выходит профессор эстетики; почесывая бороду, он поправляет свои очки. Я вижу его отражение в голубом фасаде банка, в треснувшем стекле, превращающем всю сцену в живую кубистскую картину солнечного дня»[170].

Бар «Ностальгия»: рефлексии о мемуарах повседневности

В 1997 году я зашла в кафе в центре Любляны, неподалеку от знаменитого моста Сапожников, украшенного стилизованными колоннами, которые ничего не поддерживают. Внутреннее убранство было смутно знакомым и успокаивающим, выдержанным в стилистике 1960‑х годов. Музыкальное оформление обеспечивали песни «Битлз» и Радмилы Караклаич. Настенные полки были украшены китайскими будильниками, баночками от приправ «Вегета» (в СССР они считались дефицитом), а стены — плакатами с изображениями спутника и несчастных собачонок Белки и Стрелки, так и не вернувшихся на Землю. Здесь же размещалась увеличенная копия газеты, извещавшей о кончине маршала Тито. Взглянув на счет, я не поверила своим глазам. Местечко называлось бар «Ностальгия».

— Представить себе бар, похожий на этот, в Загребе или Белграде просто невозможно, — сказала хорватская подруга. — Ностальгия — там запрещенное слово.

— Отчего же? — поинтересовалась я. — Разве не ностальгия мучает власти Хорватии и Сербии?

— Ностальгия — плохое слово. Оно ассоциируется с бывшей Югославией. Ностальгия — это «Юго-ностальгия».

В «Ностальгии» было уютно. Само название — «snackbar» — отсылало, вероятно, к тем мечтам, которым некогда предавались нынешние владельцы заведения, просматривая старые американские фильмы по югославскому телевидению. Кстати, американская версия бара «Ностальгия» в Америке никого бы не удивила: без труда можно представить модное местечко, украшенное светильниками 50‑х годов, музыкальными автоматами и портретами Джеймса Дина. Таков американский опыт обращения с прошлым: надо превратить историю в набор забавных и понятных сувениров, очищенных от политики. Но более провокационно обращение к эмблемам разделенного прошлого, в особенности несшего в себе сегрегацию. Бар «Ностальгия» играет как раз с общим югославским прошлым, до сих пор остающимся культурным табу во многих частях бывшей Югославии. Националистические реставраторы традиции считают недопустимой именно эту несерьезность, применяемую к символической политике, смешение политического с обыденным.

Дубравка Угрешич, уроженка Загреба, объявляющая себя «человеком без национальности», пишет, что граждане бывшей Югославии, особенно проживающие ныне в Хорватии и Сербии, страдают от «конфискации памяти». Она имеет в виду своеобразную память о повседневности, общий свод эмоциональных вех, не поддающихся систематизации. В него входят и официальные символы, и множественные частицы и осколки прошлого: «стихотворные строки, образы, сцены, запахи, мелодии, слова». Эти мемориальные маркеры невозможно упорядочить: память такого рода состоит из разрозненных фрагментов, включая ужасные сцены войны. Псевдогреческое слово «ностальгия», имеющееся во всех новых языках страны — хорватском, сербском, боснийском, словенском, — сплавлено воедино со словом «Югославия», которое Милошевич конфисковал из общей памяти.

Исполненный чувства страха обычный гражданин бывшей Югославии, пытаясь объяснить простые вещи, немедленно увязает в паутине унизительных оговорок. «Да, Югославия, но бывшая Югославия, а не Югославия Милошевича…» «Да, ностальгия, возможно, это называется именно так, но это ностальгия не по Милошевичу, а по бывшей Югославии.» «По бывшей коммунистической Югославии?!» «Нет, не по государству и не по коммунизму…» «Тогда по чему именно?» «Видите ли, это нелегко объяснить…» «Может быть, вы говорите о ностальгии по какому-нибудь певцу — скажем, по Джордже Балашевичу?» «Да, и по певцу…» «Но ведь ваш Балашевич — серб, не так ли!?»[171]

Лучше всего помнится то, что окрашено эмоцией. Более того, в эмоциональной топографии памяти персональные и исторические события тяготеют к слиянию друг с другом. По-видимому, единственным средством обсуждения коллективной памяти остается вымышленный диалог между рассеявшимися по миру согражданами, экспатриантами и изгнанниками. Пытаясь артикулировать эмоциональную топографию памяти, невольно становишься косноязычным; именно отсюда рождаются симптоматичные оговорки и культурные «непереводимости». Перекрученный синтаксис — часть ускользающей коллективной памяти.

Представление об общих социальных основах памяти коренится в понимании индивидуального человеческого сознания, которое пребывает в постоянном диалоге с другими людьми и культурными дискурсами. Эту идею развивали Лев Выготский и Михаил Бахтин, которые, рассуждая о человеческой психике, критиковали так называемый «солипсизм Фрейда»[172]. Выготский полагал, что людьми нас делает не «естественная память», замкнутая в индивидуальном восприятии, а воспоминания о культурных символах, которые позволяют генерировать смыслы без внешней стимуляции. Воспоминание нельзя обособлять от мышления. Я помню, следовательно, я существую; или же — я думаю, что помню, следовательно, я думаю.

Психическое пространство не стоит уподоблять одиночной камере. Британский психолог Дональд Винникотт предложил концепт «потенциального пространства», обозначающего место локализации культурного опыта и формируемого в раннем детстве. Первоначально это пространство игры ребенка с матерью. Культурный опыт нарабатывается именно здесь: он начинается с творческой жизни, впервые проявляющейся в игре[173]. Культура располагает потенциалом превращения из подавляющей и гомогенизирующей силы в пространство индивидуальной инициативы и творчества. Культура отнюдь не чужеродна человеческой природе; напротив, она ее часть. В конце концов, культура формирует контекст, в котором отношения развиваются не в непрерывности, а в неразрывности[174]. Вероятно, в эпоху исторических катаклизмов и эмиграций теряются не прошлое и родина как таковые, но, скорее, та самая культурная интимность, которая разделяется с друзьями и соотечественниками и базируется не на нации или религии, а на избирательной близости.

Под коллективными воспоминаниями здесь будут пониматься общие вехи повседневной жизни. С их помощью формируется общая социальная основа индивидуальных воспоминаний. Это лишь складки веера памяти, а не предписания для образцового рассказа. Коллективная память, однако, не совпадает с памятью национальной, несмотря на пересечение цитат и общих мест. Национальная память пытается изготовить из общих воспоминаний повседневности единый телеологический сюжет. Пробелы и несоответствия латаются с помощью целостной и вдохновляющей истории о возродившейся идентичности. Вместо этого общая рамка коллективной или культурной памяти предлагает нам опорные точки индивидуальных воспоминаний, из которых могут произрастать самые разные нарративы. Они объединены определенным синтаксисом (а также общей интонацией), но никак не единой интригой. Так, газетный портрет Тито, висящий на стене в баре «Ностальгия», может отсылать как к концу послевоенной Югославии, так и к детской шалости бывшего югослава. Согласно Морису Хальбваксу, коллективная память предлагает зону стабильности и нормальности в потоке перемен, характеризующих современную жизнь[175]. Коллективные рамки памяти предстают в качестве защитных приспособлений в вихре современности; они выступают посредниками между настоящим и прошлым, между «я» и «другим».

Историки ностальгии Жан Старобинский и Майкл Рот утверждают, что в XX веке ностальгия была приватизирована и переведена во внутренний индивидуальный план[176]. Тоска по дому съежилась до размеров тоски по собственному детству. Она интерпретировалась не столько как неприспособленность к прогрессу, сколько как «неприспособленность к взрослой жизни». Для Фрейда ностальгия была не столько болезненным состоянием, сколько фундаментальной структурой человеческого желания, связанной с влечением к смерти: «Обретение объекта — это всегда повторное открытие его»[177].

Фрейд присваивает словарь ностальгии; для него единственным путем возвращения домой выступает анализ и вскрытие ранних детских травм.

С моей точки зрения, ностальгия остается посредником между коллективной и индивидуальной памятью. Коллективную память следует рассматривать в качестве игровой площадки, а не могилы для множества индивидуальных воспоминаний. Поворот, или скорее возврат, к исследованию коллективной памяти, совершенный современной критической мыслью в гуманитарных науках, представляет собой восстановление определенной концептуальной основы, активно обсуждавшейся на протяжении двух десятилетий, но потом почти забытой. Коллективная память — сложный и бессистемный концепт, который тем не менее позволяет описывать феноменологию человеческого опыта. Изучение коллективной памяти бросает вызов дисциплинарным границам и привлекает к себе не только научные, но и художественные работы. Оно вновь возвращает нас к размышлениям о «ментальном габитусе» (Эрвин Панофский и Жорж Лефевр), к «ментальности», определяемой как «то, что воспринимается и ощущается», как «поле интеллекта и эмоций». Оно отсылает нас и к культурному мифу, понимаемому как «возрождающийся нарратив, расцениваемый в данной культуре в качестве чего-то естественного и внешне независимого от исторического и политического контекста»[178]. Культурные мифы, следовательно, есть не выдумки, а разделяемые обществом предпосылки, позволяющие натурализовать и оживлять историю, снабжая ее своего рода интеллектуальным клеем.

И все же пока нет такой системы мысли или отрасли науки, которая снабдила бы нас полной картиной человеческой памяти. Толкование памяти, говоря словами Карло Гинзбурга, вполне может остаться «гипотетической наукой»[179]. Полному восстановлению поддаются только ложные воспоминания. От мнемонического искусства греков до Пруста память всегда зашифровывалась посредством следа, детали, синекдохи. Фрейд предложил поэтичное понятие «экранной памяти», контекстуального механизма, который скрывает «забытые сцены индивидуальной травмы или откровения». Экранные воспоминания сохраняют следы, контуры, домыслы, отвлекая внимание от центральной интриги, навязываемой аналитиком или интерпретатором памяти. Зачастую коллективные рамки функционируют подобно тем экранным образам, которые определяют контекст индивидуальных аффективных воспоминаний. В эпоху изгнания или исторического перелома вехи бывшей отчизны обретают эмоциональную значимость. Например, бывшие восточные немцы развернули кампанию за сохранение старых дорожных знаков с изображением Ампельмана, забавного человечка в смешной шляпе, которого пытались заменить на более прагматичные западногерманские образы. Раньше никто не уделял Ампельману особого внимания, но, исчезнув с городских улиц, он немедленно превратился в любимца нации.

Осознание рамок коллективной памяти приходит к человеку тогда, когда он обособляет себя от собственного сообщества или когда само сообщество пребывает в упадке. Коллективные рамки памяти вновь открываются в скорби. Фрейд различает скорбь и меланхолию. Скорбь связана с потерей любимого человека или заменившего его отвлеченного понятия, такого как отечество, свобода, идеал. Она преодолевается и проходит с течением времени. В состоянии скорби «уважение к реальности одерживает победу», даже если оно не может реализоваться немедленно. Что касается меланхолии, то предмет утраты в ней не определяется и не осознается так четко. Меланхолия не проходит по мере того, как отступает скорбь, поскольку она менее связана с внешним миром. Она ведет к постоянному копанию в себе или неустанному самобичеванию. «Меланхолия — это открытая рана, иссушающая эго до тех пор, пока оно не истощается полностью»[180]. Рефлексирующая ностальгия содержит в себе элементы скорби и меланхолии. В то время как переживаемая в ней потеря никогда не осознается полностью, она имеет определенное отношение к утрате коллективных рамок памяти. Рефлексирующая ностальгия есть форма глубочайшей печали, в которой скорбь преодолевается не только посредством размышлений о своей горькой доле, но и через освобождение от стереотипов, игру и критическое мышление, выстраивающие новое будущее.

Бар «Ностальгия» ничего не восстанавливает. В бывшей Югославии такого кафе вообще не было. Да и такой страны тоже больше нет, и потому югославская народная культура может становиться либо самодовлеющим стилем, либо путешествием по волнам памяти. Местечко излучает ауру центральноевропейской культуры кафе и пропитано новым дендизмом молодого поколения, получающего удовольствие от вещиц эпохи Тито. Такова новая разновидность пространства, где играют с прошлым и настоящим. Бар деликатно высмеивает сон о великой родине, обращаясь к общим рамкам памяти последнего югославского поколения. Он не претендует на глубину коммеморации и предлагает лишь легкую городскую прогулку, подкрепляемую великолепными пирожными и прочими проецируемыми экранными реминисценциями[181].

Глава 6

Ностальгия и посткоммунистическая память

Я вспоминаю одну странную встречу, которая случилась в Москве в середине 1990‑х годов. Я оказалась у гостиницы «Россия», попивая дорогой апельсиновый сок вместе с имитатором Гитлера, так как мы оба дожидались начала наших интервью для телевидения. Имитатор Гитлера был скромным и спокойным мужчиной средних лет из Казахстана, который нашел прибыльную вакансию в Агентстве двойников, работая неполный рабочий день в качестве фюрера. Он сказал, что мог бы поучаствовать в пробах и на роль Ленина, но уже нашлось несколько превосходных двойников советского вождя, нанятых агентством. Двойник Гитлера рассказал мне про один любопытный случай. Когда он репетировал свою роль, то однажды вошел в немецкую пивную в Москве в полном обмундировании фюрера, надеясь заполучить несколько смешков и, возможно, бесплатное пиво. Реакция немцев удивила его; никто не осмеливался посмотреть в его сторону, и никто, казалось, не находил это забавным. Напротив, все повернулись к нему спиной, как будто он каким-то образом нарушил правила. «Ох уж эти немцы, — пожаловался мужчина. — У них совсем нет чувства юмора».

В то время мне показалось довольно комичным, что немцы так серьезно отнеслись к актеру-любителю из Казахстана и даже не угостили его пивом за все его старания. Человек не мог понять, почему немцы, говоря его словами, «протестуют против своей истории таким вот образом». У русских не возникало проблем с использованием образов Сталина и Ленина в комедийных кинофильмах, а в последнее время и с воссозданием некоторых памятников этим вождям в городах. «Это все наша история, — сказал он. — Теперь мы можем этим гордиться. Конечно, были определенные проблемы. Но у кого их нет ?»

Со временем я ощущаю, что тоже утрачиваю чувство юмора, размышляя о запретах или об их отсутствии в нашем обращении с прошлым. Проблема, конечно же, заключается не в том, чтобы выдавать себя за вождей народов ради развлечения публики. Проблема в том, что такое «деидеологизированное» отношение стало новым стилем, почти что новым официальным дискурсом. Перестав быть деструктивным, он превратился в эстетическую норму, доминирующую моду; а как можно идти против моды, рискуя тем, что тебя сочтут лишенным чувства юмора — ведь в российском контексте это почти преступление?

В самом начале гласности была развернута критическая кампания против забвения тоталитарного прошлого и так называемой манкуртизации людей. Согласно старой казахской легенде, существовало племя жестоких воинов, которые зверски пытали своих пленников повязками из верблюжьей шкуры и превращали их в манкуртов — беззаботных рабов, людей без памяти[182]. Манкурт, описанный в романе Чингиза Айтматова «И дольше века длится день» (1981)[183], стал метафорой homo sovieticus в эпоху гласности[184]. Десять лет спустя кажется, что эта борьба против манкуртизации уже стала историей, а манкурты — люди без памяти — снова впали в забвение. Более того, интеллектуалы эпохи гласности, с чувством моральной ответственности и страстной серьезностью, стали вымирающим видом и вышли из моды. Оглядываясь назад через десять лет после распада Советского Союза, понимаешь, что, несмотря на большие социальные преобразования, публикацию раскрывающих историю документов и давление личных воспоминаний, краткосрочная публичная рефлексия на тему коммунистического опыта и, в частности, государственных репрессий так и не привела к каким-либо институциональным изменениям. Суд над Коммунистической партией превратился в бюрократический фарс, а Комитет по установлению истины и примирению так и не появился — ни в каком виде. Едва ли можно всерьез говорить о признании коллективной травмы прошлого; но если это иногда и признавалось, то все пострадавшие представлялись как невинные жертвы или винтики в системе, действующие строго по приказу. Кампания по восстановлению памяти сменилась новым стремлением к выдуманному антиисторическому прошлому, эпохе стабильности и нормальной жизни. Эта массовая ностальгия — своего рода всенародный кризис среднего возраста; многие тоскуют по временам своего детства и своей юности, проецируя личные эмоциональные воспоминания на широкую историческую перспективу, внося свою лепту в коллективное избирательное забвение.

Ностальгия работает как обоюдоострый нож: она представляется эмоциональным противоядием политике и, таким образом, остается наилучшим политическим инструментом. В эпоху глобального недоверия, когда политика стала грязным словом, мудрые политики пытаются казаться аполитичными, чтобы достучаться до разочарованного и не всегда молчаливого большинства: они играют на саксофоне, как Клинтон, танцуют, как Ельцин, целуются, как Гор, выигрывают поединки в дзюдо и обожают собак, как Путин. Хотя отвращение к политике является глобальным явлением, в России массовая ностальгия конца 1990‑х годов схожа с поздней советской эпохой наличием абсолютного недоверия к каким-либо политическим институтам, стремлением к самоизоляции от общественной жизни и опорой на язык полунамеков, характерный для тесного межличностного общения. Что же позволяет обыденным советским мифам, привычкам и практикам сохраняться через много лет после краха марксистсколенинской идеологии? Как именно связана ностальгия с началом и концом Советского Союза?

Основополагающее событие коммунистической истории XX столетия — Великая Октябрьская социалистическая революция — было радикально антиностальгическим, но в то же время оно стало первым постановочным действом коммунистической реставрации. Проблема заключалась в том, что реальный штурм Зимнего дворца, сопровождавшийся большим количеством мародерства и небольшим кровопролитием, остался очень плохо задокументированным. Это отсутствие документальных свидетельств и общественной памяти было сдобрено ресентиментом театральной реконструкции революционных событий. Массовые спектакли, такие как «Штурм Зимнего дворца», который представлял героические события Октября, и «Мистерия освобожденного труда»[185] — советский агитфильм 1920 года, поставленный Александром Кугелем, в котором использовались около 10 000 участников массовки[186] и музыка Вагнера, гремевшая на Дворцовой площади, показали яркий путь к социалистической утопии. Это было тотальное произведение искусства, о котором даже Вагнер не мог и мечтать. Для 10 000 человек массовки, которые принимали участие в этом мероприятии, память о массовом действе вытеснила куда менее зрелищные воспоминания о фактических событиях октября 1917 года, которые мало кто тогда воспринимал как революцию. Это массовое зрелище стало первым советским ритуалом, который со временем выродился в демонстрацию Седьмого ноября, в которой советские люди участвовали в привычном добровольно-принудительном порядке в течение семидесяти лет.

После октябрьской революции советские лидеры совершили одну незаметную национализацию — национализацию времени[187]. Революция была представлена как последний акт мировой истории с окончательной победой коммунизма и «концом истории». Революционная деятельность, едва ли воспринимавшаяся как некий деструктивный модернистский эксперимент в сфере общественной свободы или непредсказуемости, подчинялась логике необходимости. Большинство случаев массовых революционных действий в 1917 и 1918 годах, от февральских демонстраций до кронштадтского восстания, входили в общественную атмосферу в отреставрированной форме, только в той мере, в какой они способствовали официальной телеологии Октября. Поэтому ностальгия, особенно в первые годы после революции, была не просто нехорошим словом, но контрреволюционной провокацией. Слово «ностальгия», очевидным образом, просто отсутствовало в революционной лексике. Ностальгия неизменно оказывалась опасным «атавизмом» буржуазного упадка, которому не было места в новом мире. Ранняя революционная идеология была всецело ориентированной в будущее, утопической и телеологической. Но это был также пример модернизма, заимствующего из доисторических времен; Маркс испытывал особую привязанность к «первобытному коммунизму», существовавшему в эпоху до капиталистической эксплуатации, а также к героям прошлого: Спартаку и Робин Гуду. Прошлое было переписано «научно» как предварявшее и легитимирующее революцию. Коммунистическая телеология была чрезвычайно мощной и опьяняющей; и ее утрата в посткоммунистическом мире для многих людей обернулась острой тоской по прошлому. Поэтому каждый из них теперь ищет замену идеологии, очередной убедительный сюжет русского пути, который поможет разобраться в хаосе настоящего. Либеральные реформаторы говорят о воссоединении с Западом, представляя советский период как кривую дорожку к модернизации; консерваторы хотят вернуться к дореволюционным временам — к Российской империи и ее традиционным ценностям; в то время как коммунисты ищут российско-советское пасторальное прошлое, представленное в мюзиклах, оставшихся от сталинской эпохи.

С 1920‑х годов официальный советский дискурс объединил риторику революции и реставрации. Несмотря на массовые разрушения, коллективизацию, голод на Украине и чистки, период 1930‑х годов был представлен в кино и официальном искусстве того времени как эпоха процветания, стабильности и нормальности. Правительство Сталина развернуло широкомасштабную кампанию «культурности» кухни, которая одновременно обучала правильным манерам за столом, семейным ценностям и сталинской идеологии в попытке создать единую культуру[188]. Вместо интернациональных аутсайдеров, таких как Робин Гуд, русские национальные герои — в основном цари — снова были в моде во всем своем великолепии. Александр Невский, Иван Грозный и Петр Великий были представлены как великие предшественники Сталина. На советской выставке достижений демонстрировалось невероятное шоу советских народов с пышными национальными костюмами, народной музыкой и полным собранием сочинений Ленина и Сталина, переведенных на все национальные языки. Создание советских национальностей, сопровождавшееся преследованием и переселением тех, кто не вписывался в эти рамки, — это еще одна версия выдуманных традиций XIX века с новым идеологическим флером. Опыт Второй мировой войны потребовал превратить советский патриотизм в подлинно массовое явление. В результате довоенный период, представленный в веселых мюзиклах, публичных торжествах и грандиозной градостроительной реконструкции, стал рассматриваться как основа советской традиции. Послевоенный период, особенно хрущевская оттепель, был в наибольшей степени ориентированным в будущее за всю советскую историю, судя по официальной и неофициальной культуре. Иностранные кинозвезды, которые приезжали в Советский Союз, такие как легендарная французская пара — Симона Синьоре и Ив Монтан, стали новыми героями молодежи. Хрущев пообещал, что поколение 1960‑х (мое поколение) будет жить при коммунизме и покорит космос[189]. Когда мы росли, казалось, что мы отправимся на Луну гораздо раньше, чем за границу. Для ностальгии попросту не было времени.

В 1968 году, в тот самый момент, когда советские танки шли на Прагу, наметился водораздел. К концу 1970‑х годов революционная космическая миссия была забыта самими советскими вождями. Так как после оттепели пришел застой, вернулась и ностальгия. Эпоха Брежнева и Андропова, период холодной войны, — остается спорной темой: для одних — это время стабильности и лучшей жизни, для других — время официозной коррупции, широкого распространения цинизма, деградации идеологии и развития элитных сетей и кланов. В 1968 году ученик средней школы Владимир Путин, вдохновленный популярным телевизионным многосерийным фильмом «Щит и меч», рассказывавшим о советских агентах, работавших в нацистской Германии, отправился в местное управление КГБ в Ленинграде и попросился на службу. Тридцать лет спустя президент России вспоминает эту историю с большой любовью, оставаясь верным мечтам своей юности. Именно в поздней советской эпохе можно обнаружить предпосылки к будущему развитию российской власти. Кажется, что ностальгия по брежневским временам, возникшая в 1990‑е годы, была частично основана на старых советских фильмах, которые в то время вновь появились на российском телевидении. Многие российские телезрители, уставшие от потрясений и утратившие иллюзии постсоветского десятилетия, настроились на определенную волну и вдруг стали верить, что эти фильмы отражают настоящую советскую жизнь; они как будто стали забывать о личном опыте жизни в СССР, а также о собственном отношении к просмотру таких фильмов двадцатью годами ранее — с гораздо большим скептицизмом и двусмысленностью.

Несмотря на огромные различия между СССР и Восточной и Центральной Европой, можно говорить об одной общей черте — альтернативной интеллектуальной жизни в этих странах с 1960‑х по 1980‑е годы: развитии «контрпамяти»[190], заложившей основу демократической оппозиции и, что отчасти спорно, возможно, являвшейся прототипом гражданского общества, которое уже начало формироваться при коммунистическом режиме. Контрпамять по большей части являлась устной памятью, передаваемой на словах между близкими друзьями и членами семьи, и распространялась на широкие круги общества через неофициальные каналы коммуникации. Альтернативное видение прошлого, настоящего и будущего редко обсуждалось открыто; скорее эта информация транслировалась через полунамеки, шутки и двойное кодирование. Это мог быть анекдот о Брежневе и Брижит Бардо, экземпляр самиздата «ГУЛАГа»[191] или «Лолиты» Набокова или семейная фотокарточка, на которой могли быть запечатлены дядя или тетя, сгинувшие в сталинских лагерях, — нечто подобное, как правило, и являлось свидетельством альтернативной версии исторических событий. Нередко контрпамять основывалась на поиске темных пятен в официозном историческом нарративе или даже темных пятен в своей собственной жизни. «Борьба человека с властью — это борьба памяти с забвением»[192], — эти слова Милана Кундеры могли бы служить девизом поколения послевоенных диссидентов и интеллектуалов по всей Восточной Европе с 1960‑х годов до конца 1980‑х[193]. Роман Кундеры «Книга смеха и забвения», опубликованный после изгнания автора во Францию, раскрыл некоторые из механизмов контрпамяти после 1968 года. В романе описывается, например, небрежный фотомонтаж исторического снимка, на котором был стерт один из лидеров партии, который попал в немилость; хотя он был вымаран из истории, его меховая шапка осталась на голове другого мерзнущего аппаратчика, Клемента Готвальда. Эта меховая шапка служила идеальным триггером контрпамяти, указывая на швы и пробелы в официальной истории. Практика контрпамяти не позволяла инакомыслящим интеллектуалам избежать ответственности; они должны были чутко следить за собственными соприкосновениями с режимом, который умудрялся проникать даже в самые личные любовные дела. У каждого в собственном прошлом был личный эквивалент забытой меховой шапки, которая компрометировала их настоящее, будь то любовные письма к заядлому сталинисту или танцы на демонстрациях в разгар чисток. Эти темные пятна не позволяли впадать в ностальгическую реставрацию прошлого.

Контрпамять была не просто сборником альтернативных фактов и текстов, но и альтернативным способом чтения[194], используя двусмысленность, иронию, двойное кодирование, частную интонацию, которая бросала вызов официальному бюрократическому и политическому дискурсу. Лидия Гинзбург[195] пишет, что человека можно было узнавать по интонации, по тому способу, которым он воспроизводил официозные клише. Это были не литературные эксперименты, а инструменты выживания и основы критической рефлексии. Осознанная приверженность к сохранению контрпамяти обеспечивала интеллектуалу особую роль в обществе. Люди, практиковавшие поддержание контрпамяти, первыми раскрыли историю ГУЛАГа и сталинских репрессий. Контрпамять основывалась на идее «внутренней свободы», независимости от государственного контроля, которой можно было достичь даже в тюрьме.

Одна из особенностей контрпамяти, важная для понимания посткоммунистической ностальгии, заключается в том, что она исходила не из каких-либо институтов, а в значительной степени зависела от неформальных сообществ, личных связей и дружеских отношений. Недоверие к формальным институциям и ко всему, напоминающему официальный дискурс, сохранялось и после краха коммунизма. Этот способ общения — с недосказанностью и круговой порукой молчания — обернулся недоверием к новым институтам и политическим партиям, что в конечном счете привело к невозможности закрепить некоторые из достижений перестройки.

Либерализация прессы в конце 1980‑х годов началась сверху. Слово перестройка означает «реструктуризация» или ремонт, а не новое строительство. В то время как Горбачев объявил, что перестройка — это новая революция, публичные дебаты во время гласности и перестройки оказались предельно критическими по отношению к революционной риторике. Во время гласности каждый становился историком-любителем, ищущим черные дыры и пробелы истории. К прошлому было почти такое же эйфорическое отношение, как к будущему после революции, — и когда табу ниспровергались, прошлое менялось с каждым днем.

«Под портретом Сталина сидит красивая проститутка, курящая марихуану». Так можно описать типичную сцену из российского фильма конца 1980‑х годов. Радостно сосуществовали наркотики, секс и критические откровения о сталинизме — незавершенное дело первого этапа десталинизации конца 1950‑х годов. Отношение к прошлому едва ли было почтительным. Многие русские и восточно-европейские фильмы и произведения искусства того времени использовали различные формы контрпамяти, карнавала, китча и рефлексирующей ностальгии в целях совершения культурного экзорцизма, встряхивания исторических мифов, раскрытия механизмов соблазнения и массового гипноза, созависимости личной и официальной памяти[196].

Тем не менее наступило поистине шоковое состояние, когда после перестройки и революций 1989 года в Восточной Европе стало ясно, что контрпамять не была общей и взаимно несогласованные практики критического анализа истории вскоре вышли из моды. Контрпамять больше не могла мобилизовать людей под общим флагом; теперь она оказалась разделенной и разнилась политически в диапазоне от социализма с человеческим лицом до ультраправого национализма и монархизма. Говоря словами Тони Джадта[197], возникло «слишком много воспоминаний, слишком много прошлых событий, которые люди могут использовать, как правило, в качестве оружия против прошлого, принадлежащего кому-то другому»[198]. Постепенное снятие цензуры обернулось шквалом ранее неизвестных исторических документов и в то же время позволило темным течениям культуры начала XX века — с их многочисленными теориями заговора и историческими спекуляциями — выйти на поверхность.

У двух конкурирующих массовых движений, которые приобрели широкую известность в период перестройки, в названиях присутствует слово «память»: «Мемориал» и «Память». Общество «Память» было неоконсервативным движением, в основу идеологии которого легла скорбь по уничтоженной традиционной русской культуре[199]. Ностальгия по разрушенному русскому национальному сообществу перерастала в порочные ксенофобские инвективы, которые вылились в чувство униженной гордости и народное негодование. Среди прочего члены общества «Память» пытались восстанавливать дореволюционную российскую правую культуру, такую как «Протоколы сионских мудрецов», и распространяли мифологическое и конспирологическое мировоззрение с единственным козлом отпущения — жидомасонским заговором, который было сподручно обвинять как в советских, так и в постсоветских проблемах, ругать как за тоталитаризм, так и за демократию. Предположительно поддерживаемое КГБ, общество «Память» развалилось в начале 1990‑х годов, в то время как многие их идеи проникли в мейнстрим[200]. Кроме того, проникнув в сферу сленга, некоторые из экстремальных заявлений «Памяти» стали частью радикального эпатажа панков и молодежных групп 1990‑х годов (вероятно, имеется в виду знаменитая песня Егора Летова и группы «Гражданская оборона» «Общество "Память"», ставшая одной из наиболее популярных в среде панковской и рок-тусовки 1990‑х годов. В тексте песни, например, есть такие лозунги: «Общество "Память" — святой наш отец нас поведет раздирать и колоть», «Мы призываем крестом и мечом! Вешай жидов и Россию спасай!» и т. д. Надо отметить, что автор и исполнитель песни Егор Летов поддерживал тесные отношения с одним из участников и идеологов «Памяти» Александром Дугиным, вместе с которым, а также с Сергеем Курехиным и Эдуардом Лимоновым они позднее организовали движение «НБП» (Национал-большевистская партия)[201].

В отличие от «Памяти», общество «Мемориал» было радикально антиностальгическим. Оно стало широким движением неофициальных объединений и социальных групп (начиная с 1960‑х годов), которые видели свою цель в восстановлении и увековечении памяти тех, кто сгинул в сталинских лагерях, — от известных политических лидеров и писателей (Бухарин, Мандельштам, Бабель, Мейерхольд) до простых людей. Движение, появившееся в конце 1960‑х, к 1990‑м годам насчитывало около 50 000 членов, «Мемориал» был примером общественной инициативы, которая отражала возникновение в советских условиях гражданского общества. Они боролись за открытие архивов и за то, чтобы сделать прошлое более прозрачным[202].

«Бум памяти» периода перестройки, как представляется, сыграл не только культурную, но и прямую политическую роль. Это движение было в значительной степени ответственным за события августа 1991 года и массовое сопротивление консервативному перевороту в Москве и Санкт-Петербурге, в ходе которого была предпринята попытка сместить Горбачева и восстановить старый советский режим с помощью танков. Свергнутые памятники главе КГБ Феликсу Дзержинскому и множество разрушенных типовых статуй Ленина на всем протяжении бывшего Советского Союза стали символами народного гнева. Так что это стало неожиданностью, когда всего шесть лет спустя памятники партийным лидерам, которые когда-то лежали на траве в московском парке в качестве напоминания о событиях августа 1991 года, были снова подняты, отретушированы и очищены, демонстрируя новое пасторальное видение советского прошлого. Упущенный потенциал политической трансформации страны уступил дорогу массовой ностальгии.

В середине 1990‑х годов многие демократически ориентированные журналисты подняли тревогу по поводу новой волны нерефлексирующей ностальгии в средствах массовой информации и общественном дискурсе. Наталья Иванова писала, что настоящее превратилось в «носто-ящее»; другие отмечали, что массовая ностальгия и настороженное отношение к будущему стали причиной свертывания экономических и политических реформ. «Приватизация ностальгии» шла рука об руку с экономической приватизацией, превращая личную ностальгию по временам чьей-то золотой юности 1970‑х годов в общественно-политический инструмент[203]. Российский социолог культуры Даниил Дондурей[204] в 1997 году выдвинул интересную гипотезу о том, что новые власти недвусмысленно поощряют эпидемию ностальгии по поводу советского стиля, чтобы отвлечь внимание населения от своих швейцарских банковских счетов и непрозрачных способов управления экономикой страны. Что же касается реформаторов, то они не смогли сделать достаточно хороший пиар своих идей и проектов, которые, на самом деле, никогда не имели шансов на надлежащее осуществление[205]. По мнению Дондурея, сплав достижений постсоветской эпохи с ностальгией по советским и досоветским временам был поставлен на службу бывшим советским элитам, которые перелицевались, превратившись в новый российский истеблишмент. В то время как общественное порицание обрушивалось на молодых реформаторов — новичков в правительстве, — старая номенклатура унаследовала большую часть богатства страны, так, будто это происходило в соответствии с каким-то непреложным законом природы[206].

Ностальгия стала защитным механизмом против ускоренного ритма перемен и экономической шоковой терапии. Некоторые утверждают, что экономические реформаторы начала 1990‑х годов слишком быстро свернули широкую демократическую и социальную повестку в экономике, обратившись в слепую веру и поверив в спасительную миссию свободного рынка. Вместо трудоемкого развития демократических институтов и улучшения социальных условий для населения — как западные правительства, так и радикальные реформаторы в России в значительной степени впали в экономический детерминизм, рассматривая рынок как единственно возможную панацею для страны и двигатель прогресса как таковой. Казалось, что потерянная революционная телеология, которая давала цель и смысл окружающему хаосу перехода, снова была найдена, только на этот раз она была не марксистско-ленинской, а капиталистической. Но они едва ли являются главными виновниками произошедшего. К полной их неожиданности, так называемый свободный рынок в России приобрел сомнительного партнера в лице искусного аппаратчика советской эпохи, в чьих интересах оказалось развертывание рыночной экономики в тени сильного государства, которое мало интересовалось демократической социальной повесткой.

То, что в реальности стояло за социально-экономическими преобразованиями в России в 1990‑х годах, как-то ускользнуло от современников и, вероятно, озадачит будущих историков[207]. Постсоветская Россия была одним из самых противоречивых, захватывающих и спорных мест в мире, где радикальная свобода, непредсказуемость и социальные эксперименты сочетались с фатализмом, выживанием советских политических институтов, возрождением религии и традиционных ценностей. Культурная жизнь в России перестала быть централизованной и утратила разделение на официальную и неофициальную; она находилась в постоянном кризисе, ускорялась, трансформировалась и иногда воспалялась, как и само общество. Тем не менее при изучении прессы, средств массовой информации и публичного дискурса можно заметить постепенный сдвиг, который произошел где-то к середине 1990‑х годов. Внезапно слово «старый» стало популярным и коммерчески выгодным, куда эффективнее влияя на продажи товаров, чем слово «новый». Одним из бестселлеров на российском рынке был CD-сборник «Старые песни о главном», а одна из самых популярных телевизионных программ называлась «Старая квартира». Слово «старый» в данном случае относится к антиисторическому образу старых добрых лет, когда все были молодыми — за некоторое время до больших перемен.

Советская популярная культура 1970‑х и 1980‑х годов была пронизана мечтами о бегстве; в российской поп-культуре 1990‑х появилось много историй о возвращении, как правило, из-за рубежа. Как будто основная сюжетная психологическая драма русских персонажей непременно требует какого-то геополитического фона. Встреча между Россией и Западом часто заканчивается «возвращением блудного сына», будь то стареющий эмигрант или интердевочка, которая возвращается на родину после многочисленных злоключений за границей. Фигура иностранца в литературе и фильмах часто используется для того, чтобы переосмыслить местную культуру, чтобы дать ей альтернативную перспективу. Сегодня образ эмигранта используется, чтобы позволить уроженцу снова влюбиться в свою родину, чтобы вновь открыть наслаждение чем-то очень давно знакомым. Исследования недавно опубликованной русской эмигрантской литературы XX века часто касались ностальгии эмигрантов по России. Порой художники и писатели, которые так никогда и не вернулись назад, такие как Набоков и Бродский, превращались в народном сознании в блудных сыновей, которыми они, на самом деле, отказывались быть. Действительно, российская граница была теперь открытой, но в основном — для ностальгических поездок туда и обратно.

В популярных рок-песнях начала 1990‑х годов страна ностальгии — это не Россия, а Америка: «Гудбай Америка, о-о-о, где я не буду никогда»[208]. Это — эмоциональное прощание с Америкой неофициального советского воображения. Эта особая форма американской мечты закончилась; Америка оказалась утраченной родиной, которой, на самом деле, никогда не было, и певец никогда не посетит ее снова, кроме как в песне. Это была русская версия «Back in the USSR», прощание с контркультурной мечтой времен холодной войны. Теперь можно было слушать эту песню десятилетней давности с ностальгией; она все еще сохраняла меланхоличные следы популярного романа с Америкой, которые начали быстро испаряться, когда американская поп-культура проникла в Россию.

В период перехода от перестройки к реставрации конца 1990‑х годов мы наблюдаем парадоксальное изменение отношений с Западом, которое, по-видимому, обратно пропорционально уровню доступности западных товаров. Перестройка сопровождалась бумом памяти, иронической и рефлексирующей ностальгией в искусстве и оживленными дискуссиями о прошлом в прессе; последнее сопровождалось популярной ностальгией либо по былой славе страны, либо как минимум по стабильности и нормальности, которые предшествовали эпохе больших перемен. Во время перестройки битвы памяти были в большей степени внутренними, порой радикальными, направленными против основ советской мифологии, например против Октябрьской революции. Запад все еще считался мифическим конструктом альтернативных мечтаний времен позднего коммунизма, а в общественных дискуссиях больше внимания уделялось «демократизации», нежели экономике. Популярным лозунгом перестройки была «деидеологизация», которая представлялась как практика экзорцизма по отношению к последним остаткам советского марксизма, а также — как критика любой политизации повседневной жизни.

Если культура перестройки была в целом прозападной — хотя, на самом деле, очень мало было известно о реальной жизни на Западе и экономике свободного рынка, — культура реставрации более критична по отношению к Западу и является более патриотической и в то же время гораздо больше связана с глобальным языком и коммерческой культурой. Во время фактического столкновения с «глобальной культурой» (часто в виде популярной развлекательной продукции третьего сорта) Запад стал деромантизироваться, и разочарование часто было взаимным. Деидеологизированное обращение с русской и советской историей стало привычным, а не контркультурным, что привело к новому принятию национального прошлого. Ностальгия варьировалась от крайних форм национального патриотизма до простого стремления к нормальной и стабильной повседневной жизни.

На фоне повышенного интереса к прошлому устремления в будущее начали сокращаться. Недавнее социологическое исследование, проведенное непосредственно перед финансовым кризисом в августе 1998 года по заказу Московского сберегательного банка, показало, что «горизонт ожиданий» и пространство будущего у вполне состоятельных москвичей оказались уже и короче, чем когда-либо ранее[209]. Именно поэтому так мало людей сберегли свои денежные средства в «западной манере». В середине 1990‑х многие сознательные москвичи инвестировали в невероятные финансовые схемы-пирамиды с подозрительно соблазнительными именами, такими как «Чара»[210], которые обещали нереалистично счастливое капиталистическое будущее — почти такое же яркое, как коммунистическое[211]. Название «Чара» — больше подходящее для легкого летучего парфюма, чем для сберегательных облигаций — казалось, намекало на то, что предприятие, на самом деле, соблазняет, а не делает бизнес. У многих возобладал принцип Carpe diem[212]; вместо того чтобы сегодня сэкономить то, что можно будет потратить завтра, люди тратят сегодня то, что они могут потратить сегодня, как будто завтра не наступит. Мудрейшие граждане в это время следуют старому принципу — «надежнее держать деньги в банке» — игра слов, где подразумевается, что последнее слово означает банку (копилку), а не финансово-кредитное учреждение. Таким образом, из территории завтрашнего дня Россия превратилась в страну сегодняшнего дня, мечтающую о дне вчерашнем.

В середине 1990‑х годов в России появились гибридные формы ностальгии, которые интегрировали глобальную культуру в местный контекст. Иностранцы часто жаловались, что культура бума памяти слишком русская, слишком нагружена намеками и локальными аллюзиями, с трудным синтаксисом и сложностью, непереводимой на другой язык. Новая культура, несомненно, являясь антизападной, была гораздо более понятной, более сопоставимой с практиками нового национального подъема в других частях света. Я бы назвала ее «глокальной» (glocal), поскольку это культура, которая использует глобальный язык для выражения локального колорита. В этом отношении посткоммунистическая ностальгия похожа на аналог культуры XIX века, которая использовала обобщенный язык романтизма для универсальной валидации каждой конкретной вещи. Коммерческая массовая ностальгия поставила новые технологии и принципы тиражирования на службу ретроградным идеям. Русская ностальгия предполагалась не только для нужд внутреннего, но и для внешнего — туристического потребления и, следовательно, должна быть легко воспринимаемой и конвертируемой.

Одним из патриотических деяний мэра Москвы стало создание первой российской фастфуд-сети. Лужков предложил «здоровую альтернативу Макдоналдсу — традиционное русское бистро». Название, конечно, не случайное. «Bistro» — одно из немногих русских слов, проникших в европейские языки, означает «быстро». Считается, что именно это слово выкрикивали русские солдаты-победители в Париже в 1814 году, когда они прошли маршем по Франции после победы над Наполеоном и нуждались в быстром питании. Французы адаптировались к вкусам солдат и создали форму кафе, которая позже была заново открыта в России. Впрочем, в стилистике русского бистро не так уж много отсылок к традициям; оно в большей степени американское, нежели французское, но важно то, что пироги с капустой являются домашними и очень вкусными, что доказывает — российский фастфуд вовсе не является результатом путаницы в терминологии[213].

Глокальная ностальгия заметна и в новом российском кино, которое испытывает на себе влияние глобального языка Голливуда, с русскими завихрениями. Голливудское кино часто смешивает любовь и политику: любовь универсальна, а политика — начало разделяющее и, по сути, локальное. Действительно, большая любовь помогает сделать политику более понятной. Таким образом, Октябрьская революция вышла на американский киноэкран вместе с любовной историей Джона Рида, Вторая мировая война разворачивается на фоне событий «Английского пациента»[214], и этот список продолжается. Для нового российского эпического кино, в союзе любви и политики, политика держится очень уверенно. Обладатель премии «Оскар» режиссер Никита Михалков часто усиливает драматизм своих политических и геополитических опусов любовными историями, включая их в захватывающие сценарии реставрирующей ностальгии. Кинокартина «Утомленные солнцем»[215] представляет собой ностальгическое видение советской жизни 1930‑х годов, где русские дворяне и советские комиссары живут счастливо в чеховской загородной усадьбе — сепия с оттенками красного. Герой Гражданской войны, мужественный комиссар Красной армии (эту роль исполняет сам режиссер), женат на русской дворянке Марии, у них прекрасная дочь, которая мечтает стать самым лучшим юным пионером и любит товарища Сталина. Брак представителей двух элит — русской и советской — оборачивается пасторалью зарождения советской аристократии. Идиллию нарушает только что вернувшийся эмигрант, который одновременно является агентом НКВД и бывшим возлюбленным Марии. Таким образом, представители советской элиты изображаются как жертвы советского режима, причастные не к репрессиям, а лишь к созданию идеализированного образа хорошей жизни. Фильм отражает личный бэкграунд режиссера, намеченный несколькими реставрирующими штрихами; в то время как его мать действительно была русской аристократкой, его отец вовсе не был жертвой сталинизма, а, на самом деле, являлся создателем государственного гимна Советского Союза: «Нас вырастил Сталин — на верность народу, На труд и на подвиги нас вдохновил!» Эти слова, написанные в конце 1930‑х годов Сергеем Михалковым[216], впоследствии были вычеркнуты из текста за сталинизм.

Режиссер выступал в качестве актера во многих своих фильмах, играя роль аутсайдера и двойного агента в советскую эпоху, но в своих новых эпических фильмах он переходит от исполнения роли героического большевистского комиссара к роли самого царя. «Сибирский цирюльник» изображает еще более идеализированную родину русского царя Александра III. История любви между русским офицером по имени Толстой и американской женщиной Джейн (Джулия Ормонд) изначально обречена, в соответствии с идеологическим замыслом режиссера. Джейн — деловая женщина-феминистка — femme fatale, которая приезжает в Россию, чтобы соблазнить генерала и получить разрешение на то, чтобы американский бизнесмен вырубил русский лес. «Сибирский цирюльник» Михалкова, используя глобальный язык голливудского кино, выводит на передний план национальный мезальянс. В фильме любовь ничего не решает; американцы и русские, как предполагается в фильме, никогда не смогут понять друг друга. Это происходит в диапазоне от незначительных жизненных моментов, таких как неправильное произношение Джейн слова «сани» как «сони» (несомненно, насмешка над западным капитализмом), — до любви и смерти. Их ценности — диаметрально противоположны: русские ценят коллективный дух, американцы предпочитают индивидуализм; русские заботятся о любви, в то время как американцы о бизнесе; русские выбирают честь, даже если речь идет о лжи, тогда как американцы говорят правду, даже когда это причиняет боль. «Сибирский цирюльник», безусловно, самая дорогая история неудавшейся любви в европейском кино — фильм стоил 45 миллионов долларов и стал третьим самым дорогим европейским фильмом за последние пять лет. Фильм начинается с фанфар и демонстрации огромного портрета царя Александра III — Михалкова на белом коне.

Язык киноленты преимущественно английский, хотя режиссер, исполняя роль царя для своих зрителей, сделал русскую звуковую дорожку для всего фильма. В то время как Михалков — москвич, его родной город предстает в фильме таким, будто его заснял иностранец, пребывающий в восторге от русской экзотики. В какой-то момент сталинская высотка появляется на фоне пейзажа, который должен выглядеть как Россия XIX века, — упс, небольшой анахронизм, но стилистически приемлемый. Несколько российских историков обратили внимание на множество вопиющих ошибок фильма[217]. Как и голливудские коллеги-режиссеры, Михалков был больше занят костюмами, нежели историей. Фильм обязан быть конвертируемой валютой, поэтому Михалков должен обязательно сочетать правильные ингредиенты глокализма: немного патриотизма, немного карнавала, немного любви, капелька слез[218].

Реставрирующая ностальгия глокального типа характерна не только для дорогих эпических фильмов, но и для новой контркультуры русской молодежи. Во время бомбардировок НАТО в Югославии российские хакеры временно отключили сайт НАТО, заменив страницу на изображение Бивиса и Баттхеда и надпись «From Russia with Love». Таким образом, послание национальной гордости и враждебности по отношению к НАТО было написано на глобальном языке, что демонстрирует — воцарение компьютерной культуры не является решением международного конфликта.

Новые движения ультралевых и ультраправых (очень маленькие, но симптоматические) питаются одним и тем же борщом из глобального и локального. В отличие от Западной Германии, где денацификация[219] в 1960‑е годы стала частью контркультуры и молодежной культуры, в России представители первого постсоветского поколения осваивают «нацификацию» и инстинктивно восстают против дискуссий периода перестройки, которую они называют «дерьмократией». Скинхеды и члены групп Лимонова и Дугина тянутся к праворадикальным поп-культурам минувшего десятилетия, нацистской атрибутике, жестким национал-большевистским выступлениям, ксенофобскому шикованию расистскими и антисемитскими оскорблениями и панк-стрижкам (хотя последние уже выходят из моды). Ультралевые группы в Санкт-Петербурге, в основном представленные студентами, такие как «Рабочая борьба», ненавидят культуру яппи и выступают за возвращение к МММ — троице Маркса, Маркузе и Мао. Радикальная молодежь из Московского университета часто посещает Хошиминский клуб (почти как неофициальное ленинградское кафе «Сайгон» в предыдущую эпоху)[220]. История для них — поп-культура. Среди прочего они считают, что ГУЛАГа не существовало, что ГУЛАГ также был пропагандой журналистов времен перестройки, распространяющих «дем. вирус». Молодые русские восстанавливают мечты чужой молодежи, имитируют чужие фантазии. Их герои, от Мао до Джерри Рубина[221], в основном иностранцы. Они любят как песню «Back in the USSR», так и современное русское техно. Их ностальгия по 1968 году застыла в истории без советских танков в Праге, но с баррикадами на улицах Парижа, как показывают по телевизору.

К концу 1990‑х годов капиталистическая телеология сменилась на национальную. Новый модернизатор и вестернизатор России был уже не американским генеральным директором, а российским царем Петром Великим. Наиболее часто цитируемыми строками на российском телевидении летом 2000 года были пророческие слова Петра Великого: «Россия станет великой державой». Лозунг помогал продавать все — от сигарет «Петр Первый» до новой внутренней и международной политики.

Но ностальгия по режиму советского прошлого серьезно пострадала в августе 2000 года во время трагической аварии российской атомной подводной лодки «Курск». Казалось, что вся нация внезапно разделила опыт медленной смерти; он оказался катарсическим, даже если он и не оказался политически взрывоопасным. В ту неделю в августе большинство россиян следили за судьбой моряков в редкий момент национального единства и разделяли беспомощность моряков и тех, кто не мог их спасти, оставаясь на берегу. Незнакомцы обсуждали на улицах каждую новость и слухи о пострадавших, отказ от иностранной помощи, бездействие Путина и безразличие генералов. Вся огромная страна разделяла чувство клаустрофобии и единения перед лицом катастрофы. «Мы все живем на советской подводной лодке» — таким был общий рефрен.

Освещение этого события в СМИ — за пределами государственных телеканалов — было переполнено интервью с родственниками и друзьями тех, кто находился на борту «Курска»; все это, как и прямые беседы со зрителями и слушателями, — усиливало чувство беспомощности и гнева. Затрагивая вопрос бездействия властей, журналисты старались не расценивать гибель «Курска» как политическое событие. Как выяснилось, живая человеческая история смогла нащупать политический нерв общества куда быстрее, чем раскрытие любого компрометирующего политического откровения. Действительно, ощущавшееся в полной мере безразличие к судьбам людей, проявленное военным руководством, и неспособность президента выразить какие-либо человеческие эмоции, которая проявляла подлинную личину бывшего советского офицера госбезопасности, — все это фактически мобилизовало народ. Сокрытие фактов в советском стиле оказалось уже не эпизодом из ностальгического сериала про шпионов, и оно не было благополучно отброшено в прошлое, что является необходимым предварительным условием для возникновения ностальгии. Ностальгия основывается на темпоральной и пространственной дистанции. Гибель «Курска» позволила испытать сверхъестественную единовременность советского прошлого и постсоветского настоящего и ощутить ужасающую близость смерти. Перевод стрелок со стороны российских чиновников был направлен на то, чтобы избежать самокритики и саморефлексии. Враг должен был прийти извне. Военное руководство настаивало на том, что произошло столкновение «Курска» с иностранной подводной лодкой, несмотря на доказательства обратного; военные обвиняли средства массовой информации в отсутствии патриотизма, превращая российских журналистов во внутренних врагов, иностранных агентов[222].

Можно сказать, что по иронии судьбы за аварией в море последовал пожар в главном российском телецентре «Останкино», который когда-то был символом советской модернизации, технологических достижений и новой культуры досуга, примером чему служил ресторан «Седьмое небо». Казалось, что сами природные начала — вода и огонь — восставали против натурализации советской ностальгии. Каким-то образом в 2000 году все августовские события последнего десятилетия — от неудавшегося путча 1991 года до финансового кризиса 1998 года, взрывов и аварий в 2000 году — переживались совместно: «Почему загорелась Останкинская телебашня?» — спрашивалось в одном постсоветском анекдоте. «Потому что она столкнулась с иностранной телебашней».

Куда важнее, что невидимые, но широко освещенные в СМИ смертельные инциденты в море вынесли на передний план множество других невидимых смертей, которые происходили буквально каждый день на войне в Чечне. Государственные СМИ практически никогда не называли эти события войной, а скорее — контртеррористической операцией, умело сочетая новый глобальный язык виртуальной войны с советской военной журналистикой времен Афганистана[223]. Никакой ностальгии здесь и в помине нет.

Наложение и столкновение различных августовских катастроф вызывало странные последствия, показав темную изнанку русской национальной психики и множество скелетов в шкафу. В 2000 году август 1991 года был отмечен скромно; внимание фокусировалось не на истории или политике того времени, а на трех «бессмысленных смертях», как выразилась газета «Коммерсант». О трех людях, которые погибли на баррикадах в 1991 году, внезапно заговорили так же, как если бы они тоже были жертвами несчастного случая, тонущими на «советской подводной лодке» без каких-либо особых причин. Но эти наслоившиеся друг на друга августовские несчастья также оказали парадоксальное воздействие на сами СМИ. Почувствовав из первых рук вкус несвободы в новой борьбе за власть между прессой и президентом, многие из жеманно разочарованных журналистов, мастеров деидеологизации, внезапно политизировались, словно вспомнив свои былые баррикады.

Говоря о танках и баррикадах, я вспоминаю страстную ностальгическую дискуссию об августе 1991 года с группой московских интеллектуалов, произошедшую в 1998 году. Почему именно этот решающий момент политического действия, в котором на короткий момент объединились интеллектуалы, рабочие, предприниматели и солдаты, так быстро стал неактуальным? Несмотря на последующее разочарование в ельцинском правительстве, почему 1991 год не привел к созданию новых политических партий и неправительственных институтов? Было ли это результатом инерции деидеологизации, страха, связанного с сохранением советской бюрократии или боязни политического китча? Теперь все ностальгировали по растраченным потенциалам перестройки, по тому пространству возможностей, которое открылось в августе 1991 года и так и не было полностью освоено. Это была ностальгия по тому краткому моменту в истории России, когда люди не испытывали ностальгии по прошлому и гордились тем, что живут в настоящем. «И ностальгия уже не та, что была раньше»[224], — сказал мой друг, цитируя название недавней автобиографии Симоны Синьоре, которая однажды совершила незабываемую поездку по Москве вместе со своим возлюбленным Ивом Монтаном на заднем сиденье черного лимузина. Этими западными влюбленными и видными друзьями Советского Союза были любимые актеры наших родителей, воплотившие новые мечты периода хрущевской оттепели и очарование Западом. И вот теперь мы узнаем, что они ссорились из-за споров о политике на всем протяжении пути из СССР домой.

ЧАСТЬ II

Города и пере-выдуманные традиции

Виртуальный Петербург: вид с непостроенным памятником Третьему Интернационалу. Кадр из фильма «Башня Татлина» (1998). Продюсер и режиссер Такехико Нагакура; компьютерная графика Андрея Зарицкого, Такехико Нагакуры, Дэна Брика и Марка Сича

Глава 7

Археология метрополиса

Посреди Федоры, города из серого камня, есть большое металлическое здание, каждое из помещений которого содержит по стеклянной сфере. Если всмотреться, в каждой сфере увидишь синий городок — модель другой Федоры. Такие формы город мог принять, не стань по той или иной причине он таким, каким мы его ныне видим. В разные времена, случалось, кто-нибудь, взирая на современную ему Федору, придумывал, как сделать ее идеальным городом, но, пока он изготавливал свою модель в миниатюре, Федора успевала измениться, и то, что прежде было ее возможным будущим, оказывалось просто игрушкой, заключенною в стеклянную сферу[225].

Итало Кальвино. Невидимые города

Посреди Праги есть новый маленький ресторан под названием «Динамо» с футуристическим оформлением, дешевыми стульями в стиле Баухаус и зелеными неоновыми часами, которые отсчитывают часы до конца миллениума. Футуристические устремления во вновь открытых городах Восточной Европы проявляются с юмористическим и даже антиапокалиптическим задором; они тоже — часть урбанистической истории. Миллениальные предсказания конца города — его растворение в глобальной электронной деревне или гомогенной субурбии, его трансформация в музеефицированный центр и пустой деловой район — не сбылись, как и другие предсказания по поводу миллениума. Городская реконструкция, происходящая в настоящее время, теперь уже отнюдь не футуристическая, а скорее ностальгическая; город воображает свое будущее посредством импровизации со своим прошлым. Время прогресса и модернистской эффективности, материализованное в многочисленных башнях с часами и телебашнях, больше не определяет хронометрию современного города. Напротив, происходит устойчивое продолжение видимых и невидимых городов прошлого, городов мечтаний и воспоминаний, которые оказывают влияние одновременно как на новые проекты градостроительной реконструкции, так и на неформальные городские ритуалы самого низшего уровня, которые помогают нам вообразить более гуманизированную общественную среду. Город становится альтернативным космосом для коллективной идентификации, восстановления других временных реалий и нового открытия традиции.

В нынешнем противостоянии между глобальной и локальной культурами город предлагает иную альтернативу — альтернативу местного космополитизма. Этот вид космополитизма основан не на электронном интерфейсе, но на межкультурных контактах незнакомцев face-to-face[226] в физическом пространстве. В некоторых случаях, таких как в Праге или Санкт-Петербурге, урбанистический космополитизм является не характерной чертой настоящего времени, но скорее элементом ностальгии, к тому же он служит для подчеркивания одновременно глобального и национального дискурсов. В случае Москвы город становится глобальной деревней сам по себе: существует его собственный центр мира и его собственная периферия. Активно действующее воображаемое сообщество часто ассоциируется с нацией, ее биографией, кровью и почвой. Вместе с тем идентификация себя с городом — будь то Нью-Йорк, Санкт-Петербург, Сараево или Шанхай — в условиях современной истории обладает не меньшей силой. Урбанистическая идентичность имеет непосредственное отношение к общей памяти и общему прошлому, но коренится в рукотворном пространстве, а не в почве: в совместном городском сосуществовании, одновременно отталкивающем и будоражащем, а не в эксклюзивности происхождения по крови.

Ричард Сеннет[227] отмечает, что город — это место силы, но также — пространство, в котором «главные образы рассыпались на части. Эти аспекты городского опыта — отличие, сложность, странность — оказывают сопротивление доминированию. Эта холмистая и сложная городская география дает многообещающую моральную перспективу. Она может служить приютом для тех, кто ощутил себя изгнанным из Райского сада»[228]. Город, таким образом, — это идеальный перекресток между продолжением и отстранением, памятью и свободой, ностальгией и современностью.

Как же мы можем познать урбанистическое прошлое? Оно не может быть просто отлито в камне, отмечено мемориальной доской и интерпретировано как «наследие». Прошлое иллюзорно и таинственно. «Останки убывающих прошедших эпох открываются на улицах, перспективах, обращенных к иному миру… фасады, дворики, брусчатка, реликты уничтоженных вселенных — инкрустированы в современность как восточные драгоценные камни»[229]. Любой реальный проект реновации вызывает неудовлетворенность и подозрение; он делает историю плоской и сокращает ее до фасада, до цитирования исторических стилей. В работу памяти включается все вокруг: «Обновленные «старые камни“ становятся местом перехода от призраков прошлого к нуждам настоящего»[230]. Прошлое города, таким образом, считывается не до конца; оно не упрощается до какого-либо из анахронистических языков; оно предполагает иные измерения переживаемого опыта и населяет город призрачными образами.

В сочинениях о Неаполе Вальтер Беньямин описывал его как «пористый город», где ничто не завершено, где здания все еще строятся, стоя бок о бок с рассыпавшимися руинами:

«Пористость возникает не только от восхитительного раздолья южного мастерства, но также, кроме всего прочего, от страсти к импровизации, которая требует, чтобы пространство и возможность любой ценой сохранялись. Здания используются как общественные подмостки. Они разделяются на бесчисленные одновременно действующие театры. Балкон, дворик, окно, портал, лестница, крыша одновременно являются сценой и зрительскими местами»[231].

Для путешественника, посещающего иностранный город, всегда есть риск принять эту пористость за живописный образ аутентичности. Пористость существует в любом городе, отражая слои времени и истории, социальные проблемы, равно как и уникальные способы выживания в городских условиях. Пористость является пространственной метафорой времени в городе, разнообразия хронометрических измерений, сосуществующих в физическом пространстве. Эта пористость создает чувство урбанистической театральности и уединенности. В городах, находящихся в переходном состоянии, пористость особенно хорошо заметна; она превращает целый город в экспериментальную выставку искусства, пространство длительной импровизации, которое дразнит нездешних[232] девелоперов. Парадоксально, что как проекты радикальной модернизации, ориентированные в будущее, так и тактичные реконструкции прошлого нацелены на разрушение этой пористости, на создание более цельного образа города.

Мои поиски ностальгии в городе дуалистичны: я буду исследовать топографию урбаномифа одновременно с физическими пространствами города. Понятие «топос» обозначает одновременно место в дискурсе и место в физическом мире. Идея топографии — в обоих ощущениях мира — связана с античным греческим искусством памяти. Искусство памяти было открыто после катастрофы и возникло одновременно с обрушением дома. Согласно легенде, поэт Симонид Кеосский находился на богатом пиру, где он пел лирические гимны гостям и богам-близнецам Кастору и Поллуксу. Вызванный анонимным посланником, очевидно, направленным его близнецами-защитниками, Симонид поспешно оставил пир, но не нашел никого за дверями дома. Тем временем крыша обрушилась, раздавив дом и всех гостей обломками, обезобразив их до неузнаваемости[233]. Симонид помнил места, где сидели гости, и именно так, с его помощью, родственники гостей смогли опознать своих погибших. Чудом пережив трагедию, Симонид открыл мнемоническую технику, использовавшуюся античными ораторами, соединяющую места в знакомом окружении (физический topoí) с историями и частями дискурса (риторический topoí); только связи между ними часто оказываются совершенно случайными, скорее семиотическими, нежели символическими. Этот вид мнемонической традиции различает стихийную и последовательную архитектуру нашей памяти и связь между припоминанием и утратой. Места — контексты для воспоминаний и споров о будущем, а не символы памяти или ностальгии[234]. Таким образом, места в городе — не только архитектурные метафоры; они также являются для горожан кадрами воспоминаний, проекциями воспоминаний, соревнующихся между собой. В этом плане интересны не только архитектурные проекты, но и обыденная среда обитания, повседневные способы бытования в городе, реализуемые через следование правилам и отклонение от них, рассказы об урбанистической идентичности и истории из городской жизни[235].

Беньямин сравнивал принципы работы памяти и археологии:

«Он, ищущий доступа к своему почившему прошлому, должен направлять себя подобно человеку копающему… Он не должен опасаться возвращаться снова и снова к одной и той же сущности. Так как сущность как таковая — это только депозит, страта, которая лишь после самого дотошного изучения дарует нам то, что в действительности составляет подлинное сокровище, потаенное в земле: образы, отсеченные от всех ранних ассоциаций, которые стоят — подобно драгоценным фрагментам или торсам в галерее коллекционера — в прозаических помещениях нашего будущего осознания»[236].

Не существует идеального ансамбля прошлого, покоящегося под спудом современного города, только бесконечные фрагменты. Идеальный город существует только в архитектурных макетах и в новой тотальной реставрации. Я буду изучать двойную археологию — города из слов и города из камней, стекла и бетона. Иногда эта археология будет виртуальной: археология урбанистических желаний и потенциалов, виртуальных реальностей, существующих в воображении.

Гуляя по огромной строительной площадке в Дрездене, я вдруг заметила остатки росписей 1950‑х или 1960‑х годов. «Они гэдээровского времени», — прокомментировал строитель. «Не такие уж и старые. А мы заново строим старую церковь», — добавил он, подмигивая. Я стала свидетелем момента перехода, в котором стихийное памятное место, которое отражало множество слоев разделенной и скомпрометированной немецкой истории, трансформировалось в специально запроектированный памятник, который должен был демонстрировать новую версию истории старой Германии. Век тому назад Алоиз Ригль[237] сформулировал различие между памятниками по замыслу и просто историческими памятниками, что приблизительно соответствует различию между реставрирующей и рефлексирующей ностальгией. То, что производится при реставрации «памятника по замыслу», является возобновлением одного момента в истории, сделанного образцом для целей настоящего времени[238]. Реставрация памятника по замыслу претендует на обретение бессмертия и вечной молодости, но не на прошлое; продуманное увековечивание — это история о победе над временем как таковым. С другой стороны, стихийные памятники или урбанистические пространства, пористые развалины двора, промежуточные пространства, многослойные здания с конфликтующими и дисгармоническими отпечатками истории неудобны для увековечивания; они выражают физическую и человеческую слабость, старение и непредсказуемость изменений. Очевидно, ни одна выдуманная традиция не желает принимать подобное. Выражение смертности бесполезно для коллективной идентичности — это именно то, что должно вызывать органическое сопротивление. Стихийные памятники — места исторической импровизации и непредсказуемого взаимопроникновения различных исторических эпох — угрожают любым попыткам избирательных и приукрашенных реконструкций истории. Они выявляют нечто, касающееся иных измерений бытия, иной эпохи, несут физические следы и ауру; они могут стать пространствами рефлексирующей ностальгии[239].

Вместе с тем нельзя полностью опираться на четкое противопоставление между двумя видами увековечивания и двумя ностальгическими тенденциями. Временами новые памятники возникают в виде монументальных развалин, а старые объекты наследия реставрируются только частично, становясь проводниками как рефлексии, так и увековечивания. «Биографии» памятников — споры и противоречия вокруг них — могут быть не менее значимыми, чем их видимая форма[240].

Недавно новая реклама помады «Ревлон» появилась рядом с самыми известными в Берлине развалинами Мемориальной церкви[241] — с лицами супермоделей размером с колокольню, возобновляя битву между увековечиванием и потреблением. Руина была сознательно сохранена после Второй мировой войны в центре консюмеристского рая улицы Кудамм[242], витрины послевоенного западногерманского экономического чуда, напоминая покупателям о минувших разрушениях и позволяя небольшому количеству раздражения и дискомфорта просочиться в поток шопинга. Я подумала — либо современные рекламщики объединенного Берлина оказались чувствительны к его прошлому, либо просто не хотели выглядеть бестактными визави с сакральным памятником — и разместили рекламу рядом с ним. Я ошиблась. Единственная причина, по которой они не разместили рекламу прямо над полуразрушенной церковью, проистекала не из пресловутого уважения к мемориалу войны, а из беспокойства о помаде — она могла смотреться не так свежо над грязной развалиной.

Руина является очевидным образцом значения времени, но значение руины как таковой меняется на протяжении истории. В эпоху барокко античные руины нередко использовались в назидание, демонстрируя созерцающему «контраст между античным величием и нынешним упадком»[243]. Романтические руины излучали меланхолию, отражая проклятую душу поэта и тоску по гармоничной целостности. Что касается современных развалин, то они — напоминание о войне и недавнем жестоком прошлом города, указывающее на сосуществование разных измерений и исторических эпох в городе. Руина — это не только нечто, напоминающее нам о прошлом; это также напоминание о будущем, когда наше настоящее становится историей[244].

Памятные места в городе должны рассматриваться в процессе продолжительной трансформации. Памятник — это не обязательно нечто незыблемое и стабильное. Памятники существуют в метаморфозах: первый ностальгический монумент, описанный в Библии, — это жена Лота, которая обратилась в столп соли, как только бросила последний взгляд на свой оставленный город, не повинуясь воле богов. В России памятники рассеяны по городам во мгле, утрачивая обувь, пальцы, головные уборы и головы[245]. Для сравнения, в стабильных государствах, забывающих о своем прошлом, памятники остаются незаметными, пока не пригодятся в качестве места для назначения свидания или пока не закроют вид из чьего-нибудь окна. Подобная роскошь немыслима в городах Восточной Европы, где памятники, бывшие некогда посланниками власти, становятся козлами отпущения для разгневанного общества. Иногда споры о реконструируемом историческом месте или о строительных работах в процессе застройки территории имеют больший культурный резонанс, чем воплощенный памятник, который может положить конец спорам.

По словам Серто[246], «память — это антимузей: ее невозможно локализовать»[247]. Память живет в движении, перевоплощении, препарировании места, отклонении от маршрута. Личная память, будучи привязанной к знакомому топосу в городе, может быть именно тем, что стремится избежать мемориализации; она может быть тем самым остаточным следом, сохраняющимся после торжества официоза. Гуляя по этим городам в последние десять лет, мы находим выхолощенные руины перестройки, стихийные памятники эпохи перемен и перспектив, которые быстро исчезают по мере того, как город получает новую «подтяжку лица».

Как же случилось так, что антиностальгический модернистский город, который был оплотом прогресса, становится территорией ностальгии? В XIX веке ностальгирующим был городской житель, который мечтал о бегстве из города в нетронутые ландшафты. В конце XX века городской житель ощутил, что город сам по себе является ландшафтом, находящимся под угрозой. Недавние дискуссии о городе пробуждают острое чувство утраты железобетонной несокрушимости материального места, бодлеровского города с его ароматами и звуками, тактильными и зрительными озарениями, выдающейся архитектурной памятью и урбанистической театральностью, анонимной, если не эротичной. Новый интерес к градостроительству пробудился в конце XX столетия в качестве одного из аспектов новой европейской идентичности.

Западноевропейские философы-урбанисты опасаются, что разрастание глобальной деревни уничтожит город, каким мы его знали на протяжении минувшего тысячелетия. По словам Поля Вирильо[248], «цель виртуальной реальности сущностно состоит в том, чтобы обнулять hic et nunc[249], опустошать "здесь" в пользу "сейчас"»[250]. Мегаполис глобальной коммуникации «урбанизирует» (или субурбанизирует) виртуальное пространство и дезурбанизирует город. Чаще всего глобализированная культура находится под чарами техно-пасторали или компьютерной игры, что диаметрально противоположно урбанистической социальности. Новая ностальгия, кажется, имеет в качестве объекта не только определенные моменты из прошлого города, но общую идею урбанистического дома, где время идет свои чередом и не испаряется со скоростью нажатия на клавиатуру компьютера. В сегодняшнем Берлине, одном из наиболее стремительно меняющихся городов в Европе, так интенсивно ведутся дискуссии об архитектуре и градостроительстве, что они, кажется, начинают приближаться к спорам о немецкости и демократических преобразованиях. Очевидно, что никакое градостроительство не может успевать подстраиваться под это.

Урбанизм интернационального стиля[251] который любил представлять город как идеально функционирующее пространство — здоровое тело, с чистыми венами и легкими, или великолепно смазанная машина, либо, в качестве альтернативного варианта, — город-сад, свободный от урбанистического перенаселения и прекрасный, как волшебный дезурбанистический рай, — это далеко не единственный выбор для нового градостроительного развития. По факту, многие проекты градостроительной реконструкции поворачивают стрелки часов назад, отправляясь во времена до интернационального стиля. Так, например, новые городские обычаи стремятся к ограничению автомобильного движения, и делается это сознательно. Урбанистическая ностальгия неизбежно возвращается назад в вопросах о том, что современно и какой тип современности и модернизации должен развиваться в будущем. «Интернациональный стиль» нового поколения, который можно видеть в городах по всему миру, — это молодая культура, не помнящая родства, — от коммерциализированной музыки техно на Параде любви до граффити, которые покрывают множество бетонных стен от Берлина до Рио-де-Жанейро.

Мы посетим три города, которым пришлось в прошлом и настоящем и предстоит в будущем быть столицами государств, — Санкт-Петербург, Москву и Берлин — и, проездом, — Прагу и Любляны. Во вновь созданных обычаях этих городов национальная идентичность и урбанистическая идентичность порой не согласуются друг с другом. На свое 850-летие посткоммунистическая Москва была переодета в костюм «Третьего Рима» с помощью лазерных лучей, виртуальных проекций, гигантской архитектуры и миллионов долларов. Санкт-Петербург, напротив, выражает ностальгию по городу Просвещения, рациональному и обладающему идеальными пропорциями, который в настоящий момент обессилен. Бывшая столица русской модернизации превратилась в город, развивающийся по сценарию сохраняемой руины[252]. Знаменитый антагонизм Москвы и Санкт-Петербурга стал предметом легенд и анекдотов. В то время как города часто обмениваются своими имперскими образами и имеют куда больше общего в советском прошлом, чем может показаться на первый взгляд, их посткоммунистическое самосознание исследует разные версии российского прошлого и будущего — имперский большой стиль в Москве и европейский город-государство в Санкт-Петербурге. Берлин с 1989 по 1999 год был городом урбанистических импровизаций; переживая это преобразование, город вобрал в себя массу мечтаний о Востоке и Западе, о столичном городе и городе-острове. Так как некоторые грезы сбылись и перестали быть мечтами, город развалин и строительных площадок стал «нормальной» столицей Германской Республики.

Есть ряд неявно выраженных различий между городами, которые обозначают различные ностальгические тенденции. Уничтоженный храм Христа Спасителя в Москве и снесенный Городской дворец в центре Восточного Берлина стали площадками для активных споров и грандиозных проектов воссоздания. Судьба тоталитарных памятников прошлого тоже значительно различается в бывших коммунистических городах. В Москве поверженные герои советского режима, от руководителя КГБ Дзержинского[253] до Сталина, нашли новое прибежище в пасторальном саду скульптур, который принял памятники в качестве советских произведений искусства. В Праге, напротив, современная скульптурная композиция в виде гигантского метронома украшает пьедестал крупнейшего тоталитарного памятника в мире. Это образцовый контрпамятник, который маркирует место и переозначивает его. В Санкт-Петербурге есть новый памятник жертвам тоталитаризма, являющийся одновременно старым и новым, памятник и руина, аллюзия на старого петербургского Сфинкса и ленинградское прошлое[254]. Исследуя осмысленные и стихийные памятники, мы рассмотрим контркультурные традиции — сквоттеров в Берлине, ленинградский андеграунд 1970‑х годов, чешскую культуру кафе — чтобы воссоздать образы неофициальной сферы общественной жизни. В Санкт-Петербурге, где в отличие от Москвы и Берлина не было строительного бума, мечты об идеальном городе не требуют технологий и зиждутся на материальной бедности. Альтернативное урбанистическое воображение позволяет нам мечтать о выдуманном прошлом, которого город никогда не имел, тем не менее это прошлое может оказывать влияние на его будущее. В быстро меняющихся городах подобные спонтанные памятные места являются мини-музеями, которые хранят множественные виртуальные слои исторических возможностей, стоящих на грани исчезновения в текущих масштабах градостроительной реновации. Я ловлю себя на мысли, что мое отношение к этим городам, находящимся в состоянии перехода, сравнимо с любовью с последнего взгляда и «то, что однажды представлялось как возможное, в следующий момент уже невозможно»[255].

Глава 8

Москва, русский Рим

Сад тоталитарной скульптуры: история как пастораль

Накануне празднования 850-летия Москвы я совершила прогулку в парк напротив Центрального дома художника, через улицу от прославленного парка Горького. Это была одна из спонтанных мемориальных площадок перестройки, сад поверженных памятников, который в народе называют «кладбищем без мертвых». Распад Советского Союза завершился иконоборческим карнавалом вокруг уличных памятников советским героям. Памятник главе ЧК Феликсу Дзержинскому был снесен разъяренной толпой и осквернен; Ленин был подвешен за шею в Таллине; в Киеве он был спилен и заперт в клетку, на пустом пьедестале остались только его каменные сапоги.

Затем снесенные статуи в конце концов добрались до парка возле Центрального дома художника и остались лежать на траве, брошенные и не защищенные от естественного старения и банального вандализма. Здесь был «дедушка Калинин» с глазами, густо накрашенными белым мелом, как вампир из молдавского фильма, Никита Хрущев с красной краской, расплесканной по его лысому черепу, и тело Дзержинского со следами всех видов телесных жидкостей. Согласно городской легенде, первый постсоветский мэр Москвы Гавриил Попов позволил своей собаке пометить усы бывшего главы ЧК. Памятники, лежащие на траве, превратились в живописные руины. Если памятники вождям помогли эстетизировать идеологию, то их руины сделали очевидной ее ветхость. Монумент, больше не репрезентирующий власть, отражал только свою хрупкую материальность.

Мой визит в парк в 1997 году превзошел все мои ожидания. Товарищ Дзержинский снова стоял под великолепными березами высоко на своем сложном пьедестале, очищенном и отретушированном. Граффити августа 1991 года, которые варьировались от «Свобода!» и «Долой КГБ!» до обсценной лексики, лозунгов панков и хиппи и анонимной надписи «Феликсу от Миши», — почти исчезли. Дедушка Калинин восседал на почтительном расстоянии под другим деревом, и под его глазами не осталось никаких следов белых кругов. Ленин и Брежнев стояли рядом с выцветшим неоновым знаком «СССР — оплот мира», сделанным еще в 1980‑х годах, в начале афганской войны, с гигантским советским молотом и серпом слева. Даже Сталин, который до недавнего времени лежал рядом со своим собственным разорванным сапогом, теперь стоял прямо — во всем своем великолепии. Единственной отсутствовавшей частью его тела был нос. Советских политиков окружали величайшие поэты всех времен: Лермонтов, Есенин, Пушкин, а также — множество иностранных знаменитостей, от Ганди до Дон Кихота. Новейшими скульптурами были фигуры Адама и Евы, сделанные из белого московского камня. Они лежали на земле, соблазняемые запретным плодом, но еще не изгнанные из Эдемского сада. Это был не тоталитарный сад скульптуры, а нечто гораздо более повседневное и приятное. Такое слово, как тоталитарный, было здесь попросту неуместным. Сквер приобрел новое название — «Парк искусств» и обзавелся аллеей роз и кафетерием, где под смешными зонтиками Coca‑Cola продавались русские пироги. Я заметила, что несколько памятников в парке, в том числе — Сталина, Дзержинского и Калинина, имели пояснительные таблички. Вот, что мы узнаем о памятнике Сталину:

«Сталин

(Джугашвили)

Иосиф Виссарионович 1879–1953

Скульптор Меркулов С. Д.

1881–1952 гранит, 1938.

К работе над памятником Сталину скульптор Меркуров приступил в начале 1930‑х годов. Сперва он выполнил гранитный бюст.

Затем был создан трехметровый памятник из серого и розового гранита, который должен был быть установлен перед Большим театром. Уменьшенные копии этих памятников экспонировались на Всемирной выставке 1939 года в Нью-Йорке. По своим размерам, материалу и композиции памятник Сталину с Нью-Йоркской выставки совпадает с представленным в Парке искусств. Согласно решению Московского городского совета народных депутатов от 24 октября 1991 года, памятник Сталину был перенесен в Парк искусств.

Памятник имеет историческое и художественное значение. Скульптура упоминается во многих учебниках по монументальному искусству. Памятник является одним из образцов мемориалов эпохи сталинизма. Охраняется государством».

Сначала мы вздыхаем с облегчением. Мемориальная доска, кажется, предлагает нам голые факты — ничего, кроме фактов. Подход к Сталину носит чисто эстетический характер. Сталина не называют ни «великим вождем народов», ни «кровавым деспотом народов». На руках Сталина нет крови, только оттенки розового гранита. Строка, в которой указывается, что памятник «имеет историческое и художественное значение», кажется немного странной. Было бы более уместно говорить «художественная и историческая ценность», но власти парка явно осторожны в принятии оценочных суждений. Даже Фрейд считал, что иногда сигара — это просто сигара. Иногда памятник Сталину является просто памятником Сталину. В конце концов, полированный и безносый гранитный человек не может больше никого обидеть.

Тем не менее надпись на табличке пугающе изворотливая; мы практически ничего не узнаем о конкретной статуе, стоящей перед нами, кроме фактов, связанных с ее сносом. Мы не знаем, когда это было сделано и где она раньше стояла. Как и у самого Сталина, у памятника было несколько двойников: большой должен был стоять перед Большим театром, а у маленького была возможность отправиться на выставку в Нью-Йорк и, судя по всему, там сбежать. Вождь из розового гранита прячет руку в романтическом пальто в солнечном Парке искусств и ускользает от нас. Текст читается как детективный сюжет, в котором отсутствуют жертва и исполнитель преступления.

Поэтому я начала собственное расследование прямо в парке, расследование, которое в конечном итоге привело бы к драматическому повествованию о предательстве и похоронах заживо — в традициях Эдгара Аллана По. В первую очередь меня поразило историческое несоответствие. Любой, кто знаком с историей советской монументальной пропаганды, знает, что памятники Сталину были демонтированы примерно сорок лет назад по приказу Хрущева. Как же получилось так, что этот был сохранен? Где он находился последние сорок лет? Что случилось с носом Сталина? Неужто он все еще блуждает по новой столице российского государства, как персонаж из фантастической сказки Гоголя?

Я решила обратиться за помощью к Феликсу Дзержинскому, бывшему главе КГБ. Пояснительная табличка перед ним предлагает нам некоторые полезные факты:

«Дзержинский

Феликс Эдмундович

1877–1926

Скульптор Вучетич Е. В.

(1908–1974)

бронза.

Памятник был установлен согласно Указу ЦК КПСС 19 июля 1936 года.

Созданный скульптором, народным художником СССР, военным художником Вучетичем, Е. В.

Изготовлен в Ленинграде на заводе "Монументскульптура".

Установлен в Москве 20 декабря 1958 года на Лубянской площади.

Согласно решению Московского городского совета от 24 октября 1991 года, памятник был демонтирован и помещен в экспозицию Парка искусств.

Памятник представляет историческую и художественную ценность. Памятник относится к мемориальным сооружениям политико-идеологической тематики советского периода.

Охраняется государством».

От кого государство защищает его? Мне стало интересно. По крайней мере, Дзержинский не имеет двойников. Нам ясно сказано, кто заказал памятник и где он стоял.

Но Сталин уже научил нас читать между строк, как предписывал старый советский обычай. Мы читаем то, о чем не сказано. Здесь нет ни слова о могущественном руководителе КГБ, вполне обоснованно прозванном «Железным Феликсом». Диктат хорошего вкуса предписывает теперь дискуссии о «Бронзовом Феликсе», а не о железном. История основана на двух актах власти: той, которая заказала возведение памятника, и той, которая его «переместила на другое место». Если бы инопланетянин или любой другой доброжелательный и не очень хорошо информированный пришелец приземлился в Москве и неторопливо прогуливался бы по парку, у него сложилось бы впечатление, что он находится в стабильной стране, которая ценит свое историческое наследие и едва ли имеет достаточно опыта переворотов или революций. То, что ускользает между аккуратными строчками на табличке, — это история переворота в августе 1991 года и несанкционированное нападение людей на статую. Материальная история монумента также скрыта от нас. На пьедестале есть следы граффити, но они уже не читаются[256].

Новый Парк искусств получил полное одобрение мэра Лужкова, великого вдохновителя культурного досуга. Директор Михаил Пукемо с гордостью сказал мне, что он всегда мечтал создать парк скульптур под открытым небом, который станет уникальным местом для концертов и выставок[257]. Это было прекрасное место, за исключением нескольких памятников, которые лежали в полном беспорядке (бесхозно), как будто на необитаемом острове. Они заслуживают бережного сохранения, более ответственного подхода.

«А как насчет Дзержинского? — наконец спросила я. — Я имею в виду большую скульптуру и то, что с ней случилось в августе 1991 года».

«Вы знаете, некоторые люди не соглашались с тем, что надо снести Дзержинского. И если вы спросите меня лично, то я думаю, что он действительно собирал в единое целое архитектурный ансамбль Лубянской площади. Она выглядит сиротливо без Дзержинского, не так ли?»

«А Сталин?»

«Что насчет него?»

«Не понятно, где он стоял, прежде чем был помещен в Парк искусств».

«Он нигде не стоял».

«Как?»

«Он был закопан в собственном саду скульптора. Сорок лет. А нос сломали совсем недавно. Какие-то хулиганы».

Итак, оказалось, что даже биография памятника Сталину была тщательно отредактирована для надписи на табличке в парке. Несмотря на то что материальные истории памятников достаточно хорошо прослеживаются, серьезные косметические модификации, по-видимому, были сочтены необходимыми. Потертости от петли вокруг шеи Дзержинского были заглажены, а факт захоронения заживо Сталина в саду у запуганной семьи скульптора, вероятно, — опасавшейся гнева режима, — тактично замалчивается. Исчезновение носа Сталина не было политическим актом; это было сделано из-за страсти к натуральному камню. Розовый гранит хорошо подходит для «евроремонтов» квартир нуворишей.

Жаль, что они не сохранили поврежденную голову Хрущева. Он был первым коммунистическим вождем в моей жизни, и я испытываю сентиментальные чувства по отношению к его лысому черепу, который я фотографировала на заре перестройки.

«Хрущев был слишком сильно изуродован», — объяснил директор. Таким развалинам не место в новом «Парке искусств». Мэру Лужкову не нравятся мрачные вещи. Он приказал, чтобы памятник жертвам Холокоста на мемориале на Поклонной горе спрятали на задворках, чтобы не портить вид.

Так сохраняет ли Парк искусств воспоминания или воспроизводит новую форму danmatio memoriae[258] — только путем реставрации, а не физического разрушения? У некоторых памятников в России были героические биографии. Они не стояли на месте, как их более стабильные западные братья, а передвигались по темным улицам городов ночью и иногда отправлялись во временные ссылки. В 1937 году дореволюционные памятники Александру Пушкину и Николаю Гоголю отправились в фантастические ночные путешествия по сталинской Москве; Пушкин обернулся, чтобы встретиться с новой перспективой улицы Горького, отворачиваясь от Страстного монастыря, «последнего религиозного оплота контрреволюции». Статуя Гоголя, признанная слишком мистической и мрачной для веселой соцреалистической советской жизни, отправилась во внутреннюю эмиграцию, оказавшись во дворе бывшего дома писателя. В то же время живые писатели, а также миллионы других советских граждан стали исчезать в ГУЛАГе. В то время как в середине 1930‑х годов, как грибы после дождя, стали появляться памятники вождей размером больше человеческого роста[259], значение частной человеческой жизни пропорционально снижалось. По мере разрушения множества церквей и исторических памятников выдумывались новые национальные традиции, дополнялись костюмами, фольклором, новыми памятниками и литературными классиками. После смерти Сталина заключенным лагерей было приказано уничтожать памятники Сталину, часть из которых они в свое время помогали возводить. В каком-то смысле ритуальное разрушение означало изменение их собственной судьбы; разрушение памятников дало людям надежду на выживание. Неудивительно, что средняя продолжительность жизни советского памятника оказалась примерно равна средней продолжительности жизни советского мужчины — немногим более пятидесяти лет.

Отношения между советским народом и памятниками были близкими, но часто обратно пропорциональными: если памятники появляются, когда люди исчезают, то их гигантизм совпадает с упадком прав человека. Гигантские памятники высотой больше человеческого роста бросают тень секретности на зону террора и произвола властей. Любой такой монумент был одновременно официальным стражем памяти и посланником из хтонического мира забвенных.

Фильм Сергея Эйзенштейна «Октябрь» отмечал десятую годовщину революции в 1928 году через «битву памятников» в поучительном стиле диалектического монтажа. Кинематографическое разрушение памятника Александру II перед храмом Христа Спасителя было таинственно-пророческим; сам собор взорвут всего через несколько лет после создания фильма. Видеть, как статуи возвращаются на свои пьедесталы в Парке искусств, — это как смотреть фильм «Октябрь» Эйнштейна задом наперед — видишь воскрешение памятников вместо их разрушения. Возможно, это происходит одновременно с очередным строительством Новой Москвы: она движется в обоих направлениях сразу: назад и вперед. Если мастерское кинематографическое разрушение царских памятников в фильмах Эйзенштейна подменяет собой отсутствующие документальные свидетельства истории Октябрьской революции (или просто демонстрирует кинематографическую виртуозность автора, которую он ценил гораздо больше, чем историческую или идеологическую достоверность), реставрация памятников советским вождям предает забвению еще одну революцию, которая положила конец Советскому Союзу, — народное сопротивление путчу августа 1991 года. Только реконструкция проходила в реальном времени и в реальном пространстве с помощью ряда спецэффектов в московском стиле.

Надругательство над памятниками в конце Советского Союза парадоксальным образом показало, что искусство монументальной пропаганды, о котором мечтал Ленин в первые годы революции, явно преуспело только в одном: стирание грани между реальными носителями власти и их монументальными воплощениями. Если живые исполнители преступлений так и не были наказаны, то, по крайней мере, наказанию подверглись их памятники. Памятники были посланниками власти и как таковые часто становились козлами отпущения, на которых проецировались страхи и гнев. Работа печали и понимания требует длительного времени. Символическое насилие дает мгновенное удовлетворение — опьянение мести; но в этом монументальном катарсисе было нечто большее. Это была единственная коллективная попытка советских граждан изменить официальную общественную сферу без вмешательства сверху, используя прямое действие, а не домашнюю иронию, шутки или двусмысленные намеки в речи. В этом случае биографии памятников больше не были чем-то санкционированным сверху, а были присвоены самими людьми или как минимум так казалось в то время.

«Что нам делать с монументальной пропагандой?» — именно так был назван конкурс, организованный Комаром и Меламидом в 1993 году. Бывшие советские, а ныне — американские художники предложили «третий путь» борьбы с тоталитарным прошлым: «ни поклонение, ни уничтожение этих памятников, но творческое сотрудничество с ними», превращение монументальной пропаганды через искусство в урок истории[260]. Художники должны были выступать в роли медиумов между пассионарными и разрушительными импульсами народа и охранительными и репрессивными импульсами государства.

Город Москва представлялся как «сад фантасмагорий посттоталитарного искусства». Комар и Меламид предложили добавить буквы «ИЗМ» к надписи: «ЛЕНИН» — на «самом важном памятнике — мавзолее Ленина», превратив его в «Символическую могилу ленинской теории и практики». Нескольким розовым фламинго можно было бы позволить прогуливаться по трибуне, с которой партийные лидеры приветствовали народ. Карл Маркс остался бы на своем месте перед Большим театром, но стоял бы на голове, «в знак уважения к тому, что он сам сделал с гегелевской диалектикой». Феликса Дзержинского, по предложению Комара и Меламида, могли бы представлять «бронзовые фигуры мужественных людей, которые взобрались на его плечи и набросили петлю ему на шею в тот самый исторический день [в] августе». Таким образом, глава тайной полиции (или ЧК) будет увековечен в момент посмертного правосудия, застыв в тот символический миг, который может считаться окончательным низвержением. Работа под названием «Шаг вперед, два шага назад» художника Арта Шпигельмана представляла Рабочего и Колхозницу — известный символ сталинского искусства и киностудии «Мосфильм» — стоящими на грани бездны с пьедесталом, движущимся под ногами фигур. Владимир Паперный предложил надувной, экологически чистый бассейн в форме так и не построенного Дворца Советов. Константин Бойм нашел новое применение протянутой руке Ленина, дав ему в подарок кроссовки Nike и разместив на пьедестале фирменный логотип. Идеология и потребительская культура будут рекламировать друг друга под эгидой богини Победы.

«Любая государственная власть подражает методам художника», — ностальгически заявляют Комар и Меламид, полагая, что государству нужен художник так же, как художник нуждается в государстве. В конечном итоге их целью было «собезьянничать попытку государства поиграть в художника» в «сюрреалистической игре с постоянно меняющимися правилами». Представленные на конкурс проекты сделали памятники уязвимыми, выбив пьедесталы у них из-под ног, оставив их в неустойчивых позах, пойманными непосредственно в момент социальных перемен. Это не просто реконтекстуализация или инверсия ролей, а скорее дестабилизация общей работы советской визуальной пропаганды. Проект имел неповторимый привкус радикального интервенционизма, больше напоминающего искусство эпохи авангарда. Художники надеялись, что диалектическая реконструкция монументальной пропаганды будет работать лучше, чем динамит; она взорвет статус-кво монументального мышления. Однако программа художников вовсе не оказалась пророческой.

Проект «Что нам делать с монументальной пропагандой?» завершился выставкой и выступлением на Красной площади. Мероприятие оказалось очень успешным в своем жанре, а именно в том, чем действительно являлось — художественная акция, не больше, не меньше. Экспозиция отсылала к ранним проектам авангардной визуальной пропаганды с 1918‑го по 1920‑е годы, которые так и остались не воплощенными, но продолжали быть временными и эфемерными, как и сам переходный период — время, в котором они были созданы. Важнейшая задача художников — «сотрудничать с историей» — не была решена. В конечном счете государство перехитрило художников и само решило, что именно нужно делать с монументальной пропагандой.

Парк искусств становится лучше с каждым днем. «Иногда, — мечтательно говорит директор музея, — в нашем Парке искусств появляется новая московская архитектура. Вы можете поймать великолепный вид на золотой купол храма Христа Спасителя и Петра Великого на его гигантском корабле прямо отсюда»[261]. Парк искусств посвящен деидеологизации. Кажется, накопилась всеобщая усталость в отношении символических битв, монументальных войн или новых откровений о зверствах и ужасах советского прошлого. Если на исходе нынешнего тысячелетия существует ностальгия, то это, по-видимому, нечто постисторическое; это стремление к мирной жизни и изобилию, изобретение иной традиции вечного русского великолепия, дополненной мраморными торговыми рядами поблизости от кремлевской стены, недавно воссозданными старыми церквями и роскошными казино. Парку удается стереть любые следы отчуждения или двусмысленного отношения к прошлому. Это место по большому счету не слишком ностальгическое, так как находится вне диалектики припоминания и забвения. История стала пространственной, искусство памяти превратилось в искусство досуга. Свежая зеленая трава прикрывает темные и пустые места в истории. Здесь все мирно сосуществуют: Адам и Ева, Ленин и Сталин, Калинин и Дзержинский, Ганди и Есенин. Советская история превратилась в пастораль.

Памятник рабочему и колхознице. Москва, 1970‑е. Фотография: Владимир Паперный

Вот я останавливаюсь у памятника и слышу разговоры. Няня просит девочку быть осторожнее, потому что пьедестал может оказаться очень скользким. Влюбленные нескромно целуются и нашептывают друг другу нежности под неодобрительным взглядом вождя. Старик рассказывает свою историю жизни неблагодарной собаке и всем, кого это интересует. Три ученика старшего школьного возраста с одинаково остриженными волосами в похожих коричневых куртках (ретростиль комсомола) останавливаются у пояснительной таблички возле Феликса Дзержинского.

«Хорошо, что его здесь поставили, — говорит один из них, очевидно, лидер. — Здесь не ошивается этот сброд. Эти ублюдочные демократы, посмотрите, как они осквернили статую. Хорошо, что Лужков ее демонтировал. Я читал об этом в его воспоминаниях. В противном случае Дзержинский упал бы и травмировал много людей. Хотелось бы, чтобы он упал на этих тупых демократов. Они увидели бы, что они сделали!»

Остаток разговора я уже не услышала. Молодой человек удалился, ведя за собой товарищей. Я увидела, как они остановились на мгновение рядом с пораженным звездой Есениным, а затем исчезли, скрывшись в аллее роз.

«Третий Рим» и «Большая деревня»

В 1997 году к 850-летнему юбилею Москвы мэр Юрий Лужков приказал разогнать облака над российской столицей, чтобы обеспечить оптимальные погодные условия. Одетый как князь Юрий Долгорукий, легендарный основатель Москвы, мэр Лужков величественно проехал по улицам столицы. Поп-дива советской эпохи Алла Пугачева, одетая в девственно белое, с огромным крестом, покоящимся на ее груди, благословила весь народ. Святой Георгий, покровитель Москвы и самого Лужкова, триумфально убил дракона, символизирующего врагов России в эксклюзивной постановке на Красной площади, поставленной бывшим советским и голливудским режиссером Андреем Кончаловским. Программа завершилась представлением «Москва — дорога в XXI век», крупнейшим в мире лазерным шоу, созданным французским волшебником Жаном-Мишелем Жарром, который показал путь в будущее через прошлое, представив серию пульсирующих магических призраков — от Юрия Долгорукого до Наполеона, от Юрия Гагарина до Юрия Лужкова — они проецировались на знаменитых высотках Москвы, относящихся к сталинскому периоду. Русские иконы проецировались прямо в небо.

Человек редко получает шанс стать свидетелем сотворения нового мифа. Церемонии к 850-летнему юбилею Москвы стали одними из тех событий, которые заново изобрели русскую традицию и советский большой стиль. Это была вовсе не попытка дестабилизировать монументальную пропаганду, но попытка создать ей постсоветский аналог. Если Сталин планировал обратить вспять потоки рек, всемогущий мэр Москвы смог (хотя бы на время) изменить ход движения облаков. Природа должна была стать частью тотального произведения искусства массового действа. В последний день торжеств балерины Большого театра исполняли сцены из Лебединого озера на открытом воздухе, соревнуясь с живыми лебедями, изящно плавающими поблизости. За несколько минут до того, как балерины начали танец маленьких лебедей, разразился ледяной дождь. Временно покоренная современной техникой плохая погода была остановлена у ворот Москвы на целых два дня и добралась до столицы лишь в воскресенье днем. Поскальзываясь в случайно возникших лужах, балерины дрожали на моросящем дождике, а настоящие лебеди махали крыльями под такты Чайковского. В итоге дождь не только не обернулся срывом церемонии, но даже помог подчеркнуть спецэффекты. В конце концов, большинство москвичей увидели спектакль по телевизору, где он выглядел как абсолютно филигранная хореография. Единственное, что мэр Москвы не мог проконтролировать, — это смертельная авария в парижском туннеле, унесшая жизни принцессы Дианы и Доди Аль-Файеда. Возможно, это единственное событие, способное отвлечь внимание мировой общественности от грандиозного шоу в Москве, помешало ряду запланированных выступлений долгожданных звезд, таких как Элтон Джон. На короткое время всплыли слухи о международном заговоре, но вскоре исчезли. Шоу должно было продолжаться.

«Ну, как?» — спросила я у подруги, которая только что вернулась из «трансмиллениального путешествия».

«Это было паническое бегство, — сказала она. — Несметные толпы. Мы застряли под землей, так как станции метро были закрыты. Толпа просто стояла, никуда не двигаясь. Я боялась, что меня подтолкнут к краю платформы, а потом столкнут в бездну. Все держались за свои пуговицы. Это напомнило мне похороны Сталина. Но, конечно, все это того стоило. Само шоу было невероятным. Ты смотришь в туманное небо и видишь все это: броненосец "Потемкин", византийские иконы, восстановленный храм Христа Спасителя. Можно поднять голову так высоко, как захочется, но главное — не смотреть вниз».

Действительно, чтобы оценить московское чудо, нужно было либо забраться высоко, наслаждаясь панорамными видами, либо двигаться в быстроходном БМВ, игнорируя некоторые правила дорожного движения. В эти дни Москва явно не была городом для пешеходов. Период с 1995 по 1998 год стал позолоченным веком Москвы[262], результатом того, что тогда считалось «экономическим чудом». В те времена Москва была одним из самых интересных мест в мире. В глазах зачарованного иностранного гостя российская столица напоминала постоянную ярмарку веселья и растущего потребления, с российскими бистро и Макдоналдсами, сигналящими мерседесами и БМВ, ездящими как попало, гудящими казино, предельно короткими мини-юбками девушек «легкого поведения» и рекламными билбордами, обещающими мгновенное удовлетворение всех потребностей. Заполучив собственные мини Эйфелеву башню и Эмпайр-стейт-билдинг в парке культуры им. Горького, а также гигантский памятник Петру Великому и крупнейший в мире неовизантийский собор, Москва поглотила мечты других городов, таких как Париж, Нью-Йорк, Санкт-Петербург, Константинополь, Рим и Гонконг. Здесь можно было за один вечер пронестись на ускоренной перемотке через 1001 ночь. Все казалось возможным; сам город был словно гигантское казино, где можно сыграть, поставив на кон свою жизнь.

Самое зрелищное празднование постсоветской эпохи, 850-летие Москвы, предназначалось для свертывания всех видов неофициальной работы памяти, скорби и спонтанных городских реконструкций. Время перемен, перестройки, культурного обновления и скорби по прошлому, а также дискуссий о настоящем и будущем безвозвратно ушло.

В последние годы существования Советского Союза (1988–1991) уличная жизнь в столице стала более непредсказуемой и увлекательной, чем кино. Сложившиеся некогда организованные порядки начали распадаться, а спонтанные — процветали. В историческом центре Москвы встречались импровизированные «гайд-парки», в которых проблемы в диапазоне от начала демократии до конца света обсуждались открыто и с большой страстью. Всего в нескольких шагах находился зарождающийся посткоммунистичeский рынок, оживленная импровизированная торговая ярмарка, где можно было купить все, начиная от книги «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына до турецкого нижнего белья, от экзотических животных до мультяшных многоступенчатых матрешек, которые представляли всю русскую культуру от царской семьи до членов советского Союза писателей, от русских классиков до советских государственных деятелей. Раны советской истории были вскрыты целенаправленно, чтобы в конце концов зажить, а не оказаться скрытыми под спудом. Москва в эпоху перемен исключала легкий синтез или внутренний детерминизм, которые накладываются только уже задним числом, по прошествии времени, ушедшего или потерянного. Уличная жизнь времен перестройки закончилась двумя сильными вспышками совершенно разного политического значения: строительство баррикад вокруг расположенного в центре Москвы Белого дома в ходе небывалого гражданского сопротивления августовскому путчу 1991 года и штурм того же Белого дома, в котором позднее разместился российский парламент, в октябре 1993 года правительственными войсками; последний для ряда людей сильно пошатнул их веру в демократические намерения правительства.

Мэр Москвы Лужков хотел предать баррикады забвению[263]. Вместо этого он построил крупнейший торговый молл в Европе под Манежной площадью возле Кремля, на территории, которая раньше была популярным местом для демонстраций и военных парадов. Беззаботные прогулки в садах и гротах эпохи неограниченного потребления вытеснили политику. Впрочем, это забвение признавалось здоровым и необходимым для того, чтобы выковать новую идентичность[264].

Ностальгия в Москве — это тоска не столько по историческому прошлому города, сколько по советскому величию. Традиция празднования юбилея Москвы относительно молода. Оказывается, история легендарного прошлого Москвы не совсем совпадает во времени с ее реальным прошлым, а переосмысливается в ретроспективном ключе. В летописях 1147 года есть лишь короткое упоминание о том, что во время правления Юрия Долгорукого (то есть, буквально, «Юрия с длинными руками») в Московии была построена «новая большая крепость»[265]. Мы даже не знаем наверняка, был ли легендарный князь Юрий основателем города. Все, что мы узнаем, так это то, что на берегу Москвы-реки у него и его воинов был замечательный вкусный обед[266]. На самом деле, это событие не входило в национальное сознание России вплоть до 1847 года, когда царь Александр II принял решение отметить юбилей 700-летия Москвы с большой помпой[267]. Сталин возродил царскую традицию и отметил 800-летие Москвы в 1947 году. Это было время юности мэра Лужкова, которое он вспоминает с большой нежностью. Поэтому, воссоздавая праздник Сталина, Лужков вдвойне ностальгирует: по российской и советской славе и по своей послевоенной юности[268].

Переосмысление традиции основывалось на двух урбанистических мифах Москвы: о «Третьем Риме» и о «большой деревне». Современный архитектор и градостроитель апеллирует к мистике, говоря о двух сторонах Москвы:

«"Большая деревня" и "Третий Рим" представляют собой две стороны культурного и национального самосознания, два образа или, как называл их Достоевский, "мечты". "Большая деревня" — это способ организации жизни. "Третий Рим" — это способ ее реорганизации в ином мире. Третий Рим находит свое земное воплощение в появлении героя, суверенного реформатора, который выступает в качестве образца для подражания и массового тиражирования»[269].

Описание «суверенного реформатора», своего рода урбанистического мессии, является тонко завуалированной лестью по отношению к работе мэра Москвы. Он, несомненно, уникален в своем стремлении к тотальному контролю над всей архитектурной деятельностью в городе.

Согласно первому изречению, Москва описывается как город на семи холмах, наследник христианского Рима и Византии и своего рода небесный Иерусалим[270]. Таким образом, Москва — это не столько исторический город, сколько своего рода земля обетованная — отсюда и пресловутая мегаломания. Приверженцы Третьего Рима отсылают к туманному сказанию XVII столетия об иноке Филофее, который предсказал, что Москва, быть может, станет последним Римом: «а четвертому не бывать»[271]. Тем не менее пророчество не являлось прославлением величия Москвы, но, напротив, было предостережением московскому царю против обширных разрушений, творившихся на завоеванных северных русских землях, что, в свою очередь, могло положить конец самой Московии. Пророчество получило широкую известность лишь в середине XIX века, во времена переосмысления русской идеи и появления официальной царской политики, выразившейся в триаде «православие, самодержавие, народность»[272]. Концепция «Третьего Рима» придавала Москве определенный исторический и космологический шик. Современный историк Сергей Иванов с иронией отмечает, что Сталин некогда представлял Москву образцовым коммунистическим городом[273], и теперь она является образцовым капиталистическим городом; она должна была стать местом Третьего Интернационала, а стала Третьим Римом.

Москва как большая деревня — еще один популярный образ города, освоенный и эксплуатируемый в стилистике лужковской ностальгии. «Большая деревня» описывает московскую концепцию времени и пространства, а также своеобразный менталитет жителей столицы, который часто отмечали иностранные гости города с XVII по XX век. Вальтер Беньямин тоже не остался в стороне от московской ностальгии:

«У этих улиц есть одна странность: в них прячется русская деревня. <…> …не только снег заставит меня тосковать по Москве, но и небо. Ни над одним из других городов-гигантов нет такого широкого неба. Это из-за того, что много низких домов. В этом городе постоянно ощущаешь открытость русской равнины»[274].

В Москве Беньямин выучил два слова на русском: «ремонт» и «сейчас». Первое характеризует вечную трансформацию пространства, процесс бесконечной починки, который не имеет ни начала, ни конца. «Ремонт» — это слово может указывать на крупную конструкцию, а еще — имитацию, предлог для того, чтобы на самом деле ничего не делать. Московскому посетителю прекрасно знакомы таблички, указывающие, что какое-то место — магазин или офис — «закрыто на ремонт» — чаще всего на неопределенный срок. Второе слово — «сейчас», означающее «немедленно» или «в тот же миг», — характерно для понимания москвичами времени. Это город, где все часы показывают разное время — ты можешь выбирать и выбирать себе свое «здесь» и «сейчас», и у тебя всегда есть повод для того, чтобы прийти раньше или, наоборот, опоздать. Москва как «большая деревня» — нечитабельный город, который обманывает посетителя:

«Город превращается для новичка в лабиринт. Улицы, которые, по его мнению, были в разных местах, схлестываются вместе на одном из углов, как вожжи от пары лошадей в кулаке кучера. В какое количество топографических ловушек он попадает, можно показать во всей захватывающей последовательности только в кино: город переходит против него в оборону, маскируется, спасается бегством, устраивает заговоры, заманивает в свои кольца, заставляя пробегать их до изнеможения. <…> Однако в конце концов побеждают карты и планы: вечером в постели фантазия жонглирует настоящими домами, парками и улицами»[275].

Москва 1920‑х годов была одновременно уютным городом с санями на снегу, в которых ты сидишь очень близко к земле, и к своим попутчикам, и к столице, одержимой мегаломанией, — советскому городу, грандиозной Карте, которой поклонялись, будто титульной иконе. Образ большой деревни описывал неурбанизированный характер московского пространства, как уютного, так и замысловатого, плотного и нечитаемого для посторонних и даже самих москвичей. Московское пространство определялось иерархической оппозицией между впечатляющей радиально-кольцевой системой центра и узкими улочками, и домиками, и их дворами, огородами и длинными заборами. Каждая попытка модернизации Москвы, начиная с XVIII века, воспроизводила и подчеркивала эту иерархическую систему пространства. В 1930‑е годы Москва претерпела самые радикальные преобразования: план превращения ее в образцовый коммунистический город обернулся быстрой модернизацией и укрепил ее имидж как советской столицы. Многие большие церкви были разрушены, а центральные органы власти были собраны в Кремле. Устаревшая система городского транспорта была переделана буквально через несколько лет. Старые московские трамваи и сани были частично убраны с улиц, а великие подземные дворцы московского метро, «лучшего в мире», были возведены благодаря колоссальному трудовому подвигу. Москва за две пятилетки превратилась в город блистательных подземелий и ошеломляющих перспектив. Расположенная в центре континентальной России столица тем не менее была объявлена «портом пяти морей» и радиальным центром Советского Союза и Российской Федеративной Республики.

Архитектура сама по себе не могла бы совершить такое преобразование без спецэффектов, придуманных властью. Ленин сделал известное заявление, в котором было сформулировано, что для большевиков кино — «важнейшее из искусств»[276]; эта мысль отозвалась эхом в словах Сталина, который, практически предугадывая типично постмодернистское заявление, сказал, что искусство кино предвосхищает саму жизнь. В образе новой сталинской Москвы «образцового коммунистического города», архитектура, кино и мистерия власти оказались тесно переплетенными между собой. Эффектность грандиозного урбанизма Москвы была связана в том числе с его кинематографическими и панорамными модельными образцами, которые обещали «сказку сделать былью»[277] — как гласит строчка из текста знаменитой песни из кинофильма «Светлый путь»[278]. Москва 1920‑х годов была городом спонтанной хаотичной жизни, многослойной и многоцентровой, которая остроумно уклонялась от централизованного контроля. Москва 1930‑х годов переосмыслялась как город контролируемого движения. Фильмы той эпохи содержали своего рода экскурсию по Москве на корабле или на самолете (или даже летающем автомобиле). Само движение камеры создавало новое пространство. Стоит отметить, например, кинофильм «Человек с киноаппаратом»[279].

Фильмы новой Москвы ни в коем случае не документировали движение в реальном пространстве и не обеспечивали москвичам или новичкам надежную карту, как надеялся Беньямин. Вместо этого они переустраивали московские пространства, соединяя никуда не ведущие улицы с символами власти, представляя новую Москву через идеологический монтаж. Смотря фильмы 1930‑х годов, поражаешься тому, как много там несуразностей. Кажется, что большая часть окон домов открывается на Красную площадь (и в большинстве комнат стоят белые рояли), а героини и герои делают странные пируэты в пространствах, которые никоим образом не соответствуют московской топографии. Действительно, как отмечает Владимир Паперный, многие архитектурные проекты были созданы с точки зрения сверхчеловеческого глаза камеры или с точки зрения гигантской статуи в стиле социалистического реализма, а вовсе не с точки зрения пешехода невысокого роста: «в планировке Москвы отчетливо можно увидеть два масштаба — масштаб города и масштаб «парадиза». Есть целая группа планировочных решений, которых никогда ни один реальный человек не увидит»[280]. Таким образом, эти городские объекты, которые в реальности не соединяются между собой, объединялись радиально посредством централизованного монтажа. Москва представлялась как кинематографическое пространство, сделанное из знаков и, быть может, стоило бы добавить, — из чудес.

Посткоммунистическая Москва с ее грандиозными проектами, позолоченными башнями и множеством новых фонтанов, любимых мэром, также обязана своей мифической аурой разнообразным спецэффектам: алый оттенок фонтанов на Поклонной горе, цвет рассвета новой эпохи или истекающей кровью предыдущей, торжественная лазерная проекция всей истории Москвы во время празднования 850-летнего юбилея, ночная подсветка безумных казино и клубов города. Образы Третьего Рима и большой деревни, культивируемые новыми урбанистическими проектами реконструкции, относятся не только к памятникам и менталитету, но и к способам обживания городского пространства. Новый Рим можно проехать только в роскошных автомобилях или увидеть с панорамной террасы или, что еще лучше, с птичьего полета или с небесной божественной высоты, паря над городом. Вместе с тем территория большой деревни лукава и скрытна; она лишена открытости и анонимности, характерной для городского общественного пространства, созданного для свободных граждан, а не для имперских подданных или великовозрастных деревенских детей. В Москве изумленные или утомленные пешеходы блуждают между бесконечными заборами, странными общественными зданиями, не имеющими ни входов, ни обозначений, которые, по-видимому, в конечном итоге оказываются ширмами для чего-то совершенно иного, упираются в охраняемые проходные и закрытые строительные площадки. В новой Москве архитектура и городская фестивальная культура, космологическое и камерное, имперское и народное являются двумя сторонами одной и той же медали — часто сильно гипертрофированными.

Новая московская архитектура выглядит как народный постмодернизм с игрушечными башнями, позолоченными куполами, фонтанами и сказочными медведями. Все это вовсе не является чем-то исключительным и остается частью глобального вернакуляра — характерной для конца XX столетия одержимости местными историческими стилями. Исключительными являются ее институциональное функционирование и структура власти. Не существует какой-либо письменной директивы, описывающей ее. Это одновременно и больше и меньше, чем стилистический феномен. Он характеризуется многозначительным умолчанием, при этом каждая строительная площадка окутана ореолом тайны. «Тайна и авторитет», которые Достоевский некогда обозначил как источники власти[281], являются неотъемлемой частью лужковского стиля. Все это было построено узким кругом архитекторов и художников, близких к Лужкову, преимущественно — Михаилом Посохиным и Зурабом Церетели, которые пользуются неоспоримым статусом придворных мастеров. Большинство крупных проектов не были одобрены архитектурными комиссиями, и в случаях, когда проводились конкурсы, победители редко получали возможность реализовать свои проекты.

В случае московской архитектуры мы имеем образцовый пример историизирующего стиля, который активно содействовал забвению недавней истории страны. Подобно социалистическому реализму, который, согласно официальной доктрине, должен был быть национальным по форме и социалистическим по содержанию, московский постмодернизм историчен по форме и антиисторичен по содержанию. Врагом новой московской традиции является культура хрущевской оттепели и перестройки. При Хрущеве архитекторы начали строить массовое жилье для людей, в основном на окраинах Москвы. Можно утверждать, что архитектура советского модернизма 1960‑х годов еще в большей степени способствовала разрушению исторической среды, но она вместе с тем породила новые градостроительные идеи, формируя менее иерархическую, горизонтальную линию развития города. Отчасти именно в противовес как сталинской грандиозности, так и дешевой, лишенной разнообразия модернистской архитектуре эпохи Хрущева — в кино, литературе и музыке был создан новый образ Москвы, кроме того, — в неофициальной культуре периода оттепели возникла так называемая магнитофонная культура[282].

Она воспевала повседневные урбанистические реалии и обживала более уединенные, частные пространства городских кварталов, словно отвоевывая их, выводя из тени сталинских небоскребов и истуканов сверхчеловеческого масштаба. Чувство городского соседства вытесняло официальный патриотизм. Песни Булата Окуджавы 1960‑х и 1970‑х годов создали новую интонацию в московском городском фольклоре: ностальгическую, задумчивую и индивидуалистическую. Арбатские переулки, так же как внутренние дворики и маленькие площади, стали «малой родиной» Окуджавы. Она была лишена национальной или государственной символики, только на заднем плане возникал случайно появлявшийся памятник Пушкину. Бесчеловечный город внезапно приобрел человеческий облик. Героями песен стали обычные пешеходы и соседи со своими банальными испытаниями и трудностями, маленькими радостями и невзгодами. Они заходили в общественный транспорт, назначали свидания на станциях метро и мечтали о волшебном синем троллейбусе, который мог бы спасти их в момент отчаяния[283].

Постсталинская Москва, которая воспевалась в магнитофонной культуре оттепели, поспособствовала возникновению пространства для альтернативных сообществ городских жителей. В отличие от пресловутого эскапизма, это был способ жить в современных условиях вопреки всем невзгодам.

Стиль демократического города плохо сочетается с московскими грандиозными проектами. Новая ностальгия подходит для централизованного городского пространства. Даже если пешеходные улицы и торговые центры строились, казалось бы, для рядовых москвичей, они украшались героической фигуративной скульптурой из нового московского пантеона, в диапазоне от святого Георгия до Пушкина, созданной по личному приказу мэра. Грандиозные проекты включали воссоздание храма Христа Спасителя; строительство крупнейшего в Европе подземного торгового центра неподалеку от Красной площади; строительство мемориального комплекса на Поклонной горе к 50-летию Победы в Великой Отечественной войне; и возведение огромных статуй Петру Великому, Маршалу Жукову и статуй поменьше — Достоевскому и Пушкину, не говоря уже о множестве зданий, предназначенных для банков и офисов, частично спонсировавшихся и контролировавшихся городским правительством.

Московская реставрирующая ностальгия характеризуется манией величия — мегаломанским мышлением, которое воссоздает прошлое как эру мифических гигантов. Этот образ мышления не стимулирует историческую рефлексию или личную тоску, а скорее формирует тотальную ностальгию по вечному величию. Мегаломания часто распространяется на территории, подвергшиеся разрушениям, и призывает к воссозданию, а не к реконструкции. Отчасти все это является продолжением мифологии Москвы XIX века. Обширные пожары, опустошившие город, значительно способствовали росту его мегаломанской самооценки. Легенда гласит, что во время войны с Наполеоном в 1812 году москвичи особенно гордились тем, что сожгли свой город, чтобы не сдать столицу французским завоевателям. После победы России над Наполеоном Москва была отстроена заново; утверждалось, что пожар только способствовал ее новому благоустройству. Пожар не такое уж исключительное явление для исторического города, но в XIX веке он оказался полностью мифологизированным. Москва описывалась как жар-птица, город-Феникс, который возрождается из пепла, каждый раз становясь все более величественным и прекрасным. Мифическое время Москвы — это вечное возрождение, а не историческое развитие. Постсоветская Москва, город-Феникс, не является пространством меланхолии; город не оплакивает свое прошлое, а создает его заново — все больше и лучше.

Самая большая православная церковь в мире

Одним из фениксоподобных проектов новой Москвы стало воссоздание храма Христа Спасителя. В 1998 году на московском телевидении появилась новая реклама, в которой группа туристов посещает храм Христа Спасителя. Молодая девушка-экскурсовод рассказывает историю церкви: «В прошлом здесь был бассейн на месте разрушенного собора. В настоящем собор почти достроен». Мужчина средних лет с задумчивыми глазами осторожно, но авторитетно поправляет экскурсовода: «Не делите Россию на прошлую и настоящую. Россия — одна. Собор один». Реклама заканчивается благословением и указанием банковских реквизитов фонда для сбора средств. Признанное символом новой русской родины и покаяния, воссоздание точной копии храма Христа Спасителя, разрушенного при Сталине, должно было обозначить победу над темной стороной советской истории. Тем не менее история этого места обнажает скрытые слои весьма спорных воспоминаний: нереализованные утопические мечты и череду разрушений, которые продолжают преследовать это место.

В канун Рождества 1812 года царь Александр I приказал создать собор, посвященный победе России над Наполеоном. Проектирование было поручено архитектору Александру Витбергу, шведу по национальности, художнику и масону по зову сердца. Он представлял себе великолепный собор, более крупный, чем собор Святого Петра в Риме, посвященный «духу всего христианства». Он должен был быть «одой в камне могущественному и экспансивному российскому государству», а также его лидерству среди западных наций. Проект вселенского собора Витберга так и не был реализован, а сам архитектор оказался в изгнании, обвиненный в присвоении денег из государственной казны (что так и не было доказано). Таким образом, в истории происхождения собора заложена нереализованная утопия просвещенного патриотизма и один из первых великих памятников «бумажной архитектуры» — это название в XX веке закрепилось за архитектурными проектами, которые существовали исключительно на бумаге.

В 1839 году Николай I выбрал для храма Христа Спасителя другого архитектора шведского происхождения — Константина Тона, который пообещал заново открыть русский стиль, возвратившись к старым византийским образцам. Два десятка известнейших художников были приглашены для создания роскошных интерьеров, украшенных картинами, скульптурами, фресками и мозаикой. Царь выбрал впечатляющий участок для своего нового собора — на возвышенности с видом на Москву-реку, в непосредственной близости от Кремля. Впрочем, была и незначительная проблема: на этом участке уже располагался небольшой и изящный Алексеевский монастырь XVII века, в том числе — редкий памятник старой русской архитектуры, двухшатровая церковь[284]. По приказу царя монастырь был разобран, и сорок четыре года спустя на его месте было завершено строительство крупнейшего собора во всей России.

Широко распространена легенда о том, что собор был построен исключительно на пожертвования людей. Фактически пожертвования составляли всего лишь 15% от стоимости здания, финансирование этого имперского памятника едва ли было делом простолюдинов. Многие писатели и представители интеллигенции конца XIX века критиковали новый собор за то, что он был эмблемой официальной политики царя — «православие, самодержавие, народность». Неовизантийская архитектура считалась эклектикой и даже дурновкусием. Некоторые критики обвиняли его в том, что он слишком «восточный», тогда как другие утверждали, что он был «западным» («московская версия Исаакиевского собора в Петербурге»). Вместо того чтобы восприниматься как древняя церковь, он считался «выскочкой», «нуворишем», «купцом на празднике великих дворян» (например, церквей Кремля) или «вульгарной, но дорогой брошью на фасаде города»[285].

Тем не менее примерно через десять лет критика архитектуры собора, как и сведения о разрушении Алексеевского монастыря, была предана забвению. Собор стал важным религиозным центром и популярным городским пространством, излюбленным москвичами. Он вошел в коллективную память следующего поколения и появился на старых тонированных открытках «souvenirs de Moscou» с розоватым снегом и смеющимися гувернантками в меховых шапках, едущих на живописных санях. Даже в авангардной фотографии Александра Родченко есть собор, хотя мы не видим самой церкви, только геометрический ритм ее ступеней и фигуру неизвестной женщины с ребенком. Это произведение дает нам представление о том, как колоссальный памятник сверхчеловеческого масштаба стал частью бытовой городской жизни.

Прошло еще сорок восемь лет до того, как на этом печально известном месте с видом на Кремль разыгрался очередной акт урбанистической драмы. Во время яростной антирелигиозной кампании 1920‑х и 1930‑х годов собор был назван «поганкой» старого режима, «идеологическим оплотом пропаганды патриотизма, милитаризма и шовинизма»[286]. Собор также считался «угрозой для городской гигиены», местом, где инфекционные болезни старого мира угрожают здоровью нового государства. Революционная экология потребовала хирургической операции. Более того, видное городское место привлекло личное внимание Сталина, так же как оно некогда привлекло внимание царя. Советский вождь выбрал это место для строительства самого большого в своей жизни памятника — Дворца Советов[287]. В 1931 году большая часть церковного убранства была снята. Затем, по личному приказу Сталина, собор был взорван. Современники утверждали, что кровавокрасный туман окутывал Москву в течение нескольких дней. Красные кирпичные обломки церкви смотрелись как место преступления. Все это напоминало открытую рану в самом центре города.

Согласно плану Сталина, преемник собора должен был стать святыней победоносного атеизма. Колосс новой эры высотой 416 метров, террасированный, обрамленный колоннадами и украшенный скульптурами, — произведение архитектора Иофана, должен был стать советским ответом статуе Свободы и Эмпайр-стейт-билдингу. Архитектор с гордостью заявлял, что Дворец Советов будет на 8 метров выше, увенчанный статуей Ленина весом 6000 тонн, указывающего человечеству светлый путь своей протянутой рукой. (Молотов считал абсурдным, что глаза Ленина не будут видны советскими гражданами, Сталин и Ворошилов убедили его в обратном.)[288] Дворец Советов был представлен как антипод храма Христа Спасителя. Воинственно-атеистическая советская идеология строилась на множестве религиозных мифов — от древнеегипетского язычества до русского христианства. Ленин занял место креста и купола бывшего собора в качестве полубога. Дворец Советов был ответом на всеобъемлющий авангардный проект, памятник Третьему Интернационалу Татлина, который имел форму динамической спирали, возносящейся ввысь. Дворец Советов делал динамическую спираль неподвижной, обездвиживая гегелевскую диалектику в имперском синтезе и воздвигая гигантскую статую Ленина, в то время как скульптура Татлина отличалась открытостью и полной свободой репрезентации[289]. Архитектура Дворца Советов свободно заимствовала из всех архитектурных стилей, сочетая грандиозность египетских пирамид и американских небоскребов. Совершенное будущее и далекое прошлое слились вместе, обреченные гипнотизировать зрителя, приводя его в состояние полного забвения настоящего.

Однако место разрушенного собора на поверку оказалось неприступной землей. Сначала рабочие не смогли заложить фундамент для Дворца Советов[290], а затем война прервала намерение Сталина построить дворец в течение следующего пятилетнего плана. Вместо собора и Дворца Советов в течение двух десятилетий оставалась дыра в земле, фундамент будущих утопий. «Не выстроен дворец, нет больше храма. / Зато какая выкопана яма» — популярная эпиграмма, приписываемая Борису Пастернаку[291].

Хотя Дворец Советов так и не был построен, он омрачал панораму Москвы исключительно благодаря факту своего отсутствия. Это была недостающая точка привязки для всего плана реконструкции Москвы. К этому месту вели новые проспекты и бульвары; семь сталинских высоток были поставлены так, чтобы указывать на несуществующий дворец. Во время парадов спортсменов лучшие гимнасты страны должны были выстраиваться в пирамиду в форме Дворца Советов, как будто призывая его воплотиться в реальность посредством исполнения магического ритуала своими мускулистыми телами. Дворец был одним из тех невидимых памятников утопии, которые бросали длинную тень на московский ландшафт[292].

После войны заболоченная строительная площадка была излюбленным местом пьяниц и проституток. Призрак колоссальных амбиций продолжал преследовать это место. После очередного неудачного раунда архитектурных конкурсов в начале 1950‑х годов руководство Москвы заказало строительство самого большого в Советском Союзе открытого бассейна с подогревом — и, как утверждалось, самого крупного подобного сооружения в мире, — его строительство на месте бывшего собора началось в 1957 году. Гигиена и физическая подготовка заняли место идеологических и духовных проблем. Москвичи и гости столицы действительно наслаждались отдыхом, что соответствовало духу 1960‑х годов. Это пространство быстро стало излюбленным местом для свиданий и семейных развлечений, превосходящих по популярности все, кроме парка Горького. К сожалению, летом — когда бывала невыносимая жара — плавательный бассейн обычно закрывался «на ремонт» (такова была логика советского досуга). Многие вспоминают, как зимой купались в обильно хлорированной воде бассейна «Москва», играя с гигантскими ледышками. Евгений Евтушенко увековечил бассейн в своем стихотворении:

Давным-давно на месте бассейна «Москва» был храм

Христа-спасителя.

Храм когда-то взорвали,

и один позолоченный купол с крестом,

не расколовшись от взрыва,

лежал,

как будто надтреснутый шлем великана.

Здесь начали строить Дворец Советов.

Все это закончилось плавательным бассейном,

от испарений которого, говорят,

в музее соседнем

портятся краски импрессионистов[293].

Бассейну был отведен еще более короткий срок жизни, чем замененному им собору; призрак разрушенного собора (как и призрак не построенного Дворца Советов) продолжал преследовать это место. В период оттепели уничтоженный собор стал символом жертв сталинизма. В 1970‑е годы он был реабилитирован в эстетическом плане в связи с новым интересом к исторической архитектуре и городской среде. К 1980‑м годам эта история приобрела свою темную сторону. На пропагандистских собраниях консервативного националистического общества «Память» проводились лекции о жидомасонском заговоре против русского народа в сопровождении показа слайдов о разрушении храма Христа Спасителя в 1931 году. По мере того как эта история все больше выходила в мейнстрим в начале 1990‑х годов, бассейн был, загадочным образом, закрыт «на ремонт», что вызвало большую обеспокоенность его руководства.

В конце 1980‑х и начале 1990‑х годов шла дискуссия о том, какой памятник должен быть построен на этом знаменитом месте в Москве, выходящем на набережную. Были запланированы архитектурные конкурсы и публичное обсуждение полученных проектов (несомненно, отголоски «конкурса» на Дворец Советов). Один архитектор даже предложил проецировать голограмму на пустой участок, который создаст альтернативное пространство памяти, предупреждая о прошлых и будущих разрушениях на примерах собора и Дворца Советов[294]. Еще один из предложенных проектов состоял в том, чтобы поставить небольшую часовню в память о жертвах сталинизма и построить музей, посвященный драматической истории этого места, в котором будут представлены подлинные артефакты из разрушенного собора, а также фотографии трагического распада городской культуры. Возможно, увековечивание истории собора помогло бы предотвратить ее беспощадное повторение. Музей мог бы показать аллегорию государственной власти и ее соучастия в уничтожении памятников, граждан и их коллективных воспоминаний. Эта идея была отвергнута как слишком мрачная и недостаточно вдохновляющая.

В 1994 году мэр Москвы Лужков, Патриарх всея Руси Алексий II и представители администрации Ельцина приняли тайное решение о воссоздании первоначального собора. Сначала архитектурный комитет города отказался одобрить проект воссоздания, и на тот момент едва ли можно было говорить о народной поддержке проекта; но мэр приказал идти вперед. Так появилась самая большая церковная строительная площадка конца XX века — строительство точной копии храма Христа Спасителя в железобетоне. Было объявлено, что собор будет построен в рекордные сроки, превосходя все достижения стахановского труда. Рабочие трудились посменно днем и ночью, с бесконечным снабжением квасом, русским напитком с небольшим содержанием алкоголя, а иногда и водкой для героев труда. Строительство должно было быть завершено к празднованию 850-летия города Москвы. Недавно восстановленный храм Христа Спасителя становится символом «единства и покаяния русского народа». Его функциональное назначение не ограничивается сакральной символикой: собор оснащается всеми современными удобствами. Под собором создается огромная подземная автостоянка со специальными парковочными местами для автомобилей иностранного производства. Двадцать восемь лифтов приведут посетителей с дорогой автостоянки в роскошную сауну, ресторан и бизнесцентр, а один специальный лифт для VIP-персон позволяет попадать с автопарковки прямо в алтарь.

«Что нужно России? — вопрошает заголовок статьи в одной из московских газет. — Храм или Спаситель?» Будучи по замыслу памятником национальному единству, проект вызвал общенациональные дискуссии и спровоцировал как страстную поддержку, так и истовую критику со стороны религиозных и нерелигиозных представителей общественности. К счастью, юмор в постсоветской России все еще жив.

Сторонники увидели в гигантском проекте воссоздания возвращение героической русской мощи, мечты о великой и могущественной стране. Однако даже некоторые рабочие, опрошенные на строительной площадке, заявили, что, возможно, слишком много государственных денег вливается в проект, который «выглядит как египетская пирамида», вместо того чтобы использовать эти средства для удовлетворения социальных потребностей и ремонта существующих церквей[295]. Отец Глеб Якунин, который из-за своих убеждений был внутренним эмигрантом в брежневские времена, был одним из главных критиков воссоздания собора. Вскоре патриарх Алексий II лишил его духовного сана и угрожал отлучением от церкви за обсуждение связей между Патриархатом и КГБ и критику воссоздания собора[296]. По мнению отца Якунина, «трагическим фарсом предстает попытка строительства посреди Москвы пародии на храм Христа Спасителя», который создают предприниматели от политики и «агенты КГБ СССР, проходившие в качестве "иерархов"»[297]. Он пишет: «Когда в центре Москвы почти не осталось жителей, когда нет средств законсервировать, не то что отреставрировать действительно древние, разрушающиеся храмы, возводить новый бетонный (впервые в России!) храм-колосс ради политических амбиций претендентов в президентской гонке просто аморально». В московском городском фольклоре середины 1990‑х годов собор назывался «первой Церковью Мерседеса» и «Собором на курьих ножках»[298]. В то время как участок был окутан тайной, обнесен строительными лесами и закрыт для публики, стало распространяться множество слухов и шуток. Некоторые утверждали, что строители изменили пропорции, чтобы новый русский собор приобрел силуэт мечети. Другие заявляли, что однажды москвичи проснутся и увидят полностью отстроенный Дворец Советов. Действительно, когда формы нового железобетонного гиганта начали проявляться, стало ясно, что он имеет черты как первоначального собора, так и утопического Дворца Советов.

Действительно, в новом соборе-мамонте заключено множество иронических моментов. В ознаменование славы российского прошлого новый собор стремится уничтожить советскую историю и восстановить преемственность между дореволюционной и постсоветской Россией. Невольно он обнаруживает четкую преемственность между советскими и постсоветскими временами с точки зрения силовых структур и авторитарных фантазий. Первоначально за проект воссоздания собора отвечал Игорь Покровский[299], невероятный хамелеон от архитектуры, который менял свой окрас в диапазоне от классика социалистического реализма, который позже воспринял советскую версию модернизма периода Хрущева и Брежнева[300], до архитектора религиозных зданий в постсоветский период. В интервью Покровский признал, что он был «атеистом», но утверждал, что считает, что только великая идея может помешать группе людей превратиться в толпу. В результате противостояния ряда различных сил строительство собора было передано «Моспроекту‑2»[301] (во главе с Михаилом Посохиным), Мастерской № 12 (во главе с А. В. Денисовым), а создание золотого креста на куполе, символа покаяния, было поручено Зурабу Церетели[302]. Несколько несогласных священников утверждали, однако, что покаяние является личным вопросом, а такое монументальное покаяние могло служить лишь оправданием для ухода от личной и коллективной ответственности[303].

К 2000 году интерьеры и фасады собора были завершены, и споры вокруг него стихли. Как и многие другие дискуссии о политике сохранения памяти, которые начинались и внезапно исчезали в ускоренном темпе постсоветских времен, этот вопрос тоже стал ушедшей в прошлое историей. Сегодня москвичи привыкли к собору; он стал частью новой панорамы Москвы вместе с гигантским памятником Петру Первому и не менее впечатляющим торговым центром «Манеж»[304]. Один мой друг-поэт сказал, что купол собора в какой-то момент показался ему золотой чернильницей, перевернутой вверх дном, только в эту чернильницу нельзя окунуть перо.

Перед официальным открытием храма в 1998 году я отправилась в небольшой музей, посвященный истории разрушенного собора и будущего нового собора. В поисках всех сохранившихся материалов из интерьеров оригинального собора я нашла фрагмент старой капители посреди яркой витрины, освещенной элегической подсветкой. К моему удивлению, эта вещь оказалась вовсе не осколком прошлого, а скорее краеугольным камнем капители будущего. В примечании говорилось, что эта недавно сделанная капитель будет использоваться для украшения главного входа в храм. Я испытала аналогичное темпоральное замешательство, пролистывая музейный каталог. Там я нашла старое изображение в тонах сепии, представляющее собор во всей красе, похожее на фотографию XIX века; при внимательном рассмотрении я заметила на заднем плане модернистские здания времен Хрущева и сталинские высотки. Панорама в сепии с собором на переднем плане была не образом из прошлого, а компьютерной визуализацией будущего архитектурного ансамбля. Собор был еще не достроен, но уже был окружен аурой совершенного прошлого. Прошлое воссоздается заново с помощью труда и компьютерных технологий.

На месте нового строительства нет развалин, но здесь похоронено множество археологических слоев русской и советской истории. Уничтожение исторической памяти лежит в основе каждого нового проекта. Возведение каждого нового символа обеспечивает коллективную амнезию, стирание памяти о прошлых разрушениях, которое происходило, подобно некому сверхъестественному ритуалу, каждые пятьдесят лет. Здесь предают забвению само забвение. Умберто Эко утверждал, что забвение, особенно когда оно является насильственным, имеет свои особые стратегии. Ars oblivionalis работает не путем пассивного стирания объекта из памяти, а путем создания «ложных синонимов» и активных псевдовоспоминаний (псевдосинонимия): забывание происходит «не путем отмены, а путем наложения; не путем отсутствия, а путем преумножения сущностей»[305]. Другими словами, если искусство памяти может вести нас по пути исторических руин, то ars oblivionalis очаровывает нас впечатляющими, полностью реконструированными палимпсестами спекуляций. Реплика собора в железобетоне — это своего рода псевдосинонимия, которая подменяет память и историю, полные несовершенства, разрушений, «пустых страниц» и мрачных эпизодов-чистой и успокаивающей символической конфабуляцией[306].

Легенда гласит, что, когда старый Алексеевский монастырь был разобран в 1837 году, прекратив, таким образом, свое двухсотлетнее существование, мать-настоятельница прокляла это место словами «Пусть место будет навсегда пусто». Так, новый собор был разрушен спустя сорок лет, Дворец Советов так и не материализовался, а бассейн был закрыт и застроен. Будет ли история постсоветского собора иной? Что новое поколение пожелает воссоздать в своих поисках совершенного прошлого — более аутентичный Алексеевский монастырь или Дворец Советов? Быть может, они воссоздадут бассейн «Москва» в ностальгическом стиле 1960‑х годов — только на этот раз без ледышек и ядовитого облака хлора?

Самый большой торговый молл в Европе

Медведи у Кремлевской стены. Скульптор Зураб Церетели. Торговый центр «Манеж». Фотография: Светлана Бойм

В середине 1990‑х годов русско-американские художники Комар и Меламид сделали социологическое исследование на тему художественных вкусов по всему миру и объявили о возможности создания «самой желанной» и «самой нежеланной» картины для каждой страны. Самой желанной картиной России оказался синий пейзаж с мишками и Иисусом Христом на переднем плане, названный «Явление Христа медведю»[307]. Комар и Меламид даже не могли предполагать, что московские архитекторы так скоро воплотят их искусство в жизнь. В самом большом подземном торговом комплексе в Европе — одном из грандиозных проектов мэра Лужкова — посетителя встречают святой Георгий и русский медведь, окруженные голубыми ручейками искусственного канала с золотыми главами храма Христа Спасителя на фоне. Торговый молл увенчан погруженным в воду куполом, декорированным вездесущим образом святого Георгия, убивающего змия на вершине земного шара с Москвой в самом его сердце. Это не в буквальном смысле «выбор народа», но выбор мэра, хотя народу это, несомненно, нравится. Если храм Христа Спасителя — это символ новой космологии, то торговый комплекс «Манеж» воплощает дух естественного потребления.

Когда идешь к Манежной площади, которая раньше использовалась как площадка для военных парадов и демонстраций, состоящих из людей и танков, — то внезапно замечаешь, что прогуливаешься вдоль мраморных набережных, по арочным мостикам над голубыми ручьями, будто на каком-то из далеких черноморских курортов, знакомых только по смутным воспоминаниям из детства (до того, как эти места стали полями сражений гражданских войн на постсоветском пространстве). Здесь можно насладиться светящимися фонтанами, так же как и псевдодиснеевскими образами русских мишек, Ивана-дурака, Принцессы-лягушки и старче с золотой рыбкой. Здесь, так, словно сказки вдруг стали реальностью, внимательный зритель может углядеть некоторое количество поджарых золотых рыбок, снующих под мостиками.

Москвичи приходят сюда для романтических прогулок, даже если они и не помышляют о приобретении чего-либо в дорогих подземных иностранных бутиках, или просто чтобы насладиться морским бризом на элегантной набережной. С поправкой на то, что моря в Москве нет, разве что в воображении городских правителей. Сталин пытался компенсировать это, называя Москву «портом пяти морей» и вкладывая большие ресурсы в «петербургизацию» советской столицы. Ходят слухи, что вездесущий скульптор Церетели использовал свой ранний проект, предназначенный для черноморского курорта, проектируя набережные «Манежа» (по аналогии с тем, как говорят, что он использовал проект непринятой статуи Колумба в качестве шаблона для создания своего гигантского Петра Великого). Здесь есть также и политическая подоплека. Лужков известен своей большой поддержкой идеи возвращения Черноморского флота и Севастополя — части Украины[308] — обратно в лоно России[309]. Так, на первый взгляд безобидная фантазия о торговом молле, поддержанная городскими властями, ассоциируется с серьезными территориальными претензиями. Торговый комплекс в центре Москвы — это не просто торговая галерея и фантасмагория потребителей-неофитов; это также ностальгический сон об утраченной империи, напоминание обо всех прочих городах, чьи грезы собраны и воплощены в Москве[310].

Так же как и в случае с собором, проект торгового молла оживляет образы московского прошлого и перекликается со сталинской программой реконструкции Москвы, которая затрагивала как культовые сооружения, так и уличные торговые центры. Комплекс «Манеж», построенный в непосредственной близости от Охотного Ряда и Китай-города, возрождает традиции старых городских торговых рядов с их стихийными магазинчиками, киосками и палатками, уничтожавшихся в 1930‑е годы. Как следует из описания в одном из московских путеводителей 1920‑х годов, эти торговцы воплощали в себе все типы теневой экономики, укорененные в глубокой древности:

«Лавочки мрачны даже днем, — что в них лежит, разглядеть нельзя. С виду, по наружно выставленному товару, каждая из этих лавочек как бы имеет свою специальную, небогатую торговлю. В одной продавали дешевые меха, в другой — старую, чиненую обувь, в третьей — шерсть и бумагу, в четвертой — лоскут, в пятой — железный и медный лом… Но все это только приличная обстановка для непосвященных, декорация, за которой скрывается самая суть дела. В этих лавчонках принималось все, что туда ни привозилось и ни приносилось, — от серебряной ложки до самовара и от фарфоровой чашки до надгробного памятника… Как-то полиции удалось разыскать здесь даже медную десятипудовую пушку, украденную из Кремля»[311].

Вальтер Беньямин описывает суетливую торговую жизнь тех времен:

«Пешеходы с трудом пробираются между автомобилями и строптивыми жеребцами. Длинные вереницы саней, на которых вывозят снег <…> Глаза работают неизмеримо больше, чем уши. <…> Малейший цветной лоскуток начинает пылать на улице. На снегу лежат иллюстрированные книги; китайцы торгуют искусно сделанными бумажными веерами, а еще чаще бумажными змеями в форме экзотических глубоководных рыб. <…> Корзинщик <…> укрепил на конце своего шеста клетки из блестящей бумаги, в которых сидят такие же бумажные птички. Иногда можно увидеть и настоящего попугая, белого ара. На Мясницкой стоит женщина, торгующая бельем, на подносе или на плече у нее сидит птица. Живописный фон для таких животных следует искать в другом месте, там, где расположился фотограф. Под голыми деревьями бульваров стоят ширмы с пальмами, мраморными лестницами и южными морями»[312].

Уличная ярмарка для Беньямина превращается в фантасмагорию невоплощенной Москвы, где реальные птицы соревнуются с покрытыми глазурью бумажными призраками, и сны об экзотических местах дают дешевое удовлетворение и утопические ощущения бегства. Эти бесполезные, но яркие сувениры для иностранца-маргинала становятся контрапунктом и противоядием от новой советской идеологии. Беньямин находит свой кратковременный городской рай в органике московских уличных ярмарок и на экранах, демонстрирующих мраморные лестницы и южные моря. Он никогда не мог и мечтать о торговом центре «Манеж», где мраморные лестницы и морской бриз возникают в реальности.

В процессе строительства «Манежа» неожиданно произошли археологические открытия. К удивлению строителей, здесь был обнаружен фрагмент моста XVI века, чтобы затем остаться под землей в витрине археологического музея. Игнорируя старую речную пойму, здесь взамен вырыли новый искусственный ручей; в архитектуре торгового центра природные и археологические ценности места выражены только через знаки и подделки, так как московские новодельные реконструкции не выдерживают сравнения с оригиналами.

Покоящийся в воде купол торгового молла предлагает одновременно архитектуру московского метро и неовизантийского собора. Вместе с тем хаотическая свободная торговля ранних лет перестройки происходила в подземных переходах — где торговцы продавали абсолютно все: от порнографических журналов до йоги, прислонившись к постаментам каких-нибудь забытых партийных вождей или поэтов. Торговый центр «Манеж» — это другая версия подземки. Новая архитектура визуально отсылает к истории, но не находит применения подлинным руинам, старым зданиям и археологическим находкам. Обломки моста, которые строители «Манежа» нашли, когда строили торговый молл, были заменены воссозданной подделкой. Лужков большой поклонник исторических ремейков. Критика, поднявшаяся против проекта со стороны архитекторов, журналистов и ценителей старой Москвы, указывала на то, что, появившись в исторической «архитектурной среде», проект исказил уникальный классический ансамбль Манежной площади, сложившийся в XIX веке[313]. Другие претензии были направлены на лужковский стиль как таковой. Григорий Ревзин пишет:

«Нормальный ход развития предполагал появление в центре Москвы разных видов магазинов. Затем власть города взяла верх. Таким образом, гигантский комплекс строится самым дорогим способом; стоимость аренды доходит до 5000 долларов за метр, и цена товара растет соответственно. Это не нормальный ход жизни, а его симуляция, не коммерция, но ее символ и символ процветания. Рыночная инфраструктура, созданная центральными властями, не является нормой, а иллюзией нормы, так же, как государственный капитализм Москвы иллюзия свободного рынка»[314].

Ревзин отсчитывает историю московского строительного бума от начала 1990‑х, когда частная архитектурная фирма с симптоматическим названием «Перестройка» построила первые офисы в Москве, которые оказались невероятно прибыльными. Управление мэрии взяло верх над частными инициативами, избавилось от такого рода «перестройки» и продолжило тайно реализовывать свой собственный проект. Редактор архитектурного журнала «Проект Россия» Барт Голдхоорн комментирует:

«Администрация Москвы регулирует архитектуру, создает бесчисленные комитеты, комиссии, советы, отделы и т. д. Все это происходит в соответствии с неписаными, непринятыми и неизвестными законами и правилами. Здание должно быть в московском стиле или оно не будет построено. Все это, увы, печально напоминает советские времена, когда через критику и самокритику каждый должен был понять, как лучше угодить властям»[315].

Стиль новой Москвы (Московский стиль) был описан как имитация эклектизма XIX века и новый характерный местный стиль. Для общественных проектов, так же как и новых ресторанов, детских площадок и интерьеров квартир, характерен местный стиль, в то время как для новых деловых центров выбирают интернациональный корпоративный стиль. Таким образом, московская самоидентификация становится западной на работе и русской дома и в общественной сфере. Этот интерес к неорусской архитектуре сформировался к концу 1960‑х годов в качестве реакции, направленной против интернационального модернистского стиля, особенно потому, что он массово воспроизводился в хрущевское время. Это было новое открытие архитектурной среды «малой Москвы» — не большой деревни, а уютных, домашних кварталов. Контекст и среда стали излюбленными словами в архитектурных спорах. Архитектурная среда понималась как дух места, genius loci города, общий контекст, благодаря которому город однажды стал уютным для жизни и статусным, перед тем как он был искажен и заново переосмыслен в годы сталинского и хрущевского периодов. Если этот поиск архитектурной среды был ностальгическим, то это была рефлексирующая ностальгия на минорной ноте, интерес к контекстуальным деталям, любовь к архитектурным фрагментам, поиск археологических слоев истории и очеловечивание имперского города.

Тем не менее никто не мог и мечтать о полном воссоздании разрушенного собора или о возведении гигантского подземного торгового молла, украшенного фигурой святого Георгия Победоносца. Сны о других временах могут обратиться в ночные кошмары, когда реализуются слишком буквально. Рефлексирующая ностальгия обитает в фантазиях о прошлом родины, но не в громадных ремейках. Пока некоторые защитники грандиозных лужковских проектов утверждали, что они воплотили наяву сон о контекстуальной исторической архитектуре, многие другие архитектурные историки и критики видели их роль в искаженном переносе теории в практическую плоскость и трансформации глубоко личной местной фантазии в авторитарное и имперское строительство. Не удивительно, что русская пословица предостерегает «Бойтесь мечтать. Мечты иногда сбываются».

Некоторые патриотические теоретики русского постмодернизма сделали заключение, что постмодернизм родился в России, а не на Западе, так как, по их общему предположению, лучшим образчиком этого направления являлась пышная сталинская архитектура, с ее эклектичными историизирующими цитатами и бесконечными симулякрами. Таким образом, новый московский стиль — это своего рода национальный постмодернизм второй волны — по версии государственного капитализма, а не по коммунистической модели. Одна вещь, которая мешает постмодернистскому пониманию Москвы, всплывает при исследовании структуры власти. Постмодернистские архитекторы и теоретики на Западе видели плюрализм культурных нарративов и децентрализацию авторитарного стиля среди ключевых черт постмодернизма. Большие стили Москвы никогда не бросают вызова центральной власти, а напротив — прославляют ее в манере подобострастного беспамятства. Их цель вовсе не в воссоздании городской культуры проживания или исторической архитектуры, а в оживлении основополагающих мифологем.

По иронии, когда был построен торговый комплекс «Манеж», соседнее здание Исторического музея начало смещаться и трещать. В 1920‑х конструктивисты и Ле Корбюзье грезили о разрушении Исторического музея, здания рубежа веков в неорусском стиле. Корбюзье посещал Москву в конце 1920‑х годов и встречался с советскими архитекторами и государственными чиновниками. Он предлагал схему застройки центральных районов города своими «крестообразными небоскребами». Схема для Москвы представляет собой аналог его схемы, предложенной для Парижа. Ни та ни другая никогда не рассматривались всерьез. В центре Москвы, на Мясницкой улице, существует административное здание, построенное на основе эскизного проекта Ле Корбюзье[316]. В сталинское время оно подверглось реконструкции и было заново декорировано внутри. Сейчас оно переживает очередной виток технических и исторических трудностей. Однажды оно, возможно, окончательно развалится, и торговый комплекс «Манеж» станет музеем московского позолоченного века. В темноте подземные галереи молла стоят в лучах нуаровского освещения и напоминают руинированные лабиринты Пиранези.

Кризис 1998 года внезапно сделал лужковский стиль историей. Стало ясно, что мегаломанскому воображению мэра пришел конец. Все, что останется от последних веселых десяти лет, — это несколько шуток и воспоминания стареющих энтузиастов перестройки и грандиозная архитектура победителей. Новые панорамы в большом стиле составят памятный ландшафт нашего времени для будущего поколения. Только в Москве пир во время чумы описывает себя как «подвижный пир», который воспроизводит себя из пепла. Кризис, какой кризис? Эти слова стали здесь привычными. Кризис тоже превратился в стиль московской жизни.

Неофициальная Москва, 1999

852‑я годовщина Москвы началась с террористического акта в торговом комплексе на Манежной площади. Самодельная бомба взорвалась в зале игровых автоматов, ранив тридцать человек. В то время как газеты сообщали широко распространенную версию о причастности «чеченского терроризма», на месте происшествия была также обнаружена записка, которая была направлена против инстинкта потребления новой буржуазии: «Мы не любим то, как вы живете. Недоеденный гамбургер — это революционный гамбургер»[317].

Был ли это акт политического терроризма или акция самопровозглашенного революционера, осталось неизвестным. Подобное событие всегда трагично и абсурдно. Для московских властей был дополнительный удар: взрыв поразил витрину лужковской реконструкции, крупнейший торговый центр в Европе, символ московского богатства и успеха. На следующее утро Лужков попытался избавиться от обломков на месте разрушения, повысил уровень охраны по всей столице и продолжил ежегодную программу празднования Дня города в его любимом торговом центре «Манеж», украшенном святым Георгием.

Но трещина в московском общественном мнении не могла быть так легко заделана с помощью усиленного присутствия милиции. Московский позолоченный век, эпоха стабильности, ностальгия по большому стилю, воссоединение власти и народа, кажется, подходили к концу. В 1999 году внимание привлекли два праздника: лужковская вторая годовщина празднования 850-летия и новое мероприятие, названное «Неофициальная Москва» или «Московская альтернатива». Лужковские праздники, таким образом, приобрели нежеланный статус «официальной Москвы». Празднование «Неофициальной Москвы» было частично спонсировано другим претенциозным политиком Сергеем Кириенко, кроме того галеристом Маратом Гельманом, впрочем, его программа не была продиктована сверху; напротив, художники, общественные активисты, журналисты и интеллектуалы разных поколений были приглашены, чтобы создать свое собственное событие. Будучи разобщенным и эклектичным, состоящим из либералов и леваков, из художников на левом фланге и рыночников на правом (русская правая идеология, которая относительно соотносится с рыночным либерализмом и широкой демократической платформой в западном понимании), движение преуспело в одном отношении — в разрушении иллюзии реставрационной ностальгии и нормализации лужковского стиля.

«Дьявол существует!» Граффити на доме Михаила Булгакова. Москва, 1999. Фотография: Светлана Бойм

События альтернативного московского праздника имели импровизационный дух городского джазового концерта; это была не выставка достижений, но проекты, перспективы и мечты. Мероприятия включали открытие виртуального музея современного искусства в Нескучном саду; музыкальный фестиваль «Jazz-off»; гуманитарные политические перформансы, в ходе которых «Паспорта прав человека» раздавались тем, кто живет без прописки в Москве; фильм-ретроспективу «Неизвестная Москва», который воспроизводил город длинных планов, масок и скрытых страстей; проект Музея Советского Союза; праздник московских аутсайдеров на веб-сайте «Что мы не любим в Маскве» (Москва с «а», чтобы сымитировать местный акцент и пародировать претензии местных жителей); чтение поэзии Пушкина за-за-заиками[318] (еще одно недопредставленное меньшинство), литературные фестивали в квартире дьявола Воланда из булгаковского романа «Мастер и Маргарита» и в студенческом общежитии Литературного института; конференцию поклонников писателя Виктора Пелевина с появлением самого автора инкогнито. Неофициальная Москва исследовала города, таящиеся внутри столицы, от памятных знаков, рассказывающих о дохристианских поселениях на территории столичного города, до цветочной клумбы на участке памятника Дзержинскому; для этого использовались интернетовские технологии, но, в общем, не слишком совершенно. Хотя специальный автобус кружил между площадками, участники поддавались искушению присоединиться к движению по забытым пешеходным тропам. Фестиваль децентрализовал московскую географию, делая город полицентрическим. В легком воздухе московского бабьего лета я исследовала невидимый город, Москву в миниатюре, расположенную ниже линии видимости; это был город эксцентричных снов, но не мегаломанских сказок.

На пьедестале памятника Маяковскому юные влюбленные с татуировками цветов на обнаженных плечах потягивали «Святой источник» и «Балтику», российские торговые марки минеральной воды и пива. Рядом находились палатки, представляющие различные партии и политические движения, включая «Демократическую Россию», правозащитные организации, студенческое радикальное движение за отмену обязательного призыва на военную службу и местный жилой комитет, протестовавший против городской разрухи. Специальная видеостанция приглашала москвичей и гостей города обратиться непосредственно к мэру Лужкову и получить свои пять минут славы. Попеременно прерывая выступающих, музыкальный ансамбль начинал свои знакомые джазовые и рок-вариации, и толпа переходила от аплодисментов к движениям под ритмы музыки с тем же неистовым рвением и энтузиазмом. Мероприятие не представляло какое-то определенное связанное с ним политическое крыло. Так же как и праздник Лужкова, оно было про деидеологизацию; только в этот раз повестка повседневной жизни была перехвачена из рук центральной власти. Если что и было представлено, то это была мечта о городской демократии и о способе проживания в городе как в доме, а не в крепости.

Контраст в символической и риторической репрезентации между двумя праздниками был очевиден. Эмблема «Неофициальной Москвы» была антигероической; не было ни святого Георгия, ни Юрия Долгорукого, ни змеев. Вместо этого были представлены танцующие здания, индивидуальные и антропоморфные; дома-саксофонисты, дома-барабанщики, дома-мечтатели и дома-предприниматели. Каждый имел свою маленькую звезду и отличительную нонконформистскую личность. Это была Москва без башен и стен, не символический Третий Рим, управляемый из Кремля, и не большая деревня, но город, подобный другим, где каждый — личность и звезда. Москва танцующих домов была горизонтальной, невертикальной, децентрализованной и демократической. «Столица словно бы утрачивает пространственную протяженность, превращается в содружество партикулярных мест, которые хитро перемигиваются, приветствуют друг друга в обход официальной географии»[319]. Москва была представлена людьми, а не лидерами — личностями, а не массами.

Самым трогательным художественным событием фестиваля было открытие вестибюля Русского музея современного искусства в классическом павильоне Нескучного сада. Здесь не было произведений искусства, только увеличенная проекция домашней страницы бездомной экспозиции. История выселения музея и виртуального изгнания довольно интересна. В последние семь лет директор государственной коллекции русского современного искусства Андрей Ерофеев вынужден был содержать произведения бывшего советского андеграунда в подвале, показывая их, от случая к случаю, в российской глубинке с помощью грантов от Фонда Сороса. Андеграунд в данном случае является одновременно буквальным значением и метафорой; идеологической цензуры, направленной против коллекции советского периода, нет, но оказалось, что нет подходящего экспозиционного пространства в Москве, которое приняло бы выставку, даже с полной финансовой компенсацией аренды. Центральный дом художника (ЦДХ) временно содержал экспозицию, но договор аренды был немедленно расторгнут, как только администрация ЦДХ узнала, что экспозиция частично спонсировалась Кириенко (едва ли не самые грязные деньги в городе). Это не случай рыночной цензуры, но неписаные законы московского протекционизма и вездесущий контроль мэра за городской собственностью. Руководство ЦДХ вежливо извинилось и объяснило причину прекращения экспозиции — экстренный ремонт паркетных полов. Во время празднований «Неофициальной Москвы» русское современное искусство было прославлено виртуально; директор привлек средства только для того, чтобы представить экспозицию на веб-сайте. Таким образом, бывшее андеграундное искусство осталось неофициальным, в соответствии со старой советской традицией.

Так как крупные арт-галереи заняли предупредительную официальную позицию и не поддержали альтернативное празднование, опасаясь, что мэр может отнять их помещения, нетрадиционные арт-экспозиции вышли на первый план. Их пространства были минималистичными, передвижными и даже портативными. В живом перформансе, названном «Плащ», студенты носили большие плащи-дождевики и должны были раскрывать себя в дружественной эксгибиционистской манере. Подобно фарцовщикам на черном рынке 1970‑х годов, они имели кое-какие секретные ценности, спрятанные под плащами; не джинсы, но небольшие художественные объекты, включая «концептуалистские сувениры» от Ильи Кабакова и других художников.

Выставка «Дом» представляла произведения искусства в общежитии Литературного института. Студенты работали гидами-волонтерами по своим собственным комнатам. Грань между искусством и жизнью была тонка. Самым частым вопросом посетителей было простейшее желание сориентироваться: «Простите, это художественная экспозиция или вы здесь живете?» Каждый студент получил шанс стать художником в обычной жизни, хотя бы на четыре часа. Некоторые продемонстрировали предпринимательскую жилку и выставили свои собственные работы или продавали вышивки и другие ремесленные самодельные вещи своих друзей. Другие продолжали вести свой повседневный быт, безразличные к временной музеефикации их частной жизни. В одной комнате я увидела изображения из фильма «Титаник» в рамках, дань американской поп-культуре, только кажущиеся местными и ностальгически сделанными предметами и имевшие мало отношения к мировому блокбастеру. В другой комнате русские классики были представлены с не меньшей эксцентричностью; в век мегаломанских годовщин Пушкина, любимого советскими и постсоветскими лидерами, выставка предлагала чтение пушкинской поэзии знаменитыми заиками, предполагая, что неофициальная Москва принимает разные акценты и виды речи. Выставка «Дом» помогла реконтекстуализировать и одомашнить современное искусство, в то же время — раскрыть творческий потенциал домашнего пространства. Искусство было привнесено в жизнь, и повседневная жизнь мгновенно стала художественной, и все это было сделано вполне беззаботно. «Неофициальная Москва» попыталась переосмыслить общественное пространство, хотя бы на короткий срок проведения фестиваля, как демократическое, а не иерархическое, сотворческое, а не зрительское. В то же время фестиваль отдал дань квартирному искусству 1970‑х, которое в те времена было политическим риском, и восстановил творческие потенциалы частной сферы, как песочницы для неофициального активизма. В советское время «частная жизнь» имела субверсивные коннотации; это была не только форма эскапизма по отношению к общественной и политической жизни, но также ниша, где развивалось альтернативное гражданское самосознание. Это было на тех кухнях-салонах 1960‑х годов, в забитых комнатах коммунальных квартир, где впервые пестовались мечты о переменах, задолго до политических возможностей и экономических преобразований.

Если лужковский стиль быль ностальгическим по отношению к грандиозным сталинским жестам и очевидной стабильности брежневской эпохи, «Неофициальная Москва» восстанавливала альтернативную культуру того же периода — от Ахматовой и Мандельштама до квартирных художников 1970‑х, правозащитников и диссидентов — рок-музыкантов. Настоящие ветераны этого поколения выступали против того, что они называли узурпацией оппозиционной риторики. Как можно говорить о «неофициальной» или оппозиционной культуре во времена свободы прессы, когда неофициальная позиция не угрожает ни существованию, ни благополучию ее апологетов? Организаторы «Неофициальной Москвы» не претендовали на оппозиционную политическую позицию, но совершили эксцентричное и творческое исследование урбанистической общественной среды, возвращая демократические идеалы. Их искусство было не запрещенным, но провинциальным (в лучшем смысле слова), не андеграундным, но эксцентричным. Иными словами, они не были против, но были в контрапункте с официальным празднованием; они дали слово другой Москве, которая оставалась невидимой за архитектурной гигантоманией столичного города.

В 1999 году фестиваль «Неофициальной Москвы» был ностальгическим в том смысле, что он пытался вновь обрести урбанистический дом, поселиться в официальном городе рекламного и политического блеска и воссоздать неофициальную традицию советского времени, которая вышла из моды в первые годы лужковского правления. В этот ясный день московского бабьего лета все говорили о будущем и никто еще не предвидел даже в самых страшных снах, что произойдет в следующем месяце. Всего через несколько дней после Дня города в Москве произошли колоссальные взрывы, за которыми последовала Вторая Чеченская война и избрание нового президента. По совпадению, инициатива «Неофициальной Москвы», кажется, обозначила еще одну точку невозврата в постсоветской истории.

Я помню, как в последний день праздника я посетила выставку «Дом» и обнаружила в одной из студенческих комнат радостный плакат с Юрием Лужковым в сияющем красном. «Это не мое, — сказал студент, улыбаясь. — Это искусство». Портрет был реминисценцией американского поп-арта и его параллелью, советским соц-артом, только теперь он представляет нам не грандиозных лидеров прошлого, но архитектора московского государственного капитализма. Повешенный на старых обоях по соседству с просроченным календарем и картинкой кого-то, напоминающего Джулию Робертс, Лужков, как Ленин, Сталин, Брежнев и Горбачев до него, стал постоянным товаром на рынке современного антиквариата.

Нося свою любимую популистскую кепку, мэр кажется выглядящим ностальгично по отношению к славному прошлому Москвы, времени, когда город воображал себя геометрическим центром света — прямо как на карте на вершине утопленного купола торгового центра «Манеж». Подсвеченный лазерами и с наслаждением сконцентрированный на себе, он развлекал себя, изображал себя, играл с самим собой в азартные игры, занимался любовью с самим собой. Казалось, что ничего не существует за пределами Москвы — только варвары у ворот.

Глава 9

Санкт-Петербург, космополитическая провинция

Петербург тем и отличается от всех городов европейских, что он на всех похож.

Александр Герцен, 1843

Студенткой в конце 1970‑х я работала экскурсоводом для туристов, посещавших Ленинград. Наша методичка вдохновляла нас на то, чтобы непременно начинать экскурсию поразительной цитатой: «Это имя словно гром и молния — Петербург, Петроград, Ленинград. Эти три имени расскажут вам всю историю нашего города».

Вся остальная экскурсия заключалась в отвлечении внимания туристов от безжалостно моросящего ленинградского дождика, пожилых бабушек, стоящих в очередях, как будто ради того, чтобы просто там стоять, и разрушающихся фасадов зданий эпохи fin-de-siècle[320] с волшебными птицами, чудищами и смеющимися маскаронами, воспроизводящими наследие всей мировой цивилизации от Древнего Египта до Рима. Если турист задавал неудобный вопрос, предполагалось, что мы должны бойко отвечать: «Это типичный пример здания в упадочном эклектическом духе, не представляющий никакой ценности в архитектурном отношении». Автобус всегда проезжал мимо моего дома, построенного в том же «упадочном стиле».

Это было путешествие из Петербурга в Ленинград. Мы начинали с основания города Петром Великим в 1703 году и возведения Петропавловской крепости. Затем мы показывали памятник Петру Великому, Медного всадника, и Владимира Ленина, вождя на броневике, стоящего через реку напротив («С 1924 года город с гордостью носит имя Ленина»). Оттуда автобус продолжал свой путь на Дворцовую площадь с Александрийским столпом и Зимним дворцом, где произошла Великая Октябрьская социалистическая революция.

Я была не очень хорошим экскурсоводом. Однажды я не смогла найти мемориальный Шалаш Ленина во время автобусной экскурсии в Разлив, где Ленин жил в изгнании, «питаясь только грибами и ягодами». Мне пришлось объяснить, что шалаш временно отсутствует в связи с текущим ремонтом. Затем я уводила экскурсантов от официального фотографа к моему другу-художнику, который пытался немного подзаработать на стороне. В конце концов, мои ничего не подозревающие туристы оставались с отретушированной фотографией города-музея на фоне безоблачного неба в той самой ностальгической синеве гэдээровской цветной фотопечати. Это был шедевр теневой ленинградской экономики.

Двадцать лет спустя гиды больше не повторяют строчки о громе и молнии. Многие говорят, что «городу возвращено его оригинальное имя». Тем не менее эта циклическая история больше не выглядит естественной. «Триста лет назад название Санкт-Петербург для русского уха звучало так же, как Тампакс, Сникерс, Баунти и маркетинг звучат для нас сегодня», — писал современный российский писатель Михаил Кураев, протестуя против недавнего переименования Ленинграда в Санкт-Петербург. Отзываясь на споры, начавшиеся с момента основания города, Кураев называл Петербург «русским Вампиром», «внутренним эмигрантом на своей собственной родине»[321]. Само собой, невозможно войти в одну реку дважды в городе, прославившемся наводнениями и революциями.

Несомненно, на протяжении всей своей истории Петербург воспринимался как город, построенный на заимствованиях и определяемый через другие города мира. Петербург называли Северной Пальмирой, Северной Венецией, Новым Амстердамом (не стоит путать с Манхэттеном), Северным Римом, так же как и «колыбелью революции» и «проклятым городом Антихриста». Санкт-Петербург воспринимался как город без корней, большая потемкинская деревня, где постановочную Русскую Вестернизацию пытались выдавать за реальность. Его нарекли «иностранцем на своей земле» и совсем недавно «безродным космополитом». Таким образом, «возврат к корням», в этом контексте, — это явное противоречие с изначально заложенной неоригинальностью, изначальной безродностью, которая маркировала его основание как крайней западной точки Российской империи в заболоченной дельте реки Невы, которую Петр Великий отвоевал у шведов.

В 1703 году Петр Великий дал своему новому городу голландское имя Санктъ-Питербурхъ. Николай Второй решил, что имя звучало слишком по-немецки, так что в 1914 году во время патриотического антинемецкого угара первого года Первой мировой войны Санкт-Петербург был русифицирован и переименован в Петроград. Петроград существовал всего лишь на протяжении десяти лет. В 1924 году город был советизирован, получив имя отца-основателя большевизма, которого буквально воротило от «города переворотов»[322]. Затем, в 1991 году, граждане проголосовали за возвращение оригинального названия, которое сегодня звучит больше как стилизация — Санкт-Петербург. Изменение было поддержано большинством, но все же нашлось небольшое количество протестующих. Кроме того, этот возврат к оригиналу не положил конец лихорадке различных переименований. Солженицын предложил иностранную маску города заменить чем-то исконно русским — более оригинальным, чем оригинал, — Неваград или Святопетроград. Он нашел мало поддержки в рядах жителей, которые в советское время привыкли называть город просто — «Питер».

Впрочем, переименование Ленинграда в Санкт-Петербург не сопровождалось крупномасштабным выплеском имперской ностальгии (за исключением появления ряда уличных вывесок, «царского бульона»[323], «курицы по-императорски» в меню самых дорогих ресторанов). Совсем наоборот. На деле многие активисты-петербуржцы, которые поддержали изменение названия города, надеялись, что это будет иметь как можно меньше отношения к государству российскому. Первый демократический мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак провозгласил Санкт-Петербург «свободной экономической зоной» и образцовым городом объединенной Европы, со своим собственным флагом и гербом и большой степенью независимости от Кремля[324]. Несмотря на то что проект перезапуска русской городской демократии был скоротечным, он остался в истории как редкая попытка выковать основы идентичности местной антинационалистической традиции, такой, которая основывалась бы не на этнической, но на урбанистической культуре — своего рода провинциальный космополитизм, или «тоска по мировой культуре», если цитировать Мандельштама[325].

Город, который был одновременно центральным и маргинальным для Российской империи, неожиданно превратил свою промежуточность в идентичность. Те самые «упаднические эклектические» здания, которые сделали Петербург похожим на любой другой европейский город, теперь воплощают традицию его нового переворота, похороненную в советской эпохе. В этой версии традиции Санкт-Петербургу было предначертано стать новым Новгородом, северной русской республикой, чья независимость была попрана Московией в XV веке, или даже — городом-государством Ганзейского союза, переосмысливающим демократическую традицию, которая не укоренилась в истории России. Иными словами, Петербург ностальгировал не по реальному прошлому, которое он когда-то имел, но по прошлому, которое он мог бы иметь.

Санкт-Петербургский сфинкс. Санкт-Петербургский карнавал. Июнь 1997 года. Фотография: © Юрий Молодковец

Переименование города — в третий раз за XX век — стало карнавальным действом и положило начало первой выдуманной традиции в Петербурге: карнавалу. Это было путешествие из Ленинграда в Петербург, только это не было путешествие назад. В самую светлую ночь года, 21 июня 1997 года, жители Санкт-Петербурга увидели, как Петр Великий выпал из окошка на Невском проспекте. Этому акту «дефенестрации»[326] царя аплодировал его сосед Лукич — таким был последний конспиративный псевдоним Владимира Ильича Ленина. Он воспользовался возможностью обратиться к своим товарищам и своевременно объявить «неизбежное наступление» Первого Санкт-Петербургского карнавала, в таком же ключе, как он однажды объявил неизбежное наступление Октябрьской революции. В данном случае царь пережил падение, так же как и вождь мирового пролетариата, и оба присоединились к карнавальной процессии. Ленин продолжал самовосхваление своих достижений прошлого: «Это именно я организовал первый карнавал здесь в 1917 году!» Оказавшись на Дворцовой площади, Ленин-Лукич попытался мобилизовать людей на штурм Зимнего дворца. Толпа осталась незыблемой. Вместо штурма Зимнего они штурмовали Александрийский столп, перевязывая его надутыми воздушными шариками в форме колбасы — отсылка к недавней эйфории сноса памятников. В конце концов, Ленин-Лукич сдался, с тем чтобы укрыться в мавзолее; но сакральное пространство советской святыни превратилось в театральное trompe‑l'œil[327], плоскую декорацию центрального входа. Выдохшийся и разъяренный Ленин бился в нарисованную дверь мавзолея, не находя там глубины.

В отличие от празднования 850-летия Москвы, Первый Санкт-Петербургский карнавал не был инициирован городским правительством и не управлялся сверху. В старых добрых традициях ленинградской неофициальной культуры событие было спонсировано «Театром в архитектурных интерьерах», подпольным театром, который начал свои перформансы в 1970‑е годы и так и не получил какого-либо официального статуса в советское время. Карнавал не стоил миллион долларов, и для него не пришлось разгонять облака; вместо спецэффектов использовался естественный свет.

Карнавал не просто воспроизводил знакомые мифы из городского прошлого — о Медном всаднике и маленьком человеке, о жадной до любви императрице и святой блуднице, о вожде пролетариата и царе-мастеровом; он включил в себя культуру ленинградского андеграунда 1960–1980‑х годов и неофициальную тусовку современного искусства. Особый ритуал прославлял легендарное и выдающееся кафе «Сайгон», завсегдатаями которого были поэты, диссиденты, алкаши, агенты КГБ и случайные прохожие. Олимпийские игры 2004 года, для которых так и не был выбран Петербург, что умерило пыл города, заполнили городские улицы, символически выраженные в огромном пироге — не том «пироге, что в небе»[328], а в том, который мог попробовать любой горожанин.

Организаторы карнавала театральный режиссер Николай Беляк и дизайнер и художник Марк Борнштейн дирижировали необыкновенным ритуалом коллективного действа — город стал очеловеченным и антропоморфным[329]. Актеры и обычные горожане были одеты в костюмы городских памятников, сошедших со своих пьедесталов, чтобы поучаствовать в городской пьесе-мистерии. Памятник Екатерине Великой вытанцовывал в образе городской сумасшедшей с марионетками-любовниками, взбирающимися по ее юбкам. Адмиралтейство, представленное актером в шпилевидном головном уборе, гордо маршировало на больших ходулях и являло собой красноносого, пьющего запоем морского капитана. Новая Голландия (район города, окруженный каналами) прогуливалась с душком, характерным для романтической портовой шлюхи. Жителям Санкт-Петербурга предлагалось носить городские фасады словно модные новинки, чтобы вывернуть наизнанку их внутренний и внешний облик и исследовать отношения между архитектурой и телом. Имя театра на русском языке — Интерьерный — то есть «театр внутренней обстановки». Здесь городской «экстерьер» становится театральным интерьером, который обеспечивал уединенную медитацию между культурными формами прошлой и современной жизни его обитателей.

Организация карнавала сама по себе была захватывающей интригой, так как городские власти и новый мэр Яковлев отказались перекрывать автомобильное движение для карнавальной процессии и сотрудничать с организаторами, отдав предпочтение рекламному фестивалю «Made in Finland». Все же, как сообщили петербургские газеты, природа была на стороне карнавала. Карнавальная ночь была прекрасной; дружинники разделяли общий настрой петербуржцев и не донимали людей, одетых в костюмы городской архитектуры. Здесь не было ни «вождей», ни банды. Поэт Кривулин[330] отметил, что карнавал дал шанс поиграть с политическими и культурными проблемами в первый раз после гласности. Несмотря на катастрофическое состояние города, его устрашающая печальная красота, быть может, является его «последним природным ресурсом»[331].

Несомненно, культура стала петербургским «природным ресурсом». Даже карнавал здесь не про дионисийское освобождение от культурных привязок, но скорее про то, чтобы модно одеться в стиле городского памятника. Петербуржцы любят быть искусными и ценят искусственность. Карнавал здесь был не явлением праздничного, описанного русским теоретиком карнавала, Михаилом Бахтиным, даже притом что он основывался на гротеске и разнообразных традициях городской смеховой культуры. Режиссер утверждал, что он не был заинтересован исключительно в гипертрофии телесности, но также в антропоморфной архитектуре. Карнавал был празднованием «гражданского городского единства»: при отсутствии финансовой поддержки городу приходится уповать на альтернативную медицину и арт-терапию.

Традиция «ношения архитектуры» и создания костюма по достраиваемым в уме архитектурным пропорциям была весьма популярна в XVIII веке, в период основания города. Ранняя петербургская архитектура, основанная на неоклассических образцах, отсылает к римским витрувианским идеям человеческой геометрии, которые предполагают перекличку между архитектурой и телом. Если прослывшие дурной славой красивые петербургские фасады воспринимались как чуждые, искусственные и бесчеловечные в XIX столетии, то в Петербурге постсоветской эпохи городская застройка превратилась в глубоко личную архитектуру памяти. Отсылающие к разным культурам стили оформления фасадов зданий перевоплощаются в физических ритмах и телесных движениях. Организаторы карнавала далеки от веры в то, что образ Петербурга воспринимается как нечто, не выходящее за рамки города-музея, как место исторического наследия, даже учитывая, что сохранение исторических памятников, реновация и новое строительство более чем востребованы. Напротив, они хотели бы перезапустить процесс преемственности — припоминания, персонализации и защиты города. В петербургской традиции XIX века, если городская скульптура, подобно Медному всаднику, обретала жизнь, это было дурным знаком. В поэме Пушкина «Медный всадник» «маленький человек» Евгений, обычный горожанин, теряет свою возлюбленную во время большого наводнения и дерзает бросить вызов Медному всаднику, скульптуре основателя города, Петра Великого. Медный всадник оживает и преследует Евгения по улицам затопленного города — на пути к помешательству. В конце XX века бедный Евгений и другие городские обыватели вынуждены охранять памятники, которые на всем протяжении своего существования подвергались серьезной угрозе. Теперь блуждающие статуи являются духом места — genii loci стареющего городского дома. Весь город становится театром с отсутствующими различиями между зрительным залом и сценой[332].

Этот театр не постмодернистский; он не задействует язык западного современного искусства, даже если Петербург в целом можно легко представить в виде современной инсталляции. Режиссер и участники разделяют старую добрую веру в культуроцентризм, особенно если эта культура интернациональна и может посмеяться над собой. Они верят, что общая городская культура выходит за пределы различий между возвышенным и низменным; они не ищут сгенерированных на компьютере спецэффектов и вполне удовлетворены приемами commedia dell'arte и барочной trompe l'œil. Они одновременно радикальные и традиционные — очень петербургское сочетание, которое нелегко перевести на иностранный язык.

Подобные призывы к красоте и драматической театральной игре в гуще социальных проблем могут казаться чем-то возникшим не к месту и не ко времени. Тем не менее этот вид культурной ностальгии уже сыграл важную роль в недавних политических событиях в городе. Первый гражданский протест и крупнейшая добровольная демонстрация в городе с 1917 года произошли в 1986 году накануне перестройки — против разрушения старого петербургского дома, где на протяжении короткого промежутка времени проживал друг Пушкина Дельвиг. Демонстрация была организована обществом по сохранению памятников, группами «Спасение» и «Дельта», так же как и «Театром в архитектурных интерьерах», который поставил представление в доме Дельвига. На первый взгляд, звучащее аполитично ленинградское «экокультурное движение» (не удивительное сочетание в местном контексте) было мобилизационным фактором гражданской демократической оппозиции советской власти. Как комментируют петербургские обозреватели Лев Лурье и Александр Кобяк, «в войне против местной номенклатуры ленинградская интеллигенция использовала весь потенциал некоммунистической культуры города от архитектора Растрелли до поэта Бродского. Вместе с катастрофической ситуацией с памятниками они стали более и более активно обсуждать три греха местных властей: экологию, экономику и положение творческой интеллигенции»[333]. Театр стал наиболее вовлеченным в ленинградскую политику в 1990 и 1991 годах, тесно сотрудничая с мэром Собчаком. Жители города помнят клоунов Ленина и Петра Великого, придуманных театром, в качестве русской версии Панча и Джуди[334]. Клоуны появлялись на ленинградском ТВ-канале весной ранее судьбоносного референдума, который изменил имя города и, что спорно, — его судьбу.

Каковы истоки Петербургского карнавала? Как же случилось так, что город, построенный на предельно антиностальгической почве, вызывающе новый город, который порвал с русской традицией, не был ничьим домом, стал спустя три столетия ностальгической территорией par excellence?

Петербург часто называют воображаемым городом, и обычно это — не похвала. Со своего основания Петербург претендовал на роль идеального архитектурного макета, который воплотился в жизнь. В панорамных гравюрах начала XVIII века художники предпочитали изображать уже построенные петербургские фасады вместе с теми, о которых едва ли помышляли в мечтах. Я обнаружила любопытную городскую легенду, которая повествует о типичном петербургском надувательстве, которое послужило вдохновением для моей экскурсии по городу. Во время масленичных гуляний на площади возводились временные дворцы и сакральные здания, так же как и ярмарочные шатры, где были магические фокусы, театр теней, представления марионеток и стереоскопические модели идеального Петербурга. Посетителей Адмиралтейского поля чудес приглашали взглянуть на Дворцовую площадь и самый высокий монумент, Александрийский столп, «в натуральную величину». После того как посетители платили десять копеек за вход, их проводили через полутемные комнаты, чтобы увидеть гигантскую диораму. Вместо этого их подводили к окну, которое открывалось на настоящую Александринскую колонну. «Хотите увидеть Дворцовую площадь в натуральную величину? — спрашивал ведущий. — Я дам вам скидку в пять копеек»[335].

Петербургская реальность часто кажется более странной, чем вымысел; очень трудно отличить Санкт-Петербург в его реальном масштабе от городского мифа. Весь город кажется крупномасштабным великолепным фантомом, который живет в мире своих собственных иллюзий. В Петербурге особенно часто происходят конвергенции чтения и прогулок, хотя чтение в век визуальных средств массовой информации и прогулки в условиях небрежного постсоветского автомобильного вождения становятся все более ностальгическими.

По словам Юрия Лотмана, город можно воспринимать одновременно как «парадиз, утопию идеального города будущего, воплощение Разума, и как зловещий маскарад Антихриста»[336]. В XVIII и XIX столетиях существовал миф о том, что город был создан с нуля на финских болотах, на берегах «пустынных волн», как выразился А. С. Пушкин, где едва можно было увидеть рыбацкий челн и крошечную хижину «убогого чухонца»[337]. Петербург не рос естественным образом, но скорее был задуман и построен в соответствии с идеальным архитектурным проектом эпохи Просвещения, с помощью международной команды архитекторов и рабского труда тысяч крепостных. Город был благословлен Православной церковью и проклят изгнанной первой женой Петра Великого[338]: «Петербургу пусту быти!» Это проклятие с тех пор преследовало город. Город стал столицей Российской империи, и отчасти утопия оказалась воплощенной. Здесь появились первая Российская академия наук, первая русская публичная библиотека, первый театр, первый ботанический сад; здесь открылась первая школа для детей неблагородного происхождения, заложившая фундамент для появления новой светской культуры и нового типа горожанина. Первоосновный миф Санкт-Петербурга — это преодоление природы и российской отсталости. Тем не менее это часто кажется пирровой победой, так как природа и Россия периодически отвоевывают позиции обратно.

Санкт-Петербург олицетворял топографический парадокс, став одновременно периферией и центром в структуре Российской империи, которая в значительной степени располагалась на суше. Это пространство превратилось в межкультурное место встречи и город-текст: поэма в камне у Пушкина, фантастический лабиринт, улицы которого переплетаются с текстами, у Гоголя и вымощенная книга, из которой был вырван центр, у Мандельштама. Петербург гордится тем, что он не только «колыбель революции», но и питомник русской литературы. В Петербурге русские писатели открыли мрачноватую саморефлексию. Это, по словам Бродского, было их новым миром. Почти сразу же после его создания город обзавелся вымышленными двойниками, которые начали влиять на его образ и самовосприятие. «Литературный Петербург» был не просто художественным отражением города; это был двойник города, который, подобно таинственному персонажу в рассказах Пушкина или Достоевского, часто вытеснял оригинал[339].

Обычно принято воспринимать советский период города как эпоху упадка. «Если же Петербург не столица, то — нет Петербурга», — писал Андрей Белый в канун Октябрьской революции. Однако мрачное предчувствие художника оказалось не пророческим. В 1918 году большевики перенесли советское правительство из Петрограда в Москву. Этот шаг был вызван не только соображениями военной стратегии, но и новым геополитическим мышлением, которое ставило центр российского абсолютизма, а не маргинального европейского города, во главу угла постреволюционной большевистской идеологии. Однако именно в то время, когда Петроград-Ленинград перестал быть столицей Российской империи и утратил для Москвы политическое значение, петербургский миф приобрел новую жизнь, став духовной отдушиной советских отщепенцев, местом, где, по крайней мере, была возможна ностальгия по мировой культуре. Если в XIX столетии абстрактное, преднамеренное, вымышленное качество Санкт-Петербурга показало себя неприемлемым и бесчеловечным, то в XX веке эта литературная потусторонняя и меланхоличная красота сделала Ленинград более пригодным для жизни. Так, великий литературный двойник города превратился в своего рода утопический оазис, дом «в черном бархате советской ночи», если перефразировать Осипа Мандельштама[340].

Несмотря на статус колыбели революции, город стал персоной нон грата в сталинские времена. Это особенно сильно проявилось в период политических чисток и «ленинградского дела» в 1930‑е годы после убийства Кирова, затем — в годы блокады, в антикосмополитической кампании позднесталинского периода и советской политике последних десятилетий, направленных на превращение Ленинграда в провинциальный советский город с вновь переселенным сельским населением, сильной военной промышленностью и усердным КГБ, «великий город с областной судьбой»[341]. Ленинград и «Питер», интимное неофициальное название города, сохранившееся в советский период, представляли разные типы менталитета и часто противоречили друг другу. Во время перестройки оппозиционная мечта о демократическом городе была воспринята первым демократически избранным мэром города Анатолием Собчаком: политическая кампания и план обновления города у него были основаны на возрождении Петербурга. Через десять лет после переименования все еще продолжалась дуэль между двумя городами, Ленинградом и Петербургом.

Центром этой главы станет генезис «острова Петербург»[342] — мифического европейского города-государства — и внутреннего эмигранта-изгнанника в советский период. Город, названный «окном в Европу», теперь хочет стать воротами. «Европа» для Петербурга — как подлинная историческая принадлежность, так и контркультурная мечта, которая — с ее особыми защитными механизмами и с неповиновением — процветала в советские времена.

Петербург-Петроград-Ленинград — город уязвленной гордости. В отличие от Москвы и Берлина, у города мало шансов стать крупной строительной площадкой XXI века. Здесь урбанистические жесты происходят в ином масштабе; они более интимны и менее грандиозны. Если в Берлине исторический центр — это шрамы и пустые пространства, то в Петербурге — это густонаселенное тело города, страдающее от внутренних болей. За великолепными фасадами находятся разделенные на много частей коммунальные квартиры, убогие жилые помещения, разваливающиеся проходы и темные дворы. Петербургская тоска раскрывается подобно игре в прятки, в которой участвуют фасады и интерьеры, восхитительные панорамы и развалины. Фасад — это не просто хрупкое прикрытие для ютящегося внутри зданий убожества, а память об идеальном городе, Атлантиде мировой культуры, — мечта о свершившейся утопии. Для многих местных жителей исторические петербургские фасады превратились в частную архитектуру их мечтаний; экстерьеры стали неотъемлемой частью жизни людей и оказались для них чем-то намного более близким, чем нищенские интерьеры их собственных квартир.

Осип Мандельштам писал, что жизнь петербуржца — это «повесть без фабулы и героя, сделанная из пустоты и стекла, из горячего лепета одних отступлений, из петербургского инфлюэнцного бреда»[343]. Действительно, пустота, стекло и бред являются важной частью городской жизни, не менее важной, чем камни. Город — это отражение и преломление стремлений и надежд, а не место для тотальных воспоминаний и гигантской вымышленной реконструкции в стиле Новой Москвы. Однако петербуржцы не разделяют самокритики осторожных берлинцев и их подозрений по отношению к исторической архитектуре. Петербург остается беззастенчиво нарциссическим, влюбленным в себя — вопреки всем невзгодам.

Моя неофициальная экскурсия будет следовать вокруг различных имен города, как это рекомендовалось в руководстве для ленинградских гидов. Мы начнем с Дворцовой площади и площади Восстания, с массовых зрелищ, организованных экспериментальным театром в 1918–1919 годах, когда Октябрьская революция была повторена в виде театральной постановки. Оттуда мы направимся в пространство исследования альтернативной городской памяти, скрытой в руинах Петербурга-в-Ленинграде (Шкловский, Добужинский, Вагинов, Мандельштам). Развалины города, утратившего столичную функцию, заложили фундамент петербургской ностальгии в Ленинграде. Постсоветская ностальгия, на самом деле, — ностальгия повторного использования, тоска, которая отражает постреволюционный поиск Петербурга в Петрограде и Ленинграде. В 1920‑х и 1930‑х годах «тоска по мировой культуре» одолевала приехавших в город переселенцев, которые по умолчанию стали воображаемыми петербуржцами. Самый спорный памятник нового Санкт-Петербурга, скелет-сфинкс, который служит памятником жертвам тоталитаризма, поможет нам исследовать советское прошлое города, блокаду Ленинграда и работу «Большого дома», где находился ленинградский Комитет государственной безопасности. Постсоветское переосмысление городских традиций объединило элементы диссидентской и дореволюционной мифологии с мечтой об урбанистической демократии в городе-государстве.

Наконец, мы посетим ленинградское андеграундное кафе «Сайгон», петербургские рейв-вечеринки и увидим новые антимонументальные памятники города — от Петра Великого до бронзового чижика-пыжика.

Из Петрограда в Ленинград: руины мировой культуры

Веселая, жуткая зима 17-18 года, когда все сдвинулось, поплыло куда-то в неизвестность. Корабли-дома, выстрелы, обыски, ночные дежурства, домовые клубы. Позже — бестрамвайные улицы, длинные вереницы людей с мешками, десятки верст в день, буржуйка, селедки, смолотый на кофейной мельнице овес. И рядом с овсом — всяческие всемирные затеи: издать классиков всех времен и всех народов, объединить всех деятелей всех искусств, дать на театре всю историю всего мира.

Евгений Замятин. Автобиография

Мы собирались и сидели в пальто, у печи, в которой горели книги. На ногах были раны; от недостатка жиров лопнули сосуды. И мы говорили о ритме, и о словесной форме, и изредка о весне, увидать которую казалось так трудно.

Виктор Шкловский. Ход коня

Петроград первых послереволюционных лет напоминал сверхъестественную театральную постановку, где сосуществовали пожары и фейерверки, и разговоры о литературе велись вокруг горящих книг. Северный Рим оказался имперским городом без империи, колыбелью революции, оставленной революционными вождями. Именно тогда, когда город уже не имел никакого политического значения, он превратился в революционную святыню[344]. Согласно Декрету Совета народных комиссаров «О снятии памятников, воздвигнутых в честь царей и их слуг, и выработке проектов памятников Российской Социалистической Революции», должны были быть «в день 1 мая <…> сняты некоторые наиболее уродливые истуканы и поставлены первые модели новых памятников на суд масс»[345]. Масштабное обновление города началось с проектов — в диапазоне от авангардных интервенций, которые должны были столкнуться с традиционной архитектурой и «взорвать ее как бомба», до неоклассических героических памятников. Многие носили временный характер, отражающий революционную концепцию времени, наилучшим образом проиллюстрированную в легендарном заявлении Ленина: «Вчера было рано, завтра будет поздно, надо брать сегодня». Наиболее радикальная антимонументальная работа Владимира Татлина «Памятник III Коммунистического интернационала» (1919–1925) должна была быть построена в Петрограде, бросая вызов «буржуазной» Эйфелевой башне и стремясь превзойти городские амбиции Петра Великого с новой попыткой одержать верх над непослушной природой[346]. Башня из металла и стекла, состоящая из трех вращающихся стеклянных объемов, куба, пирамиды и цилиндра, имела драматически обнаженную форму спирали, символизирующую «линию движения освобожденного человечества» и бросающую вызов не только иерархии традиционных архитектурных и скульптурных стилей, но и самой силе тяжести. Как и все утопии, эта тоже осталась нереализованной и, возможно, будучи нереализуемой, сохранилась как выдающийся художественный жест, а не социальный или политический эксперимент. Это был лучший воображаемый памятник для воображаемой столицы, который мог бы стать первопроходцем экспериментальной архитектуры XX века вместо того, чтобы превращаться в традиционалистский город-музей. С точки зрения XXI столетия башня Татлина напоминает забытую космическую станцию, построенную для запуска корабля, который так и не состоялся, она одновременно напоминает объект незавершенного строительства и утопическую руину.

В наибольшей степени требованию безотлагательного решения вопроса отвечали не капитальные архитектурные памятники, возведение которых требует длительного времени, а массовые зрелища, которые мгновенно оказывают влияние на сферы досуга и пропаганды. Не случайно во время Первого Петербургского карнавала восемьдесят лет спустя клоун, изображавший вождя большевиков, хвастался своими театральными успехами во время Октябрьской революции и после нее. В 1919 и 1920 годах опустошенный Петроград военного времени стал центром революционных торжеств[347]. В 1920 году театральный режиссер Николай Евреинов[348] воссоздал в театральной постановке штурм Зимнего дворца с помощью тысяч горожан. Еще один праздник массового действа, «Мистерия освобожденного труда» (1920), показал великий прогресс революции, кульминацией которой стало Царство Свободы и феерия оперы «Лоэнгрин» Вагнера (который одержал победу над цыганскими мелодиями мелкобуржуазных угнетателей). Поскольку театральные и более поздние кинематографические версии революции были гораздо более интересными и драматичными, они в большей степени способствовали будущему представлению о Петрограде — колыбели революции, чем реальные исторические свидетельства.

Советские торжества воспроизводили французские революционные спектакли с русским акцентом и вагнеровскими мотивами. Александрийский столп перед Зимним дворцом был главной мишенью визуальной пропаганды. Некоторые предположили, что его нужно снести, как Вандомскую колонну в Париже. Другие полагали, что ангел на верхушке колонны, чье лицо напоминает лицо царя Александра I, одержавшего победу над Наполеоном, должен быть заменен золотой статуей Ленина (без крыльев).

Картина Бориса Кустодиева 1921 года символически разрушает колонну, отсекая ее рамкой. Работа художника, названная «Демонстрация на площади Урицкого», прославляет революционную топонимику и новую иконографию Петрограда, города массовых демонстраций. (В 1918 году Дворцовая площадь была ненадолго переименована в площадь Урицкого после убийства большевистского комиссара Урицкого, новое имя продержалось недолго.) На переднем плане мы видим схваченный художником момент городской сценки соблазнения: человек в черном головном уборе, выглядящий как большевик-комиссар, увлечен чтением газеты «Петроградская правда», а цветущая белокурая женщина, революционная Мадонна с младенцем, наклоняется к нему и заглядывает в газету, будто пытаясь выучить политически верный способ понимания революционного искусства и новой реальности.

В противовес Петрограду праздничных фасадов и озорных фейерверков открывается еще один город: город руин и интерьеров, ветхих общественных памятников и опустошенных мест обитания человека. Фасад — всего лишь проекция утопических снов и идеологических видений; руина является свидетелем исторических катаклизмов. Анна Ахматова пишет, что по возвращении в Петроград в 1920 году, она была потрясена, увидев, что «все старые петербургские вывески были еще на своих местах, но за ними, кроме пыли, мрака и зияющей пустоты, ничего не было. Сыпняк, голод, расстрелы, темнота в квартирах, сырые дрова, опухшие до неузнаваемости люди… Город не просто изменился, а решительно превратился в свою противоположность»[349]. В момент урбанистической деструкции город эпохи модерна, известный как город без памяти, превращается в территорию памяти. Более того, в 1920‑е годы археологическая работа по коллекционированию альтернативных слоев истории Петрограда—Ленинграда считалась советским руководством подрывной деятельностью, что быстро обернулось арестом основателя современной русской городской археологии Николая Анциферова. Городская археология революции отстаивала свои права на визуальную пропаганду и построение советской памяти. Для целого поколения писателей и художников, часть которых участвовали в Первой мировой войне и поддерживали Революцию, топография города тесно связана с их биографиями. Городская археология — это археология частных воспоминаний. Через описания города люди говорят о своих сомнениях и амбивалентности в отношении советской действительности.

Писатель и критик Виктор Шкловский описывает одно из революционных преобразований: памятник царю, превратившийся в авангардную статую свободы. Памятник царю еще не разрушен, а памятник свободе еще не до конца завершен. На лежащей в руинах строительной площадке проживают бездомные уличные дети, сироты революции.

«У Николаевского вокзала надгробная плита… Глиняная лошадь стоит, расставив ноги, стоит под глиняным задом глиняного городового. И оба они из бронзы. Над ними деревянная будка, "Памятник Свободы" и четыре высоких мачты на углах. "Зефира трехсотого" — предлагают мальчишки, а когда милиционеры с ружьями приходят, чтобы поймать их и отвести в детприемник и там спасти их душу, кричат мальчишки "стрёма" и свистят профессионально… бегут к "Памятнику свободы".

Потом осаживаются в этом странном месте — в пустоте под досками между царем и революцией.

Когда же пастыри с винтовками не ищут блудных овец, то дети, как на "гигантских шагах", качаются на длинных веревках, висящих с мачт по углам»[350].

Это история одной из центральных площадей Петербурга-Петрограда-Ленинграда — Знаменской площади, знаменитого места крупных демонстраций во время февральской революции. Она расположена в конце Невского проспекта (после революции переименован в проспект 25 октября, имя, которое так никогда и не закрепилось) рядом с Николаевским железнодорожным вокзалом (ныне Московский вокзал). Это пространство стало главным местом для «визуальной пропаганды» в Петрограде. То, что описывает Шкловский, — это конный памятник царю Александру III, воздвигнутый скульптором Паоло Трубецким в 1909 году, которого прозвали «животным» и «городовым». (Скульптору приписывают такую реплику — «не занимаюсь политикой. Я изобразил одно животное на другом».) В 1918 и 1919 годах памятник был переделан в Монумент Свободы[351].

Вместо того чтобы описывать революционные массы, Шкловский подмечал анархические шалости уличных детей. В этом описании политический символ превращается в активное и амбивалентное урбанистическое пространство. Памятник становится тайником; он приобретает интерьер. Двойной политический символ монархического Петербурга и революционного Петрограда подвергается воздействию практик повседневности, обживающих пространство в непредсказуемом ключе. Для детей в Петрограде памятник превращается в своего рода ярмарочный киоск, место, где можно прятаться в пространстве между царем и революцией.

«Чем мы топили? Я сжег свою мебель, книжные полки и книги, книги без числа и меры. Это был праздник всесожжения. Разбирали и жгли деревянные дома. Большие дома пожирали маленькие. В рядах улиц появились глубокие бреши. Как выбитые зубы, торчали отдельные здания. Появились искусственные развалины. Город медленно превращался в гравюры Пиранези», — пишет Шкловский[352]. Петербургская архитектура представляется антропоморфной и даже людоедской. Фасады и интерьеры домов больше не разделены. Здания воплощают человеческие страдания и разрушения, растворение границ между государственными и частным началами.

Петербург, город прекрасных фасадов, выступает как конгломерат руин. Вальтер Беньямин пишет, что «в руинах история физически собирается в (природные) декорации»[353]. Эти руины являются не элегическими, а скорее диалектическими; они предполагают сосуществование многих исторических слоев, множества возможностей. Разрушение — это своего рода опространствление истории — образ, который Беньямин назвал «диалектикой в тупике», где различные видения города сталкиваются и сосуществуют. Петроградские руины в поэтике Шкловского олицетворяют парадоксы, остранение и ироническую ностальгию. Город, вырастающий из этого опасного археологического упражнения, противоположен как символическому апокалиптическому видению Помпеи на грани катастрофы, так и революционному образу «красного Петрограда».

Это описание города перекликается с собственным положением писателя. Виктор Шкловский недолгое время жил в Писательской коммуне, в Доме искусств, где другие писатели мечтали изменить мир через искусство, а в разгар самой голодной и самой холодной зимы обсуждали поэтику, обогреваясь огнем горящих книг. Шкловский принимал участие в Первой мировой войне и был членом партии левых эсеров, проголосовавшей против большевистского разгона Учредительного собрания. Рискуя быть арестованным, Шкловский вынужден был уйти в подполье и, в конце концов, оказался в Берлине. Некоторые из петроградских очерков были написаны в Берлине, когда писатель размышлял о своем возвращении или невозвращении из ссылки — в Россию, где заложницей оставалась его жена. Его родной город в тот момент — это, с одной стороны, обетованная земля революции, с другой — адское видение. В тексте Шкловского размышления о невозможности рассказать «всю правду» о постреволюционном Петербурге: «Не правду, нет. Не всю правду. Не четверть правды даже. Не смею говорить, чтобы не проснулась душа, я усыпил ее и покрыл книгой, чтобы она ничего не слыхала»[354].

На руинах Петербурга первобытное прошлое воссоединяется с революционным будущим. Шкловский пишет:

«Пахнет в Петербурге простором и морем.

Зелена трава на улицах.

Кругом города огороды… верстами идут…

Все, кто не хотят умереть, копают землю.

А хотят умереть не все.

Разогородился город.

<…>

Места разобранных на топку домов похожи на поля Финляндии.

<…>

В Летнем саду (в пруду) и в Мойке (у Марсова поля) купаются. Больше дети.

Липы сада огромны.

Потерянный и возвращенный рай»[355].

Город Петра Великого возвращается к финским болотам, к «берегу пустынных волн». Революционное настоящее кажется доисторическим, а не футуристическим. Это еще один пример того, что Беньямин назвал «модерном, пробуждающим доисторическое». Перед лицом опустошения «город культуры» восстанавливает утраченный природный рай. Зеленая трава, растущая в трещинах петроградского гранита, превращает петербургскую закономерность в барочный гротеск; он наделяет город исторической памятью и в то же время предлагает альтернативные концепции времени, время вечного возвращения и революции. Некоторые отчаявшиеся петербуржцы писали, что «Петрополь» (мифическое название города) превратился в «Некрополь»; город эпохи модерна стал кладбищем мировой культуры, потерянной Атлантидой. Шкловский не разделяет этого некрофилического видения — Петербург-Петроград остается городом множества воображаемых миров, пространством невероятного выживания тех, кто отказался умирать.

По словам Шкловского, ход коня — мучительный путь, а не прямой путь — это единственный способ противостоять противоречиям настоящего. Душа уложена спать и укрыта книгой, это интересная барочная аллегория двусмысленности. Ведь это именно тот самый Шкловский, который позже сформулировал концепцию эзопова языка, языка двусмысленностей, который стал паролем советской интеллигенции на следующие пятьдесят лет. Шкловский вернулся из эмиграции в Советскую Россию только для того, чтобы стать так называемым «внутренним эмигрантом», которого осудили как формалиста и космополита, и ему самому пришлось отказаться от формализма. Тем не менее через все жизненные невзгоды он пронес свой парадоксальный стиль мышления, который навсегда связан с руинами революционного Петрограда.

Петербург-Петрополь считался оскверненным кладбищем или музеем мировой культуры, закрытым на ремонт. Ностальгия, а также тщательный сбор городских найденных объектов и театрального реквизита превратились в игру на выживание. «На моих глазах город умирал смертью необычайной красоты», — писал художник Мстислав Добужинский, один из членов группы «Мир искусства» и житель Петроградского дома-коммуны в 1921 году[356]. В офорте «Землесос», классическая петербургская панорама набережной Невы загорожена машиной-монстром с пугающим именем. Меланхоличные гравюры Добужинского передают модернистскую археологию постреволюционного города через контрапункты, криптограммы и двойные видения. Художник очарован трагикомическими найденными объектами, которые он называет «скурильщина»[357], предвкушая сюрреалистические поиски «обыкновенного чуда». В линиях землесоса можно угадать гротескно разложенный силуэт Исаакиевского собора, отраженный в волнах Невы. Кроме того, главный памятник Петербурга, Медный всадник, редуцируется до миниатюры и едва заметен на горизонте. В постреволюционном Петрограде основатель города Петр Великий — это не более чем случайный росчерк на краю картины, причудливый удар пера ностальгического петербургского художника[358]. Культурная память появляется как силуэт на заднем плане, как криптограмма, которая будет тайно воссоздана теми, кто упорно настаивает на сохранении памяти.

У Осипа Мандельштама Петербург-Петроград обретает маску римского императора Нерона, память которого была публично осквернена. «Петербург объявил себя Нероном и был так мерзок, словно ел похлебку из раздавленных мух»[359]. Император Нерон славился тем, что погубил многих писателей и художников своего времени — лишь мечтая о том, чтобы стать одним из них. Его последние слова, повторенные перед насильственной смертью, печально известны: «Какой великий артист погибает!»[360] Любовь-ненависть Осипа Мандельштама к городу заложила основы нового петербургского мифа в советскую эпоху. Мандельштам, истинно петербургский поэт, не родился и не умер в городе, что вовсе не редкость. Его привезли в Санкт-Петербург из Варшавы в возрасте трех лет, и город поразил его как видение горячечного бреда — «ребяческий империализм», с его космополитической архитектурой и фантасмагорическими парадами статуй и настоящими военными. И все же слова Мандельштама, написанные в голодном постреволюционном Петрограде, стали паролем для неофициальной общины бывших петербуржцев: «В Петербурге мы сойдемся снова». Накануне революции Мандельштам, как и Андрей Белый, написал стихотворение, предвосхищающее смерть Петрополиса, идеального прекрасного города: «В Петрополе прозрачном мы умрем, Где властвует над нами Прозерпина». Эти строки не оказались пророческими для самого Мандельштама. Он был арестован в 1938 году и умер в лагерях близ Владивостока — самого далекого от Петербурга места. Однако, несмотря на трагическую судьбу Мандельштама, его поэзия отнюдь не была апокалиптической; его интересовали городские камни и городские истории[361]. Чета Мандельштамов жила непосредственно на границе между аристократическим Петербургом — театральным районом с Мариинским театром и Консерваторией буквально в двух шагах — и беднейшим кварталом, населенным недавними приезжими, в основном евреями. Эта внутренняя пограничная зона в городе имеет решающее значение в поэтике Мандельштама. В поэзии Мандельштама мы находим сон об утраченном Петрополе; в прозе Мандельштама Петербург-Петроград — эклектичный и космополитический город эпохи модерна — город портных и часовщиков, поэтов и лавочников, хулиганов и антигероев.

Мандельштам не мог написать ностальгическую автобиографическую историю своего петербургского детства. Его автобиографическая повесть «Египетская марка» фактически начинается с тройного уничтожения — фарфора, чернильниц и семейных портретов — знакомых предметов повседневности, письменных принадлежностей и семейных сувениров[362]. Писатель предлагает ироничный тост за «неудавшееся домашнее бессмертие»:

«Семья моя, я предлагаю тебе герб: стакан с кипяченой водой. В резиновом привкусе петербургской отварной воды я пью неудавшееся домашнее бессмертие. Центробежная сила времени разметала наши венские стулья и голландские тарелки с синими цветочками. Ничего не осталось. Тридцать лет прошли как медленный пожар. Тридцать лет лизало холодное белое пламя спинки зеркал с ярлычками судебного пристава»[363].

Знакомый интерьер разрушен. Мебель и бытовые предметы выбрасываются на улицу и разбрасываются. Домашние предметы становятся уличным мусором. «Центробежная сила времени» у Мандельштама — это не просто сила революции, но в большей степени сила модернизма, которая разрушает семейный интерьер и «выбрасывает» людей из их «биографий» — эпоха модерна, по мнению Мандельштама, уже не позволяет писателю создавать роман XIX века с его единством сюжета и героя.

Не случайно genius loci революционного Петербурга является не Медный всадник, а Каменный гость, который предстает как трансвестит, Каменная дама, которая ходит в ботиках Петра Великого и несет вздор. Она — неуклюжая царица революционного карнавала. В порыве вздора Каменная дама в ботиках Петра Великого произносит одну важную фразу, которая является лейтмотивом произведения — «Мусор на площади…». Мусор — это то, что остается от бытовой жизни. Метаморфоза петербургских вещей отражает водоворот перемен: предметы домашнего обихода превращаются в безличный уличный мусор; там они собираются и спасаются городскими коллекционерами и меланхоличными поэтами, там они становятся сувенирами позабытой частной жизни и археологическими раритетами потерянной цивилизации бывшего «города культуры». Повседневный петербургский bric-a-brac становится неожиданно ценным, как древние египетские бусы или черепки римской керамики. К концу 1920‑х годов, когда политическая идеология становится все более догматичной и подчиняет себе почти каждый аспект повседневной жизни, любая безобидная «бесполезная» деятельность, которая уклонялась от идеологической корректности, стала чем-то вроде стратегии гражданского неповиновения. В эпоху грандиозных проектов и массовых движений внимание к повседневным сувенирам и человеческим особенностям рассматривается как контрреволюционное. Константин Вагинов[364] считал, что история современности может быть написана через историю bric-a-brac и повседневных мелочей. «Мелочи удивительно поучительны и помогают поймать эпоху врасплох»[365]. Ленинградские писатели петербургской традиции относятся к одержимым коллекционерам и поклонникам бесполезных коллекций амбивалентно, пародируя их и экспроприируя их коллекции для своих питерских сказок.

Мандельштам описывает один фантастический интерьер Петербурга, наполненный бесполезными объектами и урбанистическими мифами. Это дом портного Мервиса, которому Парнок доверяет свое пальто. Квартира похожа на выставочный стенд, где «перегородка, оклеенная картинками, представляла собой довольно странный иконостас»:

«Тут был Пушкин с кривым лицом, в меховой шубе, которого какие-то господа, похожие на факельщиков, выносили из узкой, как караульная будка, кареты и, не обращая внимания на удивленного кучера в митрополичьей шапке, собирались швырнуть в подъезд. Рядом старомодный пилот девятнадцатого века — Сантос Дюмон в двубортном пиджаке с брелоками, — выброшенный игрой стихий из корзины воздушного шара, висел на веревке, озираясь на парящего кондора. Дальше изображены были голландцы на ходулях, журавлиным маршем пробегающие свою маленькую страну».

Иконостас портного Мервиса — это коллаж из китч-репродукций из современных газет, сборник питерских мифов, потерявших смысл. Это алтарь современного забывания. Сцена смерти Пушкина описывается как какой-то забытый акт в комедии ошибок[366]. Пилот, выброшенный из корзины своего воздушного шара, непризнанный модернистский Икар, напоминает метафору Мандельштама про европейцев, «выброшенных из своих биографий», а голландцы на ходулях — мифические образы самих петербуржцев. Иконостас описывается с точки зрения незнакомца, который преклоняется перед предметами массовой городской культуры, но не до конца принадлежит городу и его культурному прошлому.

Мандельштам сравнивает город с «торцовой книгой в каменном переплете с вырванной серединой». Все городские коммуникации прерываются; телефоны отключены, лифты вышли из строя, мосты разведены, часы неисправимо поломаны. Память и время олицетворяются фигурой безумной петербургской беглянки, неуловимой еврейской девушки, которая балансирует на грани между мечтой о побеге и осознанием тупика. «Память — это больная девушка-еврейка, убегающая ночью тайком от родителей на Николаевский вокзал: не увезет ли кто?»[367] (Мандельштам и Шкловский встретились на Николаевском вокзале, ныне — Московском.) Петербург у Мандельштама — столица иммигрантов; здесь едва ли существует единый этнически русский характер. Обычные горожане и «маленькие люди» — не герои Пушкина и Гоголя, а новые иммигранты, которые живут в Коломне и на Каменном острове. Пушкинский Герман[368] с профилем Мефистофеля превращается в Гешку Рабиновича, который живет в крошечной квартире на Невском проспекте со своей верной Лизочкой. Есть также Николай Давыдович Шапиро, человек, русско-еврейское имя которого выдает парадоксы ассимиляции и который любит сидеть на стуле «a la Russe».

Наш петербургский экскурсовод — Парнок, неудавшийся герой романа. Парнок получает прозвище «последний египтянин»; возможно, он также является последним из петербуржцев. Он является неприглядной версией бодлеровского фланера, чья единственная «любовь с последнего взгляда» — его родной город. Парнок принимает участие в городском карнавале и оказывается насильственно разоблаченным. Процессия, которая проходит через всю повесть, является не революционной демонстрацией, а шествием головорезов-линчевателей. Парнок пытается спасти свой город от грабежей и разрушений и в конечном итоге заражается петербургской инфлюэнцей. Маргинальный герой становится последним Дон Кихотом опустошенного Петербурга, единственным, кто бросает вызов разрушению. В советские времена защитники мечты о Петербурге стали маргинализованными жителями города, иммигрантами, которые лелеют мечту о петербургской культуре и пытаются сохранить ее вопреки всем невзгодам.

Стакан кипяченой воды не может спасти от горячечного бреда петербургского гриппа. Революционный город заражен, как и его жители. Как и в случае Шкловского, попытка «рассказать правду» заканчивается как аллегория невозможности говорить правду в лихорадочное время революции. Невозможно исключить самый последний — зараженный слой из города и созерцать его «голую правду», так как нет возможности спасти город. Однако в конце Мандельштам сопротивляется апокалиптическому искушению. Лихорадка петербургского гриппа дает момент вдохновения в утреннем свете Aurora Borealis[369], преобразуя заражение в соединение с городом. Образ мифического космополиса Петрополя-Александрии, города мировой культуры, преследует лихорадочный постреволюционный Петроград, но этот невидимый город должен постоянно открываться через творческие акты и коллективные сны. Мандельштамовская «тоска по мировой культуре» — это не ностальгия по единому канону, а тоска по общей творческой культурной памяти, которая разворачивается как веер на маскараде. Эта ностальгия не ретроспективна, а перспективна. Это образ мышления поэта, который является одновременно радикальным и традиционным, модернистским и классицистическим, придерживающимся парадоксальной веры в то, что «классическая поэзия — это поэзия революции»[370].

Мандельштам, певец Петрополя, в конце концов лишился возможности жить в Ленинграде из-за отсутствия «регистрации», учрежденной при Сталине. В 1930 году он написал стихотворение под названием «Ленинград», где два имени города — Петербург и Ленинград — находятся в конфликтном диалоге. Это стихотворение станет гимном общины хранителей Петербургской памяти на следующие пятьдесят лет.

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

Узнавай же скорее декабрьский денек,

Где к зловещему дегтю подмешан желток.

Петербург! Я еще не хочу умирать!

У тебя телефонов моих номера.

Петербург! У меня еще есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных[371].

Где же разворачивается действие стихотворения? Где-то на пороге дома. Не совсем ясно, является ли поэт преследуемым жителем коммунальной квартиры или нежелательным гостем, по какую сторону от порога он находится. Он боится ареста и в то же время уже чувствует себя арестованным в своем собственном доме, который больше не является его домом. В пространстве стихотворения есть пространство перехода, ничейная земля с черными лестницами и темными коридорами с дверными цепочками и вырванными с мясом звонками на дверях, которые ведут в переполненные коммунальные квартиры. Темпоральный разрыв здесь соответствует пространственному. «Петербург» уже не ностальгическое пространство, а только призыв, заклинание, утратившее свои магические свойства. Петербуржец в Ленинграде — чужой поэт в чужом городе. Стихотворение воспроизводит некоторые образы из «Египетской марки», но здесь метафоры детской болезни приобретают гнусные коннотации, и урбанистическое прозрение больше не кажется возможным.

Остававшееся неопубликованным на протяжении сорока лет стихотворение появилось в печати с некоторыми изменениями в первом послевоенном советском издании произведений поэта в 1973 году. Оно стало необычайно популярным. Советская поп-дива Алла Пугачева пела ее на мотив современной мелодии, меняя личные местоимения с мужских на женские («я вернулась»)… В 1998 году, гуляя по Петербургу, я обнаружила двусмысленную мемориальную доску на одном доме на 8‑й линии Васильевского острова: «Здесь поэт Мандельштам написал "Я вернулся в свой город"»[372]. Редко бывает так, что здание отмечено доской, потому что там писал поэт; как правило, это дом, в котором поэт жил. В случае Мандельштама этот адрес установить достаточно непросто; поэт сменил семнадцать адресов в городе и, несомненно, заслужил титул, который дал ему Бродский, назвав поэта «бездомным всесоюзного масштаба».

Я вошла в пыльный коридор с разбитым стеклом и скользящим по полу тополиным пухом. Здесь нет света, здание погружено во тьму; только на пятом этаже есть свежеокрашенная дверь с недавно установленными замками, с гордостью несущая номер квартиры. Это квартира, где Мандельштам, «шевеля кандалами цепочек дверных», дожидался «гостей дорогих». Я громко стучу. Мой спутник, экскурсовод по Петербургу Мандельштама, говорит о Мандельштаме, вдыхавшем пыль старого коридора. Мы слышим шум на кухне, шуршащие осторожные шаги. Человек за дверью слушает нас. Мы тоже слушаем. Здесь нет дверного звонка, и здесь не ждут общения со случайными посетителями. Поэтому мы так и не переступаем порог и не пьем уже немного остывший чай на кухне Мандельштама, мы никогда не увидим длинного коридора, ведущего в комнату поэта, никогда не впадем в искушение иллюзии близости. Возможно, это и к лучшему. Ибо у Мандельштама не может быть дома-музея.

Из Ленинграда в Петербург: скелет-сфинкс и ленинградская память

Слова из стихотворения Мандельштама «Ленинград» появляются на пьедестале нового мемориала — «Памятника жертвам политических репрессий» в Санкт-Петербурге. Художник-эмигрант Михаил Шемякин, будучи членом художественной группы 1960‑х годов «Санкт-Петербург», предложил скульптуру в подарок переименованному городу. Мемориал на набережной Невы состоит из скульптуры двуликого сфинкса-скелета и гранитной доски с узким разломом посередине, напоминающим крест или трещину в окне заключенного. Новый сфинкс-скелет находится в диалоге с египетскими сфинксами, знаменитой петербургской достопримечательностью на другом берегу Невы, перед Академией художеств. Петербургские египетские сфинксы, раскопанные в 1830‑х годах около столичного города — Фив, относятся к XV веку до нашей эры и были привезены в Россию во время правления Николая I[373]. После победы над Наполеоном, который был большим поклонником египетских древностей, русский царь оформил свою новую столицу в заимствованном имперском стиле. Древнеегипетский сфинкс был мифическим зверем с головой человека и телом льва, символизирующим фараона как воплощение бога солнца Ра. Появление египетской символики в Петербурге было связано с силой царя — помазанника Божия, интернациональным имперским стилем и экзотическим и таинственным ориентализмом. Царский Петербург собрал памятники мировой культуры и включил их в свои впечатляющие панорамы.

Памятник жертвам тоталитарных репрессий авторства Михаила Шемякина. Санкт-Петербург, 2019. Фотография: Александр Стругач

Теперь экскурсия по Петербургу проводится от древнего сфинкса до современного, от императорского символа до постсоветского. Сфинкс Шемякина — карнавальное чудище, более эклектичное и гротескное, чем его египетский коллега. С одной из сторон у него лицо женщины и тело львицы с классической грудью. Сфинкс Санкт-Петербурга — это космополитическое и андрогинное животное, напоминающее египетское создание эпохи фараонов и греческое крылатое чудовище, которое предлагало загадки людям, высмеивая их слепоту. С другой стороны — это скелет, фигура из мрачного Danse Macabre[374]. Эта двуликая соблазнительница памяти, воплощение пленительной красоты и распада, бессмертия и смерти. Новый сфинкс — это одновременно памятник и руина. Как и его мифический предшественник, он говорит загадками.

Пьедестал сфинкса-скелета покрыт цитатами из Ахматовой, Мандельштама, Бродского, Сахарова, Буковского, Солженицына, Высоцкого и других. Место памятника символично. Он стоит на набережной Невы, недалеко от Литейного проспекта и здания КГБ, пресловутого Большого дома. Это место, где розовая вода, окрашенная кровью жертв, замученных в подвалах, спускалась по течению Невы. На противоположном берегу Невы находится знаменитая тюрьма «Кресты», где многие жертвы отбывали тюремное заключение. Именно здесь Анна Ахматова мечтала установить памятник, когда стояла в очереди, чтобы навестить своего сына Льва Гумилева. Силуэт сфинкса очень петербургский, но двуличный зверь заклинает вспоминать петербургское и ленинградское прошлое без неотрефлексированной ностальгии. Памятник был осквернен: некто пытался снести гранитную облицовку топором — для противоречивого существа это своего рода обряд посвящения. Сфинкс-скелет — один из самых изобретательных памятников жертвам тоталитарных репрессий в России, которых в принципе довольно мало; обычно они выполняются в виде не слишком заметных камней или досок.

Возведение памятника спонсировалось самим художником и поддержано движением «Мемориал», которое предложило увековечить это место на Неве, близкое к Большому дому, в попытке сохранить и отметить свидетельства и места тоталитарного гнета. Многие из членов организации проголосовали за переименование города. Во время преобразования Ленинграда в Санкт-Петербург проявились трагические аспекты непонимания и противоречивые взгляды на прошлое города. Помимо старой коммунистической номенклатуры, еще одна группа ленинградцев протестовала против переименования, а именно — жители блокадного Ленинграда. Во время войны имя Ленинград окончательно закрепилось за городом; Ленинград получил медаль от Сталина и титул «город-герой», став символом гордости выживших. Печально, но эти две травмы из ленинградского прошлого — сталинские чистки, начавшиеся здесь сразу после убийства Кирова в 1934 году, и блокада Ленинграда во время Второй мировой войны — были использованы в разнообразных идеологических спекуляциях и не сделали выживших ближе друг другу, а напротив — создали пропасть между ними. В советское время истории военного героизма и разрушений были повсюду. В некоторых случаях эти истории скрывали еще одну войну, во главе которой стоял Сталин, — войну против советских граждан, войну, о которой мало говорили и чьи жертвы оставались неподтвержденными. Военные мемориалы были частью обязательных советских экскурсий, а рассказы о зверствах в Большом доме были частью подпольного фольклора. Оба пласта воспоминаний не дают полного ностальгического образа прошлого, оставляя отметины и руины в разных местах города и среди его жителей. Нельзя спрятать руины и то, что было «скрыто от взгляда пожелтевшими от времени пачками газеты "Правда"», — писал Бродский, описывая город после войны. Действительно, травмы прошлого Ленинграда тесно связаны между собой.

Блокада Ленинграда опустошала город так, как едва ли можно было предвидеть, даже во времена первой осады Петрограда — в 1918 году. В течение 900 дней блокады Ленинграда с 1941 по 1943 год половина из 3 миллионов населения города умерла от бомбежек, болезней и голода. Гитлер планировал стереть город с лица земли. Нацистские инструкции указывают, что русские из Петербурга представляют наибольшую опасность, потому что они «от природы хорошие диалектики и обладают способностью убеждать в самых невероятных вещах»[375]. Центральные памятники города, русские и советские символы, стали потенциальными мишенями, особенно Медный всадник; статуя была замаскирована, укрыта мешками с песком. Согласно легенде, город должен был держаться до тех пор, пока Медный всадник остается на своем месте, его копыта, смотрящие в пропасть, так и не совершили этот последний прыжок. Человеческие потери в городе были несоизмеримы: Ленинград стал городом-кладбищем. Писатель Ольга Фрейденберг, пережившая блокаду, писала: «Люди шли и падали, стояли и валились. <…> В аптеках, в подворотнях, в подъездах, на порогах лестниц и входов лежали трупы. <…> Исчезали целые семьи, целые квартиры с коллективом семей. Исчезали дома, улицы и кварталы»[376]. Однако, согласно Фрейденберг, судьба города стала результатом двойного варварства Гитлера и Сталина. После пакта Молотова-Риббентропа город остался незащищенным, фактически брошенным[377]. Недавние исторические исследования показывают, что Сталин, возможно, излишне долго не прорывал осаду и жертвовал многими жизнями ради своих собственных стратегических планов и душещипательной пропаганды[378]. Одна известная фотография того времени, которая имела мощный резонанс в западных СМИ, а также широкое распространение в советской пропаганде, изображала композитора Дмитрия Шостаковича, автора «Ленинградской симфонии», в форме пожарного, держащего брандспойт на крыше Консерватории посреди снега во время сброса зажигательных бомб. Фотография, как оказалось, была сделана довольно далеко от осажденного Ленинграда, в Куйбышеве, где Шостакович репетировал симфонию перед премьерой. Этот факт не лишает нас музыки, но лишь подчеркивает степень контроля за каждым изображением и звуком, которые доносились из осажденного Ленинграда. Между тем предельный ужас и масштабы человеческих страданий в городе не попадали в официальную пропаганду, в которой основное внимание уделялось показательным подвигам героической выносливости и жертвам, принесенным «за Родину, за Сталина». После блокады тем не менее осажденный и брошенный на произвол судьбы город наконец заслужил поощрение Сталина и получил звание «город-герой». Город стал официальным мучеником, «городом-героем Ленинградом», награжденным орденом Ленина.

В конце 1940‑х — начале 1950‑х годов численность населения города резко изменилась. Как отмечает Блэр Рубл[379], в одних и тех же официальных границах сосуществовали два города: «Питер», глубоко личное условное имя Петербурга, и Ленинград, который был советским промышленным городом и типичным растущим центром урбанизации[380]. В то время как мифический Питер находился в скрытой оппозиции советской власти и был представлен людьми в диапазоне от пролетариев и инженеров, которые восприняли идеалы хрущевской оттепели, до интеллектуалов, ученых-гуманистов, писателей и археологов-любителей, город Ленинград олицетворял советские ценности в их крайнем проявлении, воплощая централизованную и протекционистскую модель советской оборонной промышленности и провинциального КГБ, а также репрессивную политику по отношению к культуре, выходящую за рамки средних советских норм. Несмотря на войну и новую советскую легитимацию Ленинграда, город быстро лишился милости Сталина. Жданов, ленинградский партийный руководитель в послевоенные годы и «специалист по культурным вопросам», объявил крестовый поход против выжившей ленинградско-петербургской интеллигенции, который предшествовал очередной чистке — борьбе с «космополитами» и еврейскими врачами. Только смерть Сталина помешала этому последнему раунду гонений и массового уничтожения. Нападки Жданова на Ахматову и Зощенко имели отчетливый антипетербургский характер и были напрямую нацелены на хранителей петербургского мифа: «В Ленинграде не должно быть прибежища для разных примазавшихся литературных проходимцев, которые хотят использовать Ленинград в своих целях. Для Зощенко, Ахматовой и им подобных Ленинград советский не дорог. Они хотят видеть в нем олицетворение иных общественно-политических порядков и иной идеологии. Старый Петербург, Медный всадник как образ этого старого Петербурга — вот что маячит перед их глазами. А мы любим Ленинград советский, Ленинград как передовой центр советской культуры»[381]. Последняя волна большого террора с 1949 по 1953 год особенно сильно ударила по городу.

После смерти Сталина город вошел в период длительной политической стагнации под властью местного партийного начальника Романова (не имеющего никакого отношения к царской семье). Помимо тотальной бюрократической коррупции и политического угнетения, его самым известным подвигом было празднование свадьбы его дочери в Таврическом дворце, дарованном Екатериной II графу Потемкину[382]. Он хотел отпраздновать это событие с фарфоровым сервизом, который он приказал «позаимствовать» из Эрмитажа. Администрация и персонал Эрмитажа изо всех сил старались помешать этому. Один из научных сотрудников музея показал себя настоящим рыцарем в сияющих доспехах, самоотверженным защитником культурного наследия. Ночью, когда партийные чиновники планировали приехать за императорским фарфором, он скрылся в темных комнатах Эрмитажа, надел шлем и средневековое рыцарское облачение и попытался напугать когорту Романова. Это была неравная битва. Мужественный защитник петербургских сокровищ потерял работу; Романовы завладели фарфоровым комплектом Екатерины, который был испорчен. Пьяные гости ленинградского партийного руководителя пили из него и безжалостно уничтожали драгоценные чашки и тарелки[383].

Ленинград Романова был городом Владимира Путина, для которого Большой дом, пресловутое здание КГБ, был столь же важной вехой, как Зимний дворец. Массовая петербургская ностальгия возникла с новой силой в 1960‑х и 1970‑х годах в особенно застойный период в экономической и политической жизни Ленинграда. Положение в сфере промышленности, экологии и жилья было почти катастрофическим. Отсутствовали какие-либо возможности для социальной мобильности или карьерного роста. Именно в этот период началось масштабное возрождение интереса к городу, к региональной и городской археологии (краеведение) и историческим исследованиям, которые превратились в самое распространенное хобби среди городских жителей, что делало почти каждого ленинградца экскурсоводом-любителем и коллекционером городских раритетов. Этот круг ни в коем случае не ограничивался интеллектуалами и писателями; это был не только вопрос уязвленной гордости, но и способ культивирования альтернативной гражданской мысли. Интерес к истории Петербурга открывал альтернативное видение города, оппозиционное официальным экскурсиям и советским культурным штампам. Эти экскурсии и прогулки по Петербургу в Ленинграде были путешествиями во времени и пространстве. Новое поколение ленинградской молодежи — первых, родившихся и воспитанных в Советском Союзе, — не помнило живую петербургскую культуру. Для поэтов поколения Ахматовой Петербург был «Ноевым ковчегом» их прошлого и принадлежавших им культурных ценностей. Для послевоенного поколения Петербург был памятным местом, которое изначально не принадлежало им самим. Петербург должен был быть увековеченным, потому что он больше не существовал. Новые петербуржцы, естественно, не могли унаследовать эту культуру напрямую; скорее, они восприняли ее за счет тотального соприкосновения и сосуществования в пространстве, которые они наделили огромным воображаемым потенциалом. Молодые поэты, собиравшиеся на кухне Анны Ахматовой, культивировали петербургскую ностальгию, прозападное мировоззрение, иронию и пристрастие к неоклассическому искусству модерна, а не к авангарду, заново открытому в Москве.

Бродский реабилитирует статус города как своего рода «внутреннего эмигранта», иностранца своего отечества, который олицетворял собой пространство авторефлексии в русской культуре[384]. Петербург Бродского — это одновременно и частный поэтический миф, и преломление большого общекультурного воображения. Петербургские мечтатели живут в ленинградских коммунальных квартирах и культивируют свои «полторы комнаты», воображаемое эскапистское пространство бегства из советского сообщества. Петербургский фасад проникает в их ленинградскую квартиру как в глубоко личную мечту. Это петербургский trompe l'œil, который делает их жизнь в Ленинграде более-менее сносной. Но город — не просто красивый фасад. Бродский размышляет о сохранении послевоенных руин в Ленинграде, которые сформировали его детское мировоззрение. Его определяло и поддерживало трагическое, амбивалентное, растрескавшееся тело города. Как и в случае Шкловского, развалины порождают глубокую амбивалентность и формируют «искусство отчуждения» Бродского. Они одновременно искажали как образ грядущего социалистического рая, так и эстетическую мечту о самостийных новых петербуржцах. В начале 1960‑х годов Анна Ахматова посвятила тогда еще молодому и малоизвестному поэту Иосифу Бродскому свой соблазнительный портрет в образе петербургского сфинкса.

Ленинградский Петербург был городом в городе, своего рода «временной автономной территорией», — с одной стороны, частью городского ландшафта, с другой — атопической зоной. Постсоветский Петербург — это не просто возвращение к дореволюционному прошлому, а скорее дань памяти ленинградским мечтателям. Новые мемориальные доски и малые формы в городе отдают дань неофициальным географическим картам «Питера», которые были общими структурами памяти целого поколения неформальной ленинградской культуры: в диапазоне от домов репрессированных писателей до неофициальных кафе — таких, как «Сайгон»[385].

От кафе «Сайгон» до рейв-пати: трансформация ленинградского андеграунда

В 1997 году на углу Невского и Владимирского проспекта появился любопытный знак, нанесенный аэрозольной краской: «Сайгон». На соседних лесах было нацарапано граффити на ломаном английском: «Saigonis foreve». Участники Первого Петербургского карнавала разместили позолоченную мемориальную табличку: «Сайгон охраняется всеми как памятник. Здесь были поэт Бродский, туалетный магазин, Митьки и трамвай "Желание"». Кафе «Сайгон», не что иное, как небольшая безымянная забегаловка, было любимым местом встреч в 1960‑х и 1970‑х годах, где толпились одновременно представители богемы, поэты, фарцовщики и информаторы КГБ — где кофе был дешевым, разговоры — обильными, полы были покрыты весенней слякотью, а столы были высокими и неудобными. «В Москве людей арестовывали за то, что они входили в Хельсинкскую группу, за реальное участие в работе Организации по правам человека, в то время как в Ленинграде людей арестовывали за стихи или за шутку, рассказанную другу в кафе "Сайгон"». Для ленинградско-петербургского представителя богемы формирование «я»[386] — это своего рода дендизм бедных или провинциальный космополитизм, который заключался в определенном способе носить поношенные джинсы, цитируя томик Мандельштама, купленный на черном рынке, и выпивая венгерский портвейн в баре кафе «Сайгон». В период существования кафе в 1970–1980‑е годы никто не думал об этом месте как о мемориальном пространстве и это название никогда не появлялось в печати. «Сайгон» был частью устной культуры и повседневной жизни, существовавшей между строк официальных текстов. Когда кафешка исчезла в начале 1990‑х годов, никто, кажется, не обратил на это внимания.

Увековечивая исчезнувшее кафе «Сайгон». Санкт-Петербург, 1997. Фотография: Светлана Бойм

В первые годы гласности и перестройки и после падения Советского Союза ритм жизни настолько ускорился, что не хватало времени обернуться назад. Жизнь стала более интересной, чем вымысел, причем настоящее было более захватывающим, чем прошлое или будущее. Недавнее прошлое было счастливо забыто. Времена Брежнева — Андропова, которые закончились всего за несколько лет до того, как началась перестройка, в то время казались другой эпохой. Во время перестройки люди занимались переосмыслением себя, а переосмысление приводило к разрыву старых связей. Появление рыночной экономики в сочетании со зрелостью и открытым участием в политике некоторых ленинградцев, прежде выключенных из этого процесса, положило конец существованию контркультуры. Никто больше не мог позволить себе этот дешевый кофе; время стало деньгами.

Закрытие кафе «Сайгон» произошло во время августовского путча и переименования города из Ленинграда в Санкт-Петербург[387]. Должно быть, есть какая-то поэтическая справедливость в том, что явно ленинградское контркультурное течение перестало существовать, когда прекратил свое существование сам Ленинград. Больше не было никакого толка в той самой неуловимой системе неофициальных связей, которая составляла общественную сферу и формировала определенные устои гражданского общества в эпоху застоя. Только после радикального разрыва с прошлым чувство утраты может быть пережито надлежащим образом. Когда «Сайгон» закрылся, на его месте открылся итальянский магазин сантехники, дающий еще одно утопическое обещание вновь обращенным петербуржцам — «евроремонт». Магазин сантехнических приборов уничтожил память о месте. Однако когда кафе стало не просто прошлым, а далеким прошлым, возник внезапный интерес к археологии «Сайгона». Евроремонт в массовом масштабе не имел успеха; итальянский магазин столкнулся со множеством трудностей при ведении бизнеса в России. Новый собственник решил заработать на репутации места и открыть здесь большой музыкальный магазин, продавая звуконосители с музыкой от рока и поп-музыки до техно, претендуя на продолжение традиций ленинградской андеграундной сцены, вышедшей из андеграунда в 1980‑е годы. Владелец дал разрешение участникам карнавала находиться в магазине, хотя охранники понятия не имели, кто такой Бродский и почему столько шума по поводу отсутствующего кафе. Знак, который украшал «Сайгон», был выполнен в стиле немыслимом для бывших посетителей «Сайгона» — так называемых сайгоновцев, привыкших к старым временам. Они использовали перьевые ручки, а не волшебные иностранные маркеры и аэрозольную краску; они были какими угодно, но точно не вычурными. Логотип нового и улучшенного «Сайгона» был вычурным и стыдящимся своего радикализма. Это был знак коммерциализированного андеграунда в стиле интернациональной культуры граффити.

Примерно в то же время в петербургской прессе начался бум «Сайгона», внезапно вызвавший ностальгию по молодежной культуре 1970‑х годов, которая уже не разделяла идеализма 1960‑х и мечтаний о социализме с человеческим лицом, но еще не вошла в истеблишмент с легкостью, присущей молодежи 1980‑х. Воспоминания «Сайгона» разразились в разных жанрах, от лирических мемуаров завсегдатаев «Сайгона», ставших успешными людьми, до критических интервью со знаменитостями «Сайгона» и социологическими исследованиями «Сайгона» и публичной сферы[388]. В жизни его завсегдатаев многое изменилось. Некоторые стали алкашами, озлобленными и обнищавшими; другие пробились в новую систему и теперь пили превосходные капучино в своих офисах в бывших коммунальных квартирах. Некоторые из них стали успешными бизнесменами, выйдя из недр черного рынка петербургского антиквариата в открытое пространство зарождавшейся рыночной экономики. Некоторые из них теперь являются новыми русскими или родителями новых русских; другие — пожилыми жителями Нью-Йорка. Многие умерли.

Возникновение «Сайгона» считалось мифическим событием, которое, согласно некоторым источникам, произошло в 1964 году. Бар был обязан своей популярностью удобному расположению на пересечении крупных городских магистралей, восьми кофейным машинам и толерантным нравам обслуживающего персонала. Предположительно, изначально кафе украшали работы художника Евгения Михнова-Войтенко — абстрактные псевдофольклорные петухи и стулья, которые позже исчезли вместе с абстрактными картинами. «Сайгон» никогда не был ни удобным, ни красивым. В отличие от французских кафе, он был весьма антиэстетичным местом. Это была замедленная версия забегаловки быстрого питания. Стоя здесь в очереди, ты должен был становиться частью сайгонского общества. Ничем не ограниченный формат стояния и сидения в этом пространстве задавал новый стиль общения. «Сайгон» был уродливым и обыденным. Здесь было идеальное место для ленинградской субкультуры, которая обживала дворы, коридоры и углы в коммунальных квартирах, где ленинградцы могли предаваться своим петербургским мечтаниям. Антиэстетические интерьеры подчеркивали ленинградское чувство иронии.

Легенды окружают название кафе. Оно появилось во время войны во Вьетнаме, когда слово «Сайгон» часто появлялось в советской прессе как воплощение декаданса и капиталистического зла. Согласно одному из слухов, это имя было вдохновлено антивоенным романом Грэма Грина «Тихий американец», который был опубликован в те годы, а по другой версии — из-за ворчания работавшей здесь уборщицы, которая слишком много слушала советское радио: «Здесь грязно, как в Сайгоне»[389].

«Сайгон» был одновременно пародией на советскую пропаганду в новостях и ссылкой на западное антивоенное движение. Как отмечает Елена Здравомыслова, ведущий социолог Санкт-Петербурга и бывший завсегдатай «Сайгона», «Сайгон можно воспринимать как постоянную сидячую форму коллективного действия, которая была хорошо известна со времен студенческих протестов 1970‑х годов». Какое же именно «коллективное действие» происходило в «Сайгоне»?

Сайгоновцы называли себя системой, то есть системой, параллельной советской. Тем не менее то, как сленг заимствует слова из официального лексикона, как в случае с именем кафе, так и формой коллективности, является показательным. Чтобы понять коллектив, представленный «Сайгоном», нужно выйти за рамки противостояния «тоталитарного» и «диссидентского» существования во времена позднего советского социализма и вместо этого думать о терминах «серой зоны» субкультуры или ниши внутри системы — системы в системе. Здесь была параллельная система, но, как и в геометрии Лобачевского, параллельные линии иногда пересекаются. Эта система не создала манифест или политическую партию; у нее не было четко сформулированной программы; скорее, она сыграла свою роль в неписаных практиках повседневной жизни[390].

Система «Сайгона» была основана на определенной эстетике повседневного поведения, которая была раздражителем для советской системы как таковой и разъедала ее проявления тоталитаризирующего характера. Сайгонское формирование «я» было формой советского дендизма, но в отличие от своего предшественника было больше связано с утонченной эстетизацией уродства и антиэстетикой повседневной жизни. Бодлер однажды определил дендизм как форму современного героизма; для него денди был безработным Гераклом новой эпохи. Сайгоновцы были героическими в своей антигероической самопрезентации, но они тоже думали о себе как о своеобразных аристократах духа, которые маскировались под люмпен-пролетариат[391]. «Сайгон» был противоположностью советских институтов. Здесь люди могли отбросить свои профессиональные роли и играть по разным правилам в альтернативном карнавальном мире. Система была государством в государстве со своими знаменитостями и ритуалами; но это была открытая система, воплощенная даже в обстановке временного размещения кафе. «Сайгон» не был эксклюзивным клубом, совсем наоборот. Здесь богема, студенты, поэты, преступники, прохожие, продавцы антиквариата, торговцы черного рынка, распространители самиздата, гости Ленинграда и кагэбэшники под прикрытием смешивались в общей толпе и занимались своими собственными делами. Атмосфера представляла собой редкую смесь близости и относительной анонимности.

В консервативной предсказуемости советской повседневной жизни существование «Сайгона» было в некотором роде неожиданностью. Когда вы приходили в «Сайгон», то никогда не знали, где, когда и с кем закончится ваш вечер. «Сайгон» был порталом в альтернативную топографию города. Люди выходили из «Сайгона» на улицу, а затем направлялись в другое кафе или в чью-то «свободную квартиру». Прерогативой клиентов «Сайгона» было избыточное свободное время. Сайгоновцы не были заняты целеустремленным построением карьеры и часто имели неполную занятость в советских организациях. Они существовали на периферии; они притворялись, что работают, а власти притворялись, что платят им. Сайгоновцы балансировали на грани советского законодательства. Мы помним, что причинами ареста Бродского были «тунеядство и безделье» — именно то, что молчаливо поощрялось в «Сайгоне». В «Сайгоне» существовало нечто эзотерическое, или, по крайней мере, люди хотели верить в это. Здесь был маленький культ «непризнанного гения» любого автора, чей талант никогда не получал полной реализации, а лишь проявлялся намеками между стаканами портвейна. От культуры поэтов ленинградское подполье двигалось к рок-культуре со своими героями-звездами — Борисом Гребенщиковым и его группой «Аквариум». Ранняя лирика Гребенщикова смешивает «Битлз» с Ахматовой и капелькой ленинградского буддизма. Рок-фестивали стали продолжением культуры «Сайгона» с микрофоном в руках.

Сексуальная революция пришла в Ленинград именно через «Сайгон» и другие подобные места. Сайгоновские дружеские и любовные отношения ценились гораздо выше, чем семейные и профессиональные связи. Женщины «Сайгона» редко были женами; скорее, они были музами и преходящими подругами, которые целовались, потягивая дешевый портвейн, и обсуждали Хулио Кортасара. Вопреки марксистскому изречению, здесь, в «Сайгоне», те, кто был с нами, сосуществовали с теми, кто был против нас[392]. Иногда одетый в джинсы кагэбэшник мог обмануть вас своим знанием Гарсиа Маркеса[393]. Именно в «Сайгоне» люди обсуждали пражскую весну, а также вторжение в Афганистан или аресты Бродского и других. Одна из легенд «Сайгона» гласит, что человека арестовали за каламбур, который он произнес в «Сайгоне». По-русски «смотреть на что-либо невооруженным глазом» означает смотреть на что-либо без оптики. Поэтому во время визита Ричарда Никсона в Ленинград в разгар кампании за ядерное разоружение и разрядку напряженности один человек взял большой бинокль и сказал, что не может смотреть на президента «невооруженным глазом». Прикол остался не оцененным представителями власти, и его арестовали по обвинению в терроризме. Однако в «Сайгоне» не было страха: здесь присутствовал элемент приключения; не нужно было далеко ехать, чтобы вести жизнь на грани риска. Один из слухов гласит, что «Сайгон» просуществовал так долго — до 1990 года, потому что он был удобно расположен возле штаб-квартиры КГБ и что некоторые информаторы КГБ тоже были обычными людьми, которые наслаждались кофе и неформальной атмосферой.

Система «Сайгона» не была основана ни на советской системе блата и статуса, ни на престиже денег. Здесь был культ нищеты или, скорее, равнодушия к экономическим вопросам. Однако это безразличие было не столько отражением реальных экономических обстоятельств, сколько стилем поведения. Были среди сайгоновцев и фарцовщики, которые ценили деньги и часто приглашали своих друзей-поэтов выпить в «Ольстере», еще одном неофициальном заведении, где, в отличие от «Сайгона», можно было расположиться сидя и даже насладиться недешевой выпечкой. Культура «Сайгона» раздражала власти и балансировала на грани между страхом и алкогольным опьянением. Тем не менее она расширяла горизонты возможностей и обеспечивала существование культурного протеста в таких формах, которые, быть может, не изобличали систему[394], но где-то подтачивали ее, подобно ржавчине. Ностальгия по «Сайгону» — это тоска по поколению 1970‑х годов, той самой свободной и иронической солидарности и альтернативному кругу друзей и попутчиков, не связанных экономическими и институциональными обязательствами.

Значительные подвижки произошли в системе «Сайгона» к концу 1970‑х — началу 1980‑х годов, при этом в то время они оставались почти незамеченными. Политическое неповиновение в системе сайгонского самобытного формирования «я» превратилось в моду на аполитичность в сочетании с формальным использованием официального дискурса, которым щеголяло новое поколение ленинградской «золотой молодежи»[395]. Бравада 1960‑х и 1970‑х годов по отношению к визави из КГБ сменилась новым «мирным сосуществованием». Концепция так называемого «мирного сосуществования» — отказ от войны как средства решения спорных вопросов между государствами с различным строем[396] — можно так выразиться, используя любимый термин Брежнева, а комсомольские аппаратчики перенимали иронический стиль поведения своих предполагаемых идеологических врагов, что привело к тому, что антрополог Алексей Юрчак назвал «циническим разумом позднего социализма» (название журнальной публикации Алексея Юрчака 1997 года «Цинический разум позднего социализма: власть, притворство и анекдот»[397]). Язык инакомыслия и эксклюзивной системы превратился в популярный и массово воспроизводимый стеб. Стеб — шутливый, неполиткорректный дискурс, возникающий из цитат, непристойностей и фамильярностей, по-видимому, начисто лишенный табу, кроме полного запрета на высокую серьезность, при этом — всегда сохраняющий связь с российско-советским культурным контекстом. Стеб — суггестивный сленговый термин, который в глагольной форме[398] ассоциативно связан со многими действиями: подстегивать, болтать и вступать в половое сношение; в форме прилагательного[399] этим словом также может быть названо нечто смешное, странное или глупое[400]. Вместо того чтобы остранять, стеб превращает все в фамильярность, превращая любой кризис в другой типичный русский случайный случай. Стеб — это окончательное создание homo soveticus и post-soveticus, которое позволяет одомашнить культурные мифы. Стеб действует на грани тавтологии и пародии, но не допускает присутствия политической сатиры или социальной критики. Стеб использует шокирующий язык, чтобы избежать конфронтации с шокирующими проблемами. Язык Системы действовал через иронию, полагаясь на умалчиваемые общие предположения; стеб функционирует через тавтологию в сочетании с невозмутимым видом говорящего. Язык Системы оставлял массу недосказанностей; стеб преувеличивает и тривиализует. Язык Системы все еще сохранял воспоминания о том, что представляла собой официальная система, и, несмотря на ее притязания, не подозревал, что кагэбэшники, которые обитали рядом за соседним столиком, тоже являлись его частью. Различия остались невысказанными, но они были там. Культура стеба более замкнутая, хотя, на первый взгляд, представляется более открытой. Стеб вечно флиртует с властями. Нет мира за пределами стеба; нет практически ничего, что нельзя было бы переработать и познать посредством стеба. Стеб не ставит под сомнение существующий порядок, но подтверждает его неизбежность.

К тому времени, когда «Сайгон» закрылся, элементы культуры «Сайгона» стали в Ленинграде мейнстримом. Ленинградская пресса и новые телевизионные каналы переняли неформальный язык неофициальной культуры, что имело большой успех. Ленинградские СМИ с 1989 по 1991 год были наиболее экспериментальными и информативными, задействовали таланты представителей интеллигенции и пользовались огромной популярностью[401]. Более того, к лучшему или худшему, движение «Демократический фронт» в значительной степени воспроизвело стиль «Сайгона». Неформальное поведение и иронический, а не дидактический стиль, «деидеологизированный дискурс», а не поиск новой идеологии, были некоторыми характерными чертами движения «Демократический фронт». Оглядываясь назад, можно подумать, что одна из утраченных возможностей ранних лет перестройки в 1991 и 1992 годах — создание широко представленной демократической партии — также была связана с этим глубоким нравственным подозрением в политике любого рода и ироническим отношением к институтам, что характеризовало ленинградскую неофициальную культуру.

Ленинград-Петербург в годы перестройки оставался центром молодежной культуры. Молодежная культура превратилась из политически и поэтически ангажированного рока в деконтекстуализированные ритмы международного техно, от неофициальных домашних вечеринок до ночных клубов с входной платой и фейсконтролем. «Домашние вечеринки ранней перестройки» проходили в пустых коммунальных квартирах, которые уже были расселены для «капитального ремонта». Кварталы полуразрушенных жилых домов с коммунальными квартирами на набережных Фонтанки и Мойки стали раем для сквоттеров. Культура квартирников сохранялась с 1960‑х годов до 1990 года, в подобных сквотах находилась «Новая академия изящных искусств» Тимура Новикова[402] и мастерские таких художников, как Африка, Гурьянов, Мамышев и другие. Они принимали участие в маскараде культурных форм, костюмированных представлениях с переодеваниями, а также занимались поиском нового образа красоты. Они обживали пространства, находившиеся в состоянии перехода, характеризующие ленинградско-петербургский эзотерический образ жизни — где-то в пограничной зоне, между двумя рефлексиями.

Если домашние вечеринки-квартирники продолжали ту самую культуру приватизированной общественной сферы, которая существовала с 1960‑х годов, то ночные клубы ввели новую форму социализации, более анонимную и менее ориентированную на конкретные места в городе. В 1970‑е годы в Ленинграде шутили, что ближайший местный ночной клуб расположен в Хельсинки. В 1990‑х шутка утратила смысл. Появление техно также положило конец культу автора-исполнителя, который сохранялся в ленинградском роке, и вывело на передний край фигуру диджея, переработчика техно-мелодий. Техно-мода вышла непосредственно из Берлина с участием берлинских диджеев. В результате завершилась целая система эзотерической коммуникации, которая сохранилась из традиции подполья. Одна молодая женщина прокомментировала это, рокеры казались такими же старомодными, как юные пионеры. Неформальность, культ безделья и аполитичного отношения превратились из экзистенциальной формы бытия в модный жест. В журнале «Птюч»[403] был тщательно расписан беззаботный образ жизни рейверов; он превращался в кодекс поведения, такой же, как бывший советский кодекс молодых строителей коммунизма. Образцовый рейвер должен получать удовольствие любой ценой, никогда не говорить о политике и не зарабатывать на жизнь: оба вида деятельности считаются просто признаками дурного тона. Коммерциализированный и размытый эстетизм наконец институционализировался. Если в конце концов говорить о политике, то радикальные правые а-ля Лимонов или Летов считались весьма модными в конце 1990‑х годов, впрочем, эта тенденция сейчас совсем на исходе. Постепенно неформальная неофициальная молодежная культура поздней советской эпохи стала институционализированной субкультурой с гонорарами, службой безопасности, мафией, государством и рекламой[404]. И вот, пати рейверов заняли основные туристические объекты города, включая Дворцовую площадь и Петропавловскую крепость. Кто бы мог подумать, что спектакль революции, однажды разыгранной здесь в полноценно вагнеровском масштабе, в какой-то момент завершится рейв-вечеринкой?

В 1998 году петербургский карнавал не состоялся. Администрация Яковлева поздравила организаторов карнавала с большим успехом и выделила значительную сумму за организацию карнавала из городского бюджета. Только эти деньги, как часто бывает в России, каким-то образом растворились — и так и не дошли до организаторов карнавала. Подобный метод мягкого саботажа традиции Санкт-Петербурга вызвал скандал в прессе. Люди скучали по карнавалу; его отсутствие давало понять, что он уже стал состоявшейся традицией. Массовый рейв-парад также не состоялся. Городские власти постоянно терпели неудачу в попытках организовать что-либо, похожее на общегородской праздник. В конце концов в газетах появилась реклама Ночи развода мостов с музыкой, фейерверками и одновременным поднятием разводных пролетов всех мостов в полночь.

Вечер начался для нас за Михайловским дворцом, местом царского отцеубийства, где несколько джазовых групп бесплатно играли для оставшихся здесь представителей богемы, которые наслаждались поздним завтраком на траве. Предприимчивые бабушки радостно блуждали среди слегка опьяненной молодежи. Бабушки здесь были единственными, кто воспринял дух свободного рынка и нового предпринимательства. Они занимались бизнесом: вместо того чтобы наставлять молодежь, как в старые добрые времена, они радостно улыбались и собирали бутылки от вина и пива.

Люди лениво потянулись толпой из парка к набережной Невы, пересекая Дворцовую площадь, где то ли начиналась, то ли заканчивалась небольшая рейв-вечеринка — было не разобрать. Мы снова оказались в свободно плывущей толпе, ожидавшей полуночного зрелища. По мере приближения означенного часа поднимался лишь уровень волнения, но не мосты. Не свет фейерверков, а сияние Луны пробивалось сквозь облака. Прошло полчаса. Затем час. Люди весело ворчали, сверяли информацию. Каждый из них узнал о многообещающем ночном мероприятии из заслуживающих доверия средств массовой информации. Может быть, мосты потребовали ремонта? А фейерверк просто задержали из-за временных технических проблем? Кто-то оптимистично предположил, что не стоит терять надежду и что мосты вот-вот разведут. Мы просто должны были сконцентрироваться и ждать большого сюрприза. Так мы и поступили.

Еще полчаса прошло в атмосфере распространения слухов и перешептывания. Но единственным сюрпризом оказалось то, что никакого сюрприза не происходило. Люди в толпе с одухотворенным видом взирали на знакомые петербургские фасады, пылающие в запоздалых сумерках — в лучах заходящего солнца, — высматривая немного тревожные отражения в водах Невы. Все были невероятно дружелюбны, слегка опьянены этой ночью, оставшейся без приключений. Общее чувство юмора объединяло рейверов и не-рейверов. Тихий провал петербургских властей только подчеркнул неорганизованное зрелище — вид самой природы. И никакого стеба не требовалось для искупления вины. Мы пережили еще одно ироническое прозрение — в петербургском стиле. Не было никаких фейерверков, стояла самая обыкновенная белая ночь, и туман иллюзий витал над болотами.

Свободный остров Петербург

Если культура в Петербурге превратилась во вторую природу, сама природа оказалась основательно мифологизированной. Aurora borealis, или северное сияние, рассматривается как виновник двоемыслия и пристрастия петербуржцев к эзотерике. Невские наводнения создают постоянную напряженность и вызывают драматический конфликт между хаосом и космосом буквально каждый раз, как происходят. Любая попытка укротить природу становится поводом для мифотворчества. Так, к примеру, печально известное сооружение дамбы для предотвращения наводнений во времена Брежнева[405] рассматривалось как провал советской концепции победы над природой. В результате нарушения городского микроклимата петербуржцы, как говорят, переносят особые бактерии, которые передаются иностранцам и приезжим. Ленинградцы и петербуржцы и все те, кто осмеливается остаться в городе на какое-то время, развивают иммунитет. (Лично мой иммунитет пошатнулся, но все еще держится.) Новейшая легенда о петербургской природе, впрочем куда более перспективная и совершенно невероятная: под Александрийским столпом находится природное месторождение нефти. Как партизаны в годы войны, петербуржцы сохраняют свою тайну. Когда город станет независимым от Москвы, Александровская колонна может быть снята, и нефть поможет городу построить светлое будущее. Может быть, именно на это намекали участники карнавала, когда перевязывали Александровскую колонну воздушными шариками в форме колбасы?

Мечта о «свободном Петербурге» была в значительной степени реакцией на советскую историю города. В конце 1980‑х годов эта мечта была основана на альтернативной археологии Петербурга в Ленинграде и на менталитете системы неофициальной культуры, которая культивировала отчужденное существование, параллельное советской системе. В политическом плане идея «свободного Петербурга» восходит к экологическим и культурным демонстрациям периода раннего демократического движения 1980‑х годов. Вот несколько идеалистическое определение петербургской идентичности, данное одним из современных журналистов: «уважение к закону, терпимость к различным этническим и религиозным группам, нормальный европейский менталитет, характеризующийся умеренным, рациональным и цивилизованным поведением, а также чувством юмора». Как это ни парадоксально, новая идентичность бывшей столицы Российской империи представлена как осознанно антиимперская и антинационалистическая. Объяснение этого феномена кроется непосредственно в истории переименования Ленинграда в Санкт-Петербург.

Ленинград стал Санкт-Петербургом накануне августовского путча 1991 года и распада Советского Союза. В мае 1991 года жителям города предложили принять участие в референдуме и проголосовать одновременно за три имени: «Ельцин, Собчак, Петербург», таким образом, связав новое имя с демократической платформой[406]. В Петербурге «Демократический фронт» выиграл, набрав подавляющее большинство голосов, и город представил единый фронт против так называемого Государственного комитета по чрезвычайному положению — организаторов путча. Десять тысяч человек вышли на улицы. Таким образом, миф о новом Санкт-Петербурге связан не с монархическим возрождением, а с демократическим движением в России.

Мэр Собчак попытался получить статус зоны свободной торговли и зоны свободного предпринимательства для города. Цель, обозначенная новым мэром, была весьма впечатляющей: возобновить «ганзейский торговый путь» в XXI веке. Было принято решение о строительстве крупных автомагистралей, связывающих Петербург с Хельсинки и Москвой, чтобы начать маршрут не из варяг в греки, а «от варягов до японцев». Городские власти объявили, что Петербург больше не будет обычной частью военно-промышленного комплекса, как это было в советские времена. Инфраструктура города будет перестроена так, чтобы он стал одновременно культурным центром и центром банковского дела и индустрии информационных технологий[407]. Собчак попытался создать экономическую и политическую программу, основанную на заново придуманной петербургской идентичности, развитии контактов со странами Европы и Балтийского региона, включая Эстонию, Латвию и Литву, а не с Москвой. Новый Европейский университет в Санкт-Петербурге был организован в 1992 году[408]. Планы мэра по возрождению города варьировались от практичных до утопических. Чтобы сделать Санкт-Петербург частью центра Европы, Собчак мечтал завершить незавершенный проект Петра Великого по сооружению Новой Голландии и даже пригласил французских и голландских архитекторов и инвесторов для выполнения этой работы, которая, однако, была приостановлена парламентом (носящим старое советское имя Ленсовет) как «непатриотичная» и указывающая на чрезмерно интернациональную ориентацию администрации[409].

Первая чеченская война 1993 и 1994 годов дала петербургской интеллигенции новый импульс в их донкихотовской борьбе против московских силовиков: «В свете аморальной политики в Чечне и коррупции в центре городу будет намного лучше с Прибалтийскими республиками и Восточной Европой как частью "Общего европейского дома", чем с Евразийской империей и ее экспансионистскими претензиями»[410]. Автор поддерживает свои аргументы цифрами: Петербург отчислял в федеральную казну 45 процентов своего дохода, на которые государство «содержит целый рой приставших к бюджетным сосцам трутней-фаворитов, наконец, браво воюет с "меньшими братьями" <…> город отправит <…> Москве 6,5 триллиона рублей. Этих денег, как несложно подсчитать, с лихвой хватило бы <…> на ликвидацию дефицита нашего городского бюджета». Данила Ланин, основатель регионального общественного движения «Санкт-Петербург — Движение за автономию», утверждает, что движение было организовано в ответ на Чечню[411]. Город, по его мнению, представляет собой пример интернационализма, а не национального сепаратизма в контексте нового мирового регионализма. Петербургский регионализм основан на восстановлении особой местной истории, особенно советского периода, в том числе сталинских чисток, неоправданной длительной блокады Ленинграда, бюрократической коррупции и состояния тотальной нестабильности в городе. Те, кто мечтал о петербургской автономии, думают, что город мог бы стать витриной российской демократии. Что касается петербургских призраков, они будут частью городского фольклора, а не городской политики.

Эксцентричное видение городской демократии сохранялось лишь до начала 1990‑х годов. В 1996 году ситуация резко изменилась с приходом нового мэра Яковлева[412]. «Местная власть не так уж сильна, и зона свободной торговли не такая уж свободная», — комментирует петербургский журналист. К 1997 году независимость банковской системы была ликвидирована центральной властью. Даже деньги, которые федеральные власти обещали выделить на захоронение последнего русского царя, не поступили вовремя, а позолоченный барочный алтарь в Петропавловском соборе оставался на ремонте во время церемонии. Короче говоря, оказалось, что «ключи от "Питера" находятся в московском сейфе»[413].

Примерно в то же время легендарный памятник Петру Первому, Медный всадник, получил подтяжку лица. Голландцы и шведы внесли свой вклад в расчистку монумента. В результате с поверхности памятника были удалены медная патина, слои пыли и городского смога, аура взглядов отчаяния и мечтаний петербуржцев-петроградцев-ленинградцев. Статуя выглядит совершенно новой и нереальной, как если бы она была персонажем на карнавале. Патина былой ностальгии уступила место более радикальному переосмыслению традиции. В 1990‑е годы миф о Медном всаднике снова разыгрывается в разных обличьях; он — посланник, обращающийся к обновленной Европе и, реже — всадник апокалипсиса. Самый амбивалентный элемент статуи — змей под копытами коня Петра Великого — продолжает соблазнять петербургских мифотворцев; он должен символизировать побежденных врагов России, западников, и в то же время он конструктивно поддерживает статую царя-всадника, готового перепрыгнуть через бездну.

«Если Георгий Победоносец на гербе Москвы — Георгий, который убивает змея, петербургский герой — это Медный всадник, который не убивает дьявола, а, наоборот, находит в нем утешение и поддержку», — пишет Михаил Кураев в своем «Путешествии из Ленинграда в Санкт-Петербург» (1996)[414]. Петербург выступает как внутренний угнетатель России, который соблазнил ее многими западными штучками, от петровских реформ до «Тампакса». По его мнению, змей, поддерживающий копыта Медного всадника, стал демоническим покровителем города.

Подобные обреченные высказывания не слишком оригинальны; эти слова возвращают нас к последним годам дореволюционного Петербурга. Проклятие первой супруги Петра Великого было повторено многими писателями Серебряного века. В 1918 году Д. Аркин[415] опубликовал книгу «Град Обреченный», в которой провозглашается Петербург воплощением «Сатанинской России» в противовес «Святой Руси». С этой точки зрения каждый конный памятник Петербурга символизирует одного из всадников апокалипсиса. Точно так же один современный философ описывает Москву как «город-феникс», возрожденный из пепла, поистине русский город с родной душой и почвой. Петербург выступает как «вавилонская блудница», «носитель цивилизации — "энтропийный вампир культуры", или город-цивилизатор, ждущий Окончательного Приговора»[416]. Если петербургская традиция является сатанинской аберрацией русской культуры, то придется вычеркнуть из русского канона большинство произведений русской литературы — от Ломоносова, Державина, Пушкина и Гоголя до Ахматовой, Мандельштама, Бродского. «Вавилонская блудница» вскормила большую часть представителей светской культуры России.

Вместе с тем точку зрения Кураева нельзя просто отбросить как нечто эксцентричное. Кураев говорит, что он всегда считал себя ленинградцем и ни за что не пожелал бы родиться в другом городе. «Ленинград» для него не город Ленина, а город-герой, который пережил блокаду, поэтому быть ленинградцем для него большая честь; Кураев призывает к заботе о ленинградской интеллигенции и пенсионерах, пожилых женщинах, которых он встречает на улицах города, и критикует отсутствие социальных услуг и уважения к ветеранам. Предельная горечь и ярость превращают его социальную критику в апокалиптическое проклятие. Более того, русское апокалиптическое мышление часто идет рука об руку с ксенофобией. Не в местной политике и не в советском наследии горожане видят причину удручающего положения городских дел, а в некоем метафизическом противнике. И если духовность сопровождается эпитетом «русская», то зло должно быть чужеземным или, что еще хуже, — русским, маскирующимся под иностранное, или иностранным, маскирующимся под русское.

Посланец западного зла происходит из «ближнего зарубежья» и находит свое банальное, но ничуть не менее дьявольское, воплощение в группе эстонцев. Писатель ведет эстонских захватчиков, подобно русскому герою Ивану Сусанину, и оставляет врага на полпути, заявляя о своей самодовольности: «Это конец истории об "убогом чухонце", который возвращается на наши болота в плаще от Хьюго Босса».

Единственный свет в конце туннеля — в допетербургском прошлом России.

Писателю хотелось бы вернуться к типажу «тишайшего» царя Алексея Михайловича, каким его описывают недавние исторические исследования. Это будет своего рода возвратом будущего совершенного времени к plusquamperfectum[417].

При более внимательном рассмотрении автор обнаружил бы, что Алексей Михайлович был своего рода западником, хотя он был ближе к полякам-католикам и украинской культуре эпохи барокко, чем к северным протестантам.

Путешествие из Ленинграда в Петербург — это путешествие в пустоту и печаль. В конце концов, в этой беспощадной демагогии тонет важная составляющая социальной критики, которая представляет собой своеобразное сочетание русской философии и советской озлобленности. Как это ни парадоксально, за ностальгией по допетровской России стоит тоска автора по его собственному ленинградскому бытию. Это антипетербургское путешествие поучительно; это показывает, что оголтелый поиск петербургских корней может привести к искоренению города в целом — не в буквальном, а в «буквенном» смысле[418]. В петербургском мифе различия между природой и культурой, географией и историей неизбежно остаются размытыми.

Однако апокалиптический и озлобленный Кураев утилизирует ключевые черты петербургской идентичности: его пресловутую европейскость и этническую толерантность. Пока Кураев предлагает гипотетическую версию истории, в которой Алексей Михайлович, а не Петр, был бы великим царем, и поэтому Петербург никогда бы не был создан, группа новых петербургских археологов предложила другую виртуальную историю, которая доказывает неизбежность Петербурга и представляет собой самое фантастическое и убедительное оправдание потенциального будущего Петербурга как города-государства. И те и другие ностальгируют, но по-разному.

Археолог и историк Глеб Лебедев, один из идейных вдохновителей петербургского карнавала, разработал теорию петербургского топохрона — слово, обратное бахтинскому хронотопу[419]. Топохрон фокусируется не исключительно на реальной истории или существующих традициях, а скорее на множественных возможностях локуса. Таким образом, если бы Петербурга не существовало, его нужно было изобрести[420] — точнее, Петр не просто изобретал, но реализовывал потенциал многонационального балтийского региона. Петербург был основан на древнем пути из варяг в греки и реализовал исторический νόστος, или родину славяно-балтийского мира. Благодаря новым археологическим экспедициям удалось выявить большое количество следов мультикультурного сосуществования балтийских, славянских, финно-угорских, германских и иудейских народов, скрывавшихся цензурой в советское время, что позволило организовать ряд выставок в Этнографическом музее[421]. Сам пьедестал Медного всадника был знаменитым «гром-камнем» — магическим камнем местных финских и ижорских племен. В пушкинском «Медном всаднике» на Невских болотах есть только одинокая хижина, «приют убогого чухонца»; уроженцы невских окрестностей практически остаются фигурами умолчания в русской литературной традиции. В видении Лебедева сам Медный всадник появляется в новом обличье: не как русский имперский угнетатель или антихрист, а герой (богатырь) прибалтийского региона, который черпает свою силу в местной магии. Топохронная археология является поэтической и эзотерической. В этой ностальгии νόστος — это сам топохрон, потенциал места, genius loci, который не проявился в полной мере. Таким образом, они выдумывают потенциальное прошлое, чтобы найти потенциалы нового образа будущего.

Николай Беляк, директор Театра в архитектурных интерьерах и друг Глеба Лебедева, предложил новую версию диалога между горожанином и основателем города. В давние времена «маленький человек, сталкиваясь с бесчеловечным городом, говорит: «Я ничего не могу поделать с этим городом. Он слишком большой для меня». И город раздавил маленького человека, который мог открыть свое сердце лишь Достоевскому. Накануне третьего тысячелетия маленький человек говорит: «Я не могу спасти город. Это слишком тяжело для меня: "И город приходит, обрушиваясь, сокрушая маленького человека, у которого нет даже Достоевского, чтобы поговорить с ним"». Иными словами, город уже не победитель, а жертва. Город нуждается в своих горожанах и их независимом духе, а также — во вложениях в его будущее. Даже змей под копытами коня представляется союзником петербуржцев в противовес московскому покровителю святому Георгию и его побежденному дракону. В конце концов, всадник-сверхчеловек, стоящий на краю моря, на пороге Европы, на грани бездны, — преобразился: человеческое, слишком человеческое (отсылка к классическому нигилистическому философскому труду Фридриха Ницше «Menschliches, Allzumenschliches: Ein Buch fur freie Geister»[422]) возобладало в нем. Застывшая в скачке скульптура уже не кажется странной, а выглядит чем-то ностальгическим и хорошо знакомым. Антагонизм между Петром и вероломной змеей, а также всемогущим деспотом и «маленьким человеком», обычным горожанином, становится нерелевантным. Все они вместе повернулись спиной к Москве и объединили свои силы под туманным знаменем петербургского суверенитета, реющем на свежем балтийском ветру.

Искусство антимонументальной пропаганды

«Свободный Петербург» должен был стать подчеркнуто антимонументальным. Переименованный город теперь мог похвастаться рядом самых маленьких памятников в мире, увековечивающих образы обыкновенных петербургских антигероев. Среди миниатюрных памятников — скульптура бронзового чижика (в натуральную величину), «чижик-пыжик» (кличка неудачливого петербургского авантюриста) и мемориальная доска известному петербуржцу — носу, в память о рассказе Гоголя о государственном чиновнике, который однажды потерял нос в парикмахерской и обрел в его лице настырного двойника[423]. Даже новая статуя Петра Великого показывает царя без змеи, лошади и даже подобающего пьедестала. Новый памятник Петру I рядом с Петропавловским собором, который был открыт в 1991 году, во время переименования города, изображает Петра сидящим на скромном троне, будто в шезлонге в парке, легко доступным для голубей и детей. Сидящий Петр обитает в городе, как в собственном доме. Город стал его интерьером.

Статуя, помимо всего прочего, была подарком художника Михаила Шемякина городу. Художник задумал свою работу над памятником как трансисторическое сотрудничество со скульптором XVIII века Карло Бартоломео Растрелли, чья прижизненная маска царя была использована Шемякиным в качестве прототипа. Фактически скульптор — автор Медного всадника и его ученица Мари Колло[424] также исследовали прижизненную маску Петра, но в конце концов предпочли идеализированный аллегорический образ. Шемякин воссоздал голову Петра в соответствии с точными пропорциями его прижизненной маски, но в неочевидном исполнении. Голова царя кажется слишком маленькой по сравнению с его вытянутым телом. Петр, лишенный волос и усов, выглядит непривычно; он совсем не похож на свой монументальный образ.

Посещение нового Петра стало постсоветским городским ритуалом. В любое время дня дети и взрослые фотографируют друг друга в интимных объятиях с царем. Когда сидишь у него на коленях, так близко и интимно, он кажется папочкой, который позволяет детям играть со своими пальцами. Когда обходишь статую и смотришь на Петра со спины, он похож на обычного городского чиновника, председательствующего на совещании. Только когда оказываешься перед ним, он поражает обликом покойного деспота. Фактически образ сидящего царя восходит непосредственно к городским мистериям начала XVIII столетия[425]. Он является одновременно участником карнавала и зрителем; музейным смотрителем и ценнейшим экспонатом музея; реликвией XVIII века и современной маской. Петр превращает археологию в карнавал.

По поводу места расположения нового памятника Петру было много споров. Выбор места основания города — между гауптвахтой и усыпальницей[426] — поставил его в центр городской археологии и мифологии. Петр принимает участие в потустороннем разговоре и выступает посредником между мертвыми и живыми. Буффонадный хранитель городской памяти, Петр воплощает амбивалентность мифа об основании города. Несмотря на первоначальный шок, статуя была одомашнена городскими жителями. Гротескно длинные пальцы Петра были отполированы тысячами рук и уже приобрели характерный блеск времени. Согласно новому городскому фольклору, взявшись за указательный палец Петра, можно быстро разбогатеть. (Говорят, что русская девочка-подросток потерла палец Петра и через десять минут нашла кошелек с твердой валютой. Возможно, он был потерян каким-то излишне впечатлительным туристом с Запада, очарованным статуей и не отдающим отчета, что его финансовые потери непременно окажутся мифологизированными.) Но это еще не все. Взявшись за средний палец Петра, можно испытать в действии чудо повышения сексуальной потенции, напоминающее эффект виагры. И наконец, если вы обнаружите отсутствующую пуговицу на сюртуке Петра, вы всю жизнь будете счастливы. Таким образом, новый образ царя-плотника западника, появившийся в Санкт-Петербурге, — это образ Джекила и Хайда, пугающий и интимный одновременно.

Как ни удивительно, но перестройка сопровождалась сокращением числа героев — культурных ориентиров. Серия социологических исследований ролевых моделей подростков демонстрирует любопытное открытие. В середине 1980‑х годов Ленин еще оставался среди великих. В конце 1980‑х и начале 1990‑х годов он уже отставал от императора Александра Македонского и Арнольда Шварценеггера. Не так давно национальные герои: Петр Великий, Пушкин и Маршал Жуков — вернулись в пантеон славы тинейджеров. Петр Великий, похоже, выглядит наиболее фотогенично. Сигареты «Петр I» со слоганом «Петр I — всегда первый» завоевали огромный успех, с которым сравнится разве что популярность пива «Балтика». Теперь портрет царя, вестернизировавшего Россию в традициях русской автократии, украшает кабинет российского президента. Петр Великий, прославленный и проклятый многими поколениями царей и партийных лидеров, кажется универсальным героем, двигателем модернизации и антихристом, демократом и самодержцем.

Петербургский памятник Петру и его московский двойник разительно контрастируют друг с другом. Через пять лет после появления петербургского памятника Москва попыталась догнать и перегнать Петербург, построив свой собственный памятник спорному царю. Монумент был сделан неутомимым Зурабом Церетели и немедленно спровоцировал скандал. Петр Великий представлен в образе колоссального покорителя морей, правящего гигантской шхуной. Паруса и флаги победы, окружающие Петра, настолько обильны, что он кажется запутавшимся в них, как пленник в оковах своей собственной мощи. Ходили слухи, что скульптор использовал для этого монумента образец памятника Колумбу, который был отклонен Соединенными Штатами. Сравнение московского и петербургского Петров демонстрирует разительный контраст между двумя урбанистическими мифами и двумя типами ностальгии. Питерский Петр выполнен в человеческом масштабе, в то время как московский Петр — колосс[427]. Московский Петр — имперский правитель, а не амбивалентный карнавальный персонаж. Не случайно памятник был воздвигнут в честь годовщины Российского флота и отразил долгосрочные экспансивные планы мэра Лужкова по возвращению Крыма и Черного моря в состав России. Тогда московский Петр взял на себя императорский миф о Петербурге. Это произошло за счет одного иконографического абсурда. В своем памятнике Церетели помещает Петра на корабль, украшенный трофеями (трибуны, останки кораблей побежденного врага, заимствуя иконографию ростральных колонн на Стрелке Васильевского острова в Петербурге). Но флаг на корабле Петра и трофейные флаги врага идентичны — они являются все теми же русскими императорскими флагами. Это делает московского Петра одиноким нелюбимым героем с угрожающей бомбой, висящей над его головой, буквально обреченным на провал.

Если Петербург когда-нибудь станет городом-государством и ему потребуется государственный символ-птица, то я бы посоветовала выбирать из двух вариантов: жареная курица («цыпленок жареный») и нахохлившийся чиж («чижик-пыжик»). Обе птицы являются литературными персонажами, увековеченными в городском фольклоре[428]. Ни та ни другая не творят чудеса и не являются птицами высокого полета, что, пожалуй, и к лучшему, потому что чудеса порой заканчиваются трагически. Если для Москвы более предпочтительны фантастические жар-птицы и фениксы, то Петербург гораздо проще относится к своей местной фауне. Вот поэтому здесь нетрудно представить, что открытие скульптуры бронзового чижика, выполненного в натуральную величину, может стать поводом для возникновения веселого городского обычая.

Поэты и писатели, в том числе Белла Ахмадулина и Андрей Битов, написали юмористические посвящения Памятнику неизвестному чижику, что очень понравилось публике. Чиж был приветствован как посланник великой традиции Петербурга. Откуда он прилетел?

Существует старая петербургская песня неизвестного происхождения:

Чижик-пыжик, где ты был?

На Фонтанке водку пил.

Выпил рюмку, выпил две —

Закружилось в голове.

Никто не помнит, кто такой чижик-пыжик, но буквально каждый может понять состояние его души. Чижик олицетворяет дух горожанина, с его комическими притязаниями и мелкими прегрешениями. Скульптурное изображение птички было изготовлено художником — специалистом по марионеткам Резо Габриадзе. Установка бронзового чижика — антимонументальный акт; это напоминание о городских птицах, которые находят временный приют на голове какого-нибудь великого человека и улетают, когда появляются преданные посетители. Теперь эта преходящая птица заслужила собственный памятник. Новый фольклор, окружающий чижика, еще больше, чем статуя. Птицу похищали несколько раз. Ходят слухи, что, как и все великие герои, чижик имеет своих двойников. Предположительно, уже существует пять копий оригинального чижика, а неизвестные защитники нового городского наследия добросовестно сообщают каждый раз, когда птица «улетает» поздно ночью.

История замысла чижика также окутана тайной. Одна городская легенда гласит следующее. Однажды Резо Габриадзе осенило. «Как может быть так, что в Петербурге нет памятника чижику-пыжику?» — воскликнул он с изумлением[429]. Он быстро сделал модель любимой городской птички, положил ее в карман и направился прямо в кабинет главного архитектора города. После нескольких часов обсуждения архитектор был убежден, что Петербург не может выжить без чижика. На этом история не заканчивается; двойники чижика, судя по всему, множатся. Другой художник Теймураз Мурванидзе[430], бывший сценограф Кировского театра оперы и балета[431], который учился вместе с Михаилом Барышниковым, сделал свою собственную скульптуру, которая, как он утверждал, предшествовала изваянию Габриадзе. Мурванидзе поведал мне историю, рассказанную ему его петербургской бабушкой, о человеке с прозвищем «Чижик Пыжик», который жил недалеко от Фонтанки в Графском переулке[432]. Этот легендарный чижик с Графского переулка был талантливым неудачником, петербургским интеллектуалом, который написал множество фельетонов и имел большие притязания. Мурванидзе говорит, что его чижик не является конкурентом установленному памятнику. Каждый художник может сделать своего собственного бронзового чижика, птицу счастья для мечтателей-неудачников.

В отличие от Москвы и Берлина, урбанистические интервенции в Петербурге происходят в меньших масштабах, и они подчеркнуто антимонументальны, что делает Петербург ближе к городам Центральной Европы, таким как Прага и Любляна, где есть устойчивые предубеждения против монументальной грандиозности любого рода. Большинство петербургских мини-монументов, на самом деле, увековечивают вовсе не героев, царей или писателей, а по большей части обычных петербуржцев в фантастических карнавальных масках.

В 1996 и 1997 годах стало ясно, что с поражением мэра Собчака пришел конец времени, когда царил дух урбанистического карнавала. Памятники эпохи Яковлева задают иной тон. Действительно, некоторые изменения в символической географии города странным образом предвосхитили изменения в политическом ландшафте страны. В конце Малой Конюшенной улицы, образчика нового духа, установлен новый памятник: фигура петербургского городового[433], любезно предоставленная городским управлением Министерства внутренних дел (прославленное имя бывшего КГБ)[434], которое теперь принимает свое участие в переосмыслении традиции. В пояснительном тексте сказано, что это не просто отдельный памятник, а одна из нескольких скульптур из серии исторических петербургских типажей и что он посвящен 280-летию петербургской полиции, организованной в 1718 году. Спонсоры петербургской полицейской статуи провозглашают свою славную родословную со времен Петра Великого и с гордостью обещают, что 200 лучших полицейских постсоветского Петербурга будут носить историческую форму, которая была частью великой традиции с 1718 по 1918 год. «И вот, восемьдесят лет спустя, честь мундира петербургского полицейского восстановлена Министерством внутренних дел», — поясняет текст. Это также памятник избирательной памяти. Те самые восемьдесят лет, которые эти новые изобретатели традиции хотят перепрыгнуть, — это годы советского ЧК, МВД и КГБ, сталинских чисток, ликвидационных кампаний и репрессий и, наконец, ГУЛАГа. Действительно, мундиры чекиста и агента КГБ были другими на протяжении этих восьмидесяти лет; но лишь мундиры. Что касается личного состава и структуры «органов государственной безопасности», то тут есть много общего между советским и постсоветским периодами, и никто не предпринимает никаких попыток взглянуть новыми глазами на грязные делишки советского периода[435].

В конце 1990‑х годов Петербург нередко называли криминальной столицей, изобилующей бандитскими группировками мафиозного типа (которые теперь называют «незаконными предпринимателями») с петербургскими названиями, такими как «Северная Пальмира»[436]. Добрый старый Питер и мифический свободный Петербург теперь покрыты толстым слоем пыли. В Эрмитаже недавно была организована выставка с говорящим названием «Петербургская Троя», которая повествует о странной связи двух мифических городов, в которых сон, фантастика и история были тесно взаимосвязаны. Именно в Петербурге во время чтения «Илиады» на русском языке у Шлимана впервые зародилась мечта о раскопках Трои. В Петербурге, в современном сне наяву, существование Трои, известное исключительно по древней литературе, должно выглядеть куда более реалистичным. Теперь сам Петербург нуждается в капитальном ремонте и дальнейших раскопках этого ископаемого города культуры, поверженного, но все еще не покоренного[437].

«Культурная столица» остается в опасном положении между экономическим давлением и метафизическими соблазнами. С одной стороны, можно утверждать, что Петербург не нуждается в более символической политике — ему нужна починка, массовый евроремонт. (Принц Чарльз пообещал спонсировать установку санузла в европейском стиле в Исследовательском институте Пушкинского Дома. Подарок был принят неохотно.) С другой стороны, не хотелось бы представлять себе город в образе новообращенных европейских городов, таким, какой воплощен в недавно отреставрированном Гранд-отеле «Европа», который может похвастаться заново сделанным петербургским фасадом и безликим интернациональным отелем внутри, являющимся частью глобальной сети. Петербургская и ленинградская традиции определяются ménage à trois[438] с участием культуры, политики и экономики, и эти неудобные отношения останутся здесь навеки. То пространство, которое Герцен назвал городом без памяти, напоминающим все прочие города, стало местом культурной памяти par excellence. Воспринимавшийся в определенный период как город бесчеловечного модернизма и промышленного прогресса, Петербург в XX веке стал гуманным напоминанием о старомодном городском космосе, что позволяет расширить постсоветский горизонт ожиданий. Будущее может показаться не слишком ярким, но люди здесь настороженно относятся к апокалиптическим неурядицам. Петербургская ностальгия является неотъемлемой частью настоящего и будущего города. Являясь ироничным и рефлексирующим, он имеет тенденцию быть скорее перспективным, чем ретроспективным, своеобразным «будущим совершенным временем» с некоторыми завихрениями. Это ностальгия не по идеальному прошлому, а лишь по массе былых возможностей, которые так и не были реализованы. Одна из них — запоздалая мечта о включении города в глобальный урбанистический контекст и о создании единой городской культуры, которая ставит под сомнение разграничения между возвышенным и низменным, художественным и коммерческим.

Второй петербургский карнавал так и не состоялся. В день намеченного праздника театр вернулся в свои интерьеры. Ожившие персонажи, такие как Безумная Екатерина, Танцующая Кунсткамера и гротескный Петр, застыли в меланхоличной немой картине, будучи изгнанными с улиц в пространство музея. Екатерина казалась Спящей красавицей в своей ночной рубашке, поддерживаемой пожилыми любовниками. Весь город Петербург порой кажется именно таким: спящая красавица, остро нуждающаяся в одном большом дорогостоящем поцелуе. Постановка урбанистической мистерии была прервана на длительный антракт; но директор заверил меня, что шоу продолжится. Окно театра, выходящее на Невский проспект, откуда Петр Великий совершил свой героический полет, оставалось открытым. Это было своего рода окно-зеркало, в котором преломлялось движение Невского проспекта, городские памятники скрывались внутри, а я, театральный зритель, — вдыхала привычный дым артистической тусовки и хорошо знакомый смог переименованного города.

Последний трамвай: ностальгия по общественному транспорту

Без названия. Фотография: Владимир Паперный

Летом 1997 года я вернулась в Петербург в прохладный, почти солнечный день, который стал двадцать пятой годовщиной знаменитой ленинградской рок-группы 1970‑х годов «Аквариум». Исключительно по этому поводу группа воссоединилась и планировала памятный концерт во Дворце спорта «Юбилейный». «Ну, что нового?» — спросила я у соседа в самолете, который оказался местным.

«Ничего особенного, — сказал он, ухмыляясь. — Пенсии не платят, уничтожают трамвайные рельсы. Разве вы не слышали? Мы собираемся прощаться с последним Ленинградским трамваем».

Я неожиданно для себя обнаружила, что являюсь поклонником ленинградского общественного транспорта. В 1970‑е годы такси казались чрезмерно дорогими и существовали в основном для медицинских чрезвычайных ситуаций; частные автомобили были роскошью. Маршруты общественного транспорта отражают мир моего детства и юности. В промежутки между официальными экскурсиями по истории Ленинграда на венгерском автобусе «Икарус» и пешеходными вылазками в секретные пространства Питера меня всегда выручали надежные (а иногда и предсказуемо ненадежные) трамваи, автобусы или троллейбусы, в которых ленинградцы прижимались друг к другу, пожалуй, чуть ближе, чем следовало. Был и самый спокойный трамвай № 6, которому я посвятила свое первое стихотворение в детском саду. Он медленно полз по недрам Ленинграда и часто оказывался пустым, так, будто бы не был никому особенно нужен. Был еще набитый автобус № 49, который вез меня в среднюю школу на Пионерской улице[439] и далее шел к месту работы моей матери — на Исаакиевскую площадь; и троллейбус № 1, который связывал наш «декадентский» эклектичный район великолепных фасадов и разрушающихся коммунальных квартир с Дворцовой площадью. Без схемы общественного транспорта я просто не смогла бы подобрать пароль к своему прошлому.

«Это не так уж плохо, — продолжал мой сосед. — Это хорошо для автомобилей».

Оставив свой багаж у случайных знакомых, я бросилась на встречу со своими друзьями на двадцать пятый юбилейный концерт группы «Аквариум». Невский, казалось, был в тисках спонтанной революции. Троллейбусные и автобусные остановки были переполнены. Люди свисали с задних подножек троллейбусов, протискиваясь, чтобы войти. Другие — сетовали на несовершенство общественного транспорта и жизни в целом. Мне повезло поймать частника, представителя традиционной ветви местной теневой экономики, — я, должно быть, все еще сохраняла этот растерянный вид иностранца, которому по карману такая поездка. Пока я забиралась в автомобиль, стареющий хиппи, бывший сайгоновец с седыми волосами и румяной дочерью-подростком, подкрался к машине сзади.

«Вы на концерт? Не могли бы помочь и нам пройти? Я пообещал своей дочке…»

«Конечно!» — сказала я, наблюдая заметное недовольство водителя. Сайгоновец в его глазах явно не выглядел платежеспособным клиентом. Водитель такси был крепким тихоней: он не задавал лишних вопросов и ничего не комментировал. Это был новый урбанистический стиль поведения: предупредительная защита личного пространства и вызывающее невмешательство. Мой собеседник был, напротив, чрезвычайно разговорчив. Когда мы проезжали мимо Дворцовой площади в направлении моста, где уже начались работы по демонтажу рельсов, он просто не смог сдержаться. Он возмущался положением общественного транспорта: «Эти сотни, тысячи маленьких машин мчатся во все стороны. Как пчелы. Зачем нам нужны тысячи маленьких автомобилей? Они сводят нас с ума и разлучают».

Водитель был явно задет, но холодно стерпел упрек. Стареющий сайгоновец становился все более и более возбужденным, несмотря на наше уклончивое безразличие. «Мы любили эти трамваи и троллейбусы, не так ли? Мы любили их, не зная об этом, несмотря ни на что, несмотря на себя. Вспомните "Последний троллейбус"». Он начал напевать знакомую мелодию барда Булата Окуджавы: «…я в синий троллейбус сажусь на ходу, в последний, в случайный. Последний троллейбус, по улице мчи».

Дочь мужчины казалась смущенной. Водитель даже не соизволил взглянуть на него. «Нам нужны нормальные дороги. Автомобили просто не могут проехать посреди этих горбов и выбоин», — сказал водитель, кивая в мою сторону. Я подтвердила эту мысль. Я начала беспокоиться, что застревая в этой пробке воспоминаний, мы так и не доберемся до концерта.

«Мы с вами раньше не встречались? — спросил сайгоновец. — Когда-то давно?»

«Нет, не думаю», — сказала я.

Он замолчал до следующей пробки. Побитая черная «Волга» подрезала нас, и мы на некоторое время застряли на мосту.

«У меня есть идея, — сказал сайгоновец. — Нам нужна одна узкая пара рельсов, идущая посреди Невского проспекта и через мосты, объединяющая город. Полоса будет узкой и чистой, сверкающей на солнце. И тогда мы спроектируем очень тонкий трамвай. Совершенно бесшумный. Он будет работать двадцать четыре часа в сутки. В трамвае найдется место для всех нас, мы будем ездить по городу вместе, прислонившись друг к другу — очень аккуратно. Только если вы захотите, конечно, — он наклонился к водителю. — Мы при этом можем ремонтировать дороги и иметь автомобили всех видов: большие и маленькие. Понимаете, трамвай не займет много места. Это будет очень тонкий трамвай».

Поток транспорта снова пришел в движение, и какое-то время мы ехали молча. Я представляла себе очень тонкий трамвай: нечто среднее между новой моделью TGV[440] и конструктивистскими агитпоездами[441]. Он представлялся очень красивым, с тонированными окнами, отражающими петербургские облака. И фасады, конечно же, а также — несколько чижиков, то тут, то там[442].

«Посмотри на облака, — сказал мой спутник. — Разве они не прекрасны?»

«Мы живем в самом красивом городе в мире, — сказал водитель авторитетно. — Самый красивый город в мире, что бы там ни говорили в Москве».

«Конечно», — улыбнулся сайгоновец. Тут мы все вместе заговорили в счастливом ощущении петербургского братства. Мы благополучно добрались. Водитель пожелал нам всем удачи. Я оказалась на юбилейном концерте, где стареющий Борис Гребенщиков пел, что рок мертв, но он сам еще не умер[443]. Я ощущала себя незваным гостем, который вторгся на вечеринку. Ночью мне снился последний трамвай, плывущий над разобранными рельсами.

Глава 10

Берлин, виртуальная столица

Руины Храма Памяти, Берлин, 1999. Фотография: Юрий Гольдберг

В день Парада любви в 1998 году я посетила сувенирный магазин в Берлине, рядом с бывшей границей между Востоком и Западом. В магазине оказалась копия воссозданного исторического центра довоенной столицы в масштабе кукольного домика. Сейчас центр Берлина, в прошлом — города, обнесенного стеной, — усыпанного развалинами, пустыми пространствами, спорными участками и необитаемыми территориями, стал местом проведения крупнейшего молодежного фестиваля в Европе. Кайфующие подростки с сердечками и ромашками, нарисованными на щеках, празднуют единение — простой факт, что они вместе, здесь и сейчас. Надписи на их майках призывают нас жить сегодняшним днем: «Вечеринка прямо сейчас», «Отрывайся сейчас», «Я возбужден, а ты?» В лозунгах парада — ни единого следа политического раскола между радикальными молодежными движениями прошлого: «Мир, радость, яичный пирог»[444] и «Единый мир, единое будущее». Участники парада с радостным равнодушием пересекали бывшую территорию стены, словно совершали прогулку в условиях невесомости космической зоны, пританцовывая под басовый техно-бит. Пара молодых людей с подстриженными зелеными волосами заскочили в Музей истории Берлина за бесплатной чашечкой кофе. По пути они смотрели с веселым безразличием на цветные панорамы старого Берлина.

Это был не просто сувенирный магазин, подобно другим торгующий туристическими безделушками, а основной опорный пункт сторонников воссоздания уничтоженного Берлинского Городского дворца (Schloss), который, по их мнению являлся душой и духом Берлина. Магазин был наполнен макетами идеального города, интерьерами разрушенных церквей с древними органами и филигранной резьбой по дереву, движущейся диорамой комнат Дворца и другими утопическими образами минувшей красоты.

Я заговорила с человеком, который смахивал пылинки с миниатюрного органа на одной из моделей, который оказался мастером-постановщиком выставки. Он выглядел добродушным и непритязательным, был рад поговорить со мной, несмотря на техно-бит, доносящийся с улицы. Господин Хорст Дюринг («как вы, наверняка, помните, это очень распространенное немецкое имя») сказал мне, что он воссоздал модели разрушенных зданий по фотографиям и описаниям XIX столетия. Во многих случаях здания были разрушены до основания и каких-либо материальных следов от них попросту не осталось.

Я спросила, связан ли он с этими постройками лично. Не напрямую; но, возможно, да. Господин Дюринг родился в Кёнигсберге накануне Второй мировой войны. После взятия города Красной армией он был взят в плен и провел несколько лет в советском трудовом лагере. Он потерял родителей. Его родной Кёнигсберг, переименованный в Калининград, был полностью разрушен. После лагеря он был переселен в Айзенах[445] в Восточной Германии.

«В 1957 году я собрал чемодан и отправился в западный сектор, — сказал он с гордостью. — В тот день русские отправили Спутник в космос. Об этом сообщали все газеты. А на меня никто не обратил внимания».

«Вы когда-нибудь возвращались в Калининград?» — спросила я.

«Нет, там ничего нет».

Мы обменялись историями. Я вспомнила, что двоюродный брат моей матери жил в Калининграде. Он тоже потерял семью во время войны; вся его семья была расстреляна нацистами недалеко от Бабьего Яра. Он сбежал чудесным образом, ползая среди трупов и прячась в лесу. После войны он стал военно-морским инженером и был переселен в Калининград. Моя мать посетила Калининград, который напоминал любой анонимный советский город со стандартными кварталами типовой застройки и плохой кухней. («Они ели рыбу с ножом», — сказала моя мать, делая заключение о неважном воспитании и полной утрате традиций.) Однажды моя мать бродила по городу и обнаружила руины старой церкви; здесь дождик накрапывал прямо на каменный пол, покрытый разросшимися сорняками и мхом. Там была одна могила — надгробие Иммануила Канта; моя мать трепетно застыла на несколько минут, отдавая дань «великому немецкому философу».

«Нет, — сказал мастер. — Я слышал, что Советы вскрыли могилу и выбросили кости, чтобы в земле Кёнигсберга ничего не осталось».

Было ясно, что для него пути назад в родной город нет. Теперь он был настоящим берлинцем, человеком, который жил в обеих Германиях, хотевших преодолеть разрыв. Реконструкция разрушенных интерьеров, изготовление каждой детали своими руками — это его скорбный труд, ручной труд памяти. Неважно, что это были вовсе не интерьеры его родного города, не те интерьеры, которые он сам помнил. Для него существовала интегральная связь между психическим и урбанистическим интерьерами. Он не строил ни мегаломанские монументы, ни символы политических битв, проигранных или выигранных. Он тщательно воссоздавал миниатюрные органы, криволинейные капители, дотошно и воодушевленно побеждал разрушение в своем выставленном на всеобщее обозрение кукольном домике памяти. Для него здания стали антропоморфными, невинными жертвами идеологических сражений. Единственный способ, позволявший ему «совладать с прошлым», — это его собственный ручной труд.

В тот момент, когда я как участник Парада любви заскочила сюда, чтобы приобрести открытку для отправки своим друзьям — с простым посланием, что я была здесь и что вечеринка продолжается, я внезапно ощутила ностальгию по сегодняшнему дню. Я подумала, что однажды Дворец может быть воссоздан, а молодые люди с ромашками на щеках и зелеными волосами станут офисными работниками в каком-нибудь стеклянном здании на Потсдамской площади, в то время как Музей истории Берлина лишится возможности оплачивать аренду помещений, и кукольные домики ручной работы, символизирующие общее урбанистическое прошлое, канут в лету на частных чердаках.

Воспоминания, конечно, являются предметом споров. Опасно сентиментализировать разрушения или преодолевать политическое зло с помощью эмоциональных привязанностей. Лучше всего это понимаешь именно в центре Берлина, где каждый участок является полем сражения между ностальгией и устремлениями в будущее. В период между 1989 и 1999 годами Берлин был образцовым «пористым городом», который олицетворял эйфорию и волнение, связанные с переходным периодом. В 1910 году Карл Шеффлер[446] писал, что «Берлин — это город, которому суждено вечно становиться и никогда не быть» и поэтому берлинцам было предначертано быть модернистскими кочевниками, не имеющими культурных корней. В период с 1989 по 1999 год лозунг «Берлин становится» был принят на вооружение только что объединенным городом. В данном случае не имелось в виду типично модернистское забвение, а скорее — отсылка к модернизму начала XX века — как к одному из незабываемых моментов в истории города. Лозунг призывал наметить новые дорожные карты на фоне развалин и строительных площадок — на стыке между ностальгией и историей. В 1999 году бренд «Берлин становится» сменили на «Новый Берлин», к которому прилагался логотип: красно-синяя геометрическая абстракция, символизирующая раскрытые Бранденбургские ворота. Новый Берлин — это антиностальгический город, который гордо демонстрирует себя через панорамные виды из стеклянного купола отремонтированного Рейхстага. Ключевым словом нового Берлина является нормализация, а вовсе не мемориализация. Новый Берлин, впрочем, не является предметом моего исследования; меня интересует, скорее, именно Берлин-в-переходном-состоянии, пористый город, где «всегда есть новые трещины в асфальте, из которых пышно прорастает прошлое»[447]. Именно такой Берлин воплощал будущее ностальгии с ее многочисленными потенциальными версиями прошлого и гипотетическими историями.

В 1925 году молодой, а соответственно, почти неизвестный писатель-эмигрант Владимир Набоков в своем коротком рассказе «Путеводитель по Берлину» писал про выставленные напоказ «железные кишки» Берлина, о трубах, которые появились над землей, выставляя напоказ город «на ремонте», город, который еще не скрыл свои жизненно важные механизмы и инфраструктуру. Набоков читал граффити на берлинских трубах словно эстетический манифест[448]. Семьдесят лет спустя Берлин остается городом, выставляющим напоказ «железные кишки». Трубы виднеются повсюду, но теперь они окрашены в веселые пастельные тона: синий и розовый: цвета Парада любви. Трубы, фрагменты старой инфраструктуры и каркасы будущего города представляют собой все множество перспектив современного Берлина, превращая город в музей концептуального искусства. Действительно, крупные строительные площадки стали местами для временных городских фестивалей. Режиссер Даниэль Баренбойм[449] поставил на Потсдамской площади «Балет кранов» на музыку Бетховена. Руины Тахелеса, которые находятся под постоянной угрозой сноса, стали сценическими декорациями для альтернативной постановки «Волшебной флейты» Моцарта. Фундаменты разрушенного Городского дворца приютили картонную пирамиду с самой большой гостевой книгой в мире, которую сделали доступной абсолютно всем через интернет. Берлин, бывший город, окруженный стенами, и будущая столица объединенной Германии, был на протяжении почти десяти лет самым виртуальным городом в мире.

Подобно Петербургу, Берлин олицетворяет географический и национальный парадокс; он был построен на непригодной почве, на территории, принадлежавшей славянам-язычникам, и никогда не был частью Священной Римской империи. Даже этимология имени «Берлин» является предметом споров: от германского «bear» или от славянского корня «brl» — от слова «болото»?[450] Для некоторых граница между Европой и Азией проходит не через Россию, а по реке Эльбе. Послевоенный канцлер Конрад Аденауэр[451] не любил Берлин и относился к нему как к «Азии». Берлин был и исторической столицей объединенной Германии (до конца Второй мировой войны), и городом, который часто назывался негерманским, космополитическим, лишенным корней. Берлин в XX веке был городом противоречивых образов: космополитическим Weltstadt-ом[452] и столицей Германии во времена нацистского режима. Подобно Санкт-Петербургу, Берлин был относительно многоконфессиональным и многонациональным и, по крайней мере в некоторые периоды своей неспокойной истории, приветствовал иностранцев, еретиков, эмигрантов и даже евреев. Если петербуржцы-ленинградцы преуспели в истинно нарциссическом вкладе в образ меланхолической красоты своего города, то берлинский шик — это возвеличивание урбанистического модернистского уродства. Две вещи, которые берлинцы любят в себе, — это «Schnauze», означающие «рыло» или «губы» (непочтительное, антиавторитарное, непротиворечивое отношение) и «Unwille» — нежелание подчиняться приказам — довольно нехарактерная для немцев черта[453]. Теперь страстные споры вокруг городских объектов и памятников проходят параллельно с дискуссиями о германской государственности, европейской идентичности и постнационализме. Лозунг «Берлин становится» был связан с возрастающим количеством контактов между Востоком и Западом, преодолением, а точнее — сносом стены.

В 1946 году философ Карл Яспер[454] предположил, что разделение Германии было своего рода наказанием за преступления фашизма, совершенные немецким народом, и что объединение было равносильно забвению нацистского прошлого. Несмотря на то что книга Ясперса была в значительной степени проигнорирована, эта критика консервативной концепции органического единства Германии и более позднего образа Западной Германии как подчеркнуто «нелюбимой страны» сыграла очень важную роль в успешной интеграции Западной Германии в Европейский союз и в возникновении в стране экономического бума. Это показное недоброжелательное отношение к стране (которое, возможно, является здоровым этапом развития любой нации) определило не только политику, но и эстетические или, скорее, антиэстетические вкусы леваков, отдающих явное предпочтение интернациональному стилю в искусстве и архитектуре (следовательно, в эпоху модернизма художественный музей превратился в нечто вроде западногерманского национального института). У немцев это привело к тому, что в глазах многих иностранцев выглядело как почти религиозное отвращение к любому позитивному исследованию исторических и эстетических форм прошлого — вплоть до полной потери чувства юмора.

Берлинцы не до конца уверены в том, как именно стоит говорить о немецком «единстве». Слово «объединение» тронуло многих людей как ностальгическое в своей основе, оно выражает стремление к некоему Heimat[455], к чему-то такому, что поможет выстроить связь между прошлым и будущим. Ностальгия здесь предельно обостряется, так как направленный вспять вектор прошлого вклинивается в будущее. В этой смычке будущего и прошлого настоящее странным образом отсутствует. Слово «объединение» подразумевает новый процесс, который тем не менее вызывает множество проблем. До 1989 года существовало две Германии — Германская Демократическая Республика (ГДР) и Федеративная Республика Германия (ФРГ) — но, очевидно, существовала лишь одна культурная традиция и одна нация. Теперь выясняется, что существует одно государство с двумя разными народами: «Ossi» и «Wessi»[456], — с их собственными культурными традициями и стереотипами, определяющими принципы работы коллективной памяти, не говоря уже о приезжих, беженцах и рабочих, которые жили в Германии, но не имели немецкого гражданства. День объединения Германии отмечался без лишнего пафоса и без демонстрации выдуманных традиций. По словам Андреаса Хюйссена[457], это ознаменовало вовсе не счастливое окончание трагического разделения нации, а скорее «обострение национального вопроса, раскрытие новых трещин и разломов в проблематике нации»[458]. Алейда Ассманн[459] предложила термин «сближение» (juxtaposition) — скорее сосуществование, а не слияние, «нормальный» компромисс в условиях нормального состояния. Эта нормализация является объектом ностальгии нового Берлина — столицы второго тысячелетия; это тяга к нормальной исторической судьбе.

«Стену в Западном Берлине сложно найти на карте города. Только пунктирная полоса бледно-розовой окраски разделяет город. На карте города в Восточном Берлине на стене заканчивается мир. За черной разделительной линией в палец толщиной, обозначенной в экспликации как государственная граница, начинается география необжитой земли. Именно так Бранденбургская низменность, должно быть, выглядела в период нашествия варваров. Единственное упоминание о существовании какой-либо стены относится к рубрике «Достопримечательности»: внимание туристов обращено на остатки исторической городской стены Берлина, недалеко от старой Клостеркирхе[460] — так это видится дилетанту — «прыгуну через Берлинскую стену»[461] из романа Питера Шнейдера[462] 1983 года.

В Берлине было больше одной стены, и даже печально известная стена, разделявшая город в конце XX века, имела две стороны: ярко раскрашенную на Западе — экран для интернационального искусства граффити и голую на Востоке, представляющую меньшую художественную ценность для будущих коллекционеров объединенной Германии. На Востоке стена не имела названия, о ней приходилось говорить с помощью набора эвфемизмов, тогда как на Западе она была самоочевидной, но обживалась и воспринималась как нечто само собой разумеющееся. После того как стена была разрушена, бывшая пограничная зона между Востоком и Западом стала центром города[463]. В большинстве мест практически нет никаких опознавательных знаков, указывающих на то, где располагалась стена, есть только красная метка на асфальте, которая проходит через Бранденбургские ворота. Если вы не знаете, что это такое, то можете легко спутать ее с велосипедной дорожкой или каким-то иным элементом уличной разметки.

Пока стена существовала, о ней мало говорили; теперь, когда она практически полностью исчезла, она стала намного более заметной. В этом стереотипном противостоянии Востока и Запада каждая из сторон обвиняла другую в ностальгии по стене, которая навсегда оставила шрам в душе города; ее слишком поспешное исчезновение из городского пейзажа породило в сознании людей грандиозный фантом. Стена, как оказалось, разделяла два города Берлина и определила их взаимозависимость, духовный вклад каждой из сторон в другую, который либо выражался через зло, либо являлся собственным гипотетическим утопическим зеркальным отражением. Разбить это невидимое зеркало или отправиться в Зазеркалье, чтобы столкнуться с культурными и экономическими различиями, оказалось не так уж просто.

С разрушением стены город превратился в «самую большую строительную площадку в Европе», сопоставимую разве что с Москвой. В Берлине сосуществуют развалины и строительные площадки, а археологические раскопки конкурируют с виртуальными реконструкциями будущего. Нынешний официальный путеводитель по городу, одобренный мэром Эберхардом Дипгеном, делится на две части: «Прошлое и будущее». Настоящее явно опущено. Как будто единственное разрешенное торжество настоящего — это Парад любви, участники которого отвлекают внимание от изнурительных дискуссий о прошлом и будущем и просто ошиваются на спорных участках от Бранденбургских ворот до колонны Победы; их берлинцы воспринимают как добрых пришельцев из космоса. Мэр города описывает Берлин как «город с переходной экономикой», «мастерскую немецкого единства», «микромир объединения Германии», где проблемы и возможности концентрируются «будто под зажигательным стеклом, для постановки опыта и формовки». Это примерно так, как если бы Берлин был выставлен всему миру на обозрение в витрине, но это была бы витрина, сделанная из линзы зажигательного стекла. Это может быть настолько же опасно, насколько волнующе. Настоящее полно «неудобств», связанных, например, с «кранами, качающимися над разрытыми котлованами»[464].

В отличие от Москвы, где строительные площадки содержатся за заборами как объекты гостайны, здесь можно свободно разгуливать в лесу из подъемных кранов и информационных щитов. Каждый участок раскопок тщательно документирован, словно часть гигантской выставки. Город показывает свою реконструкцию с педантичной дидактикой. Повсюду можно видеть макеты и изображения будущего и прошлого города, от киберсимуляций в Инфобоксе (временное сооружение, спонсируемое корпорацией Sony на Потсдамской площади) до созданных с помощью ручного труда кукольных домиков в сувенирном магазине и авангардных фотоколлажей ручной работы из черно-белых фотоснимков, показывающих исчезающие кварталы Восточного Берлина (продающихся в Тахелесе, альтернативном центре искусств, который сам находится на грани исчезновения). Поскольку стена была разрушена и ее метафорический эквивалент, железный занавес, был как будто поднят, Берлин стал сценой с множеством других временных занавесов — обертыванием Рейхстага, занавесом на Дворцовой площади, представляющим собой фасад разрушенного здания, и порталом-занавесом другого разрушенного шедевра основателя Академии архитектуры Шинкеля, который встроен в здание бывшего Госсовета ГДР.

Возможно, причина, по которой настоящее так стремятся убрать из всех официальных презентаций города, заключается в том, что настоящее связано с неудобной напряженностью между Востоком и Западом, между различными, еще не объединенными вариантами понимания государственной и урбанистической идентичности. В 1990‑х годах Берлин был не просто новым немецким экспериментом, но лабораторией множества концепций модернизации и истории, государственной и урбанистической идентичности, находящихся в процессе пересмотра. Здесь можно получить физическое ощущение ходьбы по горячему асфальту, оставить следы и прочесть чужие следы, еще не застывшие в городских знаках и символах. Здесь слышен ритм разных эпох; но это не техно, а скорее менее гомогенный, более какофонический ритм, состоящий из множества старомодных и футуристических мелодий.

Берлин — город монументов и стихийной монументализации. В отличие от крупных монументальных памятников, связанных с историей Германии, стихийные монументы — живые материальные воплощения переходного периода, происходящего в настоящем времени, и они сами являются переходными объектами. Со временем они останутся только в рассказах и сувенирных фотографиях. Горячие споры вокруг городских достопримечательностей обнажают множество жизненно важных проблем и позволяют говорить о невысказанном. Они также являются симптомами более широких культурных мечтаний, разделяющих структур памяти, фантазий прошлого и будущего, которые еще не проработаны. Новые дискуссии о модернизации и о памяти в Берлине происходят в кибервеке, который предлагает альтернативные соблазны интерактивного забвения и любопытные примеры двойного кодирования — на стыке корпоративного истеблишмента и молодежной культуры. Таким образом, в Берлине нужно исследовать своеобразную «киберархеологию», которая вторгается в физический город. Моя экскурсия по Берлину включает посещение нескольких мест и затрагивает несколько дискуссий, которые показывают ряд исторических слоев: от Второй мировой войны до тем, связанных с отношениями между двумя Германиями. Каждый из этих сюжетов подразумевает пересечение границы между Востоком и Западом, археологию пустых пространств и территорий ностальгических споров. Два объекта предполагают реконструкцию прошлого: Дворцовая площадь (Маркс-Энгельс-Плац) с Дворцом Республики (ГДР) и разрушенным Берлинским городским дворцом; Еврейское кладбище и новая синагога с тремя противоречивыми мемориальными досками. Два других воплощают кратковременность настоящего и исследуют богемную контркультуру и молодежную культуру: Тахелес — альтернативный арт-центр, существующий с 1990 года, и Инфобокс — витрина корпоративного будущего и одна из площадок Парада любви.

Разрушенный Городской дворец

В центре Берлина находится опустошенное пространство: археологические раскопки и бывшая автопарковка. Главным зданием на площади является Дворец Республики (Palast der Republik), построенный в 1976 году на месте 250-летнего Берлинского городского дворца (Schloss). Сегодня площадь представляет собой призрачный театр, где заброшенный Дворец Республики стоит перед открытыми археологическими раскопками разрушенного Городского дворца. Нет особых причин приезжать сюда; здесь нет кафе, нет магазинов и нет демонстраций, только редкие энтузиасты, ведущие дворцовые экскурсионные прогулки по несуществующим барочным развалинам, и отдельные протестующие, появляющиеся с различными лозунгами, связанными с защитой существующей руины модернизма.

«Дело не в том, что Дворец находился в Берлине, а в том, что Берлин находится во Дворце». Так звучал девиз сторонников воссоздания постройки. Разрушенный Дворец рассматривается не просто как одно из важнейших зданий Берлина, а как микромир идеального объединенного города. В настоящее время фрагменты разрушенного здания разбросаны по всему Берлину; от Кройцберга до Пренцлауэр-Берга[465] обнаруживаются его анонимные руины и мелкие каменные осколки памяти. Строительство Дворца началось в 1695 году. Изначально, как следует из названия, это был средневековый замок, который в конечном итоге превратился во Дворец в стиле барокко; по мнению его современных поклонников, Городской дворец создавал образ прекрасного европейского города, а не «уродливого» прусского Берлина. Для многих сторонников воссоздания послевоенные развалины Дворца курфюрстов — это последнее напоминание о Берлине до окончательного разделения Германии на Восток и Запад. Здесь они играли в детстве, надеясь на прекрасное будущее. Уничтожение разрушенного Городского дворца предшествовало закрытию страны и строительству стены. Таким образом, Дворец в едином теле города превратился в потерянную конечность или даже в вырезанное сердце.

Действительно, Городской дворец занимает центральное место в истории Берлина. Он был построен на месте крепости XV века, основанной здесь курфюрстом Фридрихом II в 1443–1451 годах[466]. Перестройка средневекового замка во Дворец ознаменовала конец Тридцатилетней войны (1618–1648), начало мирной эпохи и относительного процветания, культурного развития и религиозной терпимости[467]. Дворец, построенный архитектором Андреасом Шлютером[468], считался шедевром архитектуры барокко и стал прусской версией Лувра[469]. После того как Фридрих III удостоился титула короля Пруссии, дворец стал королевской резиденцией — и оставался в этом качестве вплоть до революции 1918 года, которая положила конец монархическому правлению. С 1918 года он стал музеем[470].

Гитлер не использовал Дворец и по большому счету не ценил его «негерманскую» архитектуру. Дворец был частично разрушен во время бомбардировок союзников, но, вопреки официальным восточногерманским докладам, не превратился в непригодную для использования руину или просто остов старого здания: разрушенному Городскому дворцу было найдено новое применение — с 1945 по 1948 год он функционировал в качестве основного выставочного пространства для произведений, считавшихся «дегенеративным искусством» в нацистской Германии, для выставок зарубежного искусства и творчества беженцев, уехавших от нацистского режима. Директор довоенного музея, уволенный нацистами, был приглашен для организации ряда выставок[471].

С провозглашением ГДР Дворец был закрыт. Если Гитлер рассматривал его как «прусский» и «не-немецкий», то Вальтер Ульбрихт[472] видел в Берлинском дворце воплощение прусского милитаризма и в конечном итоге — фашизма. Разрушенный музей приобрел статус врага народа и превратился в символ монархии, не существовавшей с 1918 года. В 1950 году Вальтер Ульбрихт заявил: «Наш вклад в прогресс в области архитектуры должен состоять в выражении того, что является особенностью нашей национальной культуры; площадь Люстгартен и руины Дворца должны стать площадкой для массовых демонстраций, которая будет символизировать волю к строительству и борьбе, выраженную нашим народом»[473]. Ульбрихт пожелал создать немецкую версию Красной площади и построить вместо Дворца сталинскую высотку, своего рода Дворец Советов, который Сталин мечтал построить на месте разрушенного храма Христа Спасителя. Символично, что здание должно было быть взорвано с помощью динамита, позаимствованного у русских. Ульбрихт во многом хотел превзойти Сталина. (Фактически после русской революции символические места монархической власти — Зимний дворец и Кремль — никогда не подвергались разрушению.) Ленин, Сталин и все последующие советские и постсоветские лидеры с комфортом обживали Кремль без малейших сомнений[474]. Уничтожение Берлинского дворца было эффективным, современным способом хирургического вмешательства в целях удаления следов прошлого. ГДР была объявлена нацией антифашистов; все фашисты, предположительно, остались в западном секторе. Многие дети из Восточной Германии стали думать, что их родители сражались бок о бок с Красной армией, а не с нацистами.

Потребовалось несколько недель, чтобы сравнять Городской дворец с землей. Сохранилось только несколько фрагментов, разбросанных по всему городу. Один из фасадов Дворца с балконом был сохранен по приказу Вальтера Ульбрихта, так как национальный герой ГДР Карл Либкнехт выступил здесь 9 ноября 1919 года с речью, провозгласив Германскую Социалистическую Республику. Похоже, что у Ульбрихта тоже был своеобразный фетишизм по отношению к зданию; балкон Либкнехта был сохранен и встроен в фасад здания Министерства внутренних дел ГДР[475]. Сталинскую высотку на месте разрушенного Дворца так и не построили; вместо этого площадь стала главной парковкой для излюбленных автомобилей ГДР — трабантов[476]. Только в 1970‑х годах появилась идея построить здесь модернистское здание, которое должно было стать демонстрацией восточногерманских достижений — не Королевским дворцом, а Дворцом Республики.

Сразу после падения стены правительство Западной Германии с христианскими демократами во главе объявило, что воссоздание Берлинского городского дворца не планируется. Вместо этого здесь будет построено новое современное здание для размещения Государственного департамента. Боннские политики, привыкшие к безликим государственным постройкам, мало интересовались новой волной историизирующих воссозданий. Тем не менее постепенно движение за воссоздание Дворца приобрело внушительный список союзников: консерваторы, мечтавшие о восстановлении чести и величия немецкой истории с красивым и не слишком скомпрометированным символом единства, бизнесмены, надеявшиеся воссоздать исторический центр Берлина (в качестве альтернативы постройкам в «американском стиле» в центре города на Потсдамской площади), а также — ведущие историки, социал-демократические политики и либеральные журналисты, которых трудно заподозрить в прямом национализме или поиске некритической версии немецкой идентичности. Будет вернее сказать, что они выстраивали сложную критику модернистских технологий и архитектуры модернизма и высказывались за сохранение городской памяти[477]. Дискуссия развивалась на стыке эстетики и политики, эмоциональных заявлений и критических доводов, что вызывало весьма подозрительное отношение со стороны сообщества профессиональных архитекторов и неожиданное оживление среди берлинцев.

Нигде в мире возвращение к историзму, будь то под видом воссоздания, сохранения или постмодернистской цитаты, не вызывает больше подозрений, чем в объединенной Германии. Воссоздание Городского дворца часто обозначали разными символическими терминами, но оно само превратилось в символ для самых разных вещей. Один из журналистов выразил получившие весьма широкое распространение опасения, что воссозданный Дворец станет «ошибочным символом государства, архитектурным произволом с правым уклоном и колоссальным стимулом для реваншистских тенденций в обществе»[478]. С другой стороны, Иоахим Фест[479] утверждает, что уничтожение Берлинского городского дворца было пробным шаром в деле установления контроля над массами: «Во всемирном противостоянии, которое существует вопреки нам, наши цели, не в последнюю очередь, состояли в том, чтобы предотвратить распространение такой формы контроля. Если разрушение Городского дворца должно было стать символом победы этой идеологии, то его воссоздание стало бы символом ее поражения»[480]. Воссоздание, таким образом, становится формой символического возмездия.

Возможен ли такой обмен символами, разрушение и реституция — в свете особой истории Германии в XX веке и наличия исторической памяти о миллионах жертв? Философ и историк архитектуры Дитер Хоффманн-Акстельм, известный как один из вдохновителей самого известного среди «музеев археологии» мрачного прошлого Берлина, «Топографии террора»[481], утверждает, что воссоздание или отказ от воссоздания Берлинского городского дворца не следует рассматривать как попытку подлатать историю, исправить которую задним числом невозможно. Более того, объект нельзя рассматривать просто как символ, а скорее — как территорию, мемориальный топос, пространство критической и рефлексирующей памяти: «Городской дворец необходим, чтобы напоминать нам о неуправляемости истории»[482].

Хоффманн-Акстельм анализирует «запрет на воссоздание Дворца», который восходит к знаменитому заявлению Карла Ясперса и определенной концепции символического обмена и жертвоприношения:

«Запрет на воссоздание, в свете того что он высказывается от имени немецкой истории, зависит, по своей природе, от своеобразной сделки: уничтожение следов Берлинского городского дворца — это то же самое, что и разделенная Германия в период до 1990 года — своего рода жертва во искупление исторической вины, груз которой мы, немцы, должны нести на себе. Объединиться и наконец восстановить Городской дворец означает как бы повернуть вспять это жертвоприношение.

Достаточно просто сформулировать эту мысль именно так, чтобы показать всю очевидность невозможности подобного подхода. Ничто из того, что было в истории Германии с 1933 по 1945 год, не может быть искуплено, о заключении каких-либо сделок тут не может быть и речи — кроме официально признанных судебных процессов, большинства из которых в любом случае удалось избежать. То, что произошло, неискупимо».

На первый взгляд, Хоффманн-Акстельм приводит довод, который обосновывает отказ от воссоздания Городского дворца, но, на самом деле, он использует его с другой целью. Если нет Городского дворца, то гораздо легче забыть о прошлом. Он высказывает следующее предложение: Берлинский городской дворец — это не просто «незаменимое здание, важное в художественном историческом и градостроительном отношениях», а скорее — особое пространство, территория дискуссии об эстетике и политике, чувстве вины и искуплении жертв. Дворец — это топос в двух смыслах данного слова — определенное физическое пространство и пространство дискурса: «оно вовлечено в ту историческую и в то же время нравственную дискуссию, которая почти не уместна в нашем современном обществе»[483]. Хоффманн-Акстельм, кажется, ностальгирует по поводу рефлексирующего морального дискурса, который находится на грани исчезновения в суетливых темпах развития нового объединенного Берлина. Он настаивает на том, что Городской дворец не следует рассматривать в роли козла отпущения в идеологическом судилище, а как архитектурный организм с материальным теплом и эстетической силой.

Здесь Хоффманн-Акстельм вновь выдвигает диалектический аргумент, что Берлинский городской дворец можно рассматривать как конвенциональный урбанистический дом именно потому, что он не является символом немецкости. Он утверждает, что здание было шедевром архитектуры стиля барокко, который можно рассматривать как общее европейское наследие, принадлежащее в том числе и немцам, своего рода интернациональный стиль, но скорее не поздний модернизм, а ранний. Таким образом, это не столько символ немецкой идентичности, сколько эмблема городской идентичности европейского образца — дворцовый стиль. Можно сравнить его с Лувром в Париже или Зимним дворцом в Санкт-Петербурге или даже с Белым домом в Вашингтоне; они, несомненно, были бы воссозданы, если бы паче чаяния оказались уничтоженными. Берлинский городской дворец никогда не был выражением духа немецкого романтизма, а скорее общеевропейского просвещенного рационализма и доромантической концепции размеренной красоты. Сторонники воссоздания последовательно отделяют Дворец от его первоначального функционального назначения. Они подчеркивают тот факт, что Городской дворец был создан в эпоху, предшествовавшую развитию прусского милитаризма, и не был его символом. Берлинский дворец олицетворял гражданский идеал процветающего города[484]. Дворец был открыт для народа и на протяжении большей части своей истории в XX веке существовал в качестве музея. Кроме того, Городской дворец был архитектурным компасом города: именно с оглядкой на него регламентировались параметры масштаба и высоты зданий; он также связал воедино множество эклектичных стилей берлинской архитектуры. Без Дворца в городе есть только «двигатель», но нет «компаса», нет пространственного ориентира. Хоффманн-Акстельм критиковал многие градостроительные проекты периода модернизма за отсутствие в них учета особенностей местного контекста. Его городская археология не переносима и не переводима на киберязык. Он пытается восстанавливать и сохранять городские устои, которые всегда зависят от конкретного места (site-specific). Тем не менее опыт «Топографии террора» показал, что если открытые для посетителей подвалы гестаповских камер пыток стали антитерриториальным объектом (antisite), то фундаменты разрушенного Берлинского городского дворца сыграли противоположную роль, что позволило создать здесь топос, в пространстве которого можно познать трагическую архитектурную судьбу Берлина[485].

По мнению Хоффманн-Акстельма, нынешние берлинцы, которые «жили в пустыне автомобилей и спальных районов, между разрозненными объектами транспортной инфраструктуры, универмагами и жилыми домами», не имеют в городе ориентира, который напоминал бы им о «гуманности и цивилизованности»: «Жители вновь объединенного Берлина испытывают ностальгию, но уже не помнят, что именно они потеряли. Им не хватает урбанистического образования, своего рода психотерапевтического кабинета истории, в сравнении с которым они смогли бы принять и признать эту неполноту»[486].

Следовательно, отсутствие Берлинского городского дворца — это отсутствие не только лишь одного здания, а всей инфраструктуры исторического общественного пространства, которая могла бы напоминать берлинцам о теплоте отношений в городе и о цивилизованности. С другой стороны, отсутствие Дворца не позволяет берлинцам понять, чего именно им не хватает. Кроме того, восстановленный Дворец не предложил бы берлинцам окончательное возвращение на родину. Это априори будет меланхолическая реконструкция, заботливая и критическая и в то же время напоминающая горожанам о трагической судьбе Берлина и домодернистской красоте.

Хоффманн-Акстельм не выступает за уничтожение Дворца Республики в целях сохранения топоса Городского дворца. Скорее, он предлагает, чтобы в новом критическом проекте реконструкции два объекта сосуществовали, терпели друг друга и через это сосуществование делали друг друга читаемыми для зрителя. Это всегда будет вызовом, непреодолимой задачей; вместо того чтобы прикрыть разрушения, этот прием позволит оставить раны прошлого открытыми. Однако Хоффманн-Акстельм не скрывает своего пристрастия к Берлинскому городскому дворцу. Кажется, для него Дворец олицетворят не подлинную историю Германии, а исторический потенциал, который мог бы реализоваться, если бы возобладали просвещенный рационализм и городская учтивость. В этих возможностях историк видит новое начало. В конце концов, быть может, существует способ избежать ультрателеологического подхода, который стал преобладать в изучении истории Германии: ретроспективная реконструкция истории трех последних столетий — Пруссии и других германских государств как последовательности, неизбежно приводящей к нацизму. Хоффманн-Акстельм хотел бы, чтобы Дворцовая площадь стала местом общей памяти о Востоке и Западе и о «третьем городе», который не разделен и никогда не имел стены (или, скорее, имел общие стены). Эта критическая реконструкция, ориентированная на конкретный объект, стремится к утопическому измерению. Кирпичи замка — это предметы, из которых строятся мечты. Так Хоффманн-Акстельм выступал за воссоздание Берлинского городского дворца. Тем не менее эмоциональная теплота здания, которую он с такой любовью описывал, вероятно, зиждется на его зримом отсутствии.

Дворец Республики

Никому еще не приходило в голову сравнить геометризованный Дворец Республики из стекла и бетона с сердцем или душой берлинцев. Но это место тоже стало дворцом сувениров. Я начну со своих собственных. В 1976 году мы с мамой отправились в Восточную Германию. Это была наша первая поездка «на Запад» и первое пересечение советской границы. Мы отправились в Дессау, чтобы навестить подругу моей матери, вышедшую замуж за восточногерманского офицера, который учился в военной академии в Ленинграде. Там, в Дессау, мы увидели первую модернистскую руину, школу Баухаус, символ интернационального авангарда, — закрытую, огороженную и выглядевшую как пустой провинциальный склад с облупившейся краской, которая некогда была белоснежной. Мы поехали в Дрезденскую галерею и полюбовались ее сокровищами, «восстановленными, несмотря на империалистические разрушения». Мы посещали магазины одежды так, как если бы это были музеи, и вместе с группой советских жен военных глазели на все возможные куртки и сапоги, доступные немецкому народу. К нам относились с прохладным нетерпением, как к убогим варварам с дурными манерами. С новым другом я сбежала на неофициальную домашнюю дискотеку, где мы танцевали под рок-музыку из Западной Германии, которую наш представитель принимающей стороны строго запретил слушать. В Берлине мы ходили по Унтер-ден-Линден, в шесть часов вечера выглядевшей заброшенной и пустой, перешептываясь про стену — еще одно из невысказанных восточногерманских слов. Мы были остановлены полицейским, вежливо проверившим наши документы. Короче говоря, мы столкнулись со всем тем, что в ретроспективе показалось бы типичным ощущением посещения Восточной Германии.

Самой впечатляющей была наша поездка на Александерплац и Маркс-Энгельс-Плац с недавно построенным Дворцом Республики. Никогда еще мы не видели подобного триумфа архитектуры модернизма, которая лично для меня воплощала Запад. У здания были окна из тонированного стекла, которые говорили об экзотических местах и сулили неведомые перспективы. Дворец был открыт для публики и казался более демократичным, чем российские правительственные здания. Именно в этом дворце мы попробовали наш первый западный напиток: охлажденный апельсиновый сок, один на двоих, именно столько мы себе смогли позволить. (Как и многие советские туристы, мы, кажется, в тот день не заплатили за билет на поезд до Берлина, о чем я теперь вспоминаю с искренним сожалением.)

Эти сентиментальные воспоминания сопровождаются неизбежной расплатой — слепотой по отношению к чужим сантиментам. Но теперь, когда я могу позволить себе столько апельсинового сока, сколько захочу, и свежевыжатого в том числе, память об этом эпизоде помогает мне понять, зачем был нужен Дворец Республики. Здание было возведено в период снижения напряженности между Восточной и Западной Германией. Для ГДР это было довольно благополучное время, с более теплым отношением к Востоку со стороны тогдашнего канцлера Западной Германии Вилли Брандта. Дворец Республики, геометрическая конструкция из стали и бетона с тонированным остеклением, был построен в соответствии с западными архитектурными стандартами того времени. Это была образцовая социалистическая строительная площадка; дворец был построен за тысячу дней, лучшие бригады каменщиков со всей ГДР были призваны, чтобы внести свой вклад в это образцовое строительство. Хотя Дворец Республики был заметно меньше Берлинского городского дворца, он явно намекал на то, что является конструкцией-символом разрушенного здания: Народная палата была возведена на месте Королевской палаты; а трибуна для коммунистических демонстраций была организована на месте бывшего императорского тронного зала. Дворец Республики был одновременно местом для заседаний парламента ГДР и «народным домом». Там был зал для конгрессов, бальные залы, концертный зал, боулинг и необычайно богатый выбор гастрономических изысков по разумным ценам. Только во Дворце Республики и на близлежащей Александерплац можно было получить пристойное обслуживание, соответственно, здешние кафе были местом встреч для восточногерманских немцев и их иностранных друзей. Кроме того, во дворце была самая лучшая телефонная связь с Западом, здесь в общественных телефонных будках устанавливалась глубоко личная связь с внешним миром. Многие западные певцы, художники и интеллектуалы приглашались для выступлений во Дворце, в том числе Гарри Белафонте, Карлос Сантана и Удо Линденберг, берлинский шансонье. В одной из своих песен он осмелился напрямую обратиться к Эриху Хонеккеру, а именно — в композиции «Chattanooga Choo‑Choo». Слова были приблизительно такими: «Эрих, дорогой, я знаю, что тебе нравится надевать свою кожаную куртку и слушать рок-музыку в своей ванной». Хонеккер, судя по всему, принял вызов и пригласил идеологически чуждого певца выступить во Дворце Республики. Певец появился и выступил перед тихим первым рядом, наполненным неулыбчивыми мужчинами в серых и коричневых костюмах и возбужденными молодыми людьми на галерке, яростно хлопавшими в ладоши.

Одним словом, Дворец был амбивалентной территорией, местом, одновременно предназначенным для власти и для людей. Это место стало признаком большей открытости ГДР Западу, но это была также официозная витрина этой открытости, своего рода потемкинская деревня в интернациональном стиле. Один из бывших восточногерманских писателей отмечал, что в здании воплощена официальная политика, дающая людям одновременно «пряник и кнут». И все же это место обживалось восточными берлинцами во многих обыденных сферах, хотя бы по причине отсутствия чего-либо лучшего оно прочно вошло в ауру повседневных воспоминаний людей о последнем десятилетии, предшествовавшем эпохе «перемен». Дворец выражал систему двойного кодирования в отношениях между людьми и властью в ГДР. За Дворцом закрепилось множество устойчивых прозвищ: Балласт Республики (вместо Palast der Republik), «Palazzo Prozzo» (Дворец Уродства — немецкая стилизация итальянского выражения) и «Erich's Light Shop»[487]. Эти юмористические прозвища являются живыми свидетельствами народной любви к зданию, хотя и с некоторыми оговорками; они придавали бетонной конструкции своеобразную легкость и одомашнивали ее для берлинцев.

В последние два года существования Дворца происходило много ироничных событий. 7 октября 1990 года во Дворце прошло официальное празднование 50-летия ГДР — как раз в то время, когда восточногерманские жители массово убегали из страны через Чехословакию и Венгрию. В 1990 году здесь состоялись первые свободные выборы, и именно здесь были объявлены планы объединения двух Германий. Эрих Хонеккер не мог себе и представить, что народ когда-нибудь на самом деле сможет захватить Дворец народа. Это могло стать одной из причин размещения здесь мемориальной доски: ведь именно здесь было принято решение в пользу объединения Германии. Буквально в последние две недели существования ГДР в Дворце Республики был обнаружен асбест и было принято решение закрыть здание на ремонт, что стало одним из последних восточногерманских распоряжений. Власти Восточной Германии построили его и в конце концов сами подписали ему приговор. Тем не менее не один лишь асбест обрекает здание на разрушение. Обрекает идеология. Аналогичный тип асбеста был обнаружен и во Дворце Конгресса, и вскоре инженеры нашли решение этой технической проблемы. В конце концов, Дворец Республики копировал западные стандарты.

После объединения Германии социал-демократы приняли решение сохранить пространство, которое некогда носило имя Маркс-Энгельс-Плац, как объект культурного наследия ГДР. Однако в течение следующих нескольких лет обнаружение асбеста, рост энтузиазма по поводу воссоздания Городского дворца и выход района Берлин Митте на рынок нового девелопмента — все это начало становиться серьезной угрозой выживанию Дворца Республики. Христианские демократы были готовы уничтожить его как символ правительства ГДР и «бельмо на глазу» Берлина. Угроза нового разрушения открыла ящик Пандоры с сеющими разногласия аргументами и привела к многочисленным демонстрациям протеста в лице разгневанных Восточных берлинцев. Один из демонстрантов нес такой транспарант: «Дворец был построен не для Центрального комитета Коммунистической партии ГДР. Он был построен народом и для народа. Теперь колониальные дамы и господа с Запада хотят, чтобы мы заплатили дважды. Один раз — за уничтожение и второй — магнатам из Бонна (Боннзам)».

В этом транспаранте причудливо переплетаются социалистический и капиталистический дискурсы. Плакат утверждает, что Дворец был для народа, по крайней мере по той простой причине, что они построили его и оплатили его своим трудом и деньгами. «Запад» рассматривается как колониальная держава, которая завоевала народный Дворец и теперь намерена разбазаривать народные средства, уничтожая и перестраивая его. Берлинский патриотизм направлен против «иностранных колонизаторов». Плакат пародирует западный дискурс политической корректности и в то же время он обращается к финансовому аргументу — единственному доводу, понятному западному человеку. Некоторые восточные немцы утверждали, что акт предполагаемого уничтожения выражал характерное отношение Запада в целом и то, что жители Запада, как правило, сводили всю жизнь в годы ГДР к устаревшим политическим символам, которые они теперь использовали для избирательных кампаний. Здание для них было не просто символом ушедшей политической формации, но удобным поводом для повседневных риторических упражнений, которые часто бросают вызов основному нарративу, даже если этот процесс идет очень маленькими шажками. Как выразился Брайан Лэдд, борьба за Дворец Республики для людей превратилась в «символ борьбы за оправдание их прежней жизни»[488].

Дуэль двух дворцов продемонстрировала отсутствие диалога и сопереживания между Востоком и Западом. В то же время она показала сходное отношение к конфискованным воспоминаниям. Споры о защите Дворца Республики отразились на спорах о воссоздании Городского дворца. Дворец Республики был представлен как Дворец памяти и Дворец народа, а не как символ ГДР. В обоих случаях ностальгия основана на чувстве утраты, которое наделяет здание мощной меланхолической аурой. Дворец Республики существовал в своей физической оболочке, но был лишен своей силы; Городской дворец отсутствовал, но был силен политически. В обоих примерах символы власти были украдены и, в конце концов, превращены в символы бессилия. Парадоксально, что Дворец Республики, который некогда присвоил архитектурное значение Берлинского городского дворца, теперь приобрел статус жертвы. Две жертвы редко сочувствуют друг другу; они соизмеряют свои страдания и оценивают ущерб, и этому нет конца.

Оба здания были одновременно символами территории власти и памяти, реальными и мнимыми. У обоих был сильный экзистенциальный потенциал нереализованных возможностей, множество вариантов «если бы»: если бы Городской дворец не был обителью прусской власти, а был музеем европейской культуры и архитектурным шедевром без политического декора; если бы только Дворец Республики действительно был Дворцом народа. Оппонент в обоих случаях неизбежно путал частичную идентификацию с воспоминаниями и возможностями места с соответствующим чувством идентичности: если кто-то восхищается Городским дворцом, то придерживается консервативных тенденций; если кто-то выступает против уничтожения Дворца Республики, то, следовательно, защищает восточногерманскую политику. Сама эта дискуссия — образцовый вербальный памятник переходному периоду — памятник, сделанный из стен лабиринтов в умах людей.

Конечно, были и приверженцы иных доводов, которые стремились прорвать кольцо окружения вокруг этих двух участков. Один из бывших восточногерманских писателей напомнил своим товарищам-берлинцам, что так называемые восточные немцы не представляют собой единый фронт. Они не должны превращаться в символы ностальгических стереотипов. Вот что он говорит о Дворце Республики:

«Дворец был на 300% гэдээровский. Вы можете, конечно, окутывать его пеленой ностальгии, но если это наша идентичность, то это именно то, что некоторые консервативные политики рассказывают о нас. У восточных берлинцев на практике были вполне иронические отношения с Дворцом. Ты был там, потому что у тебя не было другого варианта, и это не нужно идеализировать»[489].

Это один из голосов восточных берлинцев, которых слышно очень редко. Эти слова не соответствуют правым представлениям о восточных немцах как о непримиримых людях, ностальгирующих по бывшей ГДР. Вместе с тем они не льют воду на мельницу критики бывшей ГДР и дифирамбов Колю. В то же время они не могут быть легко присвоены традиционными левыми. Здесь нет похвал социальным институтам бывшей ГДР или разговоров о несбывшихся марксистских мечтах. Не вписываются они и в образ восточных немцев, испорченных западным консюмеризмом. Эти интеллектуалы из Восточной Германии говорят о поиске надежды и свободы, используя немного устаревший лексикон, не являющийся ни зеленым, ни красным. Он не является также ни серым, ни коричневым. Их мечты противоречат как мечтам западных левых интеллектуалов, так и консервативному видению будущего. Подобно тому как Хоффманн-Акстельм ностальгирует по исчезающему рефлексирующему дискурсу памяти, ответственности, вине и эстетической красоте, можно было бы ностальгировать по тому самому особому дискурсу освобождения, который объединял представителей интеллигенции в бывших странах Восточного блока. Сейчас толку от этого мало. По мнению некоторых восточногерманских интеллектуалов, дискуссии вокруг Дворца Республики отвлекают от более важного вопроса — неспособности понять надежды и мечтания об освобождении, которые они питали на Востоке и которые сейчас, в изменившихся обстоятельствах, больше никому не нужны. Таким образом, их коллективные мечты об освобождении постепенно превращаются в личную тоску по былым возможностям, но далеко не все из них — материалисты и консюмеристы.

Не стоит ли нам избавиться как от Городского дворца, так и от Дворца Республики? Многие архитекторы хотели бы, чтобы мы именно так и поступили; и трансформировали саму природу этого пространства, чтобы его больше не нагружали два гнетущих «балласта» памяти. Французский архитектор Ив Лион предложил восемь вариантов преобразования площади, все они описываются с большим количеством юмора, который часто отсутствует в нынешних дискуссиях. Одно из его предложений состоит в том, чтобы избавиться от обоих объектов и превратить пространство в «тире», продолжение «Унтер-ден-Линден», открывая прекрасный вид на новое здание правительства. Площадь может стать садом, красивым зеленым пространством для всеобщего наслаждения. Можно представить это в виде веселого театра для будущих Парадов любви, заваленного золотистыми фантиками от мороженого с Виагрой.

Даниэль Либескинд, архитектор нового еврейского музея, который также принимал участие во многих конкурсах по реконструкции центра Берлина, писал, что «утраченный центр нельзя приделать, как протез к старому телу, он должен генерировать общую трансформацию города»[490]. Либескинд настаивает на том, что «идентичность Берлина не может быть реформирована на руинах истории или с помощью иллюзорной реконструкции произвольно выбранных объектов прошлого». «Новый» город, в его понимании, должен воплощаться как коллаж, мозаика, палимпсест, головоломка. Берлин XXI века будет рассечен «десятью тысячами молний абсолютного отсутствия». Берлин, который воображает Либескинд, продолжает и трансформирует свое собственное модернистское наследие космополитического города 1920‑х годов, это именно та эпоха, которая, по-видимому, исключается защитниками обоих дворцов. Теперь она должна стать «постсовременным городом, где перспективы открываются за пределами узких рамок господства, власти и мышления, наглухо привязанного к координатной сетке». Может быть, это и есть ностальгия по будущему, по постсовременной эпохе, которая опережает современную дискуссию о защите памятных мест объектов наследия? Хорошо ли это или плохо, но, похоже, что Дворцовая площадь в ближайшее время не станет постсовременным пространством. И это место уже не превратится в прекрасный сад, своего рода Берлинский Коммон[491]. Дискурс этого топоса на данный момент перегрет до предела, забвение сегодня здесь вряд ли может проходить как естественный процесс. Дворцовая площадь может представляться в образе тюрьмы памяти или зеркального дома, который отражает множество сценариев будущего города Берлина, связанных с конфликтами, происходящими в настоящем.

Экран, зеркало и компромисс

В 1993 году на Дворцовой площади появился новый призрак. По соседству с Дворцом Республики были установлены стальные леса с полотнищем, представляющим собой фасад Берлинского городского дворца в натуральную величину в точном месте расположения разрушенного здания. Рядом с Дворцом Республики было установлено гигантское зеркало, чтобы создать иллюзию полноценной длины Городского дворца. Нарисованный фасад был золотисто-коричневого цвета, создавая впечатление, что стены Городского дворца отражаются в тонированном остеклении Дворца Республики, будто все это происходило в какой-то анахронистической исторической ролевой игре. За конструкциями лесов в павильоне состоялась выставка, представляющая историю разрушенного Городского дворца и проекты будущей реконструкции площади. Полотнище представляло собой точно выстроенную иллюзию trompe l'œil фасада разрушенного замка, но выглядело это вовсе не как обманка. Каждый день тысячи людей посещали выставку, и ее успех превзошел все ожидания. Гостевая книга разрывалась от комментариев, в основном содержавших гневные выпады в адрес Уолтера Ульбрихта или относительно прославления призрачной красоты Городского дворца. Внезапно все окончательно прониклись мыслью, что здание Шлютера должно быть воссоздано, потому что, как сказал мне экскурсовод в сувенирном магазине, «оно просто всегда было там». Это была прекрасная иллюзия trompe l'œil, которая свела воедино традиции барокко и постмодернизма. Полотнище Городского дворца именовалось занавесом — намек на железный занавес, только этот был предназначен для того, чтобы люди смогли объединиться и преодолеть разрушение. Сьюзан Бак-Морсс называет это «блестящим примером воплощения постмодернистских принципов; то, что не могло быть разрешено политически, было решено эстетически: псевдо-Дворец, сделанный для того, чтобы дать псевдонации псевдопрошлое. Это редуцирует национальную идентичность до туристического аттракциона и ставит театральную постановку с немецкой нацией в роли тематического парка»[492].

Но это было именно то, чего хотели избежать архитекторы баннера. Герд Пешкен[493] и Франк Августин[494] комментируют, что они не собирались уничтожать Дворец Республики; совсем наоборот. Зеркало не предназначалось исключительно для того, «чтобы подчеркнуть размер здания, а скорее для того, чтобы создать тонкое искажение визуального эффекта, возникающее благодаря его фасеточной структуре. Нам бы хотелось увидеть вибрацию цветов на барочном фасаде, усиленную с помощью техник репрографии[495], таких как растворение поверхностей в точках или в скоплениях точек, как в картине Роя Лихтенштейна. Стеклянный фасад можно было бы оживить таким образом, чтобы прохожие увидели, в зависимости от их положения в пространстве, либо целый и невредимый Городской дворец, либо его руину»[496].

Алан Бальфур[497] отмечает, что эти чередующиеся образы неповрежденного и разрушенного Городского дворца станут подлинным памятником истории Германии, гораздо в большей степени, чем Городской дворец, непосредственно воссозданный в камне.

Таким образом, зеркало в данном случае служило не для отражения, а для преломления, было пространством для рефлексирующего мышления, а не для буквального воспроизведения. Это должно было быть зеркало Борхеса, ведущее к потенциальным мирам будущего, а не к дотошному воссозданию прошлого. Архитекторы предлагали построить современное здание за фасадом и оставить полотнище в качестве экрана для будущих рефлексий на тему истории. Это пространство замышлялось не как тематический парк немецкой нации, а скорее как город рефлексирующих воспоминаний, где тонированные стекла Дворца Республики и trompe l'œil фасада Городского дворца отражали бы друг друга.

Полотнище баннера можно сравнить с обернутым Рейхстагом, самым успешным проектом Христо, только в последнем случае реальный исторический фасад был покрыт мерцающим экраном, тогда как здесь экраном был обернут пустой участок. И все же, если обернутый Рейхстаг Христо был воспринят как фестивальный проект, который позволил берлинцам легче относиться к своей истории и играть с ней, полотнище с изображением фасада, которое закрывало пустые леса, убедило берлинцев в необходимости реального воссоздания.

«Объекты в зеркале ближе, чем кажется» — такова мудрость нашей автомобильной культуры[498]. Вернее, люди хотят, чтобы они были ближе, чем кажутся. Последний проект реконструкции площади, рекламируемый в информационном бюллетене Музея истории Берлина, должен был устроить всех. В этот период политики с обеих сторон избегают риторики разрушения; вместо этого они выступают за достижение консенсуса, за толерантность и коммуникативность[499]. Социал-демократ Ханс Штимманн[500] принял версию плана Хоффманна-Акстельма, основанную на критической реконструкции центра Берлина, и опубликовал ряд регламентов в сфере строительства и сохранения исторической планировочной структуры города. Современные архитекторы немедленно раскритиковали эти документы за упрощение «гетерогенной и плюралистической реальности» современного города до бюрократической сетки и консервативного тупика.

Проект Дворцовой площади 1998 года предполагает воссоздание трех фасадов Городского дворца и сохранение общей планировки здания с внутренним двором, так, чтобы он формировал единый ансамбль с Унтер-ден-Линден и мостом Люстгартен. Четвертая стена будет остекленной современной конструкцией, которая будет воспроизводить редуцированную версию Дворца Республики без асбеста, чтобы «создать связь с Форумом Маркса Энгельса и Александерплац». Новый Городской дворец будет частично занят правительственными учреждениями, но в остальном он будет открыт для множества возможных функций: представительских, культурных и научных. Он будет иметь конференц-залы для ученых, экономистов, бизнесменов, экологов и пространства для проведения культурных мероприятий, а также кафе и другие объекты для привлечения берлинцев и гостей столицы, которые найдут там «место, которое отражает богатство мультикультурного опыта»[501]. Таким образом, будут воссозданы фундаменты Берлинского дворца, а также задействованы конструкции основания Дворца Республики, которые будут использоваться для устройства подвалов и складских помещений магазинов и кафе, а также хранилища библиотеки.

В конце концов, идеальным и политически корректным в этом контексте станет сожительство в компании с турецкими ресторанами, польскими магазинами джинсов и еврейскими пекарнями. Что произойдет тогда с этой сложной диалектикой, предложенной Хоффманном-Акстельмом, которая обнажает, а не скрывает напряженность между двумя зданиями, которая не «замалчивает разрушение» и оставляет «раны истории открытыми»?[502] Новая реконструкция может принести тепло городской жизни и порядок, по которым так ностальгируют многие берлинцы. Это событие может также положить конец рефлексирующему и влиятельному дискурсу, который позволил выявить множество потенциальных объектов урбанистической археологии и линий движения памяти, которые сопровождали переходный период. В конце концов, выходит так, что мифологический топос Берлинского городского дворца является более трогательным и сильным в условиях физического отсутствия самой постройки. Или это ностальгия по ностальгии?

Меж тем Белинский городской дворец остается символическим центром нового Берлина, не существующим физически, перемещенным и рассеянным. В какой-то момент памятник объединенного города Берлина превратился в памятник его разделения. Подобно обломкам стены, обломки Городского дворца разбросаны повсюду; они становятся трудно различимыми ориентирами для некой альтернативной экскурсии по Берлину. Недавно, прогуливаясь по Пренцлаубергу, я обнаружила фигуру странного существа — обезглавленную птицу со стилизованными прусскими крыльями, лежащую подобно детали абстрактной скульптурной композиции в одном из внутренних дворов в богемной части Восточного Берлина. Никто не помнит, как она туда попала, но этот последний кусочек Берлинского городского дворца, его эмблема, прусский орел, был спасен жителями здания не как политический символ, а как один из мемориальных артефактов.

Памятники общественному транспорту

Если вы доберетесь до станции Грюневальд и дойдете до последней платформы, то обнаружите пути, покрытые гравием и сорняками, и несколько тщедушных березок, растущих между рельсами[503]. Здесь нет поездов, только металлические мемориальные доски на платформе с датами и цифрами. Они рассказывают о количестве евреев, перевезенных в лагеря, и точных датах этих событий. Прошлое хранится здесь в его неизменной пустоте. По словам Джона Эшберри, это — «возвращение к точке невозврата». Этот пронзительный тип увековечивания памяти вовсе не связан со строительством памятников, наоборот — он предполагает, что опустевшее пространство лишается своей функции, остается без ремонта и реставрации. История в данном случае размещается не под крышей музея, а остается открытой для воздействия всех сил природы. На станции Грюневальд прошлое — это не символ, а как бы иное измерение бытия, один из элементов окружающего пейзажа, который неизменно сопровождает нас в наших повседневных городских делах. Камешки и сорняки на заброшенных железнодорожных путях дают противоядие от реставрирующей ностальгии. Лично для меня это место — самый впечатляющий из виденных мной памятников жертвам Холокоста.

Берлин — город альтернативных маршрутов и карт, а также — множества потенциальных традиций, которые обитают на спорных территориях. Вся система городской инфраструктуры здесь выставлена напоказ куда больше, чем в любом другом городе: от разнообразных видов транспорта до труб и строительных материалов. То, что обычно скрыто, в Берлине выставляется на всеобщее обозрение в тот период, когда ни археологические раскопки, ни строительные работы еще не завершены. Ни в одном другом городе мира нет средств передвижения, а также бывших станций метро и вокзалов, наполненных такой чувственностью, как в Берлине. Здесь транспортные средства олицетворяют структуры коллективной памяти и ритмы тоски. В Берлине ностальгия связана не только с определенными центрами притяжения, но и со способами их созерцания.

Набоков составлял свой «Путеводитель по Берлину» с точки зрения обычного пассажира трамвая, мир которого обрамлен потрескавшимся окном вагона. Трамвай был первым пунктом в его анахронистически-ностальгическом музее будущего: «Конка исчезла, исчезнет и трамвай, — и какой-нибудь берлинский чудак-писатель в двадцатых годах двадцать первого века, пожелав изобразить наше время, отыщет в музее былой техники столетний трамвайный вагон, желтый, аляповатый, с сидениями, выгнутыми по-старинному…» Набокова одолевает опережающая ностальгия, превращая Берлин 1920‑х годов, город, который, как кажется, всегда находится в процессе становления, в руину будущего. Темпоральные метаморфозы настоящего в прошлое-в-будущем сопровождались пространственной трансформацией и магической подменой объекта тоски. «Ласковые зеркала будущих времен» позволяют писателю переживать ностальгию по-своему и почти извращенно, испытывать тоску не по своей утраченной родине, а по нелюбимому городу своего изгнания.

Преуспев в роли ироничного берлинского ностальгирующего, Набоков оказался не таким успешным в роли пророка будущего. Писатель не мог предугадать реальных темпов модернистского прогресса и быстрой трансформации технологических инноваций в объекты ностальгии. Трамвай стал предметом музеефикации намного раньше. Трамвайный вагон, покрытый граффити, стоит на Ораниенбургер-штрассе и работает в качестве закусочной в американском стиле. Трейлер в Кройцберге возле разрушенного железнодорожного вокзала Ангальтера является памятником традиции героической культуре сквоттеров 1970‑х и 1980‑х годов и контркультуре в Западном Берлине. Гэдээровский Трабант был установлен в саду скульптур альтернативного арт-центра в Тахелесе в качестве мемориала потребительской культуре ГДР и номадическим чаяниям. На улице Линден старый трамвай стал частью временной экспозиции, которая раскрывала тенденции технологического устаревания на Востоке и Западе и превращения в мусор бывших некогда передовыми бытовых устройств. В новом «Музее союзников в Берлине», который заново рассказывает историю обновленного Берлина, восходящего к началу германо-американской дружбы в 1949 году, демонстрируются старые поезда и самолеты, транспортные средства, обеспечивавшие спасение Берлина и вывозившие его из нацистского прошлого.

Самый большой фетиш ностальгии по ГДР, известной также как остальгия, то есть восточный вариант глобального недуга, — это Ампельманн (Ampelmann), мультяшный персонаж в большой шляпе, который раньше использовался на фонарях светофоров в ГДР. В суматохе начального периода объединения все берлинские светофоры были унифицированы. Данное изменение вызвало массу неожиданных протестов, потому что это, как выяснилось, нарушало интимные ритуалы повседневного передвижения по улицам города. Пока светофорный человечек был везде, никто его не замечал; когда же он исчез, то сразу стал национальным героем, первой и последней любовью каждого. Согласно городской легенде, гэдээровский Ампельманн был спроектирован секретарем инженера, который любил шляпы и наделил анонимный знак гуманностью и элегантностью[504]. Ампельманн был человеком, абсолютно человечным персонажем, в отличие от своего функционального и лишенного головного убора «западного» брата. Однако никто не ожидал, что милый Ампельманн превратится в борца сопротивления против гомогенизации городов. В то время как ностальгирующие по ГДР протестовали против «колонизации» восточных светофоров, некоторые феминистки из Западного Берлина, как говорят, утверждали, что у гэдээровского Ампельманна был явно мужской пол из-за его шляпы, в то время как западные светофорные знаки были более андрогинными. Ампельманн внезапно превратился в обманчиво очаровательного мертвого белого человека (точнее, зеленого или красного человека) или, что еще хуже, — в обыкновенного восточного немца, которого забрали в местную штаб-квартиру Штази[505] по дороге с работы. У Ампельманна изначально не было неотъемлемого политического или культурного символизма, и поэтому он стал идеальным экраном для проекции ностальгических и критических прогнозов. Ампельманн привносил в воспоминания о повседневной жизни в ГДР домашний и человечный оттенок; он также воплощал разницу между Востоком и Западом. Возвращение репрессированного Ампельманна на улицы бывшего Восточного Берлина приветствовалось словно возвращение пропавшего соседа. Еще никогда за все сорок лет своего существования Ампельманн не подвергался таким интенсивным исследованиям, как в годы переходного периода. В отреставрированном пространстве Хаккешер-Маркт[506] есть модное кафе, названное именем светофорного человечка, где персонаж появляется в виде салатово-розового печенья в мороженом. Основные клиенты кафетерия — туристы, которые хотят закусить остальгией. Ничего более трогательного еще не придумали.

Если Ампельманн делал перекрестки Восточного Берлина более удобными и узнаваемыми, одомашнивая городскую отстраненность, то станции железной дороги и метро, как правило, воспринимались как меланхолические объекты. Писатели Восточного Берлина описывали эти призрачные станции, которыми, в соответствии с их фантазиями, заканчивались железнодорожные ветки; и здание на Лейпцигер-штрассе, получившее название «Дворец слез» (так как именно здесь люди прощались со своими западными родственниками и друзьями)[507], временно использовалось в качестве пространства для дискотек. Неудивительно, что бывшие вокзалы превращаются в музеи современного искусства, такие как Гамбургский вокзал или музей Орсе в Париже. В Берлине разнообразные виды транспорта предполагают разные способы обживания городской среды, и даже те из них, которые навсегда остановились, не остались в тупике воспоминаний.

Только в Берлине вы можете ходить по улице, которая рекламирует свой собственный интернет-сайт. Тем не менее, несмотря на то что Берлин бомбардирует вас альтернативными картами и планами реальности, это не кибергород. Но это и не город, состоящий из своих собственных симулякров, как однажды Бодрийяр назвал калифорнийские города. Берлин является виртуальным в более старомодном смысле этого слова: это город возможностей. В данном случае его виртуальность тесно связана с его материальной историей. Техно-культура Берлина и кибервизионерство также приобрели связь с городскими пространствами и стали частью урбанистической истории. То же самое произошло и с интернациональным стилем — модернизмом[508].

Обстановка, в которой буквально каждый участок становится предметом споров, обеспечивает здоровый заряд рефлексирующей истории. В то время как западногерманским немцам в целом было предоставлено больше возможностей для экспериментов с воспоминаниями и объектами исторической археологии, только в конкретных ситуациях урбанистических дискуссий они начинали воспринимать культурную память бывших жителей ГДР, выходя за пределы политических упрощений. Берлин — это лаборатория, где ведется работа с памятью, где можно исследовать риторику городской реставрации: от фрагментарной реконструкции и маркированных пустых пространств (Новая синагога) до диалектического или оксюморонного сопоставления (концепция Хоффманна-Акстельма для Берлинского городского дворца), которое обнажает раны прошлого и гетерогенных коллажей, предложенных Либескиндом, которые выявляют «молнии отсутствия» и тоску человека, лишенного возможности возвращения на родину. Здесь существуют также стихийные формы увековечивания и новые городские ритуалы, которые сшивают урбанистические шрамы без архитектурного вмешательства. Тем не менее существует куда более конформистский и корпоративный способ оживления полуразрушенных объектов и создания искусственных руин или идеальных ремейков, которые более жизнеспособны с коммерческой точки зрения. В Берлине мемориалы памяти не ограничиваются историческими памятниками; действительно, музеи, сувенирные магазины, макеты и археологические раскопки сами по себе могут стать стихийными памятниками переходному периоду сегодняшнего дня.

Главная особенность Берлина эпохи переходного периода — сосуществование различных видов ностальгии и наложение восточных и западных способов сохранения памяти. В дизайне новых берлинских открыток используются ностальгические сюжеты, принадлежащие как восточным, так и западным берлинцам: здесь можно увидеть, как старый Городской дворец, так и гэдээровский Александерплац, как светофорного человечка Ампельманна, так и императора Вильгельма. В новом книжном магазине на реконструированной Фридрихштрассе есть комната в стиле ГДР, где можно купить полные собрания сочинений Маркса, Энгельса, Хонеккера и множество сувениров с Ампельманном. Как и в эпоху ГДР, эта комната предсказуемо пуста; там слоняется только пара антропологов и американских аспирантов. Порой это просто коммерческая постановочная демонстрация сцен городского примирения вокруг разрушенной стены, но в других случаях, как и в истории новой синагоги, в результате выстраивания диалога между Востоком и Западом удается выявить те самые пробелы в истории, которые нарушают ностальгическую преемственность.

Новая синагога, пустое пространство и ретуш ированная фотография

Прогуливаясь по Ораниенбургер-штрассе в восточной части Центрального Берлина, я остановилась возле небольшого потрепанного книжного магазинчика и спросила, где находится еврейское кладбище. «Здесь нет еврейского кладбища», — ответил продавец в очках.

«Я ищу Гроссе-Гамбургер-штрассе», — снова спросила я.

«А, — сказал он, — но там только пустое пространство. И всего одна могила».

Действительно, старейшее еврейское кладбище в Берлине больше походит на пустой восточноберлинский двор с запахом пережаренного гамбургера и шумом строительных работ на фоне. Сюда выходят окна соседних домов, а из подвалов поднимается пар. Это обычная бытовая проблема: просто сломалась канализация. Здесь — место старейшего еврейского кладбища в Берлине, которое относится к 1672 году, когда этот земельный участок был дарован Великим курфюрстом Бранденбурга преследуемым венским евреям, эмигрировавшим в Берлин. Кладбище было осквернено нацистами, которые прорыли через него траншею и использовали надгробные плиты для ее укрепления. Расположенный рядом еврейский дом престарелых был превращен в пересыльный пункт для тех, кого отправляли в Освенцим. После войны была вновь установлена единственная надгробная плита — надгробие Моисея Мендельсона, еврейского философа эпохи Просвещения.

У входа я прохожу мимо памятника жертвам депортации. Он почти радует меня своей условностью. Объект не привлекает внимания. Затем я прогуливаюсь по пустому двору. Я делаю это каждый раз, когда еду в Берлин. Теперь это мой неофициальный ритуал.

Расположенная рядом синагога на Ораниенбургер-штрассе, Центр иудаики, художественная галерея и кафе представляют собой более оживленное пространство, которое напоминает о еврейской жизни довоенного Берлина, но не является попыткой ее реконструкции. Синагога с ее нарядным золотым куполом является одним из примеров воплощенной «критической реконструкции», которая стремится к достижению компромисса между необходимостью реконструкции и сохранением пустого пространства, напоминающего о необратимом разрушении.

На реконструированном фасаде синагоги есть три мемориальных доски, каждая из которых рассказывает немного отличающуюся историю. Они замечательны сами по себе как документы противоречивой истории. Первая из них была установлена в 1966 году к столетию со дня основания синагоги:

«Фасад этого молельного дома должен оставаться местом предостережения и памяти».

«Обратная сторона» синагоги, 1995. Фотография: Светлана Бойм

Мемориальная доска 1988 года, установленная в честь 50-летия «Хрустальной ночи», гласит следующее:

«Спустя пятьдесят лет после осквернения этой синагоги

и через 45 лет после ее разрушения

это здание будет возведено вновь

по нашему желанию

при поддержке множества друзей

в нашей стране и по всему миру».

Последняя мемориальная доска установлена в память о немецком начальнике районной полиции — Вильгельме Крютцфельде.

По функциональному назначению здание является не синагогой, а музеем, экспозиция которого посвящается процветающей жизни еврейской общины и включает фотографии, фиксирующие повседневную жизнь евреев, историю строительства и разрушения синагоги. В архиве есть черно-белая фотография, на которой запечатлена синагога в огне, — снимок сделан 9 ноября 1938 года. Однако выясняется, что синагога была местом многочисленных разрушений и исторического ревизионизма.

Новая синагога была построена Эдуардом Кноблаухом[509] во впечатляющем мавританском стиле с золотым куполом, изысканным восточным фасадом и цветными окнами. Архитектура стилистически отсылала к резиденции Насрида Гранады в исламской Испании XIII века, здание сравнивали с «современной Альгамброй». Тем не менее это едва ли было выражением еврейской ностальгии по утраченной родине — средневековой Испании, которая в эпоху Мусульманского господства[510] славилась религиозной терпимостью. Скорее, это было данью моде на восточные реминисценции, охватившей Европу. Архитекторами синагог были в основном христиане, которых привлекали историизирующие эклектические стили и переосмысление национальных традиций посредством искусства.

Синагога должна была стать славным проявлением признания евреев в немецком обществе. Сам Бисмарк присутствовал на открытии, а знаменитый делец Карл Хайман поднялся на леса и произнес патриотическую речь, в которой он восславил великолепие здания, которое должно было стать «украшением города» Берлина[511].

Восточный стиль синагоги вызвал одновременно восхищение и подозрения. Критик Пауль де Лагард[512] утверждал, что «стилем своей синагоги евреи ежедневно демонстрировали свою чуждую природу самым очевидным образом, хотя при этом они все же хотят наслаждаться равенством с немцами. Как можно претендовать на право носить почетное звание немецкого гражданина и при этом строить свои главные святыни в мавританском стиле — так, что совершенно невозможно позабыть, что вы — семиты, азиаты, чужаки»[513].

Критик раскрывает одновременно все свои предрассудки — против семитов, азиатов и приезжих, а также против архитектурного разнообразия и более толерантной концепции немецкого гражданства. В ответ на подобные заявления гамбургский раввин заметил, что «именно потому, что зодчие (по преимуществу — христиане) хотели изобразить "ориентализм" в иудаизме, они непреднамеренно заслужили благодарность со стороны тех, кто является врагами евреев». Среди тех, кто восхищался новизной и «сказочностью» архитектуры здания, был писатель Льюис Кэрролл, для которого, по его словам, здание синагоги «было совершенно новым и чрезвычайно интересным. Само здание весьма роскошно».

Новая синагога играла ведущую роль в еврейской жизни Берлина до 1938 года. Она была духовным центром и молельным домом. Альберт Эйнштейн играл здесь на скрипке во время благотворительного концерта в 1930 году. В 1935 году здесь была исполнена оратория «Разрушение Иерусалима» Фердинанда Хиллера. (Фердинанд Хиллер (Ferdinand Hiller, 1811–1885) — немецкий композитор, пианист, дирижер и музыкальный педагог. Хиллер является автором шести опер и двух ораторий, в числе которых и знаменитая оратория 1840 года «Разрушение Иерусалима»[514].) Один из последних концертов состоялся в мае 1938 года: это была оратория «Саул» Генделя[515], а во время «Хрустальной ночи» синагога была осквернена и сильно повреждена. В апреле 1940 года появилась табличка: «Службы не будут проводиться здесь до дальнейшего распоряжения» (трагическая судьба сообщества известна). К 1930 году еврейское население Берлина выросло до 160 000 человек. Считается, что выжили около 1500 человек, в основном — благодаря берлинцам нееврейского происхождения. В масштабах таких колоссальных человеческих жертв судьба здания казалась неактуальной. В 1940 году синагога была национализирована, здесь разместились конторы, занимавшиеся военным обмундированием, а также офисы управления Рейха по вопросам расы, где рассматривались «доказательства арийского происхождения».

Здание синагоги подверглось бомбардировке во время воздушных налетов союзников, и она получила новые повреждения, но так и не была полностью уничтожена. После 1949 года появились смутные планы по восстановлению развалины и созданию еврейского музея. Однако официальная идеология ГДР, как и советская, подчеркивала антифашистское сопротивление в целом и не выделяла евреев в качестве основных жертв фашизма. В России, в других странах Восточной Европы и в ГДР практически не было мемориалов жертвам Холокоста. Только в 1988 году Эрих Хонеккер в попытке создать для ГДР новый имидж публично дал поручение восстановить здание синагоги, предполагая произвести впечатление на иностранцев и берлинцев. Отсюда и вторая мемориальная доска. До 1990 года история разрушения синагоги казалась ясной. При увековечивании памяти о новой синагоге в ГДР здание подавалось как жертва фашистского осквернения и бомбардировки союзников.

Тем не менее более тщательное изучение фотографии и дальнейшие исторические изыскания раскрыли другую историю. Современный писатель Хайнц Кноблох[516] обнаружил, что облик здания синагоги на знаменитой исторической фотографии не соответствует тому, как она реально выглядела в 1938 году[517]. Более того, пламя на заднем плане оказалось позднейшим дополнением. Фотография была сильно отретуширована в послевоенный период. В то время как новая синагога была действительно сильно повреждена во время «Хрустальной ночи», она фактически была спасена от полного уничтожения местным полицейским Вильгельмом Крютцфельдом. Перед войной он был главой полиции района. Он не совершил ничего героического. Во время «Хрустальной ночи» он неожиданно появился и «догнал поджигателей с пистолетом наготове и папкой, содержащей письмо, предписывающее полиции взять под охрану обладающее значительной художественной и культурной ценностью здание»[518]. Крютцфельд так и не раскрыл своих мотивов и не получил никаких официальных благодарностей за свой поступок. Он служил в полицейском участке до депортации евреев в 1942 году, когда добровольно вышел на пенсию. Он был одним из тех обычных немцев, которые «исполняли приказы» по-своему. Это был небольшой частный акт мужества в жесточайших обстоятельствах[519].

В 1958 году частично разрушенный большой зал синагоги фактически был взорван по приказу властей ГДР. Таинственная фотография, возможно, была сделана после этого заключительного акта разрушения. Как отмечает директор синагоги Херманн Симон[520], причины этого разрушения до конца не ясны, кроме того — не были найдены официальные документы, обосновывающие это решение. В экспозиции нового музея в синагоге представлен вызывающий чувство тревоги документ, подписанный членами правления Еврейской общины Восточной Германии (состоявшей всего из 150 человек!), в тексте которого заявлено, что новая синагога должна быть разобрана из-за «серьезной угрозы обрушения в центральной части здания. Фасадная уличная часть молельного дома будет сохранена для увековечивания памяти и в качестве напоминания на все времена».

Трудно себе представить, что несколько испуганных представителей Еврейской общины ГДР могли действовать каким-то иным образом. Текст носит признаки двойного кодирования; здесь одновременно признается необходимость разрушения и присутствует попытка спасти хотя бы часть здания в качестве напоминания о нацистских преступлениях. Таким образом, на фотографии показана синагога после взрыва 1958 года. Конечно, ретушь и даже частичное разрушение главного пространства здания не могут сравниться с тем, что произошло в эпоху господства нацизма. Аналогии здесь неуместны. Тем не менее подобная симуляция разрушения, затеянная властями ГДР, особенно на объекте, который действительно понес серьезные утраты, выглядит непристойно; она становится оправданием для новых варваров. Это позволяет новым подтасовщикам истории подменять и эксплуатировать личности жертв, блокируя любые проявления живой рефлексии и скорби. Директор Музея новой синагоги планирует организовать выставку искаженных и отретушированных фотографий еврейской жизни в Берлине, которая представляла собой сложную и далекую от идеала историю, с которой теперь нужно вновь соприкоснуться.

Как же удалось восстановить здание с такой мучительной историей разрушений? Реставрация синагоги была запланирована к празднованию 750-летия города Берлина, последнего из показательных празднований сумеречной гэдээровской эпохи. Велись дискуссии о выборе одного из двух вариантов реконструкции: воссоздание синагоги в качестве символа начала новой жизни и консервация существующей руины, которая служила бы напоминанием о ее истории. Важнейшим этапом стало принятое в итоге решение: восстановить мавританский фасад и купола, которые формировали основной силуэт здания, но оставить пустым большой зал, практически бесследно утраченный в 1958 году. В ходе восстановления интерьеров, по словам Херманна Симона, «попыток воссоздать те части, по которым информация отсутствовала, не предпринималось; вместо этого, благодаря замене этих деталей современными изделиями, они были косвенно отмечены как утраты». Специалист по охране наследия и архитектор Бернард Лейзеринг[521] предложил «восстановить здание, сохраняя свидетельства обоих этапов его истории, сделать так, чтобы история здания и его строителей воспринималась через видимый контраст между великолепной архитектурой и ее насильственным разрушением».

Когда заходишь в музей, пройдя строгий досмотр охраны, то замечаешь, что в интерьерах представлен отличающийся тип орнамента: чередование отреставрированных мавританских деталей с модернистскими, соединение сложного геометрического узора и голой штукатурки. Здесь колонны с мавританскими капителями с одной стороны и модернистские опоры — с другой поддерживают одни и те же арки, раскрывая абсолютно все швы, стыки и повреждения в интерьере здания. В своем столкновении они выявляют несколько слоев разрушения. Модернистскими элементами маркированы те части интерьера, которые были невосполнимо утрачены; их не пытались замаскировать или покрыть искусственной патиной времени. Здесь нет художественной целостности. Некоторые обломки и артефакты синагоги, пережившей тройное разрушение, хранятся в стеклянных витринах как чудом выжившие. Среди них вечный огонь (NerTamid), который был обнаружен строителями среди обломков бывшего зала венчаний.

Экспозиция музея рассказывает историю оживленной и процветающей еврейской общины и ее уничтожения. В свободном пространстве музея посетитель может увидеть узкие сундуки, в которых хранятся небольшие архивы фотографий, фиксирующих повседневную жизнь прихожан синагоги, рассказы о скромных достижениях, треволнениях, праздниках, открытиях и повседневных радостях. На фоне — фотография большого зала. За ним — модернистская стеклянная конструкция, защищающая руинированные стены от сил природы и раскрытая в пустое пространство. Это место по-прежнему кажется сакральным, хотя оно недоступно и уже не подлежит ремонту.

Экспозиция музея синагоги демонстрирует работу механизма печали. Синагога не «отретуширована», как фотография, а реконструирована с сохранением всех повреждений и утрат. Экспозиция выстроена на предположениях, а не на подражательном копировании. Даже отреставрированный фасад отмечен тремя противоречивыми мемориальными досками, каждая из которых по-своему критически переписывает историю. Исключение составляет лишь золотой купол; он был воссоздан во всем своем мавританском великолепии и отсылает к мечтам об ассимиляции и экзотическим фантазиям поздней эпохи fin-de-siècle, которые стали частью городского силуэта Берлина.

Еврейские музеи и памятные места теперь появляются по всей Европе, от Жироны до Праги, представляя собой странное сочетание локальной и глобальной моды. Они входят в основные туристические маршруты — часто это места, где практически нет евреев. Так или иначе, эти музеи переписывают историю, чтобы показать: в данном регионе проявляли наибольшую терпимость по отношению к евреям и тоже страдали от Большого брата (в Еврейском музее в городе Жирона в Каталонии евреев, как говорят, больше поддерживали каталонцы, чем кастильцы, а в Бранденбурге с ними, вероятно, обращались лучше, чем в остальной Германии, и так далее). Создание еврейского музея часто является симптомом локальной ностальгии, а может быть — нечистой совести. Эти музеи одновременно документируют историю гонений и служат прибыльным туристическим бизнесом, который, как предполагается, примагничивает глобальных скитальцев к «прогрессивному» местному центру притяжения.

Новая синагога и Центр иудаики имеют несколько иную природу. Это действительно место, где собираются новые «еврейские иммигранты» в Берлине, в основном — из бывшего Советского Союза. У каждого из музейных смотрителей, с которыми я пообщалась, обнаружилась своя история о приключениях и гонениях. Один из них оказался бывшим коммунистом из Чили, другой — бывшим антисоветчиком с Украины, и оба с гордостью показали мне накрытый стеклянным колпаком макет синагоги в первом зале музея, воспроизводящий здание таким, «как раньше». Это напомнило мне об идеальных макетах Городского дворца и других разрушенных и поврежденных зданий в Берлине — кукольном домике из прошлого. Тем не менее Центр иудаики не является потемкинской деревней некоего грандиозного еврейского возрождения; скорее, это такое место, где просто продолжается современная еврейская жизнь, шаг за шагом, вопреки всем невзгодам.

Во время моего последнего визита в синагогу куратор выставки вывел меня через черный ход в пустое пространство, где раньше был большой зал. Теперь его исчезнувшие фундаменты были отмечены камнями, а земля покрыта галькой. Это было похоже на прогулку среди могил. Несколько окон соседних зданий открывались в это пустое пространство, где не сохранились даже руины. Я ощутила что-то потустороннее, когда шла по серой гальке в пустом урбанистическом пространстве. Меня пугало эхо собственных шагов. Место Священного ковчега было очерчено восемью железными колоннами, стоящими полукругом. Они были безликими и индустриальными и напоминали о бывших местах расположения колонн в интерьере, символизируя то, что было безвозвратно утрачено. Они походили на узкие фабричные дымовые трубы. Перед ними располагалась часть новейшей экспозиция музея — в прозрачной белой витрине, не защищенной от сил природы: а внутри — белые мраморные осколки сохранившейся капители, подвешенные на невидимых нитях, словно каскад минувших иллюзий. Этот образ хрупкости и красоты дарил посетителю ускользающее прозрение и момент молчания.

Богемные развалины: Тахелес

В старые добрые и не очень добрые времена ГДР Ораниенбургер-штрассе была улицей руин. Руины новой синагоги стояли недалеко от другой развалины, именуемой Тахелесом, — места, которое некогда использовалось как склад дворца Фридрихштадт. В 1990 году руины были заняты художниками из Восточного и Западного Берлина, которые спасли их от сноса и создали здесь один из первых художественных сквотов-коммун. Это место воплотило мечту об альтернативном образе жизни на границе между бывшим Восточным и Западным Берлином, а также память о 1989 и 1990 годах. В то время восточногерманская полиция уже не контролировала город, а западногерманская полиция еще не взяла его под свой контроль, поэтому заброшенный центр Берлина стал своего рода утопическим содружеством альтернативных культур с хребтом в виде Ораниенбургер-штрассе. В то время как в Западном Берлине культура сквотов процветала с 1960‑х годов, превратившись практически в символ его альтернативной идентичности как «города-острова», даже находившегося под защитой культурных институций, на Востоке богемные фантазии не находили должного понимания. (Несколько сквоттеров, которые появились здесь на Пренцлауберге в конце 1980‑х годов, были куда более законопослушными: они заняли неиспользуемые здания, затем выяснили номер счета и внесли арендную плату вместе с государственной пошлиной.)

Нет никаких сомнений, что сегодняшний Тахелес — это туристическая достопримечательность; живая «восточная» богемная культура скрывается во внутренних дворах частично отреставрированных зданий в Пренцлауберге и проявляет себя в биргартенах, разбросанных среди былых руин и в дешевой, но самодостаточной культуре кафешек. На вертикальной стене одного из кафе русский художник изобразил ироничную пасторальную сценку с коровами, склонившимися над посетителями, — ироническое видение «восточной» утопии. В Пренцлауберге есть чувство добрососедской близости, которое больше нигде не сохранилось; время здесь, кажется, течет медленнее, и даже благостные западные немцы говорят в ином темпе, пытаясь вписаться. В Пренцлауберге контркультура имеет другой ритм, выражающий стремление к более умеренной и спокойной версии культурной жизни 1960‑х годов, такой, какой она представлялась тем, кто не застал ее, родившись не в то время и не в том месте.

Тахелес, где баварские автобусные экскурсии останавливаются, чтобы прикоснуться к экзотическому берлинскому радикализму, остается мемориальной зоной эпохи «перемен», которая может исчезнуть в новом Берлине, столице с высокими ценами на недвижимость и искусственно созданными традициями. Каждый раз, когда я приезжаю в Берлин и планирую посетить Тахелес, мои друзья говорят мне, что это будет в последний раз. Тем не менее Тахелес упорно продолжает существовать и организовывать новые мероприятия. В день Парада любви активисты Тахелеса организовали антипарад для тех, кто не согласился принять коммерциализацию и мягкость официально финансируемого мероприятия; его имя говорило само за себя: «Фак парад».

Тахелес, 1999. Фотография: Светлана Бойм

Когда подходишь к Тахелесу с Ораниенбургер-штрассе, то встречаешься со странными механическими домашними животными, сделанными из городского мусора: проржавевших труб и проволоки, частей старых трабантов и вагонов. Городской мусор, обломки, строительные материалы, провода, остатки старого благоустройства, куски давно не использующихся канализационных труб и запчасти от венгерского автобуса «Икарус», любезные сердцу каждого выходца из Восточной Европы, — все эти вещи нашли свое последнее убежище в Тахелесе, что увековечивает трансцендентный момент перехода, когда некий полезный объект устаревает, становится мусором, а затем и предметом искусства. Ржавое чудище, собранное из промышленных обломков, — это Цербер подземного царства пространства Тахелес. Этот сумрачно-гэдээровский мусор, который выглядит мучительно прекрасно, персонифицируется в чем-то по-детски печальном. Во дворе Тахелеса можно обнаружить старые автомобили и фургоны, покрытые следами коррозии, которые заняли на этом кладбище свои почетные места. Транспортные средства, современные устройства для передвижения, здесь окончательно остановились, и теперь, безнадежно устарев, символизируют лишь утрату функции. В лучших социалистических традициях они никогда не станут объектами повторного использования и будут спасены от забвения истории. В какой-то момент здесь в вертикальном положении, немного покосившись, словно Пизанская башня, стоял восточногерманский трабант. В Тахелесе ты пересекаешь условную границу между городским мусором и художественной инсталляцией, и когда выходишь отсюда, то уже не можешь смотреть на мусор, как прежде; тебя охватывает абсурдное желание спасти его от забвения, под взором направленных на тебя ржавых глаз чудищ Тахелеса.

История Тахелеса впечатляет. Она про взлеты и падения иллюзий и утопий городской модернистской культуры. Слово «Тахелес» на Идише означает «разговор без обиняков». В 1909 году еврейский предприниматель открыл здесь магазин, архитектура которого выделялась модными аркадами торговых рядов, похожими на те, которые описывал Вальтер Беньямин. Магазин прогорел в годы Первой мировой, и в 1928‑м электротехнический концерн AEG открыл здесь другое модное учреждение «Дом техники». Занятое в 1934‑м конторами национал-социалистов, здание было достаточно серьезно повреждено во время бомбардировок 1945 года. После войны Свободная ассоциация немецких торговых союзов завладела руинами постройки и открыла здесь временный кинотеатр. Позднее это пространство использовалось в качестве дополнительной площадки Восточногерманской школы искусств. В 1980 году частично разрушенное здание функционировало как склад для театра «Фридрихштадтпаласт». Руина была занята и спасена от неминуемого сноса Инициативной группой художников Тахелес, состоящей из двадцати художников с Востока и Запада[522]. Пространство было частично восстановлено; здесь устроили небольшой кинотеатр, открыли кафе «Zapata», творческие мастерские и выставочные помещения. Благодаря эйфории первых лет эпохи «перемен» и доступу к щедрому благотворительному финансированию культурных проектов полуразрушенный сквот попал под защиту Закона о сохранении наследия, и в 1993 году здесь появился сад скульптур, ставший площадкой для представителей альтернативной тусовки. Кафе «Zapata» получило известность не только благодаря ряду концертов альтернативной музыки, но и «прикольному» и не слишком расторопному восточногерманскому стилю обслуживания посетителей.

В 1997–1998 годах, когда финансирование культуры стало сокращаться, уменьшалось и воодушевление относительно объединения Восточной и Западной Германии, а цены на недвижимость стали расти, статус Тахелеса оказался под угрозой. Инвестор из Кёльна с броским именем Фундус — напоминающим имя брехтовского персонажа — попытался выкупить объект в частную собственность и переиначить сложившиеся традиции Тахелеса. Он задумал сделать место более привлекательным, выселить художников, закрыть кафе и сад скульптур, а затем провести международный конкурс на проект обновленного и улучшенного Тахелеса. Это могло бы стать отличным вкладом в берлинскую культурную традицию, учитывая запланированную ликвидацию независимой творческой тусовки и последующее создание на ее месте чего-то значительно более прибыльного, коммерческого, играющего на ностальгических чувствах и лености туристов. Возможно, новый Тахелес мог бы включать кусочек оригинальной развалины под стеклом, подобно обломку Берлинской стены в сувенирном магазине, а может быть, даже макетный кукольный домик, изображающий Тахелес в эпоху перемен, и новый улучшенный Тахелес с виртуальными, сгенерированными на компьютере интерактивными сценами. Все это, разумеется, уже происходило во множестве богемных местечек, от Монмартра до Сохо, которые превращались в туристические аттракционы сразу же после того, как художники вынуждены были выселяться, не имея больше возможности вносить арендную плату.

Не стоит и говорить о том, что руководство Тахелеса отказывалось сотрудничать, а им, соответственно, пригрозили выселением. В ответ на предложение господина Фундуса участники арт-коммуны Тахелес выбрали путь противостояния и устроили эпохальный хеппенинг[523]. Друзья сообщества художников разузнали дату выселения, которую предполагалось хранить в строгом секрете. В полночь дружественно настроенные по отношению к Тахелесу люди собрались в кафе «Zapata», создав необычайно обширную толпу, беспрепятственное выдворение которой было весьма сложно представить. Когда прибыла полиция, управляющие кафе показали документ, фиксирующий, что они должны заключить раздельный договор с новыми владельцами, ввиду того что они не являются частью коммуны Тахелес. По какой-то причине техника художественного устрашения в этот раз сработала, и попытка полиции выставить обитателей с соответствующим ордером провалилась. Независимость Тахелеса была защищена, и хеппенинг продолжался всю ночь. Человек в шлеме, украшенном синтетическим париком, разбрасывал огонь во все стороны, как маленькое анархическое божество. Взрывающиеся петарды отражались в глазах зрителей всех возрастов, погружая каждого из них в своеобразный подростковый сон наяву. Спущенные с поводков собаки шныряли, наслаждаясь неожиданной свободой, в модной толпе людей, где стареющие хиппи тусовались бок о бок с молодежью из разных стран, пестрящей всеми видами пирсинга и разнообразными заграничными акцентами. Несколько парочек — представителей среднего класса потягивали свое пиво в кругу фургонов, из которых построили импровизированные оборонительные баррикады. Звездой ночной вечеринки стала японская танцовщица, устроившая впечатляющий 90‑минутный перформанс, в ходе которого, она, преодолевая себя, освобождалась из огромной металлической сферы и, в конце концов полностью обнажившись, выпала в небольшой лунный кратер с инопланетным возгласом освобождения и опустошения. Она нарушила 90‑минутную паузу тишины чувственным призывом: «Отправляйте факс в министерство финансов! Выражайте свою солидарность с Тахелесом!»

Вальтер Беньямин писал, что развалины помогают натурализовать историю и обладают диалектической природой; в них застыли в безрассудной диалектике все противоречия переходных периодов, они являются аллегорией мимолетности времени. Тахелес — обитаемая руина, которая уже эстетизирована, остранена, переосмыслена. Она идентична контрмонументу[524] в Харбурге, который постепенно исчезает[525]. Разумеется, если бы ему ничто не угрожало со стороны, он просто умер бы естественной смертью, что и происходит с любой богемной тусовкой. В данном случае исчезновение подстегивается продолжающимся процессом превращения Берлина в намного более поверхностный и выхолощенный в деловом и культурном плане город с аккуратным прилизанным имиджем «немецкости» и «европейскости». Развалины и самоорганизованное анархически настроенное творческое сообщество не вписываются в новую «нормальность» Берлина. Тахелес — это ностальгия по Берлину — островку богемной жизни и по временам, когда Восток грезил о Западе, а тот — одновременно сам мечтал о Востоке. Восточные немцы в своих фантазиях о Западе представляли, что господин Фундус был не кем иным, как типичным персонажем в пьесе эпохи коммунистической пропаганды. Сбившись с пути, и те и другие в конце концов заигрались с берлинскими развалинами, все больше сосредотачиваясь на чем-то нереальном, а вовсе не на реальном недвижимом имуществе[526]. Тахелес — музей-в-развитии, который безнадежно противостоит времени.

В последний раз, когда я посетила Тахелес накануне Парада любви, место выглядело заброшенным. Театр Диониса пустовал; туристы больше здесь не фотографировались, были проложены новые организованные маршруты, нужды в которых раньше не было — посетители, как правило, прекрасно ориентировались среди руин и без них. Здесь проходила выставка, отражающая историю Тахелеса, включавшая старые фотографии Трабанта в саду скульптур и коллажи в стиле 1970‑х, объединяющие мультипликационных персонажей с черно-белыми фотоснимками: ни реклам, взятых в кавычки, ни постмодернистских заигрываний с культурой общества потребления. Искусство здесь вдохновлено устаревшими модернистскими протестными образами. Транспаранты с надписями «Спасите Тахелес» были повсюду, и посетителей приглашали поставить свои подписи в знак солидарности с осажденными руинами.

Лишь несколько экспонатов сохранилось в Галерее Тахелеса: сломанный таксофон, свешивающийся со стены как память о прерванной коммуникации, и знак с надписями на английском и немецком языках: «Пожалуйста, не трогайте».

Подобная вещь, в моем понимании, — образцовый ностальгический императив. Несмотря на весь их радикализм и критическое отношение к традиционному образу музея, художники в Тахелесе по-прежнему с трепетом оберегают сакральные границы музейного пространства. В надписи «Пожалуйста, не трогайте» также можно усмотреть жест самозащиты, внезапно прозвучавший крик души, — самопровозглашенный антимузей под угрозой самого настоящего радикального уничтожения.

Eden и Zoo: эмигрантский Берлин

В 1991 году на обломках Берлинской стены недалеко от КПП «Чекпойнт Чарли» в Кройцберге я увидела турецких эмигрантов, продающих восточногерманскую военную форму и русские куклы-фигурки Горби[527]. Это были вовсе не ностальгические поползновения, а международный туристический бизнес. Одна социальная группа эмигрантов конвертировала ностальгические чувства другой группы в прибыльную торговлю, играющую на ностальгии туристов по их собственной молодости, пришедшейся на период холодной войны[528]. На городских блошиных рынках можно приобрести чей-то семейный фотоальбом и стать обладателем чужих воспоминаний, приобщаясь, в рамках знаменитой берлинской ностальгии, к чьей-то тоске по более прекрасным местам и более спокойным временам.

Набоков описывал Берлин как город забвения, город без достопримечательностей с бесконечными перекрестками. Один из таких перекрестков где-то по соседству с Виттенбергплатц описывается в романе «Дар»:

«Это был ветреный и растрепанный перекресток, не совсем доросший до ранга площади, хотя тут была и кирка, и сквер, и угловая аптека, и уборная среди туй, и даже треугольный островок с киоском, у которого лакомились молоком трамвайные кондуктора. Множество улиц, расходившихся во все стороны, выскакивавших из-за углов и огибавших упомянутые места молитвы и прохлаждения, превращало перекресток в одну из тех схематических картинок, на которых, в назидание начинающим автомобилистам, изображены все городские стихии, все возможности их столкновения»[529].

Перекрестки, между «местами молитвы и прохлаждения», превращают анонимный город в дразнящий метафизический ландшафт, от которого в сознании эмигранта бесконечно прокручиваются образы лимитированных возможностей и нелимитированных воспоминаний о других местах и других временах.

Именно анонимность современного Берлина является источником пресловутых эмигрантских озарений. В безымянной пивной в Берлине Набоков наблюдает обыкновенную сценку в темной комнатушке владельца заведения, где его супруга кормит супом белокурого мальчугана. В резком приступе вполне объяснимой ностальгии Набоков претендует на роль того, кто может чудесным образом подсмотреть будущие воспоминания этого ребенка, воображая, что он — неизвестный эмигрант — впоследствии займет какое-то особое место в воспоминаниях немецкого мальчика о своем детстве. Так, русский писатель, не имеющий никакого отношения к прошлому и настоящему Берлина, мечтает о причастности к его будущему.

Для Набокова, в первую очередь, два места в городе пробуждают особую ностальгию: зоопарк и гостиница «Eden», расположенная на противоположной стороне улицы. Они оба являются парадоксальными образами дома в чужом городе. Русские эмигранты проживали в окрестностях зверинца, что напоминало им одновременно о множестве проявлений несвободы, как на их оставленной родине, так и в изгнании. Виктор Шкловский, автор берлинского эпистолярного романа «Zoo, или Письма не о любви», описывает свою особую привязанность к самцу обезьяны приблизительно одного с ним роста. Обезьяна, содержащаяся в клетке будто под арестом, — это «бедный иностранец во внутреннем Zоо»[530].

Берлинский зверинец впечатлял русских и восточноевропейских авторов. В своем «Путеводителе по Берлину» Набоков пишет:

«Во всяком большом городе есть своего рода земной рай, созданный человеком. Если церкви говорят нам об Евангелии, то зоологические сады напоминают нам о торжественном и нежном начале Ветхого Завета. Жаль только, что этот искусственный рай — весь в решетках, но правда, не будь оград, лев пожрал бы лань. Все же это, конечно, рай, поскольку человек способен рай восстановить. И недаром против берлинского Зоологического сада большая гостиница названа так: гостиница Эден».

Позднее, в новом месте изгнания, в Соединенных Штатах, Набоков объяснит, что после утраты своего дома в Санкт-Петербурге он больше не хотел владеть собственным жильем. Его идеальным образом жилья в изгнании стал «комфортабельный отель». Отель «Eden» напротив Берлинского зверинца предоставляет пребывание в рукотворном раю на одну ночь. Рай может быть обретен в заграничном городе — пусть и лишь на короткое мгновение.

Берлинский Zoo, одна из архитектурных достопримечательностей города с его воротами Элефантентор, также имеет интересную историю. Старейший зоологический сад в Германии, он пережил тяжелейшие бомбардировки во время войны, в период которых погибли почти все из 1400 содержавшихся там животных. Местные жители рассказывали трагическую историю о последнем слоне по имени Сиам, который, обезумев от ужасов войны, после смертоносной бомбардировки дико трубил хоботом в воротах зоопарка. В 1970 году зоологический сад был перестроен в модернистском духе. Экзотические животные обитают здесь в «естественной среде», изолированные, но защищенные, вывезенные из своих природных ареалов обитания, но получающие хорошее питание и не заключенные более в клетки.

Через семьдесят лет после Набокова выходец из бывшей Югославии писатель Дубравка Угрешич, выдворенная из Югославии за ее широко известное эссе о новом «пряничном национализме» и кампании Туджмана[531] за «чистый хорватский воздух», оказалась во временном изгнании в Берлине. Угрешич также часто посещает зверинец. Ее любимое существо тем не менее не обезьяна, а Роланд — погибший морж. Предметы, обнаруженные в желудке умершего в 1961 году Роланда, выставлены в зоопарке. Выглядят они как разбросанные эмигрантские сувениры: «розовая зажигалка, металлическая брошь в форме пуделя… игрушечный пластмассовый водяной пистолетик… детская соска, связка ключей, навесной замок, маленький пластиковый пакетик с нитками и иголками»[532]. Берлин для Угрешич — это город-музей, и она сама — подобно ее собратьям по изгнанию — тоже музейный экспонат. Коллекционирование становится компенсацией за потерянную коллективную память. Писательница тем не менее не просто коллекционирует сувениры из исчезнувшей Югославии, а скорее участвует в обмене на своеобразном рынке воспоминаний вместе с товарищами-изгнанниками, делясь с ними переживаниями о перемене места жительства и остранении, вовсе не концентрируясь исключительно на своей родине. Это не торговля мертвыми душами, а терапевтическая практика, ментальная гомеопатия. Эмигрантские найденные объекты не составляют единую линию повествования — нарратив, но носят фрагментарный и выборочный характер, отражая, в случае Угрешич, ее собственную фрагментированную биографию.

Угрешич, как и представители предшествующих поколений эмигрантов, разыскивает мифический город в городе, образ потаенного рая, спрятанного в Берлине, и находит его в «Европа-центре», символе западногерманского процветания. Здесь есть даже театр-ревю, носящий имя «La vie en rose», — прекрасное место для поверхностной консюмеристской ностальгии[533]. Поднимая взор вверх от «Европа-центра», Угрешич видит вращающийся логотип-звездочку компании «Мерседес» и руины Мемориальной церкви кайзера Вильгельма (Kaiser-Wilhelm-Gedachtniskirche). Если же она посмотрит вниз, то увидит музыканта-эмигранта, «Алава, беззубого цыгана из района Дубрава в Загребе, который энергично пиликает на детском электромузыкальном инструменте прямо напротив "Европа-центра"»[534]. Это яркий образ иной Европы и иммигрантской души Берлина.

Образ иммигрантского Берлина не сводится к этническим кварталам и гастрономическим изыскам. Это и не Берлин исторических памятников и строительных площадок. Иммигрантский Берлин существует в краденом воздухе и нелегальных пространствах, в невидимых призраках и на воображаемых картах, наложенных на город. Этот другой Берлин состоит из потайных переулков, подвалов, перекрестков. В подвале бывшего советского Музея безоговорочной капитуляции есть кафе, которое посещают бывшие югославы, где бывшие советские граждане продают свои матрешки за полцены и варят грузинский кофе абсолютно так же, как и кофе по-турецки. Беженцы из Боснии встречаются по выходным на Густав-Мейер-аллее и «страна, которой больше нет, вновь рисует свою карту в воздухе, с ее городами, деревнями, реками и горами. Карта мгновенно появляется, а затем исчезает, словно мыльный пузырь». Мать одного из беженцев вяжет маленькие циновки и в воскресенье занимает кресло на площади Фехбеллинер; там она делает вид, что продает, но на самом деле она находится в поиске «других боснийцев». Временами она приглашает людей в свою маленькую комнатушку, настоятельно предлагает им выпить кофе, выпекает боснийские пироги, интересуется, откуда они приехали и как справляются. Мать Кашмира была арестована за продажу своих маленьких циновок без лицензии. Кашмир уплатил штраф. Он так и не смог объяснить немецкой полиции, что его мать отправилась на блошиный рынок, «чтобы повстречаться со своими земляками, поговорить, чтобы прийти в себя, а не для того, чтобы что-то продавать»[535].

Иммигрантский Берлин — это город-мутант, где Восток и Запад играют друг с другом в прятки, где можно неожиданно обнаружить потусторонние образы других городов: Москвы, Стамбула, Шанхая. Иммигранты привозят с собой в Берлин свои проблемы, конфликты и тревоги, нередко воспроизводя свои домашние распри в заграничном пространстве. При этом они тоже меняются вместе с самим городом, который проявляет себя на параде трансвеститов и карнавале идентичностей.

«Ассимилировавшиеся иммигранты» — водители такси, официанты, уборщики, портные, продавцы — становятся в Берлине неофициальными экскурсоводами. Они знают короткие пути по городу и привносят юмор и рефлексивную дистанцию в городские путешествия. Я помню дружелюбного официанта из Монголии, который утешил меня до поездки назад в Санкт-Петербург. Он жил во многих странах, говорил на многих языках и, казалось, приобрел свою собственную философию изгнанника: «Я — берлинец», — сказал он мне по-русски. «Мне здесь хорошо. Но сейчас я возвращаюсь в Монголию каждое лето. Я такой же, как ты. Когда я еду туда, я чувствую себя туристом, и, когда я остаюсь здесь, я тоже чувствую себя туристом. Знаешь, как я выкручиваюсь? Я летаю по маршруту Берлин — Улан-Батор рейсами Air France. У них самое лучшее шампанское».

Берлин — место отчуждения иммигрантов, но он также предлагает этим иммигрантам случайные радости и «мирские озарения». Простое граффити ОТТО на берлинской трубе поражает Набокова как образ странной гармонии, который «удивительно хорошо подходит к этому снегу, лежащему тихим слоем, к этой трубе с ее двумя отверстиями и таинственной глубиной». Иммигрантский Берлин состоит из преходящих прозрений, мгновенной дружбы и запретных снов. Можно фантазировать, проецируя иммигрантские сны и ночные кошмары на здания Берлина, проявляя невидимые города, которые здесь сосуществуют. Есть что-то такое в современном Берлине, что цепляет взгляды путешественников. На строительных площадках и руинах они видят потенциальные миры и другие горизонты ожиданий. Берлин, город с переходной экономикой, отражает их внутренний ландшафт.

1999 год: прощание с берлинской летучей мышью

В 1999 году объединенная Германия собиралась стать Берлинской республикой. Выставка «Берлин: открытый город» приглашала гостей прогуляться по стройкам нового Берлина. Пройдя мимо Потсдамской площади, я заметила последний оставшийся фрагмент стены на этом ценном участке коммерческой недвижимости. Это не ускользнуло в выставочном туре. Стена, находящаяся под угрозой сноса, была сохранена человеком, который с гордостью назвал себя «последним настоящим Mauerspecht-ом»[536]. «Вещи уже не на своих первоначальных местах», — жалуется господин Альвин Нахтвех. Стена была продана, перемещена, сфальсифицирована, перекрашена. То же самое произошло и с памятью о 1989 годе. «Рынок наводнен иностранцами, толкающими кусочки бетона, взятые Бог знает где», — говорит господин Нахтвех. Он заметил однажды семью бывших восточных берлинцев, занятых продажей произведений искусства, которые они сами создали с помощью аэрозольной краски на некогда пугающей голой стене на восточной стороне. Господин Нахтвех — один из немногих ценителей стены, кто может заверить свой кусок Берлинской стены печатью подлинности и кто отличит оригинальный рисунок, сделанный до 1989 года, от более поздних подражаний.

Господин Нахтвех буквально проживал у стены с 1989 года. Это место стало его частным предприятием. В середине 1980‑х годов молодой портной из Западного Берлина обсуждал со своими друзьями не очень-то невинную шалость, заключавшуюся в том, чтобы отколоть кусок стены подручными средствами. В 1989 году, когда стена была открыта, он был одним из первых людей, готовых реализовать свою мечту. Это был год смерти его отца; старший господин Нахтвех, как говорят, был коммунистом, который не дожил до конца ГДР. Его сын посвятил следующие десять лет своей жизни сохранению памяти о стене, создав частный архив и собрав памятные вещи из Восточной Германии. У господина Нахтве нет восточногерманского коллеги; для восточных немцев стена все еще во многом остается слишком серьезной преградой, несмотря на ее невидимость. (Даже притом что многие бывшие восточные немцы отмечают, что они слишком быстро забыли 1989 год, похоронили эти яркие истории о перебежчиках, об улыбке на неулыбчивом лице стража, о щедрости незнакомцев, которые никогда не должны повториться.) Нахтвех ностальгирует не по ГДР или по политическому символизму стены, а скорее по травме и шоку 1989 года — событию единственному и неповторимому. В эпоху механического и электронного воспроизведения, виртуальных стен и подвижных руин господин Нахтвех охраняет и продает ауру исторической достоверности.

Такие спонтанные памятные места долго не продержались бы в центре нового Берлина. Небольшая часть стены была перенесена в новую музейную экспозицию Германской Республики, а остальные пошли по рукам, на волю свободного рынка. Самая крупная часть стены, находящаяся под открытым небом, в галерее Ист-Сайда, не сохраняет оригинальные картины, но демонстрирует их бесконечные репродукции, а также нынешние политические лозунги и граффити. Русский художник подписывал каждый квадрат стены своим именем — во всех возможных написаниях — жалкая попытка установления авторства по отношению к истории. Новый международный стиль — это культура граффити, которая не знает границ, никаких препятствий и никакой истории. Зашифрованные подписи молодых городских райтеров просто отмечают место, привлекая к нему внимание и делая его нечитаемым. Берлинская стена, покрытая неразборчивыми граффити, выглядит как любая другая стена на Востоке или на Западе. Это самый яркий признак нормализации.

Потсдамская площадь, где господин Нахтвех охранял последний фрагмент стены, является идеальным местом, где сосуществуют руины и строительные площадки. Здесь Инфобокс демонстрирует образ будущего Берлина без какого-либо взгляда на упреждающую ностальгию. Инфобокс, веселая красная стальная конструкция на сваях, демонстрирует многообещающую выставку: «Увидьте город будущего сегодня»[537]. Дизайн Инфобокса напоминает один из авангардных конструктивистских проектов 1920‑х годов, которые в 1990‑е годы уже не являются новаторскими, а представляют собой общее место в сфере коммерческой архитектуры. Единственное, что делает его сопоставимым по духу с конструктивизмом, — это хрупкость его конструкции и его утопический оптимизм.

Как и Тахелес, Инфобокс может скоро исчезнуть. Но это будет скорее оптимистическое, нежели меланхолическое событие. Инфобокс был первым зданием, которое появилось посреди «городской пустыни Потсдамер и Лейпцигер Плац». Оно вырисовывалось над пустым пространством, и теперь это пространство сжимается каждый день, в то время как небоскребы в центре Берлина начинают расти, как грибы после дождя. Восстановление Берлинского центра было последним пятилетним планом XX века, и в отличие от советских пятилеток, эта действительно могла быть выполнена. Инфобокс, открывшийся в октябре 1995 года, должен был дожить до 31 декабря 2000 года. Существование связано с его устареванием. Инфобокс исчезнет (или будет разобран и собран на другом месте, так как практичные берлинцы не захотят ничего тратить), как только сбудутся мечты о корпоративном рае и обещанное на выставке «Будущее» станет настоящим. Мечты здесь понимаются практически, как каркас для будущего, а не как плоды воображения или просто виртуальность. Таким образом, это не исчезающий контрмонумент, а одноразовый архитектурный объект. Его создатели с нетерпением ждут его исчезновения, что будет означать окончательное выполнение желаний, если они тоже не уступят искушению самоувековечивания.

Возможно, в 2001 году Инфобокс станет ностальгическим фетишем, и его собственная небольшая модель будет показана в Тахелесе будущего. Это будет предмет коллекционера, как старый трамвай, застрявший в саду скульптуры. Сегодня Инфобокс не обращает на себя внимания, а предлагает вам смотреть за себя и выходить за свои пределы. Он предоставляет множество интерактивных развлечений, но мало отражает и анализирует текущие дискуссии в области урбанистики и берлинской идентичности[538].

Я посетила Инфобокс в день Парада любви; красный ящик на ножках, казалось, трясся в музыкальном ритме, сгенерированном на компьютере. В знак прекрасного союза двух культур — молодежной и корпоративной — радиостанция парада была размещена в Инфобоксе при поддержке корпорации Sony. Участники парада тусовались здесь, как в Berlin Story[539], с таким же рассеянно-воодушевленным видом. Молодые люди пришли сюда, чтобы расслабиться, попить содовой, пролистать «Infopool Lost and Found» и насладиться кибернетическими перспективами Берлина будущего. Они чувствовали себя как дома и в сувенирной лавке, и в Инфобоксе, несмотря на их противоположную эстетику и ориентацию. Участники Парада любви, в отличие от своих контркультурных предков 1960‑х годов, не имеют проблем, связанных с обживанием корпоративных пространств. Теперь музыку техно можно услышать и в некоторых немецких супермаркетах.

Парад любви, который собирает до миллиона молодых участников, уже не так молод. Парад, который прославляет музыкальные ритмы сегодняшнего дня, простое единение и бытие (с умеренным количеством экстази, но без агонии), скоро отпразднует свой десятилетний юбилей, и, подобно забывчивому подростку, он уже стал забывать свои корни — в задымленных, темных клубах Дюссельдорфа и Берлина. Андеграундные клубы, где был создан техно-саунд, такие как «Planet» и «UFO», больше не существуют: они утратили свои помещения, уступив место офисам и медийным службам. Первые 150 рейверов, которые отправились на Кудамм в 1989 году в составе небольшого марша, остались практически неизвестными. Чтобы создать традицию Парада любви, организаторы должны были изжить подлинную традицию техно-андеграунда. Аутентичные рейверы не являются частью нынешних Парадов любви, потому что, как сказал один из них, «совсем не круто изображать, что тебе круто».

Теперь все поддерживают Парад любви. Его прежнее нигилистическое мировоззрение, демонстративно аполитичное, в отличие от предшествующих движений рокеров и панков, стало безмятежно всеобъемлющим. Берлинская администрация платит за уборку, и Парад любви даже официально регистрируется в качестве согласованного шествия, сменив свой первоначальный лозунг «Мир, радость, яичный пирог» на «Единый мир, единое будущее». Многие идеологи и представители бизнеса пытались наполнить этот лозунг смыслом[540]. Единственной группой, которая выражала критические настроения относительно Парада любви, оказались зеленые: они беспокоились о судьбе Тиргартена, «зеленых легких города Берлина», который превратился в «toilet en plein air» для тех участников, которым не удалось удовлетворить свои естественные потребности в Инфобоксе или в Berlin Story.

Тем не менее журналист Тобиас Рапп[541] из берлинской газеты «Тагесцайтунг»[542] шутливо предостерегает от презрения, с которым стареющие радикалы склонны относиться к новой традиции. Он говорит о «новой гибкости», которая может оказаться трудной для восприятия представителями предыдущего поколения, одержимого политической рефлексией и коллективной агонизацией. Дети цветов 1990‑х годов выглядят как вежливые ребята, трудящиеся в офисах полный рабочий день. У них нет контркультурной закалки и крутого снобизма. Им не знакомы мучительные ночные дебаты между анархистами и троцкистами, отсутствие обходных путей и предательство ситуационистов. Они не будут строить баррикады; они предпочли бы подняться на Колонну победы и целоваться. Во время Парада любви в 1998 году я увидела полицейского, который заигрывал с полуголой девушкой, а затем фотографировал парочки для будущих семейных альбомов. Полиция была на стороне молодых участников парада, идеальный образ политического примирения и «нормализации».

Нормализация, любимое слово нового Берлина, — это не просто лозунг забвения. Скорее, это попытка уйти от крайностей, которые преследовали Германию на протяжении всей послевоенной истории. Нормализация — это способ пойти на компромисс, избежать противостояния памяти и забвения, — движение в направлении «зрелого» отношения к прошлому. Тем не менее Алейда Ассман предположила, что термин «нормализация» имеет непростую историю. Это возвращает нас к тексту Библии, к мольбе евреев — быть нормальным, а не избранным народом. После войны призывы к нормализации превратились в призывы к «здоровому» забвению. Теперь нормализация ассоциируется со сменой поколений, с достижением нацией зрелости под управлением политиков послевоенного поколения. Дискурс нормализации заключается в своего рода обмене исторических метафор на поколенческие[543].

Реконструированный Рейхстаг — идеальный памятник нормализации. Дискуссии о названии и архитектуре здания завершились трогательным компромиссом. Было решено, что новый германский парламент будет называться Бундестагом, а здание сохранит свое историческое название Рейхстаг. Таким образом, власти нового Берлина пытались отделить историческую достоверность от предопределенного политического символизма. После потрясающей упаковки здания, осуществленной Христо[544], Рейхстаг, казалось, потерял свою историческую тяжесть и неизбежное бремя памяти. Новый проект сэра Нормана Фостера[545] продолжает историческое «очищение» здания, только он предлагает не обертывать Рейхстаг, а сделать его более прозрачным. Фостер создал современное здание парламента, расположенное в раковине отреставрированного исторического объекта (возведенного по проекту архитектора Паулем Валлотом[546] в 1894 году), покрытое стеклянным куполом, который воссоздает контуры оригинального завершения, разобранного после войны и не подлежавшего восстановлению. Стекло в данном случае является не только излюбленным материалом современной архитектуры, но и, вероятно, символом новой демократической открытости и прозрачности немецких государственных учреждений. Объект всегда открыт для посетителей, в новом Рейхстаге есть галерея, где люди могут присматривать за своими политиками — по крайней мере, именно так это было задумано архитектором[547].

И вот, посетитель приезжает на экскурсию по обновленному, улучшенному Рейхстагу и отправляется наверх, прочь от двусмысленных исторических воспоминаний, прямо в стеклянный купол, чтобы как можно скорее отринуть прошлое. В центре купола находится изящная коническая конструкция, покрытая зеркалами, где посетитель может наблюдать множество своих собственных отражений. Затем посетитель наслаждается панорамным видом на город и фотографируется на фоне нового Берлина. Уже не имеет значения, что турист находится именно на вершине «Рейхстага», никакие исторические воспоминания не портят удовольствия; можно было бы также оказаться и на крыше Инфобокса. Бодрый подъем и прекрасный вид избавляют посетителя от бремени истории. Галерея, с которой можно наблюдать за работой парламента, временно закрыта. Прозрачность — это, в конце концов, только метафора. Опыт блуждания по стеклянному куполу — забавное развлечение, комплимент архитектору и туристам, но не откровение. В куполе Рейхстага стекло превращается в приукрашивающее реальность зеркало, которое дает мало информации о тернистом историческом пути здания. Визит в новый Рейхстаг — это история вовсе не о прошлом, а о веселом коллективном нарциссизме в настоящем.

Предполагается, что «нормализация» является противоядием как от ностальгии, так и от критического взгляда на историю. Это современный способ совладать с историей в большей степени благодаря выведенному на передний план «опыту», а не мучительным критическим размышлениям о невосполнимой травме прошлого. Этот новый жанр характеризует большинство праздничных выставок в Берлине 1999 года и отмечает разницу между недавно созданной столицей и городом, находившимся в состоянии перехода, — Берлином в период с 1989 по 1998 год. История становится парком развлечений, где «нормальный» немец может рассчитывать на легкое ностальгическое удовольствие, которое должно напомнить ему о его молодости. Например, в экспозиции, посвященной пятидесятилетию Федеративной Республики Германия, есть зал, посвященный движению «Зеленых», где настоящие деревья растут прямо из пола, что способствует расширению подлинного опыта при посещения музейной экскурсии, делая ее более «природной». Повседневная жизнь в ГДР представлена в нижних залах с низкими потолками и тусклым освещением; анархистские и террористические группы 1970‑х годов представлены в виде мелькающей видеоинсталляции на лестнице. Остроумный дизайн строится преимущественно на поверхностной «драматизации опыта», а не на сложной рефлексии, которая, конечно, может оказаться менее увлекательной и займет куда больше времени. К счастью, нормализация в Берлине на исходе XX столетия остается процессом, стремлением. Столица все больше и больше нормализуется, но пока остается далекой от тотальной «нормальности». «В Германии, кажется, — писал Питер Шнайдер, — время не залечивает раны, а убивает ощущение боли»[548].

Когда я разговариваю с моими друзьями в Берлине, они, кажется, выражают осторожный скептицизм относительно образа нового Берлина — города с множеством потенциалов. После напряженного дня, проходящего в движении по все еще чужим частям города и незнакомым строительным площадкам, берлинцы возвращаются в свои собственные окрестности и, как и все остальные, предаются домашней кухонной ностальгии: восточные — по стабильности старого незыблемого мира ограничений, западные — по «острову Берлину» с его экспериментальным искусством и культурной жизнью, а также — внушительными государственными дотациями; консерваторы — по менее хаотичной жизни, леваки — по более хаотичной и политически вовлеченной. Иммигранты, которые приехали в Германию десять лет назад, ностальгируют по своему героическому прошлому, когда им приходилось бороться за выживание, в отличие от нынешних иммигрантов. Российские иммигранты не ходят в недавно открытое «Cafe Nostalghia», предпочитая старое кафе «Woland», названное в честь похожего на немца Дьявола из знаменитого романа Булгакова[549]. Зеленые жалуются на состояние городской природы, страдающей от новой молодежной культуры. Тиргартен во время Парада любви превратился в самый большой открытый общественный туалет в мире. Не может ли эта деятельность быть виртуальной?

В последнее время защитники окружающей среды нашли еще одну cause célèbre[550] — защиту берлинской летучей мыши. Последнее летающее млекопитающее на земле, которое обитает среди руин, на чердаках, в щелях и темных углах города, находится под угрозой, исходящей от нового строительства. Летучая мышь не выживет в чистых корпоративных пространствах объединенного Берлина. Зоопарк, куда беспокойные изгнанники приезжают в гости к экзотическим животным, — тоже не место для мышей. (Вот почему, возможно, скептически настроенные иммигранты не участвуют в этой миссии по спасению летучих мышей, думая, что в городе есть еще более опасные виды — люди.) Летучие мыши — коренные жители Берлина, увековеченные местными художниками, прославленные в кабаре эпохи Веймарской республики и в нуаровских фильмах. Названная своими защитниками самым недопонятым и покрытым клеветой «созданием ночи», летучая мышь — городская особь par excellence, находящаяся под угрозой исчезновения, которая балансирует на стыке природы и культуры. Мышь отбрасывает эротические тени страха и желания, устраивает свои гнезда на археологических памятниках и избегает стерильных и виртуальных пространств настоящего. Берлинская летучая мышь является универсальным созданием берлинской ностальгии, и лишь немногие могут избежать воздействия этой магии. Даже рейверы, гуру современности, певцы «здесь и сейчас», по-своему ностальгичны. Они рассказывают анекдоты о себе. Три рейвера собираются вместе. Первый рейвер говорит: «Техно уже не такое, как раньше». Второй рейвер говорит: «Парад любви уже не тот, что раньше». Третий рейвер говорит: «Экстази уже не такое, как раньше».

Глава 11

Эрос Европы

На маленькой площади напротив Университета Любляны стоит эротический фонтан. Он заменил памятник близкому другу Тито, Эдварду Карделю[551], теоретику югославского самопровозглашенного правительства. Фонтан представляет собой обнаженную девушку, перепрыгивающую через бычий прожорливый язык в жесте оргазмического освобождения. Струи фонтана искрятся на альпийском воздухе.

«Вам это приснилось?» — спросила скептически моя люблянская подруга, специалист в области классической мифологии. Они никогда не замечала обнаженной девушки. У людей больше нет времени, чтобы воспринимать памятники слишком всерьез. Я вернулась к скульптуре на следующий день и послушала местного экскурсовода: «Это статуя Европы, — гордо объявил он. — Она была установлена здесь в 1992 году, чтобы почтить признание Европой независимости Республики Словения».

Статуя Европы работы Франце Краля. Фотография: Светлана Бойм

Это прелестный наивный образ европейского романтизма. Здесь нет никаких сакральных жертв, козлов отпущения, кровопийц, лагерей смерти. Красавица и чудовище, человек и божество счастливо сосуществуют. Изнасилование и растление, о котором повествует классическая мифология, здесь отсутствуют[552]. Вместо этого скульптура прославляет прекрасный момент слияния и автономии, взаимное удовольствие и раскрепощение, отделение и союз. Словения, в конце концов, рассталась со своим предыдущим существованием в составе Югославии, чтобы присоединиться к Европе в качестве независимого суверенного государства. Возможно, это еще не женитьба, но как минимум серьезные отношения. Скульптурная композиция изначально была выполнена в 1955 году Франце Кралем[553], но она была запрещена для публичного показа и признана фривольной и аполитичной послевоенными югославскими властями[554]. В 1992 году сын скульптора подарил «Европу» городу Любляна. В этот раз ее свободно парящий эротизм был утилизирован для политических нужд.

Сложно представить подобный фонтан в Брюсселе. Здесь самым эротическим объектом является евро, но не Европа. Европа трансцендировала свою материальность и свою мифологию. Новый флаг небесно-голубой с золотыми звездами; новые деньги не содержат никаких соблазняющих образов. Железный занавес был поднят в 1989 году, но в понимании многих центральных и восточных европейцев на его месте мгновенно возник «Золотой занавес». В начале 1990‑х годов Европейский союз принял ограничительные меры в области миграции и торговли, которые были разработаны с целью удержать конкурентную продукцию и людей из Восточной и Центральной Европы вдали от Европы Западной[555]. Романтизм Востока и Запада был испорчен экономическим realpolitik и реальностью войны в бывшей Югославии, которая поставила под вопрос любую версию идеализированной картины мира в Европе. «Мы продолжали играть в Маастрихте, в то время как разгорелось Сараево», — писал Тимоти Гартон-Эш[556]. Еще до кровопролития на Балканах весь этот романтизм немного скис. «Это как безответная любовь, которая устраивает обе стороны», — пишет венгерский писатель Дьёрдь Конрад[557]. «Сейчас, сейчас», — говорит Восток. «Нет, нет», — говорит Запад. Но оскорбленный восточный адепт может найти утешение в вере в то, что его соседи столкнулись с куда более худшим обращением»[558]. В «восточных» глазах Евросоюз не про слияние и освобождение, но скорее — про включения и исключения, «бархатные разводы» (имеется в виду политологический термин «бархатный развод», ассоциирующийся, прежде всего, с распадом Чехословакии. «Бархатный развод»[559] и «Золотые занавесы».

«Европеец: тот, кто ностальгирует по Европе», — пишет Милан Кундера в своем словаре современной культуры[560]. Европа была транснациональной идеей, основанной на гражданских идеалах ассоциации свободных городов. Сараево — Любляна — Будапешт — Белград — Загреб — Пловдив — Тимишоара — Бухарест — Прага — Краков — Львов/Львив — Вильнюс — Таллин — Ленинград/Петербург — Гданьск/Данциг, список может быть продолжен. Альтернативно мыслящие городские жители в этих городах могут найти между собой куда больше общего, чем со своими собственными странами. В странах бывшего Советского блока и Югославии ностальгия по Европе была формой сопротивления советской или титовской версии официального интернационализма, равно как и национализма. Ностальгия не была ограничена географически. Существуют трансплантированные Европы за пределами Европейского континента — от Буэнос-Айреса до Шанхая.

Дьёрдь Конрад мечтал о «Клубе европейских городских индивидуалистов», который мог бы стать образчиком креативной общественной сферы, терпимости, юмора и общих культурных и политических ценностей, не только монетарных ценностей[561]. Для западных европейцев «Европа» ощущается скорее, как абстракция, нежели идеал транснациональной привязки к демократическим институциям, оправдываемый Юргеном Хабермасом[562], или сеть невидимых монетарных транзакций. Многие западные историки и социологи настаивают на противопоставлении «абстрактных» идеалов Европы, лишенных эмоциональной релевантности, модели национального государства, которое воплощает подлинное «сообщество памяти». В противовес этому видению, Европа, представленная с маргинальных позиций, имеет особую милую топографию и чувство истории. («Родная Европа», по выражению Милоша[563].) «Путь в Европу» начался во многих городах Восточной и Центральной Европы в качестве альтернативного варианта прочтения и обживания их собственной городской среды. В этом отношении есть значительные совпадения в разных частях спектра наций. Как отмечала Славенка Дракулич[564], от Тираны до Будапешта существуют альтернативные утопические карты любимой Европы: «Где-нибудь там обязательно будет отель, кинотеатр, бар, ресторан, кафе или просто забегаловка, названная в честь нашей желанной — Европы»[565]. В Сараево отель «Европа» был серьезно поврежден во время осады, став печальным памятником крушению европейской политики на Балканах.

Романтизм в отношении Европы все еще теплится в маргинальной европейской среде, смешанный с ресентиментом, хотя он быстро превращается в ностальгию по ностальгии. Стареющие мечтатели вспоминают свою молодость во времена внешнего политического давления и незыблемых внутренних моральных установок. Для маргинальных европейцев (иммигрантов на континент, тех, что из-за железного занавеса, европейцев без евро) тоска по Европе никогда не была ориентирована в прошлое, а была направлена в будущее. У них была не пасторальная мечта о какой-нибудь Какании, Паннонии или Руритании[566], а непримиримая стратегия освобождения и политических перемен, направленных против характерных для XX столетия форм авторитаризма и национализма.

У восточных европейцев, стучащихся в дверь то слишком поздно, то слишком рано, всегда были проблемы с попаданием во время. Они никогда в общих чертах не соответствовали оптимистической истории западного развития и описывались одновременно как плетущиеся в хвосте и футуристические, отсталые и опережающие свое время. Так, путешествие в пространстве с Запада на Восток или из центра на периферию (где люди часто думают о себе как о более центральных, чем в непосредственном центре) было также воображаемым путешествием во времени — из кибернетического века эпохи конца истории в область меланхолического исторического сознания. История «малых стран» Европы, по словам Кундеры, развивалась в «контрапункте» с Западом. Для жителей Запада встречи с Востоком обернулись появлением множества скелетов из разных шкафов, призраки и нежить, нереализованные мечты и забытые кошмары. Даже после эпохи перемен восточные страны бросили вызов западному маршу прогресса и возродили то, что якобы было устаревшим, — национализм и утопический либерализм. Европейцы без евро поняли одно: конец истории нигде не близок. Эта ностальгия в fin-de-siècle показала некоторые нереализованные потенциалы идеи Европы.

В отличие от западных правовых или транзакционных отношений с идеей Европы, «восточное» отношение было ласковым. Отношения с Европой были задуманы в виде любовной интриги во всех ее возможных вариациях — от безответной любви до аутоэротизма. Не евро, но Эрос доминировали над метафорами обмена Восток — Запад. Это, быть может, является объяснением парадоксальных предпочтений писателей, исключенных из цивилизованной Европы философами эпохи Просвещения или помещенных в ее экспериментальную пограничную зону на стыке с просвещенческими идеалами секуляризации, демократии, этики толерантности, ценности критического суждения, а также эстетическими идеалами оскорбительного юмора, склонного к высмеиванию человеческого бытия. Они ностальгировали по гуманистической европейской медали с двумя сторонами в виде либерализма и литературы (эта сопоставительная пара сама по себе является ностальгической). Как ни парадоксально, маргинальные европейцы-идеалисты воплощали идеологию либерального гуманизма, а вовсе не концепцию неолиберализма рыночников. Многие писатели и интеллектуалы говорят о просвещенческих ценностях, используя мифы и басни, сводя воедино художественную литературу и философию.

Вацлав Гавел, например, начинает свою «Надежду для Европы» с мифологической этимологии:

«Недавно, изучая происхождение слова "Европа", я был немного удивлен тем, что свое название оно берет от аккадского слова "эрбу", которое обозначает сумрак или закат солнца <…> Своеобразная меланхолическая ассоциация, которую мы склонны придавать слову сумерки, может быть типичным последствием современного культа начинаний, открытий, достижений, исследований <…> внешняя экспансия и энергия характеризуются современной слепой верой в количественные показатели. Рассвет, начало дня, восход, "утро народов", и подобные слова и фразы пользуются популярностью в наши дни, тогда как понятия, такие как закат, тишина или сумерки, незаслуженно несут для нас только коннотации застоя, упадка, распада или пустоты.

Мы несправедливы. Мы несправедливы по отношению к тому феномену, который, возможно, дал имя Европе. Мы должны перестать думать о нынешнем состоянии Европы как о закате нашей энергии и признать наше время эпохой созерцания»[567].

Для Гавела идеология Европы является обоюдоострой: «Европа, судя по всему, привнесла в человеческую жизнь категории времени и историчности, с тем чтобы открыть идею развития и в конечном счете то, что мы называем также прогрессом». Однако этот «европейский путь прогресса» означал не только спасение и свободу, но и подавление культурных сфер и варварство во имя цивилизации. Европейский экспорт включает в себя «завоевания, грабежи, колонизацию, а в XX веке — экспорт коммунистической идеологии и фашизма». По мнению Гавела, слово «Европа» имеет множество значений в обыденном языке: одно из них — обыкновенная географическая схема в школьном атласе, другое — Европейский союз, то есть те страны, которые не находились под спудом советского господства в послевоенную эпоху. Но есть и третье значение слова «Европа», которое милее всего сердцу Гавела. Третью Европу «не найдешь в школьном атласе», и она не ограничивается пространством гордых обладателей евро. Третья Европа трансгеографична, она связана с «общими культурными ценностями» критического осмысления истории, сумеречного времени ума, общественной культуры, которая обеспечивает ценности «свободного гражданина как источника всей власти»[568]. Эта третья Европа — сумеречная зона — продолжает оставаться утопией. Сумерки — это не эпоха заката, а рефлексирующее, нелинейное время, время вне времени, бремя возможностей.

Салман Рушди тоже очарован своей эксцентрической Европой, но не сумеречной богиней мудрости, а живой «азиатской девушкой».

«Европа начинается <…> с похищения Европы, азиатской девушки, которую бог (по такому случаю принявший облик белого быка) соблазнил и унес в чужую землю, названную впоследствии по имени девушки. Жертва постоянной страсти Зевса к смертной плоти, Европа в исторической перспективе оказалась победительницей. Сам Зевс давно стал всего лишь древней легендой. Он утратил силу, а Европа живет и здравствует и поныне. Получается, что само рождение Европы как идеи отмечено неравной борьбой между людьми и богами, а также преподносит нам обнадеживающий урок: хотя бог в облике быка и выигрывает первое сражение, со временем победу одерживает континент-девственница».

«Я тоже оказался вовлечен в сражение с новоявленным Зевсом, хотя его перуны на сей раз и не попали в цель. Многим другим — в Алжире, Египте и самом Иране — повезло меньше. Все мы, кто вовлечен в эту битву, давно поняли, за что сражаемся. За права человека, за то, чтобы его мысли, творчество, жизнь одержали верх над перунами — над капризами властителей любого Олимпа, какой бы ни оказался нынче в силе. За право иметь свои моральные, интеллектуальные и творческие убеждения без оглядки на Судный день».

Таким образом, Европа является эмигрантом с Востока, который принял светские гуманистические ценности эпохи Просвещения. Точнее, она является персональным альтер эго писателя. В эссе «Воображаемые родины» Рушди называет себя «переводным человеком»: "Слово «перевод" этимологически происходит от латинского "переносясь". Мы переносимся по миру, и мы — переводные люди. Обычно считается, что в переводе всегда что-то теряется; я упрямо настаиваю на том, что что-то и приобретается»[569]. История Европы, таким образом, — это история транспорта и перевода, мультикультурного существования, стремления обрести счастье на иностранном языке. Перевод заключается еще и в том, что автор ведет повествование от лица женщины. Бык здесь — воплощение звериного авторитаризма в божественном обличье. Более того, Олимп, пространство Западного пантеона, подразумевает восточный деспотизм, а также современные диктаторские религиозные режимы. Восток и Запад не являются географическими или природными категориями; противостояние происходит вовсе не между «Востоком» и «Западом», а между гуманизмом и автократией. Это, несомненно, изощренное личное прошение о снятии с писателя Фетвы[570]. Тем не менее это также история амбивалентной идентификации с мечтой о Европе. К сожалению, новая объединенная Европа в большей степени озабочена ценой сыра Фета, нежели правами человека. Рушди требует «права принимать моральные, интеллектуальные и художественные суждения, не беспокоясь о Судном дне»[571].

Эксцентричные европейцы часто высказывают свое мнение западным зрителям в форме притч. Это не просто странный акт самоочищения или второсортного «мистического реализма». Они настаивают на том, что их Европа имеет не только иное значение, но и другой язык и форму, более синкретическую, которая задается вопросами разделения труда в современном мире, разграничения искусства и науки, художественной литературы и философии, экономики и культуры. Их Европа отличается собственным стилем, а не только более дешевыми ценниками. Те, кто говорит от лица этой «третьей Европы», представляют собой вымирающий вид: интеллектуалы-общественники, писатели-диссиденты — ностальгические выжившие из другой эпохи, которые сегодня теряют почву под ногами. Герои новой Европы — экономисты и жизнерадостные технократы, которые изъясняются на языке цифр, а не притч[572].

Европа в греческой мифологии — прекрасная средиземноморская девушка из Ханаана. Зевс влюбился в нее и соблазнил ее, приняв облик белоснежного быка с маленькими жемчужными рожками, между которыми пробегала одна черная полоса[573]. Приемная дочь Европы, Пасифая, судя по всему, унаследовала соблазнительную привлекательность Европы для быков и влюбилась в настоящего зверя, а не в обличье божества, породив минотавра. В то время как Европа соединяется с Божеством и порождает континент, Пасифая, ее двойник, занимается любовью с жертвенным животным и порождает монстра, для которого впервые строится Лабиринт. Неподобающие связи, чудовища и лабиринты будут преследовать визионерскую европейскую мысль на протяжении столетий, Европа — это постоянно меняющаяся концепция, которая мигрирует и изменяет свое значение. Всегда важно, кто именно говорит от лица Европы. В эпоху Просвещения «Европа» приобрела большое значение в качестве философского и политического идеала и вытеснила идею христианского универсализма. После многовековых религиозных преследований на континенте (часто от имени христианского универсализма), от преследования и изгнания мусульман и евреев из Испании до Варфоломеевской ночи и Тридцатилетней войны в Германии и Богемии, Европа декларировалась в роли «цивилизации мира», направленной против «варварской» религиозной нетерпимости и деспотизма. Европа имела нравственную географию, а также историческую. В XIX и начале XX века идеология европейских ценностей являлась как официальной политикой, так и стратегией неповиновения; она была взята на вооружение воюющими монархами и философами во Франции и Германии, Англии и Италии, а также некоторыми нехристианскими европейцами, иммигрантами на континент, горожанами, которые вкладывали в эту идеологию иной смысл и придерживались ее в качестве своеобразной формы сопротивления новому национализму. Европа в этом случае становилась не идеологической абстракцией, а «избирательным сродством»[574], другим видом воображаемого сообщества, не основанным на крови и почве[575]. Ницше лихо объявил себя не немцем, а «хорошим европейцем»[576]. Ханна Арендт говорила о «последних европейцах», ссылаясь на еврейских интеллектуалов, таких как Георг Зиммель и Вальтер Беньямин. Отголоски этой идеологии можно найти в современных трудах русских евреев и боснийских мусульман, от Петербурга до Сараево.

Конечно, у носителей европейских ценностей были противоречивые устремления; речь шла о «цивилизации мира» и о миссионерском проекте по экспорту цивилизации и прогресса, о рационализме и насилии, включении и исключении[577]. Европейское движение определяло себя в зеркалах других цивилизаций — Азии, Америки, Африки. Европа — не остров, не Атлантида цивилизации; она может иметь центр, но у нее нет четких границ. В принципе, это можно удачно описать, используя афоризм Борхеса, как место, где центры повсюду, а окружность — нигде[578]. Более того, основы европейского сообщества перемещались на протяжении веков — от религии к просвещенному рационализму, от культурных и гуманистических ценностей к экономическим и политическим.

«Европа» всегда была одержима своими границами, внутренними и внешними. Сначала различия определялись климатом, а не принадлежностью к тому или иному народу. От Античности до Ренессанса главную роль играло разделение на Север и Юг, а не Восток и Запад. Фактически юг Европы и Средиземноморский бассейн рассматривались как колыбель цивилизации, а территории к северу от галлов-франков, готов и англосаксов — считались землями варваров. В эпоху Просвещения разделение Европы на Восток и Запад стало более заметным. Ларри Вольф показывает, что это разделение тем не менее никогда не было точным, что строительство Восточной Европы с помощью французского Просвещения было проектом «деми-ориентализации» (demi-orientalization)[579]. Восточная Европа, которая одновременно была интегрирована в «цивилизованный мир» и исключалась из него, стала лабораторией социальных и политических мечтаний эпохи Просвещения. Таким образом, железный занавес, который бросает тень на континент, был не просто продуктом Ялтинской конференции и политики холодной войны[580], а отражением двухвековой культурной маргинализации и предрассудков. Тем не менее сможем ли мы когда-либо узнать, стало ли это ретроспективной проекцией тени настоящего на прошлое или наоборот?

Ожесточенные войны, разразившиеся на европейском континенте в XX столетии, дискредитировали мирные идеалы Европы. В период после Второй мировой войны железный занавес стал самой значимой политической конструкцией в Европе, и обе стороны, перекраивая послевоенный мир в тени друг друга, создали радикально расходящиеся мифы о деве-континенте. Для многих западных интеллектуалов левого толка идея Европы потеряла свою привлекательность. После 1968 года «Европа» стала приравниваться к империализму и недовольствам цивилизации. Когда концепция Европы утратила свое культурное и интеллектуальное значение, она овладела умами представителей экономических и политических элит. Именно Черчилль говорил о «Соединенных Штатах Европы» в 1946 году в той же речи, в которой он придумал свою потрясающую метафору «железный занавес»[581]. Это объединение более удачливой Европы, в которое входила и Германия, было основано на новом типе патриотизма — патриотизма, основанного на экономическом процветании, а не на крови и почве. Национальная гордость формировалась на основе доверия к устойчивой валюте. То, что выставляется на продажу, превратилось в приемлемую форму забвения кровавого прошлого, европеизацию Германии и «пораженческое отношение» к борьбе с любыми войнами и битвами друг с другом или с кем-либо еще. В 1986 году была достигнута договоренность о создании к 1992 году беспошлинного внутреннего рынка для членов европейского сообщества.

Никто, очевидно, не ожидал ни падения Берлинской стены, ни бархатной, ни других революций. Несмотря на официальную эйфорию, события на Востоке, можно сказать, вызвали фрустрацию как у европейских левых, так как они приравнивали падение Берлинской стены к падению их последних иллюзий, так и у финансовых и политических элит, представители которых видели все связанные с этим потенциальные экономические проблемы. Художники из Западного Берлина любили рисовать провокационные картины на западной стороне стены, как бы убирая ее своими произведениями искусства, а также подтверждая ее статус как отличного экрана для самовыражения. Эта стена и метафорический железный занавес — экран для обоюдных фантазий, вскоре должны были быть вскрыты, что провоцировало тревогу с обеих сторон.

Действительно, люди с Востока обладали плохим чувством исторического времени. В период заключения Римского договора[582], в котором были разработаны некоторые принципы экономической интерпретации западноевропейских стран, был жестоко подавлен венгерский мятеж против просоветской власти[583]; в 1968 году, когда в Париже строились баррикады, советские танки двигались на Прагу; в 1991 году, когда был подписан Маастрихтский договор, в осаде находилось Сараево; а в 1999 году, всего через несколько месяцев после введения в ряде стран Западной Европы в обращение валюты евро, было атаковано Косово и совершались налеты Натовской авиации.

Мечта об идеальной Европе получила обрамление из слишком многих «если» — на дорогах к свободе обнаружилось множество ям; конкретной целью являлось освобождение, а также нереализованные исторические возможности, которые были не за горами, это некое ответвление пути, параллельное движению танков. Западные историки, как правило, несимпатичны тем робким просьбам о потенциальной истории побежденных малых народов. Если бы только Советы «отпустили» Венгрию в 1956 и Чехословакию в 1968 году. Если бы только Тито не отдал предпочтение поддержке национализма после баррикад 1968 года в Белграде и Загребе, в Европе, возможно, появился бы третий путь, определенная версия «социализма с человеческим лицом». Действительно, если бы все они присоединились к Европе в другое время, экономическое неравенство и культурный скептицизм оказались бы, пожалуй, менее выраженными; и если мы продолжим на мгновение эту фантазию, заключающуюся в принятии желаемого за действительное, другие могли бы последовать этому примеру, если бы они сделали подобный выбор, даже сам Советский Союз, быть может, смог бы осуществить часть обещаний периода оттепели. (Я знаю, что мои доводы ошибочны и антинаучны, они правдоподобны только в рамках ностальгической дискуссии, в российском контексте некоторые хотели бы распространить это «если» на еще более отдаленное прошлое: если бы только Февральская революция одержала победу, а Ленин был бы арестован как немецкий шпион, если бы только свободный Новгород не был захвачен Московией и т. д.)

Идеалы Центральной Европы, продвижение которых обрело второе дыхание после событий 1968 года в Праге, стали попыткой выхода за пределы бинарной оппозиции Востока и Запада, с целью сделать железный занавес чуть менее прочным и чуть более податливым, по крайней мере в мечтах[584]. Восточная Европа реально существует, в то время как Центральная Европа, по словам Тимоти Гартона-Эша, существует лишь в качестве гипотетической возможности[585]. Центральная Европа была территорией малых народов между Германией и Россией, которая оказалась включена в аналогичный исторический процесс культурных подъемов и военных поражений: от конца Империи Габсбургов до эпохи послевоенного коммунизма. Чемпионами Центральной Европы после 1968 года были чешские, венгерские и польские писатели-диссиденты, оппозиционные историки и активисты. Конрад называл «центральную Европу» «полицентричной» и «многополярной»; это не просто политическая организация, но особое мировоззрение, характеризующееся рациональной, антиутопической позицией и моральной оппозицией Системе, которую писатель называет «антиполитикой». По словам Гавела, Центральная Европа представляла собой «идеал демократической Европы как дружелюбное сообщество свободных и независимых народов». Центральная Европа была мыслительной конструкцией, трансгеографической идеей, «химерой», которая тем не менее сыграла важную роль в политических событиях 1980‑х годов. По мнению Конрада, по отношению к действительности это явление было «мыслительным, а не воинственным». В некотором смысле концепция Центральной Европы основывалась на тех же аргументах, что и идеалы самой Европы, которые получили развитие после тридцатилетней войны: толерантность, отказ от насилия, права человека.

«Центральную Европу» не следует путать с немецкой экспансионистской концепцией Миттельойропа — это ошибка, которую совершают многие националисты. От Томаса Масарика до Чеслава Милоша, современные пророки Центральной Европы, на самом деле, программно противостоят концепции Миттельойропа[586]. Миттельойропа была проектом социального дарвинизма и расовых теорий, оправдывающих экспансию Германии на Восток. «Центральная Европа» Масарика была основана на идеалах гуманизма, прямо противоположных социальному дарвинизму. Проект Миттельойропа был укоренен в сельском пространстве, lebensraum[587] расширенного национального государства; «Центральная Европа» — транснациональное образование, основанное на гражданской идеологии свободного города. Наконец, Миттельойропа являлась экспансионистским проектом, тогда как Центральная Европа, хотя и не без предрассудков и исключений, все же несет идеологию освобождения, разработанную в противовес советской власти. В идеале образ Центральной Европы вовсе не должен был становиться центристским; скорее, по словам Милоша, они отчетливо осознавали свою маргинальность, существуя на «полях Европы». Иронические пропагандисты этой идеологии мечтали о маргинализации границ и сомневались в гнетущей неизбежности железного занавеса.

«Центральная Европа» была утопической и ностальгической мечтой о «третьем пути» — гиперевропейском[588]. Она вытеснила более раннюю программу Пражской весны — идеологию «социализма с человеческим лицом». По крайней мере, в чешском варианте слово «социализм» исчезло из программы Хартии 77[589]; Гавел и философ Патока выступали за «параллельную структуру» и серые зоны антиполитического существования, живущие не по лжи внутри самой системы. Это напоминает проект 1960‑х годов Герберта Маркузе, заключавшийся в создании «зон, свободных от репрессий» в буржуазном обществе, которые будут представлять собой альтернативное контркультурное общественное пространство[590]. Эта диссидентская мечта о Центральной Европе отнюдь не панъевропейская; скорее, она была прозападной. Не до конца понимая специфику культурных войн на Западе, восточно-центрально-европейские диссиденты радостно восприняли как американскую, так и западноевропейскую контркультуру 1960‑х годов, а также абстрактную и идеалистическую мечту Джефферсона об американской либеральной демократии[591]. Реальная Америка, которая породила черные списки, маккартизм и изоляционистскую политику, оставалась здесь практически неизвестной и считалась привычным продуктом советской пропаганды. «Битлз» и Фрэнк Заппа тем не менее были почетными центрально-европейцами.

Центральная Европа была мифопоэтической концепцией, которая заключалась в переписывании прошлого во имя будущего. Несмотря на то что Ларри Вольф[592] утверждал, что философы французского Просвещения «изобрели Восточную Европу» в XVIII веке, восточные и среднеевропейские авторы переписывают общую историю Европы задолго до эпохи Просвещения — еще во времена Средневековья и в эпоху Возрождения. Милош, к примеру, говорит о традиции «либертарианства» в Центральной Европе, от Коменского до Яна Гуса. Центральная Европа в этой романтической истории — земля просвещенных идеалов в эпоху до Просвещения. Это связано с весьма избирательным взглядом на прошлое, поскольку исторически Центральная Европа была в равной степени территорией городского космополитизма и национализма, в одно и то же время породившая Кафку и Гитлера. Мечтатели Центральной Европы не уделяли слишком много внимания экономике и непреднамеренно соединили демократию и свободный рынок. Первый вопрос, который стоял перед регионом после 1989 года, — это то, что политологи называют «проблемой одновременности». Восточная Центральная Европа должна была строить одновременно рыночный капитализм и демократические институты, преодолевать экономические и социальные пробелы, противостоять нарождавшимся проявлениям национализма и маневрировать, играя по западноевропейским торговым правилам.

Идеология Центральной Европы была бунтом против модели панславизма, которая нередко являлась скрытым подтекстом в отношениях Советской России и ее «восточноевропейских братьев». Стиль и риторика Центральной Европы были радикально противоположны как коммунистическому универсализму советского типа, так и новому национализму. Однако после официальной реинтеграции трех стран бывшего Советского блока — Польши, Венгрии и Чехии — риторика «Центральной Европы» была пересмотрена в целях обозначения новых линий разграничения. Вацлав Клаус, премьер-министр Чехии и противник Гавела, выразил эту точку зрения, выступив за скорейший «бархатный развод» со Словакией: «Одни в Европу или со Словакией на Балканы?» Центральная Европа обрела реальные политические черты в немного иной конфигурации, чем предполагалось в 1980‑е годы. Сам Гавел сетовал на то, что путь в Европу лежит через НАТО, а не через Европейский союз. По словам Гартона-Эша, это кардинальная ошибка «превратить вероятности в уверенности, серые зоны в линии между черным и белым и, прежде всего, рабочие определения в самоисполняющиеся пророчества»[593].

Дело здесь вовсе не в том, чтобы спорить о реинтеграции и дезинтеграции, границах между Центральной Европой, Евразией, Западной Европой, Юго-Восточной Европой и так далее. В этом ностальгическом формате в ряду представителей Европы могли бы оказаться жители бывшей Югославии, французские болгары, немецкие монголы, чехи, венгерские черногорцы, польско-литовские евреи, петербургские американцы, боснийские и британские пакистанцы. Все эти люди образуют клуб «городских индивидуалистов», и ни один из упомянутых здесь не стал бы определять себя в этих относительных этнических терминах. Более интересны здесь, скорее, грезы о запоздалом Просвещении и последний всплеск европейской ностальгии во времена европрагматизма и американизации. В конце концов, выдумывание образа Восточной Европы западными людьми от Вольтера и Моцарта до Черчилля получило как весьма серьезное, так и юмористическое признание в культуре. А голос европейцев без евро так и не был по-настоящему услышан; даже их фантазии и ностальгические чувства оказались обречены быть объявленными «подержанными» и «второсортными». Здесь они получат свои пятнадцать страниц славы. Ниже приводятся вариации на тему европейской романтики, которая принимает самые разные формы, стили и гендерные аспекты и затрагивает феномен хронометрического и пространственного разобщения в отношениях между Востоком и Западом: Европа как урбанистическая память, Европа на пограничных переходах, Европа и новая политика идентичности — между государственными соблазнами и антигосударственными устремлениями. Это истории Кафки и Марии К. в современной Праге, чешской непрофессиональной проститутки и немецкого водителя грузовика на шоссе Восток — Запад, а также — спящей красавицы и современного изгнанника, пересекающего границу. Они затрагивают вопросы прогностики и самоанализа, жажды любви и отсутствия признания, мечты о доме и настойчивого стремления к остранению.

О пражском времени: Кафка и Мария К.

Во время пересечения чешско-немецкой границы на автомобиле мы с другом обратили внимание на большой грузовик с надписью «Транспорт Кафки».

«Что бы это значило?» — удивились мы.

«Транспорт Кафки? — сказал наш пражский товарищ, развеселенный нашим недоумением. — Да это может быть все, что угодно. Имя Кафка здесь очень часто встречается».

В Праге нет фонтана Европы. Главный здешний посткоммунистический памятник — это метроном в парке на Летенской площадке, маятник времени. Тонкий металлический черный треугольник снабжен незатейливым механизмом, который перемещает изящный красный хронометр туда и обратно. Метроном, созданный в 1991 году художником Вратиславом Карелом Новаком[594], является важным местом в городе и стоит на пьедестале бывшего памятника Сталину, который оказался самым большим в мире и самым несвоевременным. Установленный всего за год до изобличения вождя на XX съезде Коммунистической партии СССР, он стал мишенью для непристойных шуток и получил прозвище «очередь»: якобы скульптор должен был изваять за Сталиным даже целых две очереди из рабочих, дабы помешать ничтожным жителям Праги взирать на задницу великого вождя. В период десталинизации автор памятника, коммунистический идеалист Отокар Швец[595], покончил жизнь самоубийством. Летенская площадка в парке превратилась в таинственное посткоммунистическое кладбище без захоронений. Холм здесь покрыт заброшенными противоядерными бункерами, построенными для чехословацкой коммунистической элиты — на случай нападения противника. Памятник был покорно снят в 1962 году, а пустой пьедестал превратился в самостоятельное мемориальное место, став одновременно убежищем для пражской номенклатуры и секретным музеем репрессированных статуй. Только во время эйфории 1989 года бункер внутри пьедестала был впервые открыт для общественности и превращен в клуб под названием TZ, «Тоталитарная зона». Снаружи появились граффити, прославляющие «Битлз», «Секс-пистолз» и самих анонимных художников. Недавняя глобализированная история любви, отмеченная здесь, — русско-американская: «Микки + Петрушка = Любовь». (Петрушка — русский арлекин, персонаж традиционного Театра марионеток. Я не уверена, знал ли автор граффити, что это однополая любовная интрижка.)

Этот гигантский бункер-пьедестал был выбран в качестве площадки для паблик-арта. «Организация, спонсирующая Всемирную выставку Чехословакии, которая поручила мне эту работу, изначально хотела нечто забавное, — говорит Новак. — Лично для меня в Летне заключено нечто трагическое. Таким образом, я придумал метроном, который должен символизировать неизбежно проходящее время и выражать контраст между абсурдной монументальностью прежней статуи Сталина и эфемерной конструкцией метронома»[596]. Метроном — ироничный и рефлексирующий антимемориал. В отличие от некоторых проектов позднего советского и постсоветского соц-арта, эта вещь не вызывает ассоциаций с советским прошлым города через идеологические черты коммунистического искусства. В отличие от немецких антимонументальных образцов искусства 1970‑х и 1980‑х годов, пражский маятник времени сделан с юмором и выглядит красиво, а не являет собой нечто дидактически антиэстетическое. Метроном напоминает нам о прерванной эпохе модерна и пражских модернистских экспериментах со временем и пространством, вызывая ассоциации с чешским и русским конструктивистским искусством 1920‑х и 1930‑х годов. Тем не менее метроном не является ни традиционным, ни слишком авангардным; скорее, он дает отражение самого времени. Ритм метронома лишает время направления; он не ориентирован ни в прошлое, ни в будущее. Время метронома противоречит телеологическому, перспективному времени марксистско-ленинского прогресса, идущего к светлому будущему. Все задумано так, как если бы метроном отмерял время творчества, свободного от любого идеологического или дидактического нарратива.

Художник называет свои кинетические скульптуры циклотами. Они напоминают мультяшных существ, современных големов, которые могут неожиданно ожить и спасти Прагу от самой себя. Художник говорит, что у его метронома две стройные ноги, поэтому в один прекрасный день, если ему надоест сидеть на пьедестале Сталина, он сможет просто уйти. Он хочет подчеркнуть, что памятник «здесь не навсегда, что он только что прибыл на это место и снова уйдет». Метроном отражает циклическое время ритмов природы и идеальных машин, воображаемого перпетуум мобиле[597]. В то же время скульптура напоминает нам о быстротечности времени и приходящем характере славы любого из памятников. Стареющие влюбленные и нестареющие туристы приезжают сюда, чтобы насладиться панорамой Праги. В основном здесь обитают роллеры, которые тренируются на исторических камнях Праги, как и по всему миру. Подростки практикуют свои сложные прыжки в уединении, среди призраков, населяющих это место, но не обращают внимания на его прошлое, которое для них — все равно что история Древнего мира.

В 1999 году возникла новая идея использования этой территории: возведение новой церкви святой Агнессы[598], которую пропагандируют сторонники подлинного национального возрождения, считающие, что национальная гордость — не шутка. Святая XIII века была официально канонизирована за пять дней до бархатной революции; поэтому для некоторых она тоже сыграла важную роль в посткоммунистических преобразованиях. Однако строительство новой церкви уничтожило бы память о прошлом, а также стихийные монументы последнего десятилетия. Здание остановит маятник времени, обеспечивая символическую подмену всех противоречивых слоев истории и воссоздание чешской версии национальной идентичности XIX века. По иронии судьбы предлагая окончательно проститься с той частью истории Чехии, когда она «контролировалась из Москвы», предложение построить на этом участке гигантскую церковь святой Агнессы по странному стечению обстоятельств является следованием московскому примеру, а именно — напоминает недавний проект воссоздания колоссального храма Христа Спасителя в Москве на месте проектировавшегося в советское время Дворца Советов.

Меж тем метроном стоит на своем месте, символизируя пражскую иронию и пражскую историю. Прага — образцовый среднеевропейский город, в котором самые бешеные памятники — от знаменитых барочных церквей до советских высоток — были возведены победителями, а порой — оккупантами страны. Если Москва, по мнению Вальтера Беньямина, была городом, где все часы показывали разное время (как они и продолжают делать), Прага — город, где все часы идут точно — секунда в секунду, но каждые часы транслируют совершенно иное представление о времени. Знаменитые астрологические часы (пражские куранты Орлой) на Староместской площади были созданы в 1490 году, когда жители Праги, судя по всему, обнаружили, что Прага вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Каждый час деревянные фигурки выходят из-за дверей и разыгрывают средневековую пьесу моралите с жуткими персонажами в ролях: «Смерть, жадность и тщеславие». Орлой демонстрирует движение Солнца и Луны и показывает время в трех разных форматах: вавилонское время, старое чешское время и современное время. Мастер-строитель Орлоя отдал свою жизнь, обретя бессмертие, благодаря своим темпоральным фантазиям. Когда пражские бюргеры ослепили его, чтобы он никогда не смог повторить свой шедевр где-либо еще, он совершил впечатляющую месть. Мастер Ханус замуровал его тело в его творение, присоединив его руки к стрелкам часов. Таким образом, он закончил свою жизнь, остановив городские часы. Несмотря на жертву, часы были отремонтированы и теперь являются главной достопримечательностью посткоммунистической Праги, конкурирующей лишь с еще одним темпоральным аттракционом — Еврейскими часами на еврейской ратуше, которые идут против часовой стрелки, вопреки современной концепции времени. В недавнем проекте паблик-арта предлагается другой вид уличных часов, который вообще не показывает время. Их стрелки обездвижены, а вместо того чтобы показывать время, они задают жителям Праги и путешественникам предостерегающий вопрос: «Куда вы все мчитесь?»[599]

Прага сегодня — город, где друг с другом конкурируют восточная и западная версии ностальгии, вращающиеся вокруг идеи Европы и, подобно самой истории Чехии, движутся в контрапункте друг с другом, так же пунктуально, как история города. Прага 1968 года представляла собой город в состоянии эйфории, где казались возможными самые разные потенциальные версии пути в Европу, будь то социализм с человеческим лицом или сюрреализм. После советского вторжения город приобрел иной облик; в описании Милана Кундеры он снова стал «городом забвения», населенным призраками на переименованных улицах:

«Существуют буквально все виды призраков, бродящих по этим запутанным улицам. Это призраки разрушенных памятников, разрушенных чешской реформацией, разрушенных австрийской контрреформацией, разрушенных Чехословацкой Республикой, разрушенных коммунистами. Даже статуи Сталина в итоге были уничтожены. По всей стране, где бы ни уничтожались статуи, тысячами вырастали памятники Ленину. Они растут, как сорняки на руинах, как меланхолические цветы забывания»[600].

Западные европейцы прибыли в Прагу до 1989 года, чтобы собрать эти меланхолические цветы забвения и задумчиво отрефлексировать эту старомодную и менее удачливую версию Европы, которая одновременно воплощала их концепцию дома, существующего в прошлом, и позволяла им отлично себя чувствовать в своих уютных домах настоящего, со всеми современными западными удобствами. И чехи относились к этим проявлениям меланхолии сравнительно легко. Теперь, после театрального представления бархатной революции, меланхолический город переживает свой урбанистический бум, предоставляя абсолютно все всем и каждому — ведь это один из наиболее хорошо сохранившихся европейских городов, с его впечатляющим разнообразием архитектурных стилей — от Средневековья до барокко, от стиля модерн до конструктивизма и восточной версии интернационального стиля; город новой Восточной Центральной Европы, где могут сбыться мечты о третьем пути, где у власти могут находиться философы, где демократия, свободный рынок и высокая культура не противоречат друг другу. Прага также стала Меккой, где американские подростки — представители среднего класса могут позиционировать себя в роли богемы и воображать себя гуляющими по Парижу рубежа прошлого и позапрошлого столетий — их версия экспатрианта Европа. Теперь разрушающиеся фасады пешеходной части Праги вновь перекрашены с таким перфекционизмом, что даже западные туристы здесь сетуют на то, что город уже излишне наводнен туристами и становится слишком похожим на западноевропейский город. Для них Прага потеряла часть своего очарования благородного, но бедного родственника. Эти «хитрые чехи» пытаются заработать деньги на своем бедном романтическом городе, превратив его в тематический парк противоречивых ностальгических тенденций. В ответ чехи придумали новый антитуристический андеграунд — серию небольших баров, ресторанов, кафе и выставочных площадок, расположенных в старых подвалах, «куда туристы не пойдут».

Европейская версия ностальгии «урбанистических индивидуалистов» равнозначно проявилась как в форме текстов, так и в реальных градостроительных преобразованиях, имевших место после 1989 года: в сопротивлении грандиозной монументальности, характерной для советской архитектуры; в небольших городских жестах, маркерах контрпамяти, таких как ремонт внутренних дворов — бывших пространств страха — в торговых и ресторанных пассажах; и в новой культуре кафешек. Среди главных героев Праги после 1989 года оказались три трудно совместимых друг с другом товарища: Ян Палах, Джон Леннон и Франц Кафка; все трое обрели свои урбанистические мемориалы. Значимость темы увековечивания событий 1968 и 1989 годов была существенно понижена. В подобных случаях месседжем становился сам стиль; риторикой становилась «антиполитика», тот самый центральноевропейский идеал, описанный Дьёрдем Конрадом, который развивался на контрасте с советским и националистическим культом гигантских, внушительных фигур отцов. В городе стараются не проводить роскошных юбилейных торжеств и пестуют локальные жесты. На улице возле философского факультета Карлова университета есть едва заметный крест, выложенный из красного кирпича на тротуаре. Во время моросящего дождя или под определенным углом падения света на кресте проявляется человеческая фигура, а в другое время — это не что иное, как небольшая «ошибка» мастера-строителя тротуарного мощения. Согласно городской легенде, крест был создан неизвестными, в целях увековечивания памяти о жертвенной гибели Яна Палаха, двадцатиоднолетнего студента-философа, который облил себя бензином и поджег спичку на ступенях Народного музея в знак протеста против советской оккупации Праги. Его похороны ознаменовали крушение всех надежд в 1969 году и положили начало периоду застоя и повседневности «тоталитарного консюмеризма», цитируя слова Гавела. Во время театрализованных революционных событий в ноябре 1989 года на Вацлавской площади был создан спонтанный мемориал Палаха. После бархатной революции он оставался практически нетронутым, став антимонументальным памятником жертвам коммунизма.

Еще один неофициальный мемориал 1980‑х годов был посвящен герою популярных фантазий — это стена Джона Леннона, которая расположена через дорогу от посольства Франции и покрыта граффити, сделанными фанатами рока. Граффити и лицо Джона Леннона всегда добросовестно вымарывались коммунистическими властями. Теперь стена возвращена Мальтийскому ордену в рамках реституции, и его рыцари тоже оказались врагами «Битлз». Посол Франции выступил с защитой Джона Леннона и поклонников 1960‑х годов по обе стороны железного занавеса и спас мемориал от «реституции», которая неминуемо обернулась бы уничтожением объекта неофициальной городской культуры.

Достойным соперником Леннона, в противостоянии за посткоммунистическое увековечивание, является Франц Кафка. Кафка, немецкоязычный еврейский модернист, олицетворяет ностальгию по космополитической Праге — «городу трех культур — чешской, немецкой и еврейской», — так с гордостью заявляют экскурсоводы. Спустя пятьдесят лет после того, как нация стала более или менее однородной, чехи стали ностальгировать по утраченному космополитизму. Сам Кафка не праздновал многокультурную Прагу. Он не ностальгировал ни по Европе, ни по Праге времен своего детства. Размышляя об исчезновении средневекового пражского гетто, снесенного по санитарным соображениям, Кафка писал: «У нас все еще есть темные углы, таинственные проходы, слепые окна, грязные дворы, шумные и тайные притоны. <…> Наше сердце еще ничего не знает о проведенной реконструкции. Нездоровый старый еврейский квартал в нас гораздо реальнее, чем гигиенический новый город вокруг нас»[601]. Карта исчезнувшего гетто сформировала архитектуру снов Кафки. Кафкианская Прага — город бюрократического забвения. Кажется, что современная Прага никогда не прощала Кафку за его пропаганду забвения и помнит его с удвоенной силой.

Судьба Кафки как писателя в его родной Праге колебалась в диапазоне от забвения до максимально возможного выставления напоказ. Увековеченный в образе мученика во второсортном романе своего друга, Макса Брода, он стал образцовым «писателем модернистской обреченности», осуждаемым как левыми, так и правыми. Левые интеллектуалы в 1930‑е годы, в том числе Бертольт Брехт, мечтали сжечь книги Кафки — мечта, которая была обречена стать реальностью в нацистской Германии. Кафка был предан забвению и запрещен нацистами, а затем коммунистами. В начале 1960‑х он был «реабилитирован» и превратился в провидческого мученика, а затем и героя Пражской весны. После 1968 года писатель снова был обречен на временное забвение, но лишь для того, чтобы быть прославленным в роли пражского национального героя двадцать лет спустя. Посетив Прагу после 1989 года, я обнаружила, что посмертные невзгоды Кафки не закончились. Теперь его больше не осуждают: его продают.

Кафка стал главной достопримечательностью Праги; квартиры, в которых проживал Кафка, слишком маленькие для того, чтобы стать государственными музеями, стали сувенирными магазинами, где туристы могут приобрести кафкианский китч, кружки с Кафкой и футболки, которые особенно популярны. В начале 1990‑х годов Кафка в урбанистической иконографии, кажется, окончательно потеснил Карла Маркса. Асимметричные глаза писателя следят за вами с множества плакатов, развешанных по всему городу. В 1999 году в недавно отреставрированном шедевре чешской авангардной архитектуры, Выставочном дворце[602], была огромная концептуальная инсталляция, вдохновленная кафкианской Америкой. Антропоморфные предметы старой офисной мебели и системы слежения создавали по-настоящему кафкианский театр. Впечатление усиливали музейные смотрители, которые невольно стали главными героями выставки. Смотрители, оставшиеся еще с коммунистических времен, поджидали буквально за каждым углом грандиозного, но преимущественно пустующего Музея современного искусства, своими площадями намного превосходящего численность посетителей. Навязчиво предусмотрительные, они следили за каждым движением посетителей и с подозрением относились ко всем, кто интересовался этими странными мусорными предметами, которые в нашу хаотическую посткоммунистическую эпоху могут сойти за «искусство».

Не только сами произведения Кафки теперь доступны для восхищенных пытливых туристов, но и его личная жизнь. Можно попробовать традиционные чешские десерты по непомерным ценам в новом кафе «Милена», украшенном портретами возлюбленной Кафки и выдержками из его любовных писем, превращенных в постеры. Раньше даже книги Кафки не публиковались; а теперь и его личные записи становятся общедоступными, массово воспроизводятся и увеличиваются до такой степени, что становятся нечитабельными. Что касается Милены Есенской, короткое время бывшей возлюбленной Кафки и продолжительное время — его эпистолярным корреспондентом, то она тоже на короткий срок обрела статус звезды, и это более чем оправдано. Она сама по себе была необыкновенной женщиной, журналисткой, писателем и героиней войны. Милена принимала активное участие в художественной жизни Праги, преодолевала языковые и культурные барьеры между чешскими и германо-еврейскими писателями и художниками, а позднее принимала участие в сопротивлении нацистской оккупации, что привело ее к тюремному заключению и смерти в лагерях. Кафке и Милене так и не удалось по-настоящему соединить свои сложные биографии, и они навсегда остались вместе лишь в переписке, но не в жизни.

В городе есть несколько кафе, в которых пытаются воссоздавать культуру заведений времен Кафки с определенной долей юмора, например недавно отреставрированное кафе «Лувр», напоминающее Империю Габсбургов, с неовенскими высокими потолками, павлинами в стиле высокого китча и дорогостоящими cafés crèmes[603]. Меню включает в себя элементы новой глобализированной культуры: здесь представлены французский, арабский, русский и похмельный завтраки. Таким же образом, кафе «Славия», некогда — кафе чешских диссидентов, любимое Гавелом, было реконструировано в довоенном стиле — как до Второй мировой, в том числе — подлинный портрет поэта и его зеленой Музы. (По правде говоря, заведение было приобретено американским инвестором в 1991 году и до недавнего времени оставалось закрытым. Битва за кафе поставила под сомнение границы американизации, которые готовы были принять горожане и президент Республики. Защитники кафе одержали победу, но новое кафе «Славия» было воссоздано без каких-либо деталей советского стиля, которые характеризовали его во времена Гавела.) Если бы не зеленая неоновая лампа на потолке и название, вызывающее в памяти множество воспоминаний, кафе можно было бы легко спутать с любым псевдоевропейским кафетерием в американских отелях — с кожаной мебелью и портретами знаменитостей на стенах. Зато другие новые заведения превратились в настоящие поля сражений между патриотами пражской культуры кафе и глобализированными рыночниками, между местными жителями и туристами или экспатами. Их версии ностальгии и видения культуры евро-кафе здесь, похоже, конфликтуют друг с другом, а не сосуществуют. Пивная «Велрыба»[604] популярна среди чешских подростков, которые воссоздают свою версию культуры 1960‑х годов в стиле 1990‑х с вогнутым зеркалом в баре, дешевой жирной пищей и комфортными потертыми loveseats[605] в дальней комнате. Поначалу это было малоизвестное место, в основном для молодых чехов, а не для туристов или экспатов, которые неизбежно поднимут цены и потеснят местных клиентов. «Это не то место, где можно развернуть карту Праги и громко говорить о том, как все дешево», — сообщает мой путеводитель на английском языке. Теперь в «Велрыбе» есть много добропорядочных приезжих, пытающихся выглядеть более местными, чем сами местные.

В кафе «Милена» можно свободно развернуть карту Праги. Кафе не воспроизводит какое-либо конкретное место. Это пример эрзац-ностальгии по старомодной Европе, безобидной, но не особенно изобретательной. Это те заведения, которые некоторые туристы считают истинно чешским, а сами чехи — считают их чисто туристическими местами. Взаимопонимание здесь достигает своих абсолютных пределов. Однажды, когда я сидела там в ожидании друга, я заметила восторженного американского туриста, подписывающего открытки с видами старой Праги. Очарованный увеличенным до гигантского размера каллиграфическим почерком Кафки на стенах, он вежливо спросил официантку, был ли Кафка художником.

«Немецкий, — сказала она. — Я не говорить по-английски».

Во время одного из моих первых визитов в Прагу, когда я еще не особенно хорошо знала местную культуру, я назначила встречу с пражским другом в кафе «Милена». Это был стареющий шестидесятивосьмилетний представитель уходящего поколения. Некоторое время я ожидала его, поедая палачинки и рассматривая почерк Кафки. Астрологические часы пробили час, и фигуры Смерти, Жадности и Тщеславия появились, чтобы поприветствовать туристов. Восхищенные вздохи утонули в звуках песни Джона Леннона, которую исполняли чешские и американские подростки. Мой друг так и не появился.

На следующий день я узнала, что он ждал меня перед кафе и так и не решился подняться на второй этаж, чтобы проверить, не там ли я нахожусь.

«Я просто не мог зайти в эту "Милену", — сказал он. — Это только для туристов».

«И что же ты сделал?»

«Постоял снаружи и послушал "Битлз"», — ответил он.

Мой друг остался верен ностальгии по своей юности. В 1960‑е годы все напевали «Битлз», в то время как фанаты «Битлз» на Западе пели о том, чтобы «вернуться в СССР», где девушки с Украины и из Грузии шли вместе, «оставляя Запад позади» (поистине ностальгическая идея), их восточные коллеги, разумеется, мечтали вернуться в США — вернуться в США — и только в компании «Битлз». Таким образом, учитывая колоссальный разрыв в их ностальгической тоске и глубину взаимного недопонимания, западные и восточные поклонники битлов переделывали фантазии друг друга, доводя их до контрапункта. Поэтому некоторые из них попадают в кафе «Милена», покупая дорогие десерты, а другие отказываются от этой гастрономической профанации и остаются на улице, слушая восемнадцатилетних чехов с длинными волосами, поющих песни «Битлз» без акцента.

В поисках другого Кафки «в стороне от проторенной дорожки» я отправилась на новое еврейское кладбище, расположенное рядом с дальней станцией метро в районе, не посещаемом туристами. Я попросила у старого охранника кладбища схему расположения могил.

«У вас тут родственники?» — учтиво спросил он.

«Нет, нет! — сказал я. — Я ищу Франца Кафку».

«Ах, Кафка, — нетерпеливо сказал он, — просто идите прямо…» — и он сделал неопределенный жест рукой и утратил ко мне интерес. Я направилась к могиле Кафки и, к моему удивлению, обнаружила, что Кафка получает довольно много писем. В пустынной кладбищенской аллее в сумерках я украдкой подсматривала корреспонденцию Кафки. «Сегодня День Блума. Все обожают Джойса, но я думаю, что ты — самый великий! Мария К. Сент-Луис, США».

Я подумала, что найду настоящую возлюбленную Кафки. В конце концов, это была американка, Мария, а не Милена. Только вот по времени они тоже слегка разминулись.

Пересечение границы: шлюха и водитель грузовика

«Нам необходимо дематериализовать границу, свести к минимуму ее оперативные полномочия и возможности препятствовать движению трафика. По мере того как граница будет исчезать, люди, которые принадлежат друг другу, наконец соберутся вместе»[606].

«Есть соблазн заявить, что послевоенное создание (или, скорее, воссоздание) Европы оказалось, пожалуй, самым плодотворным и тем самым наиболее продолжительным результатом коммунистического тоталитарного периода. Сегодня, после множества фальстартов, заново возникает новая европейская самоидентификация — буквально как по учебнику — как производная от границы»[607].

Маргинальные европейцы одержимы границами: ментальными и физическими, политическими и эротическими. Если они не мечтают о мире без границ, то хотят, по крайней мере, перенести границу из внешнеполитической реальности в личное воображение. Самой мощной преградой времен их юности была советская граница. Это была мифическая зона, увековеченная в популярных песнях и охраняемая танками. «На границе тучи ходят хмуро. <…> Три танкиста — три веселых друга». Песня была посвящена границе на Дальнем Востоке, но эти фантазии неожиданно стали реальностью в 1968 году, когда советские танки вошли в Прагу, а «веселые друзья-танкисты», молодые солдаты, как мы видим по сохранившимся документальным свидетельствам этих событий, не могли взять в толк, почему «чешские братья» их не приветствовали. Революции 1989 года подняли тему преодоления границ. Сначала случилось открытие австро-венгерской границы, через которую тысячи восточных немцев хлынули на Запад. Затем произошло падение Берлинской стены — главного материального воплощения железного занавеса. Теперь, когда сны, как кажется, стали реальностью, несущественные препятствия на этом пути становятся все более заметными. В то время как границы в Западной Европе исчезают, золотой занавес между Востоком и Западом Европы все еще блокирует множество возможностей. Стена в единой Германии, конечно, снесена, но мост в разделенном городе Герлиц-Згожелец на немецко-польской границе стоит в руинах с 1945 года. Западные границы Германии с Бельгией и Францией превратились в международную игровую площадку; люди проживают в Бельгии или Франции и работают в Германии, пользуются испанскими тапас-барами, итальянской обувью и магазинами английской керамики, когда они блуждают по пешеходным районам города, превратившимся в тематический парк европейской интеграции[608]. Однако на восточной границе все по-прежнему. Мост между польской и немецкой частями города составляет всего тридцать ярдов[609], но после шести лет переговоров он все еще стоит в руинах. Несмотря на все дискуссии о «свободной Европе», фактические границы на континенте остаются масштабными зонами неравенства. Есть множество непреодолимых разрывов между более удачливыми европейцами и их менее удачливыми «восточными» соседями.

Тема межкультурных контактов преобладает во многих художественных произведениях и фильмах, сделанных после окончания холодной войны. Высокоморальная чешская проститутка встречает простодушного немецкого водителя грузовика, так складывается новый приграничный роман. В романе Ивы Пекарковой[610] «Truck stop rainbows» (1989) Фиалинка прячется в канаве на шоссе, идущем с востока на запад. Она решает стать интердевочкой — на один день. (Одна особенность, являющаяся общей для восточноевропейских и российских проституток, заключается в том, что они часто делают это по благородным причинам. Фиалинке, например, нужны деньги, чтобы купить инвалидное кресло для своего родственника.) Первый же ее клиент, немецкий дальнобойщик Курт, так впечатлен ее искушенным знанием немецкого языка, как будто владение этим прекрасным наречием олицетворяет для него нечто невероятно привлекательное и волнующее. Оставаясь не соблазненной его дарами, она превращает эту короткую любовную встречу в транзакцию — лингвистическую, гастрономическую, денежную и сексуальную, возвращая ему обратно свою восточную версию западного капитализма. Несмотря на то что она считает его эксцентрично-привлекательным, он остается в ее глазах типично западным человеком. Фиалинка, защищая свои идеалы, явно перебарщивает со стереотипами, отчаянно пытаясь доказать Курту, что она более европейская, чем он. Он же лишь банально следует правилам. Но, вопреки всем невзгодам, рассказ о реальной власти и воображаемом контроле неожиданно превращается в историю о тайном желании и о мощи культурных стереотипов. Все это шокирует обоих персонажей: ведь на самом деле они вовсе не такие уж разные — особенно когда девушка говорит на безупречном немецком.

В 1999 году я перешла из Германии в Чешскую Республику вместе с моим немецко-американским другом, и мы оказались в странной пограничной зоне. На перекрестках в приграничных городах и возле придорожных киосков находились молодые женщины в соответствующих нарядах, предлагавшие себя на разных европейских языках. Сначала это показалось нам маскарадом; они явно перегибали палку, порой начиная гнаться за автомобилями и случайными пассажирами, вышедшими из машин для того, чтобы выпить или зайти в туалет. Трудно сказать, были ли это чехи или приезжие из менее процветающих стран Восточного блока. Почему-то совершенно никто рядом с ними не останавливался, по крайней мере в то время, когда я переходила границу, а именно — в самый час пик; перестав быть посткоммунистической диковинкой, они превратились в печальную и привычную банальность. Мы ехали мимо множества городов-призраков с темными окнами и пустыми улочками, в которых преобладали неоновые вывески с надписью «Мотель Венера» или «Эротический бар». Бизнес там, казалось, не особенно процветал, и многие из неоновых знаков были уже наполовину потухшими или сильно потрепанными.

Зазор между образом идеализированной Европы и европейским realpolitik усилился после 1989 года. Пересечение границы снова мифологизируется; в российском фильме «Окно в Париж» космополитическая мечта о Санкт-Петербурге — «Окне в Европу» — воплощается в буквальном виде, и герой фильма действительно обнаруживает, что одно из окон в его петербургской коммунальной квартире реально ведет в Париж[611]. В кинофильмах Кесьлевского[612] «Синий», «Белый» и «Красный» персонажи пересекают границу различными незаконными способами — путешествуют в багажниках своих друзей и в своих сверхъестественных снах. В «Белом» французскопольская любовная интрига заканчивается унизительным разводом. Со времен Просвещения французский язык был универсальным языком европейской культуры. Синий, красный и белый — цвета французского флага — стали символами свободы, братства и равенства. Здесь они выступают за свободу воображения, двойной жизни и культурных различий. В фильме Кесьлевского французская жена — жестокая Европа и девственница-блудница, которая превращает бедного хорошего польского парня в унылого импотента. Фильм начинается с кадров на ступенях Дворца правосудия, сделанных в экспрессионистской манере, напоминающей стиль уэллсовского «Гражданина Кейна». Однако польского бывшего мужа снимают сверху, а не снизу, он — несчастный маленький человек, а не свободный гражданин. Когда он обращает взор к небу, на него падает птичий помет. Страстно протестуя на польском языке против несправедливого обращения со стороны французского судьи, он просит лишь об одном — о времени, чтобы спасти свой брак, свою любовь и свою жизнь. Но время — это единственный ценный товар, который эффективный представитель западного мира не хочет раздавать бесплатно.

В «Белом» Европа соблазняет и опустошает, оставаясь темной зоной вожделения, которая ведет за собой сюжет всего фильма. Несчастный польский парикмахер, победитель множества международных парикмахерских конкурсов, меняет свою профессию. Заключив сделку с дьяволом, он незаконно пересекает границу с Польшей и в конце концов становится успешным предпринимателем с новой измененной внешностью, напоминающей облик одного из второстепенных персонажей в третьей части фильма «Крестный отец». Чтобы заманить ничего не подозревающую французскую красотку на дикий Восток, он инсценирует свою собственную смерть, делая ее единственным наследником его нового богатства. С вновь обретенной смелостью он совершает свою изощренную месть: страстно занимается с ней любовью, а затем подставляет ее, выдавая за свою убийцу. Конец фильма странным образом повторяет начало; в финале киноленты жестокую Европу, идеальную французскую девушку, отправляют даже не в польский Дворец правосудия, а прямо в тюрьму. Она выглядит как красивая тень, обрамленная решеткой в ярко светящемся окне. Польский герой не хочет обладать своим идеалом; он предпочитает поклоняться ей издалека, когда она оказывается изолированной в тюремном застенке на его родной земле.

Фильм наполнен умышленной и косвенной иронией. Кесьлевский был воспринят как один из самых успешных европейских авторов, режиссер, вернувший в европейское кино глубину и смелость его ранней поры, несколько вымученный романтизм и выразительную кинематографическую красоту, схваченную с помощью ручной камеры, которая была камертоном минувшей эпохи во французском кинематографе. Вышло так, что французскому кинематографу был нужен режиссер-поляк, чтобы напомнить о его былой славе.

Граница — не просто нечто внешнее; она была интернализована как на Востоке, так и на Западе и прочерчивалась заново по линиям несбывшихся ожиданий и ностальгии по общему дому. Граница не должна быть просто маркером разделения; граница — это место встречи. Эксцентричные европейцы и члены клуба городских индивидуалистов мечтали вовсе не о мире без границ или утопии безграничного пространства. Миф о Европе зиждется на трансплантации и переводе, на различиях и диалогах. Любовная интрига с Европой оказалась не просто прегрешением; она, скорее, была неудовлетворенным желанием с далеко идущими культурными последствиями. В странах, где порнография была запрещена законом, эротическое воображение сыграло ключевую роль в эксцентрическом переосмыслении Европы. Для Восточной и Центральной Европы эротизм — в жизни и в искусстве — был формой экзистенциального сопротивления официальной культуре сдержанного социалистического реализма и пуританства советского стиля[613]. Во время советского вторжения в Прагу в 1968 году чешские девушки в коротких юбках и укороченных блузках пытались остановить танки. Лозунг «Занимайтесь любовью, а не войной» имел здесь иное значение. Эротизм был основан на игровом понимании границы, которая предоставляла личное освобождение, в то время как реальная политическая свобода оставалась лишь мечтой. Конец эротики рассматривался здесь вовсе не как банальный кризис среднего возраста, поддающийся лечению с помощью виагры или прозака, а как кризис индивидуального освобождения. Познание эротического начала не было чем-то в духе опытов маркиза де Сада, в смысле достижения абсолютных пределов удовольствия и боли; вместо этого здесь пытались познать «идеологически неверный» партикуляризм, связанный с достижением индивидуального удовольствия от всех видов коллективных дискурсов, которые были задуманы человеческим субъектом в области политических или экономических потребностей. После 1968 года оппозиция реставрируемому советскому коммунизму в Чехословакии выступала за «антиполитику» и создание «параллельных структур» в обществе. Познание эротического начала было частью этой антиполитики; следовательно, это было не что-то аполитичное, а нечто вполне антиполитическое. В этой оппозиционной географии официальная культура Советской России воспринималась как антитеза эротической игры; это воспринималось либо как нечто излишне сентиментальное, либо как нечто излишне политизированное, нечто, слишком мессианское или слишком моралистическое. Европа, напротив, имела эротическую архитектуру: зоны игры на грани фола, некие открытые формы, осваиваемые воображением. Фактическое преодоление границ ознаменовало конец этого антиполитического эротизма; любовный роман был подменен транзакцией, политкорректностью или realpolitik.

Милан Кундера, моралист эротического воображения, а порой и мизантропичный сторонник гуманистической толерантности, заканчивает свой первый роман, написанный за границей, — «Книгу смеха и забвения» — явно пессимистическим образом Европы, лишенной границ. Завершающая часть книги носит название «Граница», и эта граница является не политической. Роман, написанный в 1970‑е годы, ставит под сомнение «прогрессивное» мировоззрение 1960‑х годов — освобождение от всех конвенций, столь популярное в западноевропейской контркультуре. Роман заканчивается сценой на нудистском пляже, расположенном на идеализированном средиземноморском острове:

«К ним приблизились группки обнаженных людей. Ядвига представила им Яна. Люди хватали его за руки, кланялись ему, называли свои титулы и говорили, что рады с ним познакомиться. Затем принялись обсуждать некоторые темы: температуру воды, лицемерие общества, уродующего душу и тело, красоту острова <…> мужчина с непомерно толстым животом продолжал развивать мысль, что западная цивилизация стоит перед гибелью и что человечество наконец сбросит с себя порабощающее бремя иудео-христианских традиций. Он произносил фразы, которые Ян уже десять раз, двадцать раз, тридцать раз, сто раз, пятьсот раз, тысячу раз слышал, и вскоре стало казаться, что эти несколько метров пляжа не что иное, как университетская аудитория. Мужчина говорил, остальные с интересом слушали его, и их обнаженные фаллосы тупо, печально и безучастно смотрели в желтый песок»[614].

Обнаженные гениталии в эротическом воображении Кундеры имеют собственные глаза; они персонифицированы и сделаны безучастными по отношению к прогрессивной идеологии, которая уничтожила лучшую игру в мире и обрушила стены культурной памяти. Идиллический остров с чувственными нудистами на пляже производит довольно мрачное впечатление. Возможно, не случайно, что женщины-иммигранты у Кундеры никогда не остаются удовлетворенными эротическими встречами с «прогрессивными людьми». (Ревность писателя к его любимым героиням, возможно, тоже сыграла свою роль.) То, что ищет писатель, — это именно познание границы, а не ее уничтожение. Граница, исчезающая на желтом песке, не является освобождением. По сути, этот лишенный границ мир без культурной памяти является зеркальным отражением мира, находящегося в изоляции за железным занавесом. Европа, лишенная границ, ставит под угрозу исчезновения старомодные фантазии маргинальных европейцев.

Политика идентичности: спящая красавица и воюющие короли

В эссе Дубравки Угрешич «Приличные люди о таком не говорят» («Nice People Don't Mention Such Things») Европа, восточная девушка, превращается в спящую красавицу:

«Мой знакомый в Загребе однажды познакомил меня с любовью всей его жизни. Она оказалась тихой, бледной и невысокой женщиной, которая излучала спокойствие:

"Я женюсь на ней, — сказал мой знакомый. — Она бесподобная соня и может спать по двадцать часов в день", — ласково объяснил он.

Теперь они счастливы в браке.

Этот эпизод из реальной жизни может служить предисловием к интерпретации истории любви.

Отметим сразу, что мы имеем в виду любовь Восточной и Западной Европы. И скажем также, что в нашем рассказе Восточная Европа — это сонная, бледная красавица, хотя на данный момент шансов на то, что предполагаемый брак состоится, достаточно мало»[615].

В период существования железного занавеса западный человек обожал свою восточно-европейскую возлюбленную: «ее скромную красоту, ее бедность, ее меланхолию и ее страдания, ее <…> инаковость». Он также любил себя в образе мужественного путешественника и проницательного охотника за добычей «на стороне». Восточная Европа была его «гаремной невольницей»; человек с Запада являлся и посещал ее, но она не могла наносить ответный визит, тем самым освобождая его от взаимности и ответственности. Скромная восточная возлюбленная только укрепляла его брак и его домашнюю жизнь с «преданной супругой, работой и порядком»[616]. Романтика резко изменилась, когда возлюбленная пробудилась ото сна, надела западное платье и начала путешествовать. Более того, она легко маскировалась под западную даму, искусно скрывая свою меланхоличную инаковость. Разочарование наступило не из-за признания непримиримых разногласий, а из-за конфронтации, вызванной обнаружением невероятного сходства.

«И вот, наш человек с Запада чувствует какой-то дискомфорт (а что если Восточная Европа движется сюда, ко мне?), утрату (а где же границы? Будет ли весь мир оставаться прежним?), некоторое презрение (не могли бы они подумать о чем-нибудь более уместном, чем подделываться под нас?), жалость к себе (Они полюбили меня только за то, что я привез им джинсы) <…> И когда он смотрит на снимки стареющих коммуняк на Красной площади, западный человек задает себе вопрос, не было бы лучше, если бы эта стена оставалась там же, где она и была»[617].

Восточные люди (в данном случае бывшие югославы) также разочарованы встречей и направляют свое негодование на других восточных европейцев. Как пишет Угрешич, сербы, так же как и хорваты, используют риторику безответной любви к Европе, чтобы оправдать свою ненависть друг к другу. Что бывшие югославские националисты заимствовали с Запада — так это язык личной травмы, а вовсе не рациональной аргументации. Сербские националисты могли бы «толковать геноцид, который они совершили против мусульман, если бы приняли то, что они совершили его как месть за неразделенную любовь»[618]. Хорватские националисты в своем марше к европеизации продемонстрировали многие так называемые балканские стереотипы. В пропаганде Туджмана Европа превратилась из романтической красотки в шлюху. Боснийские мусульмане, особенно жители Сараево, которые настаивали на своей точке зрения на европейский мультикультурализм, также остались разочарованными, хотя и признательны за помощь европейцев и американцев, которую многие из них получили. Они были приняты как балканские беженцы, а не как братья-европейцы. Таким образом, попытка догнать Европу закончилась ссорой среди враждующих королей и племенных женихов. Европейские устремления не объединили воюющие страны, а разделили их еще больше, отчасти из-за провала европейской политики в регионе. Возможно, это одна из причин, почему сегодня в Любляне интеллектуалы с такой настороженностью принимают фонтан «Европа». (Мы отмечаем, что в этих восточных центральноевропейских баснях Европа появляется как дева и как герой-любовник, не мачо, а скорее мужчина — представитель среднего класса с кризисом среднего возраста, защищающий свой дом от смертельно опасных соблазнов. Гендерная принадлежность в мифологии Европы может различаться, но только не иерархия. Эти байки никогда не являются историями любви между равными друг другу партнерами. В какой-то момент Угрешич представляет историю как диалог между двумя сестрами, Восточной и Западной Европами, в котором восточная сестра является кем-то вроде Золушки. Гендерные вариации тут никак не влияют на неравенство.)

Восточная возлюбленная возвращает западному любовнику свое зеркальное отражение, только это изображение в разбитом зеркале; чем более европеизирована она, тем больше он боится балканизации. Ее легкий «цивилизационный процесс», по-видимому, указывает на его собственного едва прикрытого латентного «варвара». В конце он приходит к «Брюсселизации» и, поддерживая мультикультурализм на своей собственной земле, выступает за «этнические» границы на ее балканской родине. Любопытно, что с увеличением притока беженцев из стран Восточной Европы и бывшей Югославии выходцы из Восточной Европы играют преимущественно негативные роли злодеев-антагонистов. В недавних сюжетах новостей и в художественных фильмах русские обычно являются представителями мафии, румыны — вандалами, а албанцы (до 1999 года) были универсальными козлами отпущения. Недавний скандал в Вене вспыхнул после того, как румынские цыгане были обвинены в акте вандализма — поедании лебедей в общественном парке, что не только наносит вред птицам, но и оскверняет европейский символ красоты. Что касается албанцев, то в американском фильме «Хвост виляет собакой» президент отвлекает внимание от секс-скандала, ведя вымышленную войну где-то далеко — в Албании. (Перед последним конфликтом в Косово албанцы в принципе отсутствовали на американской культурной карте, поэтому в нелегкую эпоху политкорректности, когда так трудно найти безопасных злодеев или, по крайней мере, этнические группы, которые можно было бы бесстыдно высмеивать, албанцы прекрасно подходили на эту роль.) Фильм многими расценивался как пророчество о попытке Клинтона скрыть его отношения с Моникой Левински; в каком-то постмодернистском кошмаре американская политическая жизнь подражала сомнительной шутке. Истина не менее цинична. Кровопролитие в Косово, столкновения между этническими албанцами и сербской армией вспыхнули во время импичмента, но оказалось, что для американской аудитории все это выглядело нереальным, как в кино. (Недавний скандал, спровоцированный немецким журналом «Штерн», заключался в изобличении фейковых новостей. Репортер раскрыл реальную историю о курдских повстанцах, но не имел необходимых для публикации визуальных материалов. Редактор настаивал на своем. Поэтому журналист нанял безработных албанских беженцев, предложив им сыграть курдских повстанцев. Так, маргинальные европейцы продают свою экзотическую внешность западным людям, готовым за это платить.)

Угрешич рассказывает свою историю реального пересечения границы с Западом. «Изгнанница по собственной воле» с хорватским паспортом, работающая в Амстердаме, заполняя документы, она неизменно сталкивается с проблемами, главным образом потому, что отказывается юридически отождествлять себя со своим гражданством и неуклонно ставит галочку в графе «Иное» (Other). «Иное» в данном случае служит парадоксальным обозначением. Это категория индивидуальной свободы; Угрешич просто хочет, чтобы ее считали физическим лицом с действующим паспортом, точно так же как «резидентов ЕС», которые гордо стоят рядом с ней в более короткой очереди к стойке таможни. Но пограничный бюрократ не принимает категорию «Иное»; он определяет ее по-другому, классифицируя ее в соответствии с этнической идентичностью нового национального государства, которое некогда заклеймило ее как «ведьму». Для Угрешич бюрократическое упорство в отношении этих тонких различий является сумрачным зеркальным отражением югославской войны, начавшейся на почве этнической принадлежности. Когда она пересекает границу, то видит, что все на Западе уважают культурные различия, но в значительно меньшей степени — культурную близость. «Моя проблема носит другой характер, — пишет Угрешич. — Моя проблема заключается в том, что я не являюсь и не хочу быть иной. Моя инаковость, как и моя идентичность — неизменно формулируются за меня другими людьми. Другими дома и другими за его пределами».

Таким образом, пересечение границы с Западом заставляет с новой силой переживать плоды политики национальной идентичности, от которой человек надеялся избавиться. Признание различий приводит к отрицанию общественного начала, выраженному в стремлении другого к тому, чтобы его воспринимали как личность, а не по принадлежности к этнической группе или национальному государству. Дьёрдь Конрад также писал о своем сопротивлении политике идентичности и критиковал истерию идентичности как на Западе, так и на Востоке. Групповая идентичность, по его мнению, представляет собой готовый коллективный текст, «костыль» для немощных. Во время конфликта в Косово Конрад настаивал на защите прав меньшинств во всех государствах и высказал предположение, что стремление к этническому самоопределению и созданию новых национальных государств может привести к возникновению множества мелких диктатур. Люди с Востока, в конце концов, становятся самыми последовательными либералами — не только политическими либералами, но и экзистенциальными и эстетическими. Работая над текстами, посвященными исторической памяти, восточно- и центральноевропейские писатели опровергают идею о том, что национальное сообщество или национальное государство — единственный хранитель памяти. Их идея музея памяти основана на социальных и культурных рамках живого опыта, на творческом личном воспоминании общего текста, а не на этнической памяти.

Маргинальные европейцы сегодня более трезво воспринимают образ Европы, их последней любви. Их версия слогана «путь в Европу» — это больше не романтика. Теперь есть новый девиз — «путь к нормальной жизни».

«Мы вышли за ворота воображаемого лагеря смерти, пытаясь ущипнуть себя, не веря собственным глазам. Шансы на то, что мы сможем умереть естественной смертью, неуклонно возрастают, хотя смерть никогда не бывает естественной. Жизнь, которую мы проживаем, — мирная, печальная, теперь будет нашим личным делом. Меньше опасности, больше ответственности <…> У нас теперь меньше времени друг для друга. Мы больше не будем прятаться в наших квартирах и обсуждать то, что мы не могли прочитать в газетах, не будем использовать наш антимир в том виде, каким он был. Так как видимый мир теряет свою двусмысленность, мы становимся такими же скучными, какими и являемся на самом деле»[619].

Восточные центральные европейцы, кажется, лишились части своих грез; вместо того чтобы проецировать свои романтические фантазии на Запад, они обращаются к самоанализу, не являясь при этом безоговорочными поклонниками Запада, но и не обвиняя его в местных бедах. В контексте посткоммунистического национализма идея Европы приобретает более прагматическую ауру. Это уже не романтика, а целесообразность.

Дубравка Угрешич недавно сообщила мне, что ее друг из Загреба уже не так безоговорочно доволен своей женой — спящей красавицей. Он подумывает о том, чтобы найти работу на Западе. До брака он был искусным фотографом, который делал красивые фотоснимки в сепии. Это, быть может, единственная работа, к которой человек с Востока, вооруженный старомодной техникой и новым прагматизмом, все еще может стремиться.

Актриса из Сараево, комментируя свой первый визит в Западную Европу, рассказывает о своих странных встречах с западными людьми. Она считала себя нормальной сестрой-европейкой, но все, что там ждали от нее, — это рассказы о катастрофе. Она считала, что съемки жестокостей в Сараево были чем-то совершенно неприличным и бестактным. «Обычная жизнь» — это все, о чем она, по своему собственному опыту знавшая эти события, мечтала сама. Не ностальгируя по абстрактной Европе, она тосковала о простой повседневной жизни, которую более удачливые европейцы склонны воспринимать как нечто само собой разумеющееся. «Вы знаете, как теперь шутят: Сараево не был разрушен во время осады, но теперь город, возможно, будет уничтожен Стивеном Спилбергом. Ему нужен драматический сюжет для нового фильма»[620].

В конце концов, жители Запада тоже шли в Европу через множество страшных массовых убийств и войн на почве религиозной и политической нетерпимости. По крайней мере, четверть стран среди нынешних истинно демократических членов Европейского союза были фашистскими или праворадикальными диктаторскими режимами еще в XX веке. Таким образом, западные европейцы могут найти множество параллелей к «восточноевропейскому» опыту в своем недавнем прошлом, которые могли бы помочь им понять, что общие черты у Востока и Запада могут быть еще более загадочными, чем различия. Возможно, именно эти мрачноватые рефлексии об истории, которые упорно не хотят заканчиваться, несмотря на все новейшие технологические гаджеты и электронные миры, и станут глобальным вкладом Востока в идеологию Европы.

ЧАСТЬ III

Изгнанники и воображаемые родины

«Человек, улетевший в космос из своей квартиры», Илья Кабаков. Публикуется с любезного разрешения художника

Глава 12

Про диаспорическую близость

Когда мы дома, нам не нужно об этом говорить. «Быть дома» — «to be at home» — это слегка неуклюжее выражение есть во многих языках[621]. Все мы знаем, как сказать это на родном языке. Чувствовать себя как дома означает знать, что все вещи на своих местах и ты — тоже; это состояние сознания, которое не зависит от фактического местонахождения. Объект неудовлетворенного ожидания, таким образом, это, в действительности, не место, называемое домом, но то самое чувство интимности по отношению к миру; это не прошлое как таковое, но тот воображаемый момент, когда у нас было полно времени и мы еще не знали томящего ощущения ностальгии.

Когда мы начинаем говорить о доме и о родине, мы испытываем первое разочарование при возвращении домой. Как передать боль утраты на иностранном языке? Зачем об этом беспокоиться? Можно ли снова полюбить, находясь вдали от дома? Интимный означает «глубоко личный», «трогающий до глубины души», «очень персональный», «сексуальный». Кроме того, «to intimate» в значении «намекать» также означает «общаться» с некой неявной подсказкой или иным непрямым знаком; давать скрытую подсказку[622]. Как ученые XVIII века, которые указывали на то, что поэты и философы, возможно, куда лучше подготовлены, чтобы анализировать ностальгию, так и некоторые психологи начала XX столетия, включая Фрейда, предполагали, что художники и писатели куда лучше понимают сны и страхи, связанные с образом дома. Читая фантастические сказки Э. Т. А. Гофмана[623], чтобы приоткрывать тайны личной сферы жизни человека, Фрейд исследовал различные значения слова «уютный» или «привычный»[624] (heimlich) — от «знакомый», «дружественный» и «интимный» до «потаенный», «аллегорический». Слово носит существенную амбивалентность, пока «знакомый» (heimlich) не сталкивается со своей противоположностью, словом «загадочный»[625]. Мы больше всего желаем именно того, чего больше всего боимся, а нечто хорошо известное нередко приходит к нам в замаскированном виде. Отсюда берут начало готические изображения домов с привидениями и известные голливудские истории пугающих пригородов, призрачная оборотная сторона американской мечты. На первый взгляд кажется, что загадочность — это страх перед привычным, в то время как ностальгия — это его томительное ожидание; вместе с тем для ностальгирующего человека и его утраченный дом, и его дом за рубежом часто кажутся населенными духами. Тип «реставрирующих ностальгиков» — это те, кто отказывается принять загадочные и пугающие аспекты того, что некогда было для них привычным и домашним. Тип «рефлексирующих ностальгиков» — те, кто повсюду видит образы дома в искажении кривых зеркал и пытается как-то уживаться с двойниками и призраками.

Возможно, единственное лекарство или средство, временно снимающее симптомы тоски по дому, кроется в эстетической терапии, как предполагают некоторые художники и писатели-изгнанники. Набоков, среди других, практиковал своего рода альтернативную медицину, гомеопатическое лекарство от пугающей загадочности дома и заграницы. Для него единственным способом пережить изгнание, тяготившее его, было подражание, постоянная импровизация на тему изгнания, создание историй о возвращении домой под псевдонимом и с подложным паспортом, с тем чтобы ему не пришлось совершать это под своим настоящим именем.

Набоков, подобно многим другим писателям и обыкновенным изгнанникам, освоил искусство намека, повествования о самых личных и интимных горестях и радостях через «пелену загадочного». Играть в прятки с воспоминаниями и чаяниями, подобно тому как каждый из нас играл с друзьями в далеком и полузабытом детстве, кажется, — единственный способ отрефлексировать прошлое без обращения в столп соли.

В конце XX столетия миллионы людей находятся вдали от места рождения, проживая в добровольном или вынужденном изгнании. Их личный опыт формируется на заграничном фоне. Сами они существуют как соглядатаи иностранных сценических декораций, нравится им это или нет. Обычные изгнанники часто становятся мастерами жизнетворчества, переделывающими себя и свой второй дом с большой оригинальностью. Невозможность вернуться домой — одновременно личная трагедия и движущая сила. Это вовсе не означает, что не существует ностальгии по родине, а то, что этот вид ностальгии исключает реставрацию прошлого. Более того, иммигранты в Соединенные Штаты привозят с собой различные традиции социального взаимодействия, часто менее индивидуалистические; что до писателей, то они несут память о репрессиях, но также и о своей общественной значимости, которой они едва ли могут соответствовать на куда более «продвинутом» Западе. Современная американская популярная психология сподвигает человека «не бояться искренности». Это предполагает, что частное общение может и должно вестись на простом языке и состоять из вопросов типа «что ты имеешь в виду?», заданных без иронии и без задней мысли. Иммигранты — и множество чувствующих отчуждение местных жителей — никак не могут перестать этому ужасаться.

Чтобы оценить их опыт, я буду говорить о том, что может показаться парадоксальным, — о «диаспорической близости», которая не противопоставляется оторванности от корней и остранению, а ими конституируется. Диаспорическая близость может достигаться только через девиантность и фамильярность, через истории и секреты. На иностранном языке о подобном говорят, как о чем-то, имеющем отношение к непереводимой игре слов. Диаспорическая близость выражается не в непосредственном эмоциональном синтезе, а скорее в размытом воздействии — не менее глубоком и при этом осознающем свою эфемерность. На контрасте с утопическими образами близости как прозрачности, подлинности и полной принадлежности к чему-либо, диаспорическая близость, по определению, является антиутопической; она коренится в априорном ощущении общего дома, в разделенном чувстве неудовлетворенности без принадлежности[626]. Она основана на вере в возможности человеческого понимания и выживания, непредсказуемые случайные встречи, но эта вера не является утопической. Диаспорическая близость населена призраками образов дома и родины, кроме того, она также включает некоторые из скрытых прелестей изгнания.

В западной традиции открытие близости связано с рождением индивидуализма. В отличие от нашей интуиции, близость не связана с жизнью в традиционном обществе, но связана с открытием в позднем Средневековье и раннем Возрождении культуры приватности[627] и одиночества. Приватность больше не воспринимается как «понижение ранга» общественной и духовной значимости (как следует из оригинальной римской этимологии слова); она приобрела самостоятельное значение. Приватность приобретает заметную культурную значимость в Голландии XVII столетия и в Англии XVIII века, где нетрансцендентальные концепции понятия «дом» возникли примерно в то же время, когда впервые была диагностирована ностальгия. Географические карты близости расширялись на протяжении столетий, от небезопасных средневековых шкер — уголок у окна или в коридоре, уединенной поляны за рощей, опушки леса, до претенциозных буржуазных интерьеров XIX века с бесконечными курьезными шкафами, комодами и тумбами с ящиками, до промежуточных пространств XX века: заднее сиденье автомобиля, железнодорожное купе, бар в аэропорту, электронная домашняя страничка. Быть может, получается так, что близость находится на полях общественного, она локальная и индивидуальная, необязательная и неинструментальная. Вместе с тем в любой роман с близостью неизменно вмешиваются определенные культура и общество[628]. Близость, по природе своей, — не приватное понятие; близость может находиться под защитой, управляться или осаждаться государством, оформляться искусством, приукрашиваться памятью и остраняться критикой.

XX век обобщил близость до идеала и одновременно сделал это понятие поистине подозрительным. Ханна Арендт критиковала близость как бегство от открытости миру[629]. Не имеет значения, является ли это культом близости среднего класса или особыми отношениями, которые лелеет группа изгоев, формой братства, которая позволяет тебе выживать во враждебном мире. Близость, как ее видит Арендт, — это сокращение опыта, что-то, что связывает нас с национальным или этническим сообществом (даже если это маргинальное сообщество), домом или родиной, а не с миром в целом[630]. Похожим образом Ричард Сеннет настаивает, что в современном американском обществе культ близости превратился в своего рода соблазнительную тиранию, которая обещала тепло, подлинное раскрытие, неограниченное сближение и фактически привела к разрушению публичной сферы и коммуникабельности[631]. Критика Сеннета направлена против характерной для конца XX столетия коммерциализированной версии протестантского культа подлинности, которая могла сделать повседневную жизнь блеклой, лишенной юмора, избавленной от мирской суеты и общественной значимости. Это также связано с американской мечтой и культом «семейного дома». В таком случае близость больше не является бегством от чего-либо, но скорее наполнением преобладающей культурной идеологии. Эта идеология близости — в большей степени не в качестве фактического опыта, но скорее в качестве обещания и даже государственной программы — пропитывает все области американской жизни, от прилизанных реклам освежителей дыхания, пропагандирующих семейные ценности, до неформальных групп поддержки и социальных меньшинств.

Диаспорическая близость не обещает уютного восстановления идентичности через разделенную ностальгию по утраченному дому и родине; в таком случае справедливо противоположное. Диаспорическая близость может рассматриваться как взаимное притяжение двух иммигрантов из разных частей мира или чувство незащищенного уюта заграничного дома. Просто, по мере того как кто-то начинает жить с чувством отчуждения и настраивает себя на неустойчивость окружающего мира и на странность человеческого контакта, происходит сюрприз, острая боль близкого узнавания, надежда, которая проскакивает через заднюю дверь в тумане привычной отстраненности повседневной жизни за рубежом.

Опыт жизни в современном метрополисе, одновременно отчуждающем и будоражащем, стал значительным привнесением в развитие диаспорической близости. В конце концов, первые мигранты были внутренними, обычно — это деревенские люди, которые приехали жить в город. Эта урбанистическая «любовь с последнего взгляда», открытая Беньямином и Бодлером, которая создает сексуальные судороги с одновременным шоком узнавания и утраты, — больше, чем меланхолическая страсть; она проявляется как чудо возможностей[632]. «Любовь с последнего взгляда» поражает городского странника, когда этот человек осознает, что он или она на сцене, одновременно в роли актера и зрителя[633].

То, что для «местных» может выглядеть как эстетизация социального поведения, поражает иммигранта как точное определение состояния изгнания. Это, конечно, уже тогда, когда первые трудности закончились, и иммигрант может наконец позволить себе роскошную и расслабленную рефлексию. Иммигранты всегда ощущают себя на сцене, их жизнь состоит из некоторого количества банального фикшена с периодическими романтическими всплесками и серой повседневностью. Порой они видят себя в роли персонажа романа, но эти иронические воплощения не останавливают их от прохождения через абсолютно все литературные коллизии их собственной жизни. Что касается шокирующего опыта, о котором говорил Беньямин, они становятся общим местом. Что же куда менее знакомо — это осознание определенного вида нежности, который может быть куда более ярким, чем сексуальная фантазия. Любовь с последнего взгляда — это боль утраты после высвобождения; нежность изгнанников, прежде всего, про высвобождение возможностей после утраты. Только когда утрата принимается всерьез, человек может быть удивлен, что вовсе не все потеряно. Нежность — это не тогда, когда кто-то говорит то, что имеет в виду, сближаясь все больше и больше; это не что-то, строго ориентированное на непременное достижение цели, и это не исключает абсолютного обладания и вовлеченности. Говоря словами Ролана Барта, «нежность… не что иное, как бесконечная ненасытная метонимия» и «чудесная кристаллизация присутствия»[634]. В нежности соединяются нужда и желание. Нежность всегда полигамная, не-исключающая. «Когда вы выражаете нежность, вы говорите во всей вашей широте»[635]. Во взаимном обаянии изгнанников есть оттенок легкости. Как заключает Итало Кальвино, «легкость не означает состояние отрыва от реальности, но освобождение ее от гравитации, это не прямой, но не обязательно менее глубокий взгляд на нее»[636].

Диаспорическая близость относительная и никогда не окончательная; объекты и места были утрачены в прошлом, и человек осознает, что они могут быть потеряны вновь. Иллюзия абсолютной принадлежности теперь нарушена. Тем не менее человек открывает, что по-прежнему остается много того, чем можно поделиться. Иностранный контекст, память о предшествующих утратах и осознание скоротечности не скрывают шок близости, а скорее даже доставляют наслаждение и силу эффекта сюрприза.

В век глобализации, часто воспринимаемой как верховенство американизированного свободного рынка и массовой культуры, наблюдается возрождение национализма и новый подъем «культурной близости». Культурная близость — это новая концепция; она определяется как социальная поэтика, которая характеризует бытие малого народа и переносит на национальное сообщество то, что исторически относилось к сфере приватных, личных и семейных взаимоотношений[637]. Культурная близость определяется как оппозиция глобальной культуре, а не «открытости миру»[638], характерной для сферы публичных отношений. Иногда иммигранты сами по себе, особенно те, кто приезжает в развитые страны не по политическим, а по экономическим причинам и не был объектом судебного преследования, воссоздают малые-национальные-государства на зарубежной земле, не видя диаспорическое измерение, которое питает их причудливо определенную культурную близость.

Выстраивание прямой связи между родным домом и родиной[639] и проецирование личных чаяний на историческое и коллективное прошлое может оказаться проблематичным. Бенедикт Андерсон[640] сравнивает национальное воспроизведение прошлого с индивидуальной автобиографией. Оба рассматриваются как нарративы идентичности и личной идентификации, которые проистекают из забвения, отстранения и утраты воспоминаний о доме. Возвращение домой — возврат в воображаемое сообщество — это способ заделывания бреши отчуждения, превращение личных ожиданий в принадлежность[641]. В лирическом отступлении критик выводит развернутую метафору юного человека, который хочет позабыть детство, и зрелого, который хочет вновь обрести его, смотря на старое фото ребенка, который, предположительно, напоминает его самого или ее саму[642]. Не все биографические нарративы отсылают к воображаемой родине, только чистые образцы, укорененные в местной почве, которые начинаются с «семейных обстоятельств родителей, бабушек и дедушек» и следуют реалистическим конвенциям XIX столетия. За пределами андерсоновского повествования остаются истории внутренних и внешних изгнанников, неспособности адаптироваться, смешения кровей, которые составляют отступления и ответвления от мифологической биографии нации. Развитие их самосознания начинается не с дома, но с момента покидания дома. В конце концов, каждый подросток мечтает сбежать из дома, и часто это первое бегство определяет карту мечтаний человека в той же степени, что и архитектура дома. Эти внутренние и внешние изгнанники из воображаемых сообществ также жаждут дома, но с меньшим набором иллюзий и, быть может, могут ощущать общность с такими же скитальцами, как они сами. Воображаемое сообщество мечтающих странников? В ряду существующих утопий эта, быть может, наименее опасная.

Все иммигранты знают, что изгнание куда более привлекательно как поэтический образ, чем как реально переживаемый опыт. Оно выглядит на бумаге куда как лучше, чем в жизни. Более того, для тех, кто реально покинул свою родину, этот опыт не уникален; люди, которые прошли через значительные исторические потрясения и переходные периоды, могут легко к нему обращаться. Слово изгнание «exile» (от ex-salire) означает совершить скачок во вне. Изгнание одновременно и про страдание от высылки и про вливание в новую жизнь. Слово «leap» также означает пробел, часто непреодолимый; это показывает несоизмеримость того, что утрачено и что обретено. Мало кому удается превратить изгнание в катализатор фантазии.

Как метафора, изгнание сильно устарело и поизносилось. Она служит для обозначения состояния человека и для языка в максимально широком смысле: первая семейная пара, Адам и Ева, в конце концов, была впервые изгнана из Эдемского сада. После выдворения из Рая и крушения легендарной Вавилонской башни возникло разнообразие человеческих языков. В западной традиции, от Античности до модернизма, примером изгнанника часто становился поэт, выдворенный из своей страны, как Овидий или Данте. В конце XIX — начале XX столетия «трансцендентальная бесприютность»[643] и перманентное изгнание назывались хроническими заболеваниями.

Основная черта изгнанника — это двойное сознание, двойная экспозиция различных времен и пространств, постоянное раздвоение. Изгнанники и билингвы всегда воспринимались с подозрением и описывались как люди «двойной судьбы» или половинчатой судьбы, так же как развратники, изменники родины, торговцы мертвыми душами, призраками. Для писателя, изгнанного из его или ее родной земли, изгнание едва ли является просто темой или метафорой; обычно отрыв от корней и перемещение в иной культурный контекст является главным вызовом как для творческой концепции мастера в целом, так и для всех художественных форм его авторства. Иными словами, опыт реального изгнания является универсальной проверкой для метафор автора; в данном случае следует говорить не о поэтике изгнания, а об искусстве выживания.

Билингвальное самосознание или самосознание полиглота часто описывается как сложная ментальная география, которая существует вне поля зрения и находит свое наилучшее выражение в произведениях искусства. «Археолог-любитель, пытающийся понять, что скрывает эта геологическая формация, обнаружит, что это слияние двух рек, которые, будучи пересохшими, все еще выделяются в ландшафте их единой сдвоенной поймой», — пишет Жак Хассан[644], описывая на французском два своих родных языка — иврит и арабский[645]. Джордж Стайнер[646] предлагает образ «меняющихся складок и взаимопроникающих геологических страт в поверхности ландшафта, который развивался под разнонаправленным горным давлением»[647]. В обоих случаях ясно, что родной язык не является затерянной Атлантидой или пейзажем золотого века. Некоторые писатели и лингвисты отмечают, что билингвы часто испытывают сложности с самопереводом либо потому, что разные языки занимают разные ментальные страты, либо по той причине, что между ними существуют причудливые переплетения, которые человек не может легко распутать. В психогеографии родной дом и обретенная земля либо слишком далеко разнесены, либо слишком близки для обеспечения зоны комфорта. Двуязычное самосознание — это не сумма двух языков, но совершенно иной тип ментальности; нередко писатели-билингвы рефлексируют на тему иностранности всех языков и придерживаются странной веры в «чистый язык», свободный от изгнаннических изменений. Вальтер Беньямин видел основную задачу переводчика в том, чтобы выявлять непереводимое и «сближаться с иностранностью языка». В попытке спастись от изгнания Беньямин возвращается к идее изгнания как главной метафоры языка и человеческого бытия.

На практике тем не менее иммигранты могут быть билингвами, но крайне редко они могут избавиться от акцента. Несколько неверно расставленных предлогов, немного пропущенных артиклей, определенных или неопределенных, предают синтаксис родного языка. Изгнание вовне из Советской России имело дополнительные сложности, помимо очевидных политических угроз и рисков. В традиции русской философии от Чаадаева до Бердяева трансцендентальная бесприютность рассматривается не как особенность модернистского самосознания (по определению Георга Лукача), но как составная часть русской национальной идентичности. Метафорическое изгнание (обычно прочь от временного повседневного бытия) — это предтеча странствий «русской души»: в результате непосредственное изгнание из матушки-России рассматривается как беспрецедентное культурное предательство. Для писателя это больше чем предательство; это отступничество. После XIX века русская литература превратилась в форму гражданской религии. Тем не менее космополитический идеал «Respublica literaria»[648] чужд русской культуре. Скорее, есть Российская империя букв[649] и писатель является субъектом этой империи. Таким образом, изгнание — культурное преступление, которое угрожает самому существованию писателя, как физическому, так и духовному.

Воображаемые родины современных русско-американских писателей и художников, исследуемые здесь, хрупкие и неопределенные, но они хотя бы не имеют охраняемых границ и внутренних паспортов и не предлагают комфортабельного проживания в условиях коммунального быта. Вместо того чтобы лечить отчуждение — а это именно то, что предлагает воображаемое сообщество нации, — художники-изгнанники используют отчуждение само по себе в качестве персонального антибиотика от тоски по дому. В определенной степени, все трое исследуемых мною автора — Набоков, Бродский и Кабаков — могут быть признаны офф-модернистами; они смотрятся эксцентрично на общем фоне художественного мейнстрима, они экспериментировали с понятием времени и обратили прием остранения в стратегию выживания. Их автобиографические тексты и произведения искусства были не только нежными воспоминаниями о прошлом, но также и осознанными рефлексиями на тему ностальгического нарратива. Все трое были одержимы домом и возвращением домой, и никто из них так и не вернулся в Россию. Напротив, невозвращение домой стало движущей силой их искусства. Набоков в своей художественной литературе воссоздавал возвращение домой во множестве всевозможных жанров; Бродский создал обширную поэтическую империю, необитаемую землю, несущую отпечатки его родины и обретенной иной страны. Кабаков в своих работах подвергал советский дом бесконечному ремонту. Все трое создавали не только пространственные, но и временные лабиринты: Набоков помышлял об обратимости времени; Бродский осмыслял исходную точку изгнания; а Кабаков пытался схватить медленное течение советского времени стагнации в своих тотальных инсталляциях. Более того, эти три художника живут в определенной «диаспоре памяти», если использовать выражение писателя и критика Андре Асимана[650], память, которая больше не имеет единой привязки к родному городу, но раскрывается через взаимное наложение родной и чужой земель.

Набоков, Бродский и Кабаков предлагали альтернативные перспективы не только для России, но также и для Соединенных Штатов и противостояли сентиментализации иммигрантской истории и коммерциализации ностальгии. Они совмещали любовь с отстраненностью, настаивали на разделении чувственного и сентиментального и развивали этику воспоминаний. В интервью с иммигрантами из бывшего Советского Союза я заметила, что их способы обживания домов на чужбине часто следуют аналогичным дуалистическим принципам разделения отстраненности и нежности.

Арджун Аппадураи[651] предположил, что в свете глобализации, массовой миграции и развития электронных медиа человеку необходимо переосмыслить значение понятия «locale»[652]. Это больше не определенное место, к которому принадлежит человек, но скорее — социальный контекст, который человек может привнести в диаспору. Тем не менее ностальгия зависит от материального начала места, чувственного опыта, запахов и звуков. Мне ничего не известно о ностальгии по домашней страничке; скорее, объектом ностальгии является невиртуальный низкотехнологичный мир[653]. В этом ключе locale — это не только контекст, но также и воспоминания об ощущениях и материальные осколки прошлой жизни.

Литературные и метафорические дома, конкретные места и воображаемые родины, так же как и их проницаемые границы, будут исследованы совместно. Нет на свете места лучше родного дома, но в некоторых случаях дом сам по себе перемещается и намеренно переосмысливается. В своей фантазии о глобальном аукционе ностальгии Салман Рушди не находит пути назад в Канзас: «…подлинный секрет рубиновых туфелек, а он состоит совсем не в том, что "нет на свете места лучше родного дома". Скорее, "нет на свете такого места, как родной дом", за исключением, конечно, тех домов, которые мы сами для себя устроили или кто-то устроил для нас — в стране Оз (а она повсюду, куда ни посмотри), да и в любом другом месте, кроме того, откуда мы начали»[654].

Глава 13

Подложный паспорт Владимира Набокова

«Ло-ли-та» — это название нового магазина на Невском проспекте в Санкт-Петербурге, который выставляет сине-пурпурное нижнее белье в окне с приглушенным светом. Когда бы я ни навещала Петербург, «Ло-ли-та» закрыта на переучет с все той же фотографией незапоминающейся блондинки за криволинейными прутьями решетки окна, встречающейся взглядом с любопытным прохожим. Я поворачиваю с Невского на Большую Морскую, разыскивая дом Владимира Набокова, «стильное, на итальянский пошиб здание <…> из финского гранита»[655]. С переименованием Ленинграда в Санкт-Петербург изгнанникам из былого Петербурга позволили вернуться — в качестве туристов или призраков. Набоков даже и не мог предвидеть, что всего через каких-то двадцать лет после его смерти дом из розового гранита получит новую мемориальную доску с его именем, так же как и мини-музей.

Петербург, 1997. Фотография: Светлана Бойм

«Замечательная деревянная отделка в вестибюле была сохранена, — объясняет музейный экскурсовод, — но кожа, которая покрывала стены, исчезла — возможно, была использована для изготовления сапог для Красной армии». С большим трепетом я касаюсь «набоковских дверных ручек», которые выдержали войны и революции. Кабинет, принадлежавший отцу Набокова, конституционному демократу и либеральному министру временного правительства, занят коммерческим банком. Старый камин с тончайшей выделки деревянной резьбой украшен картинкой из постсоветского календаря нового мясокомбината с поэтическим названием «Парнас». Мой экскурсовод не заинтересован в Парнасе новых русских. «На потолке были изображены небеса и облака, — говорит он мечтательно. — Они не сохранились».

Владимир Набоков покинул Россию в 1920 году на судне с именем «Надежда», но вернуться назад ему было уже не суждено. Отец писателя был убит в 1922 году убийцами правого политического крыла. Младший Набоков сделал выбор оставаться вне политики, хотя либеральные идеалы его отца получили неожиданные реверберации в его литературном творчестве. В Берлине Набоков создал писателя Владимира Сирина, известного в сообществе русских émigré благодаря своей лирике и смелой современной прозе. Сирин совершил творческое самоубийство в момент рождения англоязычного писателя Владимира Набокова, который увековечил своего погибшего русского сводного брата во многих своих американских романах. Набоков три четверти своей жизни провел в изгнании — в Германии, в Соединенных Штатах и в Швейцарии. Постоянно возвращаясь к своему дому в своих произведениях, Набоков никогда не испытывал искушения посетить Советский Союз — ни в 1930‑е годы, когда на него вышел один предприимчивый советский почитатель, обещая ему полную творческую свободу по возвращении на родину[656], ни в 1970‑е годы, когда многие из бывших изгнанников, включая сестру Набокова Елену, путешествовали, возвращаясь в Ленинград в качестве туристов. Запрещенный на протяжении шестидесяти лет в Советском Союзе, Набоков стал «писателем перестройки», впервые получив известность благодаря скандальному американскому роману «Лолита», и затем вновь открытый в качестве русского писателя. Возможно, набоковский музей дает писателю еще один шанс на возвращение домой.

Я смотрю на Большую Морскую из эркера будуара матери Набокова. Отсюда в разгар революции юный Владимир впервые увидел мертвеца, уносимого прочь на носилках, и «с этой ноги норовил кто-то из плохо обутых товарищей стащить сапог, а несущие отгоняли его пинками и плюхами»[657]. Здесь все еще можно увидеть место, где у мадам Набоковой располагался тайничок с драгоценностями, куда набоковский швейцар Устин привел революционных солдат. Это был тот самый «отменно продажный Устин», который когда-то служил секретным посыльным между молодым Владимиром и его юной возлюбленной.

— Внуки швейцара Устина недавно предложили нам выкупить обратно эти краденые драгоценности.

— И вы их выкупили?

— Нет, к сожалению, мы не можем себе это позволить.

В настоящее время музей существует вопреки всем финансовым препонам, на голом энтузиазме и отдаче своих основателей, давних исследователей Набокова, которые продолжали свои изыскания с советских времен. Музею недостает финансирования, и он смог позволить себе занять всего несколько комнат в бывшем доме писателя.

В советские времена дом-музей писателя всегда считался почтенным учреждением. Официальные классики имели намного более комфортные условия проживания, чем среднестатистические советские граждане. Здесь жизнь писателя, наполненная тревогами, отчаянными мечтами, судьбоносными событиями и неоконченными произведениями, обретала черты идеального сценария. В витринах демонстрировалась ностальгическая реконструкция жизни автора, заведомо лишенная каких-либо недосказанностей, — впрочем, субъект этой заново воссозданной жизни больше напоминал официозного писателя-призрака и, как правило, имел мало отношения к образу реального человека. В то же время дома-музеи непременно становились чем-то большим, чем привычные места для проведения обязательных школьных экскурсий. Это были любимые городские достопримечательности, настоящие ностальгические оазисы посреди города, своеобразные памятники другим масштабам и темпам течения жизни. Посетитель каким-то образом должен был ощущать, что между интерьером покинутого дома писателя и его личной творческой биографией существует особая связь, наличие которой превращает посещение музея в своеобразное паломничество на обетованную землю искусства. Музей Набокова был организован в тот самый краткий период времени, когда идеалистические культурные устремления гласности и перестройки еще не были порушены диким западным капитализмом конца 1990‑х годов.

Судьба дома в каком-то смысле оказалась более удачной, чем судьба самого писателя. Он остался на своем месте и в целом неплохо сохранился, учитывая историю этого места. Несмотря на то что он был экспроприирован после революции, он не был разделен на перенаселенные коммунальные квартиры. Вместо этого в нем размещалось множество странных учреждений, включая Общежитие датских служащих, Архитектурный институт, Управление издательств, полиграфии и книжной торговли (в том числе кабинеты цензоров) и Управление предприятиями коммунального обслуживания (специализировавшееся на кладбищах и прачечных). Детские комнаты Набоковых на третьем этаже не сохранились. В 1990‑е годы в бывшей детской спальне будущего писателя находился отдел социальных связей газеты «Невское время». Покидая экскурсовода, я ищу потайную дверь, которая, быть может, позволит погрузиться в былые грезы писателя; но длинный коридор ведет лишь к одинаковым, прокуренным комнатам с газетными вырезками, календарями прошлых лет и настенными часами, стрелки которых показывают разное время.

«Итак, что же привело вас сюда?» — спрашивает экскурсовод под конец нашей экскурсии.

«Я просто хотела приехать, ну, знаете, "как беспаспортный шпион"»[658], — говорю я, неуклюже цитируя Набокова.

«Ну, это ВАШ Набоков, а не НАШ Набоков», — говорит он, улыбаясь.

Его слова обеспокоили меня, и я не совсем поняла, что именно из них следует. Означает ли это, что «их» Набоков никогда не покидал Россию? Или что он вернулся во время перестройки и обрел здесь свой настоящий дом? Тогда как мой Набоков был тем, кто не вернулся — даже как беспаспортный шпион. Ностальгия является основной движущей силой его творчества, та самая чувственная ностальгия с солнечными пятнами на садовых дорожках, махаонами в пушистой сирени живых изгородей вдоль дороги и клиновидными воробьиными следами на свежем снегу. Тем не менее даже самые благоуханные тропы ностальгии всегда исходят из невозможности возвращения домой. По мере увеличения срока изгнания политическая необходимость превратилась в эстетический выбор. Невозвращенчество стало главным литературным приемом Набокова. В то же время автор, похоже, возвращается домой почти в каждом своем тексте, но незаконно, под маской своих персонажей, под чужим именем, пересекая границы в тексте, но не в реальной жизни. Ностальгия проявляется исключительно через «таинственную маскировку», лежащую в основе литературной тайны писателя Набокова и определяющую его языковые игры.

Набоков восходит к истокам ностальгии раннего модерна — как физической боли, так и метафизической тоски по утраченной космологии мира. Неудивительно, что тема странствия в поэтике Набокова связана с множеством мифических путешествий — в подземный мир или на «другие берега», в другую жизнь или к смерти. При этом он никогда не путешествовал с билетом в один конец. Писатель никогда не превращался в патриота-неофита и не был обращен ни в одно безальтернативное верование или метафизическую систему, тем самым чрезвычайно раздражая некоторых своих критиков, которые были бы рады поймать его и наколоть на иглу как бабочку. У «моего» Набокова не было двойного гражданства — этого мира и того мира, ведь он был беспаспортным странником, путешествовавшим во времени и пространстве, который прекрасно знал, что объект, отраженный в зеркале, всегда ближе, чем кажется, — и если подобраться слишком близко, то можно слиться воедино со своим отражением. Он был близок к образу поэта-мистика, который верит в закономерности и пробелы между ними, в многоточия, которые навсегда остаются незаполненными. «Это тайна та-та, та-та-та-та, та-та, а точнее сказать я не вправе»[659]. Набоков превращает непоправимую утрату, связанную с изгнанием, в свое жизнетворчество. Это не просто эстетическая или металитературная[660] игра, но и изящный механизм выживания. У писателя было множество вторых адресов: и не только в виде «комфортабельных отелей» и недорогого жилья, которое он снимал во время перерывов в преподавательской работе, но и адресов в искусстве, которые причудливо оформляют архитектуру особняка с итальянскими украшениями, нуждающегося в безотлагательном ремонте. В произведениях писателя в домах и музеях неизменно обнаруживается портал, ведущий в иное измерение и в своеобразную аномалию времени.

Вернувшись домой в США, я достала английскую и русскую версии автобиографии Набокова, чтобы проверить цитату о беспаспортном шпионе. Я не поверила своим глазам. В русской версии беспаспортный шпион вовсе не появляется в «стереоскопической феерии», которая переносит писателя из США в Россию. В русском тексте речь шла только о двойниках, а не о шпионах, что работало на фантастическую составляющую, но вовсе не на политическую[661]. Заинтригованная этим расхождением, я решила отправиться по следам беспаспортного шпиона в произведениях Набокова, следам, которые расходятся, ведя нас к образу воссозданной родины писателя и через лабиринты изгнания. Фальшивый паспорт становится паролем[662] к рефлексирующей ностальгии автора.

Автобиографическая книга «Память, говори» начинается с двух визуальных образов дома: схем загородных имений Набоковых в Выре и Батово, которые писатель набросал по памяти, и фотоснимка дома в Санкт-Петербурге — Ленинграде, сопровожденного пояснительной надписью, которая читается как вступительные слова в детективной истории:

«Эта фотография, сделанная в 1955 году любезным туристом-американцем, показывает выстроенный из розоватого гранита, с фресками и иными итальянскими украшениями особняк Набоковых в Петербурге (ныне Ленинград) на Морской (ныне улица Герцена), 47. Александр Иванович Герцен (1812–1870) был известным либералом и также даровитым автором "Былого и дум", одной из любимейших книг моего отца. Моя комната помещалась на третьем этаже, над эркером. Лип, облепивших улицу, в ту пору не существовало. Их зеленые верхушки скрывают теперь окно комнаты, в которой я родился — на втором этаже, в правом углу дома. После национализации в него вселилось какое-то датское агентство, а позже архитектурное училище. Маленький "седан" у панели принадлежит, скорее всего, фотографу»[663].

Текст подписи как бы отказывается принять буквальную правду фотографии. Вместо этого Набоков задается поиском документальных свидетельств, останавливаясь на смене имен и неточностях. Писатель становится следователем, который пристально изучает таящиеся за «зелеными верхушками» территории. Он испытывает иронический восторг от непрозрачности фотографической карточки, к которой неприменимо разоблачительное фотоувеличение. Писатель обращает наше внимание на иностранный седан на краю улицы, который помогает восстановить точку обзора наблюдателя изображения, а именно — любезного фотографа-туриста, который решился сделать снимок. Существование самой фотографии изначально подозрительно и не может приниматься как данность. Ролан Барт писал, что полюбившиеся фотографии, помимо социального смысла и чувства «присутствия», имеют определенную способность содержать воздействующие на эмоции отметины, чувствительные точки, punctum (рана или отметина, нанесенная остроконечным инструментом)[664]. Punctum — «это тот случай, который на меня нацеливается (но вместе с тем делает мне больно, ударяет меня)». Punctum — особая случайность, которая объединяет зрителя и изображение и приоткрывает некоторое знание, касающееся их обоих; он указывает на отметины в психике зрителя и воображение. Для Набокова этот punctum не в том, что представлено на фото, а в том, что остается невидимым. Иными словами, то, что делает эти образы предельно острыми, — это не болезненный укол восприятия, но осознание различий.

История этого фотоснимка довольно интересна сама по себе. Фото было передано сестре Набокова, Елене Сикорской, не беспаспортным шпионом, а другом. Набоков с благодарностью и грустью пишет ей ответ: «Спасибо за душераздирающий снимок. Этих лип, конечно, не было, и все серее, чем живопись памяти, но все очень подробно и узнаваемо»[665].

Перед лицом этих двусмысленных образов писатель отчаянно цепляется за свое литературное слово. Он отказывается принять этот предельно реальный образ дома. Фотография бледнеет в сравнении с воспоминаниями и воображением. Буквальное в данном случае оказывается менее правдивым, чем буквенное[666]. Возвращение домой предполагает путешествие не только в пространстве, но и во времени. И ни на каком фотоснимке этого не поймаешь. Сьюзен Зонтаг писала, что фотография — это «элегическое искусство, сумеречное искусство»[667]. Это memento mori, инвентарь смертности, который неизбежно сентиментализирует прошлое и настоящее. «Наши знания, основанные на фотографических изображениях, могут оказать известное влияние на наше сознание, совесть; но фотографическое познание обречено всегда носить сентиментальный характер — гуманистический или циничный. Это всегда будет знание, приобретенное по дешевке»[668]. Набоков с недоверием относится к элегическому искусству. Фотоснимок его петербургского дома становится сверхъестественным образом — в виде νόστος, утратившего ἄλγος. Фотография чернобелая и не может передать тот самый мутноватый «розовый гранит» здания и патину времени, потерянного и обретенного вновь. Однако тексты Набокова пронизывает «лиловая даль» — сумеречная аура оставленного дома из балтийского «розового гранита». В своих мемуарах Набоков преодолевает фотографическое медиа и превращает его в свою метафору, он применяет обычную технологию для своих особых нужд, мультиплицируя «мнимые планы» воображения. Если фотография является примером реставрирующей ностальгии, которая дает иллюзию полноты восприятия, то литературный текст писателя несет драматизм неузнавания и рефлексирующей тоски[669].

Временные дома эмигрантов описываются с не меньшей таинственностью в еще одной подписи к изображению:

«Сделанный женой в начале декабря 1937 года снимок нашего трехлетнего сына Дмитрия (родившегося 10 мая 1934 года), стоящего рядом со мной перед нашим пансионом, "Les Hesperides", в Ментоне. Двадцать два года спустя мы снова заглянули сюда. Ничего не изменилось, кроме администрации да мебели на веранде. Если не считать естественного трепета, который испытываешь при возвращении времени, я не получаю особого удовольствия, навещая давние эмигрантские обиталища в этих случайно подвернувшихся странах. Помню, зимние комары были здесь ужасны. Стоило мне выключить свет в моей комнате, как начиналось зловещее тонкое подвывание, неспешный, скорбный, осмотрительный ритм которого так странно не вязался с реальной безумной скоростью кружения этих сатанинских насекомых. Приходилось ждать в темноте прикосновения, осторожно высвобождая руку из-под одеяла — и с размаху бить себя в ухо, внезапный гуд в котором мешался с гудом удаляющегося комара. Зато на следующее утро — с каким пылом тянулась рука к рампетке, едва удавалось приметить пресыщенного мучителя: толстый, темный брусочек на потолке!»[670]

Набоков получает удовольствие именно от воспоминаний, а не от возможности реально навестить место. Это лирическая фотография, с темными тенями от полей шляпы эмигранта-денди, падающими на глаза писателя, а пронзительные глазки его маленького сына уклоняются от камеры. С присущим ему юмором Набоков отвлекает наше внимание от элегического наслаждения ностальгии, представляя нашему взору искусство памяти. Надпись ведет нас за закрытую дверь, где гуд невидимого комара организует сценку из воспоминаний. Москиты Набокова часто являются интертекстуальными. Оказывается, мухи и мотыльки являются как поэтическими, так и антипоэтическими элементами, которые вдохновляют не только литературу, но и философию[671]. Набоковские мухи, мотыльки и особенно бабочки — это, прежде всего, посланники памяти. Они не символические, а уникальные. Этот особенно раздражающий зимний комар, осмотрительный ритм движения которого не вяжется с его «сатанинским кружением» и моментами нападений, — это существо, которое живет в «давних эмигрантских обиталищах». Этот зимний комар является противоядием от ностальгии, пресекающим любые элегические воспоминания о прошлом.

Тем не менее комар — это нечто большее, чем случайный раздражитель; он представляет собой стратегию «загадочной маскировки» или мимикрии, которая определяет повествования Набокова о возвращении на родину. Москита удается убить рампеткой на утро, когда он утрачивает свою способность к мимикрии и проявляется словно черный шифр на белом потолке. В конце концов Набоков бросает вызов фотографической объективности, создавая свой собственный черно-белый контраст в воспоминаниях о раздражающем комаре, тем самым превращая фотографический мимесис в своего рода поэтическую мимикрию, исполняемую самим автором. В бесконечной донкихотовской битве с детерминистскими современными идеологиями, от теории эволюции Дарвина до психоанализа Фрейда, Набоков развивает свою собственную концепцию мимикрии — как эстетического, а не природного выживания. Мимикрия основана на повторении, но повторении сверхъестественном, которое порождает различия и непредсказуемость воображения. Он выступает против борьбы за выживание и классовую борьбу, как главных движущих сил человеческого существования. Мимикрия не просто репрезентирует, но маскирует и скрывает природу. Homo poeticus особенно важен для Набокова; без него существование самого homo sapiens оказалось бы невозможным. «Спираль — одухотворение круга. В ней, разомкнувшись и раскрывшись, круг перестает быть порочным, он получает свободу <…> Цветная спираль в стеклянном шарике — вот какой я вижу мою жизнь»[672]. Мимикрия соответствует идее Набокова об «одухотворение круга». Таким образом, мимикрия дает возможность вернуться, не совершая возвращения, проявляя тем самым уникальность таинственной маскировки.

Хотя загадка мимикрии является основой изгнаннического искусства Набокова, это также версия иммигрантского искусства выживания и адаптации. Иммигранты имитируют местных жителей, иногда чрезмерно, становясь более европейскими, чем европейцы, или более американскими, чем сами американцы, более отчаянные в своем стремлении угодить. Только в случае писателя болезненный эффект «подражания»[673] превращается в образную игру, которая позволяет ему пересекать границы между его былой родиной и вновь обретенной страной.

Беспаспортный шпион

«Но что же я‑то тут делаю, посреди стереоскопической феерии? Как попал я сюда? Точно в дурном сне, удалились сани, оставив стоящего на страшном русском снегу моего двойника в американском пальто на викуньевом меху. Саней нет как нет: бубенчики их — лишь раковинный звон крови у меня в ушах. Домой — за спасительный океан! Однако двойник медлит. Все тихо, все околдовано светлым диском над русской пустыней моего прошлого. Снег — настоящий на ощупь; и когда наклоняюсь, чтобы набрать его в горсть, полвека жизни рассыпается морозной пылью у меня промеж пальцев»[674].

Таким образом, Набоков, американский писатель среднего возраста, возвращается в Россию своего детства под видом беспаспортного шпиона и переживает эпизоды счастья и узнавания. Любопытно, что этот благословенный момент идеального возвращения на родину описан в русской версии автобиографии Набокова с заметными отличиями. В русскоязычной версии автор появляется в виде «двойника», а беспаспортного шпиона нет и в помине (неудивительно, что экскурсовод в музее Набокова в Петербурге сказал мне, что беспаспортный шпион — это не «их» Набоков). Смещенный во времени призрак героя-эмигранта взывает о помощи: «Домой — за спасительный океан!» Под словом «дом» здесь подразумеваются Соединенные Штаты и чувство безопасности в изгнании. Когда Набоков перевел свою английскую автобиографию на русский язык, идеальный момент писателя превратился в мгновение ужаса; вместо «стереоскопической феерии» мы оказываемся в «дурном сне»[675].

Слово паспорт имеет отношение к пропуску и проходам[676], соединяющим воедино промежуточные пространства и переходные темпоральности. Паспорт, политический и бюрократический документ, который у беженцев вызывает особое волнение, у Набокова превращается в художественный объект, но эта трансформация остается незавершенной. Так, личные политические воззрения Набокова не позволяли ему сентиментализовать ностальгию. Если уж дело касалось определенных политических вопросов, то тут Набоков никогда не эстетизировал. Совсем наоборот. Он отмечал, что его политическое кредо оставалось неизменным с тех пор, как он покинул Россию, и это мировоззрение классического либерализма, которое «традиционно до банальности <…> Свобода слова, свобода мысли, свобода искусства <…> Портреты главы государства не должны размером превышать почтовую марку. Никаких пыток, никаких казней»[677]. Следуя заветам своего убитого отца, либерального политика, Набоков верил в разделение общественной и частной жизни и думал, что насилие и жестокость по отношению к людям не могут быть оправданы какой-либо политической или утопической целью. Непримиримое отрицание жестокости было основой антисоветского мировоззрения Набокова, что позволило ему описать тоталитарные утопии в ранних романах, таких как «Приглашение на казнь» и «Под знаком незаконнорожденных» («Bend Sinister»), и не оказаться в широких рядах тех, кто поддержал сталинский Советский Союз во время Второй мировой войны.

Одна из фотографий в мемуарах Набокова — это снимок выездной визы жены Набокова, Веры, и его сына Дмитрия. Этот документ беженца был наконец приобретен Набоковым после того, как он подкупил французские власти, которые позволили его семье покинуть Европу накануне войны (жена Набокова была еврейкой и находилась под постоянной угрозой со стороны нацистского режима). На оборотной стороне официального документа, разрешающего Набокову вывезти свои рукописи из Европы, он набросал решение шахматной задачи. Некогда будущий писатель покидал Россию, играя в шахматы с отцом на корабле, носящем имя «Надежда», и теперь он отправляется в ссылку в Соединенные Штаты, решая очередную шахматную задачу, а также главную задачу[678] его жизни — второе изгнание. Когда в 1930‑е годы на него вышли четыре агента КГБ во Франции, Набоков отказался от предложения получить советский паспорт и вернуться в СССР. Его единственный путь назад проходил через художественный вымысел о подложном паспорте, который он сделал сам. Этот фальшивый паспорт, разумеется, сфотографирован не был.

«Вот… без паспорта», — это последние слова умирающего эмигранта Подтягина в дебютном романе Набокова «Машенька» (буквально, Mary, так как она теряет уменьшительно-ласкательную форму в англоязычном варианте). Хорошо понимая, что уход в безлюдной ссылке является иммигрантским кошмаром, писатель Владимир Набоков дает своим бездомным персонажам хоть какой-то паспорт, предоставляющий им минимальную свободу передвижения[679]. Персонаж романа, Ганин, проживает в дешевой гостинице в Берлине вместе с ностальгирующими русскими эмигрантами с ненадлежащим удостоверением личности. Ему принадлежат два паспорта: «один русский, настоящий, только очень старый, а другой польский, подложный». Затем Ганин узнает, что его сосед Алферов, не слишком привлекательный и не очень умный человек, женился на его собственной[680] русской возлюбленной, Машеньке, которая вот-вот приедет из России и будет жить в комнате рядом с ним в том же эмигрантском логове. Для Ганина, как и для самого Набокова, память о его первой любви совпала с последними воспоминаниями о любимой родине. Пьяный Ганин ставит под сомнение ницшеанскую идею «вечного возвращения», задаваясь вопросом, можно ли воссоздать идеальное сочетание элементов без изменений. Можно ли вернуть потерю и вернуть первую любовь? Может ли он путешествовать назад во времени и пространстве со своим старым русским паспортом?

В преддверии приезда Машеньки в Берлин из России, Ганин обращает ее путешествие назад во времени и пространстве, как бы возвращая ее в пространство их былой любви. Вместо того чтобы предвкушать будущее, он дает волю скорби о прошлом, с любовью вспоминая о нем, делая его своим. В непростых и горестных ностальгических раздумьях Ганин меняет векторы времени и пространства — по крайней мере, в своем воображении, что дает ему капельку свободы. Родина, как и первая любовь, остается в прошлом. В день прибытия Машеньки Ганин садится на поезд и навсегда покидает Берлин, предпочитая суровую реальность изгнания фальшивому возвращению домой.

Во время посещения музея Набокова я увидела фотографии первой любви Набокова, Валентины Шульгиной, с темными волосами и задумчивыми глазами. Всезнающий экскурсовод привел меня на улицу, где она жила в Санкт-Петербурге, и показал мне ее подъезд, где молодые возлюбленные произносили слова прощания. «Набоков в главе о Тамаре был несколько неточен в описаниях. Должно быть, он позабыл, как выглядел ее дом. Внуки Валентины тоже связывались с нами», — добавил он после паузы.

«Что с ней случилось? Она эмигрировала?» — спросила я.

«Нет, — сказал экскурсовод. — После того как семья Набокова эмигрировала, она вышла замуж за большевика и чекиста. У нее не было выбора и нужно было спасать себя». Знал ли об этом Набоков или нет, он сделал вид, что не знает.

Не случайно «Машенька», роман о невозможности возвращения к первой любви и потерянной родине, является первым крупным произведением Набокова в жанре прозы. Как будто Набоков считает, что приключения беспаспортного шпиона станут возможными только после перехода от поэзии к прозе. В ранней поэзии Набокова преобладала единственная мечта — вернуться в Россию — мечта, которая почти неизбежно превратилась бы в кошмар. В одном из его стихотворений возвращение на родину заканчивается казнью поэта на фоне русского романтического пейзажа:

Но сердце, как бы ты хотело,

чтоб это вправду было так:

Россия, звезды, ночь расстрела

и весь в черемухе овраг[681].

Смерть становится чувственным воспоминанием о прошедшем детстве с ароматом черемухи (racemosa) в овраге под звездным небом. Передавая предельную искренность, идущую от самого сердца, поэзия допускала единственно возможный ностальгический нарратив: воссоздание чувственных воспоминаний о прошлом, возвращение на родину и смерть. Не говоря о том, что этот вариант поэтического высказывания был практически неотличим от множества других стихов поэтов русской эмиграции, подобный способ борьбы с прошлым и настоящим был улицей с односторонним движением, ведущей по направлению к трагедии, и был, по сути, почти самоубийством. Писатель спас себя, убив свое поэтическое творение — поэта Владимира Сирина. Примерно в это же время один из эмигрантских авторов, коллега по перу Нина Берберова, пишет, что Набоков, вместо того чтобы жить в невосполнимой ностальгии, «изобрел литературный стиль» из-за своей боли и потери.

Переход Набокова от поэзии к прозе был способом переноса ностальгии и отсрочки трагического возвращения домой. Нарратив прозы позволил ему разыграть путешествие с участием вымышленных персонажей, изучить различные развилки судьбы и разные ностальгические интонации. Проза позволила писателю отправить своего двойника с секретным заданием: пересечь границы, которые он сам никогда не пересечет. Подложный паспорт, который он изготовил для своего персонажа, стал для писателя способом преодолеть лирическую бездну, превратить личную трагедию в экзистенциальный детектив с множеством художественных импровизаций[682].

В романе «Подвиг» («Glory», 1931–1932) подложный паспорт уже не просто метафора. Мартын Эдельвейс, молодой человек русско-швейцарского происхождения, реально пересекает российскую границу без надлежащего удостоверения личности. Он становится шпионом-наемником и отправляется с секретным заданием в Советский Союз, причем не в связи с определенными политическими предпочтениями, но по вполне романтическим соображениям. Мартын надеется покорить сердце капризной русской femme fatale, Сони, совершив невообразимый подвиг. Он — шпион по любви.

В детстве в России Мартын мечтал о побеге за горизонт привычного мира. Ему не давала покоя «акварельная картина: густой лес и уходящая вглубь витая тропинка». Эти воспоминания были связаны с образом его матери, читавшей ему рассказ о мальчике, который прямо из кровати, как был, в ночной рубашке, отправился в картину, чтобы исследовать тропинку, уходящую в лес. Юный Мартын воображал, что делает то же самое, убегая по живописной тропе, вдыхая «странный темный воздух, полный сказочных возможностей»[683]. Если Мартын о чем-то и ностальгирует, то о той самой уютной сцене маминого чтения и о первых эскапистских снах в комфортной обстановке своей спальни. Таким образом, остается неясным, что же произошло во время его шпионской вылазки. Он на самом деле направляется в Советский Союз или попросту исчезает, идя по следам навязчивых идей из детства? В последний миг мы видим его — человека, уходящего вдаль по темной лесной тропинке, исчезающей в тусклом свете. Ни писатель, ни читатель не имеют нужного паспорта, чтобы проследовать за Мартыном в СССР. Если в «Машеньке» рассказчик будто находится совсем рядом с Ганиным и описывает мир с его точки зрения, то в «Подвиге» автор дистанцируется от своего безрассудного героя-идеалиста. Он так никогда и не показывает своего лица, скрытого маской, но кое-что мы точно знаем о нем: он достаточно осторожен, чтобы не пересекать границу с Советским Союзом в погоне за литературным приключением или русской femme fatale.

Будучи дотошным рассказчиком, он не станет описывать то, чего он заведомо не может знать, и предпочитает ничего не додумывать. Рассказчик, в отличие от своего персонажа, не может позволить себе участие в шпионской авантюре. Он должен продолжать писать. Для него изгнание и возвращение — это вовсе не путешествия с билетом в один конец и даже не поездки с обратным билетом, а ветвистые лабиринты и тропы с распутьями:

«…оглядываясь на прошлое, спрашивать себя: что было бы, если бы… заменять одну случайность другой, наблюдать, как из какой-нибудь серой минуты жизни, прошедшей незаметно и бесплодно, вырастает дивное розовое событие, которое в свое время так и не вылупилось, не просияло. Таинственная эта ветвистость жизни, в каждом мгновении чувствуется распутье, — было так, а могло бы быть иначе, — и тянутся, двоятся, троятся несметные огненные извилины по темному полю прошлого»[684].

Тропы пересекают не только разные пространства, но и разные часовые пояса. Приграничная зона — своеобразный лабиринт, пространственный образ нетелеологического времени, времени возможностей, которое превращает политическую границу в рискованное поле воображения. Извилистая тропа ведет рассказчика не в Россию, а в беллетристику.

В коротком рассказе «Посещение музея» Набоков решается более подробно изобразить путешествие в Советский Союз[685]. Здесь он тоже не просто так возвращается, пересекая границу на законных основаниях. На этот раз путь в Россию лежит через провинциальный музей в маленьком французском городе. Провинциальный музей одновременно больше и меньше, чем обычная коллекция экспонатов: это подержанная модель вселенной, своего рода Ноев ковчег с множеством предметов и мифов. Набоковские ранние скитания по музеям связаны с его первой любовью, Валентиной (ставшей Тамарой и Машенькой в его произведениях), с которой он прятался в пустых выставочных залах, в связи с отсутствием более подходящего места для тайных свиданий. Музей становится его временным убежищем или даже временным домом. Общественный музей превращается в фантастический личный микрокосм; это напоминает нам о пространствах Кафки и сюрреалистических коллекциях обыкновенных чудес[686]. В эксцентричной Комнате чудес Набокова иммигрант неожиданно попадает в ловушку своих бессознательных страхов. Музей имеет неоднозначную функцию в текстах Набокова; это вовсе не музей тех экспонатов, которые в нем выставлены. Видимый образ музея — это лишь обманка, загадка мимикрии и портал в частную коллекцию забытых кошмаров. В этом странном музее китчевая статуя бронзового Орфея направляет нерадивого эмигранта в путешествие в потусторонний мир, который оказался его прежней родиной.

«Камень под моими ногами был настоящая панель, осыпанная чудно пахнущим, только что выпавшим снегом, на котором редкие пешеходы уже успели оставить черные, свежие следы. Сначала тишина и снежная сырость ночи, чем-то поразительно знакомые, были приятны мне после моих горячечных блужданий. <…> и при свете фонаря, форма которого давно мне кричала свою невозможную весть, я разобрал кончик вывески: "…инка сапог", — но не снегом, не снегом был затерт твердый знак. <…> и я уже непоправимо знал, где нахожусь. Увы! это была не Россия моей памяти, а всамделишная, сегодняшняя, заказанная мне, безнадежно рабская и безнадежно родная»[687].

Набоков не может даже написать новое имя своего родного города — Ленинград. Первая же вывеска на родном языке вызывает болезненное ощущение неузнавания. Край надписи «…инка сапог» появляется в новой послереволюционной орфографии; где отсутствующий «твердый знак» затерт не снегом, а упразднен советской лингвистической реформой. Невидимый знак, как и невидимый комар на фотографии, делает родной город безнадежно чужим.

Эмигрант переживает новый режим в своем собственном теле, становясь странным незнакомцем для себя, «полупризрак в легком заграничном костюме». Он видит себя глазами здешнего шпиона или какого-нибудь местного агента КГБ и ощущает отчаяние, необходимость оберегать «хрупкую, свою беззаконную жизнь»:

«О, как часто во сне мне уже приходилось испытывать нечто подобное, но теперь это была действительность, было действительным все, — и воздух, как бы просеянный снегом, и еще не замерзший канал, и рыбный садок, и особенная квадратность темных и желтых окон. Навстречу мне из тумана вышел человек в меховой шапке, с портфелем под мышкой и кинул на меня удивленный взгляд, а потом еще обернулся, пройдя. Я подождал, пока он скрылся, и тогда начал страшно быстро вытаскивать все, что у меня было в карманах, и рвать, бросать в снег, утаптывать, — бумаги, письмо от сестры из Парижа, пятьсот франков, платок, папиросы, но для того, чтобы совершенно отделаться от всех эмигрантских чешуй, необходимо было бы содрать и уничтожить одежду, белье, обувь, все, — остаться идеально нагим, и хотя меня и так трясло от тоски и холода, я сделал, что мог.

Но довольно. Не стану рассказывать ни о том, как меня задержали, ни о дальнейших моих испытаниях. Достаточно сказать, что мне стоило неимоверного терпения и трудов обратно выбраться за границу и что с той поры я заклялся исполнять поручения чужого безумия»[688].

Эмигрант избавляется от одежды, словно рептилия, сбрасывающая кожу, в тщетной попытке мимикрировать под свою переименованную родину. Возвращение в СССР рассматривается как грехопадение и нарушение пространственных границ, а также как падение ментальных границ, что символизирует тенденцию ностальгии обращаться безумием. Эмигрант понимает, что для того, чтобы выжить на родине, он должен превратить свою жизнь в изгнании во временную музейную экспозицию, однократный показ его деятельности за границей (потенциально преступной уже просто по причине самого места его изгнания). Его заграничный костюм и бумаги, удостоверяющие личность, мгновенно оказываются в куче ленинградского мусора. Наконец, возвращение на Родину в Советский Союз 1930‑х годов завершается новым спасительным бегством, обратно в безопасное пространство изгнания. Родина теперь прочно обосновалась во времени, но не в пространстве; только изгнание является его единственно возможным домом в современной ему реальности[689].

Выражение «вернуться домой» является одной из главных двусмысленностей в литературе Набокова; это относится не только к возвращению домой в Россию. В период работы над своим американским романом «Лолита» и создания реалистических американских сюжетов Набоков пишет на русском языке нарративное стихотворение о беспаспортном шпионе, который отправляется в Россию под видом американского священника и отдается своей собственной эксцентрической версии американской мечты:

Мне хочется домой. Довольно.

Качурин, можно мне домой?

В пампасы молодости вольной,

в техасы, найденные мной[690].

«Домой» здесь означает возвращение к беззаботной юности поэта в России, к захватывающему чтению произведений капитана Майн Рида (сомнительного американского писателя, забытого в Соединенных Штатах, но, по стечению обстоятельств, переведенного на русский язык и любимого несколькими поколениями российских детей). Читая Майн Рида, Набоков представлял свою первую американскую любовь, блондинку Луизу Пойндекстер, с бесстрашным характером и двумя ритмично волнующимися маленькими грудями. В этом стихотворении, написанном после экспериментов Набокова с прозой, есть сложный нарратив, который позволяет поэту избежать лирической бездны его юности. Писатель отдается тоске по России, где он впервые испытал опережающую ностальгию по Соединенным Штатам. Вернее, это русский эмигрант, переодетый американским священником, грезит о возвращении в Америку из своих русских фантазий, именно в тот момент, когда он отправляется «домой» в Россию. Два пространства, Россия и Соединенные Штаты, и два мига во времени связаны лентой Мёбиуса в воображении писателя.

Многоточия и пропуски имеют решающее значение для набоковских путешествий с обратным билетом из изгнания на прежнюю родину и обратно. Герой, переодетый американским священником, а также неудачливый посетитель музея оставляют свои контакты с представителями советского государства между строк, внося их в мнимое досье КГБ, в котором описываются приключения этих беспаспортных визитеров в потустороннем советском мире.

Только в последнем романе Набокова «Смотри на арлекинов!» мы наконец сможем заглянуть в это мнимое досье КГБ[691]. Здесь впервые Набоков дает правдоподобное описание пересечения границы и встреч, происходивших в Советском Союзе, которые в романе входят в число наиболее существенных прегрешений главного героя. Еще одна трансгрессия — описание смерти от первого лица. Последнее альтер эго Набокова, образ писателя Вадима Вадимыча, «дотошного критика большевистской брутальности и основополагающей тупости», получает письмо, призывающее его приехать в Ленинград, чтобы помочь своей дочери, попавшей в затруднительное положение. Возвращение в Советский Союз происходит в том числе через новые советские слова — на сей раз уже не через банальные изменения в орфографии, а через советские жаргонизмы. Набоков пытается овладеть советским языком, как иностранным, и воссоздать советскую атмосферу, подобно тому как воссоздавал американскую. Набоков провел своеобразное исследование, взяв интервью у своих друзей, бывавших в Советском Союзе, и собрал советские лингвистические находки — от карамелек «леденец взлетный» — «take-off caramels» — до разговоров лифтерш (the elevator ladies) и меню гостиницы «Интурист». Он ощущает запахи нового Советского Союза и особенно очарован духами «Красная Москва», в большей степени благодаря их наименованию, нежели реальному их аромату. (По иронии судьбы престижные советские духи «Красная Москва» были изготовлены на основе рецептуры дореволюционных духов, а советским было лишь название.)

Вадим Вадимыч обнаружил, что его родного особняка уже не существует, но ему было приятно найти дом на улице Герцена, куда он ходил на «детские праздники». Это место явно напоминает собственный дом-музей Набокова: «Узор из цветов, вьющийся над верхним рядом его окон, отозвался призрачной дрожью в корнях у крыльев, которые мы все отпускаем в такие минуты сновидных воспоминаний»[692]. Вадим переживает душераздирающую встречу с пожилой еврейкой, которая передает ему известия о дочери. Поскольку советские граждане куда больше уверены в сохранении анонимности в общественном пространстве, нежели в уединении своих собственных квартир, встреча Вадима со знакомой его дочери происходит в тени нового советского памятника Пушкину, представленного в образе счастливого соцреалистического гения с протянутой рукой. В общих чертах его описание пугающе реалистичное. Многие бывшие советские граждане хорошо помнят запрещенные встречи с пугливыми иностранцами под кустами сирени у памятника Пушкину. Эта романистическая сценка породила слухи о том, что Набоков на самом деле посетил Россию инкогнито. Возвращение домой описывается с такой навязчивой точностью, потому что его никогда не было. Набоков считал, что жизнь не во всем должна подражать искусству и что не обязательно переносить все свои навязчивые идеи из художественной литературы в реальность; его Советский Союз напоминает Америку Кафки — страну, которую он никогда не посещал, но которая имеет сверхъестественное сходство со своей реальной однофамилицей.

В этой преступной трансгрессии есть единственная жертва — фальшивый паспорт писателя. Переходя границу, Вадим обращает внимание на своего соседа, на первый взгляд — очередного сонного седовласого французского туриста. Француз, похоже, следует за ним из Москвы в Ленинград и, наконец, снова возникает в Париже. На самом деле он, разумеется, никакой не француз, а бывший эмигрант, вернувшийся в 1930‑е или 1950‑е годы и, как и многие другие, оказывающий услуги КГБ. Кагэбэшный агент раскрывает свою личность через непереводимый русский вздох, «эх», а затем продолжает упрекать Вадима Вадимыча: «Вместо того, чтобы писать для нас, твоих соотечественников, ты, талантливый русский писатель, предаешь нас, стряпая для своих толстосумов <…> вот этот похабный романчик о маленькой Лоле не то Лотте, которую изнасиловал, убив ее мать, — ах, простите, женившись на маме, прежде, чем ее укокошить, — какой-то австрийский еврей или раскаявшийся педераст». Он также высмеивает неудачную маскировку Вадима Вадимыча: «Кстати сказать: поддельные паспорта, может, и хороши в детективах, а наших людей паспорта просто не интересуют» — говорит он в конце.

Таким образом, подложный паспорт из литературного вымысла становится литературным фактом и в конце концов признается устаревшим даже агентами КГБ, маскирующимися под иностранцев. Встреча с информатором КГБ заканчивается ударом кулака. Вадим Вадимыч дает своему бывшему эмигрантскому знакомому, агенту КГБ, в морду; и на его иностранном носовом платке остаются пятна крови. Это воображаемая месть писателя. Как и пресловутое возвращение домой, все это могло произойти только в художественной литературе.

Набоков, подобно вездесущему агенту КГБ из его последнего романа, считал, что подложные паспорта хороши только в детективных романах, но вовсе не в реальной жизни. «Искусство писателя — вот его подлинный паспорт», — писал он в книге «Твердые мнения» («Strong Opinions»)[693]. Набоков создал свою воображаемую родину, лабиринт текста, где он одновременно является пугающим Минотавром, героем-освободителем и его покинутой возлюбленной Ариадной.

Любовное томление под маскировкой

Ностальгия сродни безответной любви, с той только разницей, что невозможно до конца идентифицировать потерянного возлюбленного. Происходит ли возлюбленная иммигранта из его родной страны? Говорит ли она на его родном языке или на иностранном языке с извечным акцентом?

В ранних произведениях Набокова есть три типа женщин: первая любовь, которая остается в России, верная подруга или жена, которая обычно остается за кулисами и таинственная «другая женщина», эмигрантская femme fatale, чья не уступающая Протею изменчивость ставит под угрозу стабильность более или менее успешно устроившегося писателя-эмигранта. С ее появлением изгнание обретает опасные черты, граничащие с безумием или гибелью. Роковая женщина, стоящая в центре сюжетов большинства из ранних романов и рассказов Набокова, как правило, становится причиной чьей-то смерти или рокового пересечения границы. Среди таких аватаров женского пола — Соня из романа «Подвиг», с ее обрезанными волосами и угрюмым недовольством, а также — Нина из рассказа «Весна в Фиальте», которая целует незнакомцев «с откровенной пылкостью давней дружбы <…> всем ртом», а другая Нина в книге «Подлинная жизнь Себастьяна Найта», дама дурного вкуса, которая доводит своего отчаянного возлюбленного до смертного одра. Последняя Нина глубоко связана с лингвистическими играми Набокова и эмигрантской мимикрией.

Первый англоязычный роман Набокова «Подлинная жизнь Себастьяна Найта» — история фатального влечения и гибели русско-английского писателя Себастьяна Найта, рассказанная его русским сводным братом В. В романе речь идет о смерти автора в широком смысле слова, но Набоков смущает читателя национальностью умершего автора. История смерти наполовину английского писателя Себастьяна Найта знаменует рождение нового автора — англоязычного писателя Владимира Набокова и смерть его русской эмигрантской личности-псевдонима Владимира Сирина.

У Себастьяна Найта в жизни было две любви — Клэр Бишоп, его давняя подруга и тихая муза, и таинственная русская женщина, которая не ответила на его чувства, разрушив его жизнь и литературу. В. отправляется на поиски по следам дамы, которая меняет имена так же легко, как переодевается. Нина Речная и Елена фон Граун, которые похожи на псевдоаристократок, кажутся вероятными кандидатами. Дожидаясь вечно неуловимой Елены у нее дома, В. встречает ее подругу и наперсницу, некую госпожу Лесерф, которая поражает русского детектива своим кристально чистым французским, бледно-прозрачной кожей и потрясающими темными волосами. Она делает В. комплимент, говоря, что он больше похож на англичанина, чем на русского.

Чем дольше Елена задерживается, тем больше привлекает В. ее компаньонка, хотя он считает ее «слишком французской» и несколько вульгарной, с ее любовью к радио и другим современным гаджетам. В тот момент, когда он ловит себя на том, что мечтает заняться с ней любовью, у него постепенно возникает странное подозрение. Находясь в обществе другого русского, В. решает сыграть с ней шутку. Он говорит о ней по-русски, на языке, которого она, как утверждает, не понимает:

«А у ней на шейке паук, — тихо сказал я, по-русски.

Рука ее взметнулась к шее, она повернулась на каблуках.

Што? — спросил тугодум-землячок, взглядывая на меня. Затем он посмотрел на мадам, неуверенно ухмыльнулся и закопался в часы.

J'ai quelque chose dans le cou… Я чувствую, у меня что-то сидит на шее, — сказала мадам Лесерф.

Я, собственно, как раз говорил этому русскому господину, что, по-моему, у вас на шее паук, — произнес я. — Но я ошибся, то была игра света»[694].

Леди убивает невидимого паука у себя на загривке, и ее загадочная мимикрия трещит по всем швам, а она раскрывает себя — Нину-Елену, приезжую русскую роковую женщину. Русский паук (с непереводимым уменьшительным суффиксом)[695] становится паролем к ее прошлому. Она выглядит «слишком французской» именно потому, что она не француженка, как и сам рассказчик, который выглядит как англичанин, именно потому что это не так. И не ее загадочное русское «я» соблазняет его, но виртуозность ее маскировки. Родной язык, который она не смогла полностью подавить, является лишь источником смущения для нее; он возникает будто звук, едва отличимый от фонового шума, как мерцание крыльев бабочки. Проблема в том, что она привлекает В. именно своими недостатками, своими незначительными миметическими[696] ошибками, которые делают ее такой заманчивой. В. влюбляется не в русскую женщину, а в сконфуженного товарища по несчастью — изгнанницу, отчаянно пытающуюся сойти за местную. Следуя по стопам своего брата, он едва сумел избежать смертельной ловушки, в которой тот в свое время оказался.

Инцест — одна из главных метафор ностальгической любви: в данном случае он принимает форму братской любви (по отношению к его наполовину английскому наполовину брату и его наполовину французской любовнице). Мадам Лесерф и ее многочисленные псевдонимы — это полилингвистический монстр, затерянный в лабиринтах несчастной любви. Паучок, лингвистический шпион, занимает свое место в ряду набоковских разоблачительных насекомых. Подобно тем невидимым комарам, которые гудели в «эмигрантских логовах» на фотоснимках в автобиографии Набокова, этот паук — «игра света», синкретическое существо, шепот, кажущийся призраком, порождение неудавшейся мимикрии. Паук, который предает мадам Лесерф и спасает русского рассказчика от эротической бездны, поглотившей его единокровного брата, — это еще одно ироническое прозрение. Вставая на пути потенциально деструктивного любовного приключения, он дает возможность писателю испытать особое лингвистическое наслаждение. Эмигрантская прелестница с бледной кожей становится его полиглотской музой.

Нина из «Весны в Фиальте» не становится причиной смерти ни ее пишущего на французском языке мужа-писателя, ни ее любовника, очередного мистера В., счастливого в браке, уютно вписавшегося в иностранную жизнь эмигранта. Вместо этого она сама становится жертвой автомобильной катастрофы и своей успешной адаптации к изгнаннической жизни. Самая поразительная черта Нины, о которой помнит Виктор[697], — это то, что она напоминает иностранную букву «Z»[698]. О ней почти ничего не рассказано. Она переменчива: меняются ее любовники, ее акценты, ее связи, она парит над государственными границами, нигде не бросая якоря. У Нины есть роковая ранимость, которая делает ее особенно соблазнительной и хрупкой. Во время своей последней случайной встречи с Ниной Виктор импульсивно признается ей: «А что, если я вас люблю?» Когда он нарушает их невысказанный кодекс случайного флирта и понимания с полуслова, он замечает будто что-то «как летучая мышь, мелькнуло по ее лицу». Или это просто мерцание света или смущение? Превозмогая неизбежность прощания, он пытается запечатлеть красивый момент, но она ускользает от него. Трогательно переменчивая, она, кажется, является плодом всеобщего неуемного воображения. Она испытывает свою изменчивую удачу, доходя до крайней черты, и в конце концов гибнет. Нина — метущаяся душа и олицетворение самого изгнания. Читая «Весну в Фиальте», понимаешь, что законы повествования требовали ее смерти: воплощая распутность изгнаннической жизни, она как будто становится угрозой самому писателю, отражая его собственную ранимость и неопределенность.

Набоков тоже заплатил свою цену за возможность наслаждаться лингвистической распущенностью. Его переходы с русского на французский, а затем и на английский язык были расценены многими русскими писателями как предательские[699]. Сам Набоков никогда не переставал с грустью вспоминать об утонченности своего родного языка и продолжал переводить свои поздние англоязычные романы и мемуары на русский. Писатель ощущал, что его родной язык постепенно приобретает все менее и менее натуральное звучание, по прошествии многих лет временами становясь слишком «кристально чистым», как идеальный французский мадам Лесерф. Меж тем, шлифуя свои тексты на французском и английском языках, Набоков оставлял множество улик — некорректно написанные иностранные наименования, словечки вроде portmanteau, двойные и тройные зашифрованные двусмысленности на разных языках, которые выскакивают как шипы на фоне идеальной глади текстов его произведений. Эти пороки и следы иностранщины помогают читателю раскрыть подложные паспорта миметических персонажей Набокова.

Адюльтер превратился в метафору собственного искусства Набокова. Сначала критики сравнивали его двуязычие с двоеженством, а затем и сам писатель стал выдумывать свои лингвистические смещения подобно преступным любовным интрижкам. В переписке с Эдмундом Уилсоном он с юмором пишет о том, что думает предаться любви со своей русской музой «после затянувшегося адюльтера», вероятно, — с его американской музой. Какая из них двоих является его роковой женщиной, не понятно. Обреченный русско-английский писатель Себастьян Найт включает в свой роман письмо, написанное его героем альтер эго, прежде чем пуститься в гибельную любовную интригу[700]. В письме он просит прощения за свое неизбежное прелюбодеяние и за случайные неточности в тексте: «Забудь меня нынче, но помни потом, когда забудется горчайшая часть. Это пятно не от слез. Вечное перо мое развалилось, я пользуюсь грязной ручкой из грязного гостиничного номера». Набоков и его писатели-двойники, как известно, с недоверием относятся к душещипательным мелодрамам. Может быть, потому, что они слишком серьезно относятся к проявлению эмоций? Случайные чернильные помарки автора в данном случае являются откровением, как любые маргиналии или оговорки; они отчаянно маскируют что-то между строк текста, написанного на иностранном языке, скрывают за маской иронии. Возможно, это все-таки слеза, очертания тела писателя, наконец, утрата.

Ностальгия, китч и смерть

Почему для Набокова некоторые лекарства от ностальгии более опасны, чем сама болезнь? Готовые изображения дома предлагают нам избежать беспокойства о навсегда потерянном. «Китч — это ширма, прикрывающая смерть»[701], — заявил Милан Кундера, отметив, что «никто из нас не представляет собой сверхчеловека, чтобы полностью избежать китча. И как бы мы ни презирали китч, он неотделим от человеческой участи». Рассказы и романы Набокова наполнены ностальгическими героями и героинями, которые идут по тончайшей грани между банальностью и выживанием, позволяя писателю драматизировать собственную тоску. Один из самых ярких ностальгических персонажей в набоковских мемуарах — его швейцарская гувернантка, Mademoiselle O., чья история тесно переплетена с его собственной.

Бедная толстая швейцарская гувернантка прибывает в «гиперборейском мраке далекой Московии» в начале XX века, бормоча одно из немногих русских слов, которые она знает, — слово «где», произносившееся ею как «гиди-э». Параллельно Набоков вспоминает о своем возвращении в Россию в возрасте пяти лет на борту «Норд-Экспресса»: «Волнующее понятие "родины" впервые органически слилось с уютно хрустящим снегом»[702]. Помимо явного сообщения, мы замечаем присутствие русских слов, которые, соединяясь, составляют тайное сообщение, «произносимое» как рассказчиком, так и Mademoiselle: «где» — «родина»?

Находясь в России, Mademoiselle вздыхает о тишине родных Альп и воссоздает маленький швейцарский домик в своем русском жилище, украшенном открыточными изображениями замка, озера и лебедя, а также собственной фотографией — снимком, на котором запечатлена молодая женщина с толстыми косами. После революции, когда Набоковы бежали из России, Mademoiselle возвращается «домой» в Швейцарию, где воссоздает сказочную версию своих русских жилищ. Совершив путешествие по классическому маршруту ностальгии, Mademoiselle вернулась в Альпы, но возвращение на родину нисколько не исцелило ее, напротив — даже усугубило тоску.

Посещая свою старую гувернантку в Швейцарии, молодой Набоков обнаруживает, что Mademoiselle ностальгирует по России. Вместо изображения Шильонского замка ее комнату украшает картинка с «аляповатой тройкой». Единственное место, которое Mademoiselle могла назвать домом, — это прошлое — преимущественно то прошлое, которое она создавала для себя сама или для которого ей удавалось сыскать убедительный готовый образ. Mademoiselle сменила сувениры, но не общий дизайн преисполненной жалости к себе ностальгии: «И вот что тревожит меня — этого ощущения несчастия и только его недостаточно, чтобы создать бессмертную душу», — признается молодой писатель. На первый взгляд, может показаться, что ностальгия Mademoiselle является реставрирующей, в то время как у рассказчика она ироническая, и все же он не может выжить без нее. Собственные ностальгические и антиностальгические откровения Набокова — от ночного кошмара про беспаспортного шпиона до воспоминаний о смерти отца — идут, подверстываясь с помощью приема параллельного монтажа, вместе с рассказом о Mademoiselle, нередко делая неожиданные виражи.

Когда молодой писатель покидает свою швейцарскую гувернантку, разочаровавшись в ее неспособности выслушать его и повернуться лицом к его и ее собственному прошлому, он, неожиданным образом, становится таинственным преемником языка и образов самой Mademoiselle. Не случайно рассказ о ней был изначально написан на французском языке, на котором его обучала Mademoiselle. Более того, сама швейцарская природа, похоже, подражает ностальгии Mademoiselle. Бисер дождя виднеется над горным озером с замком на заднем плане, точно так же как на французских уроках мадемуазель — «Il pleut toujours en Suisse»[703]. Самое тревожное, что посреди горного озера писатель видит, как одинокий лебедь, хлопая крыльями, пускает крупную рябь по воде, бросая вызов собственному отражению.

К чему же страшиться лебедей и лебединых озер? Для Набокова лебедь — опасная птица китча. В его эссе о Гоголе лебеди предстают образцом готового образа меланхолии и пошлостью — то есть ассоциируются с русским словом, служащим для обозначения непристойности и дурновкусия. Пошлость описывается как одно из тех непереводимых русских слов, которые означают «дешевый, фиктивный, банальный, скабрезный, pink-and-blue»[704]. Пошлость — это неочевидный обман, который обманывает не только эстетически, но и морально. Набоков пересказывает рассказ Гоголя о немецком ловеласе, который придумал особый способ произвести впечатление на свою возлюбленную, за которой он ухаживал безрезультатно. Так он решил «пленить сердце неумолимой немки»:

«Вообразите себе, он каждый вечер, раздевшись, бросался в пруд и плавал перед глазами своей возлюбленной, обнявши двух лебедей, нарочно им для сего приготовленных! Уж, право, не знаю, зачем были эти лебеди, только несколько дней сряду каждый вечер он все плавал и красовался с ними»[705].

Китчем, разумеется, является не сам лебедь, а предсказуемость этого брачного танца, который опирается на готовые эмоциональные и эстетические эффекты. Набоков называет это русским словом пошлость и патриотично настаивает на оригинальности этого русского понятия. На самом деле русская пошлость — сестра-близнец немецкого слова китч, о котором писали Клемент Гринберг и Герман Брох[706]. Китч имитирует лишь внешние эффекты искусства, но не его глубинные механизмы. По словам Теодора Адорно, это «пародия на катарсис», вторичное озарение. Китч часто ассоциируется с ностальгическим образом домика представителей среднего класса; он одомашнивает все возможные виды отчуждения, утоляет ненасытную жажду искусственно подслащенными напитками, которые восполняют потребность в тоске. Для Набокова сентиментализация такого рода — это не просто вопрос вкуса, а атрофия рефлексирующего мышления и, следовательно, этический, а равно и эстетический провал.

Но лебедь у швейцарского дома Mademoiselle преследует писателя. Это был «старый, крупный, неуклюжий, похожий на додо лебедь, со смехотворными усилиями старавшийся забраться в причаленную лодку». Похоже на то, будто бы лебедь ищет свой, возможно, последний дом. Стареющий лебедь, увиденный в короткий миг своей беспомощности, вызывает множество аллегорий красоты и меланхолии. Лебединое озеро является одновременно швейцарским и русским. Лебедь — птица китча и высокой культуры, аллегорическое существо и живое существо, смешное, но трогательное. Набоков отслеживает воспоминания: свои собственные и Mademoiselle с помощью литературы, вызывая в памяти образы всех меланхолических птиц из французских стихов, которые Mademoiselle могла ему читать[707]. Описывая свою птицу как «похожую на додо»[708], Набоков избегает любых клише и поэтических ссылок на лебедей всех времен. Эта деталь превращает банального лебедя в создание индивидуальной памяти и объект опережающей ностальгии. Он вызывает тоску по тому, что еще не произошло, по крайней мере на момент его загадочного появления. «Беспомощное хлопанье его крыльев» оказалось «насыщенным странной значительностью, как бывает во сне, когда видишь, что кто-то прижимает перст к безмолвным губам»[709]. Образ этого стареющего лебедя автор позднее вспомнит, когда получит известие о смерти Mademoiselle.

Встреча с неуклюжим лебедем приносит ироничному автору момент самосомнения. Отчаянно стремясь отделить свою рефлексирующую память от сентиментальной ностальгии Mademoiselle, писатель задается вопросом, совершил ли он сам грех пошлости, превратив историю Mademoiselle в предсказуемое ностальгическое клише и тем самым, быть может, упустив какие-то ее более глубокие чувства и интуиции. Была ли его собственная неспособность услышать ее ответом на ее неспособность выслушать его? Не были ли они в равной степени невнимательными и нелюбопытными в отношении друг друга?

Явление бездомного лебедя — это весьма многозначительный момент иронического прозрения в повествовании. Ироническое прозрение — это своего рода момент несовершенства, роковое совпадение или некоторое недопонимание. Иронические прозрения приоткрывают узоры памяти и судьбы, но не позволяют автору овладевать ими и создавать дающую спасительный выход из положения единую картину событий. Таким образом, ирония заключается в том, что сам хозяин иронии, на деле, не властен над головокружительным танцем судьбы.

Только после того как история о страданиях Mademoiselle поведана, Набоков наконец позволяет себе обозначить намеки на свои личные трагические утраты, которые он хотел бы разделить со своей престарелой гувернанткой. Это касается трагической гибели его отца — события, которое красной нитью проходит через его автобиографию: «люди и вещи, которых я, в безопасности моего детства, любил сильнее всего, обратились в пепел или получили по пуле в сердце»[710]. Тайные или явные отсылки к теме трагической гибели отца писателя появляются в конце почти каждой из глав книг[711]. Убийство отца не позволяет писателю, мысленно возвращаясь назад, приукрашивать прошлое. Пепел — это напоминание о невозможности возвращения на родину.

Иронические прозрения приобретали и еще более непредсказуемые отголоски. Во время написания этой истории Набоков не мог и представить себе, что почти полвека спустя он, как и Mademoiselle, обретет свой дом на швейцарском озере. Он также не знал, что ему было уготовано заранее лицезреть пейзаж своей смерти. Владимир Набоков умер недалеко от своей бывшей гувернантки, в гранд-отеле «Montreux Palace», украшенном лебедями.

Изгнание по выбору

«Перелом моей собственной участи дарит меня, в ретроспекции, обморочным ("syncopal") упоением, которого ни на что на свете не променяю», — пишет Набоков в своей автобиографии. Слово «синкопа» имеет лингвистическое, музыкальное и медицинское значения. В лингвистике это относится к «сокращению слова путем выпадения безударного звука, буквы или слога, как правило в середине слова». В музыке это понятие указывает на изменение ритма и смещение акцента: «смещение акцента в пассаже или композиции, которое возникает при переходе с сильной доли такта на слабую». В медицине это относится к «кратковременной потере сознания, вызванной кратковременной анемией, обмороком»[712]. Обморок — противоположность символу и синтезу. Символ, от греческого σύμβολον, что означает бросать вместе, представлять одно через другое, преодолевать разницу между материальным и нематериальным мирами. Синкопальная история изгнания основана на чувственных деталях, а не на символах. Набоков, как известно, подозрительно относился к символам, полагая, что они «вытравливают душу», замораживают «всякую способность наслаждаться забавами и очарованием искусства»[713]. Однако детали являются «сущностями духа», которые оживляют любопытство, делая жизнь и искусство непредсказуемыми и неповторимыми. Синкопация не помогает заново обрести потерянный дом. То, что она может дать, — это преобразование утраты в музыкальную композицию, обращение боли в загадку художественной формы.

Набоков был весьма обеспокоен тем, что его ностальгия будет неверно истолкована — как извечная русская тоска или, что еще хуже, как причитания русского помещика, потерявшего в годы революции свою недвижимость и успех[714]. «Тоска по родине, которую я питал все эти годы, есть лишь своеобразная гипертрофия тоски по утраченному детству, а не печаль по утраченным банкнотам. <…> Выговариваю себе право горевать по экологической нише: …в горах Америки моей вздыхать по северной России»[715].

Таким образом, объектом ностальгии Набокова является не просто «Россия», а одна местность в России[716], экологическая ниша. Он утверждает, что познал «прелести ностальгии еще задолго до того, как революция уничтожила обстановку его детских лет»[717]. В конце концов Набоков сделал свою ностальгию персональной и творческой, независимой от внешних обстоятельств. Навязанное изгнание становится добровольным. На вопрос настойчивого интервьюера о том, верит ли он в Бога, Набоков ответил: «Я знаю больше, чем могу выразить словами, и то немногое, что я могу выразить, не было бы выражено, не знай я большего». Набоков до самой смерти не причислял себя ни к одному из известных институтов церкви и никогда не писал ничего похожего на метафизический трактат или общую систему мышления. Литературное творчество было его мировоззрением и его философией. Исчерпывающее раскрытие всего было бы равносильно гибели рано наметившегося у писателя проекта бессмертия; это можно сравнить с принудительным возвращением в воссозданный дом. Писатель выбрал изгнание.

Когда выпала такая возможность, Набоков был необычайно оптимистичен, надеясь, что линии судьбы, подобно волнам, несут внимательному страннику несравненно больше, чем единственно возможный шанс на спасительную встречу. С подозрением относившийся к телеологии любого сорта, Набоков тем не менее полагал, что память имеет свои особые водяные знаки и рисунки[718]. Подобный водяной знак стал эффектом двойной экспозиции его изгнаннического сознания. C самого начала политическая катастрофа и личное несчастье — изгнание — стали планидой писателя, на что он всегда обращал внимание и что признавал. В своих интервью Набоков подчеркивал, что в изгнании никогда не бедствовал, добавив однажды, что его собственная жизнь была «несравненно счастливее и здоровее, чем жизнь Чингисхана, который, говорят, был отцом первого Набока, мелкого татарского хана»[719]. Набоков ретроспективно переписал свою автобиографию как рассказ о «счастливом изгнанничестве», которое началось с самого его рождения[720]. Άλγος, тоска, помогала писателю обживать воображаемые плоскости бытия. Νόστος же был тем, что он нес в себе, как пепел и мечты.

Одна местность в России, 1997

Я отправилась в усадьбу Набокова в Выру[721] вместе с двумя друзьями летом 1997 года. Вооружившись схемой, сделанной самим писателем, я обнаружила старую церковь на вершине холма и могилы бабушки и дедушки Набокова с материнской стороны. На входе в церковь нас приветствовал молодой священник, явно из постсоветского поколения.

«Извините, а как нам найти дом Набокова?» — спросила я.

«А зачем вам туда? — спросил молодой священник. — Набоков никогда не уважал церковь. Раскаялся ли он когда-нибудь? Нет, даже перед смертью. Он умер человеком без корней, вдали от дома. Душа его никогда не соединялась с Божьей благодатью. И почему же так много людей идут по его следам? Почему сюда приезжают туристы? Они приезжают не в церковь. Знаете, как они делают свои фотографии? Они отворачивают фотоаппараты от церкви. Они вырезают ее из картинки!» Он был заметно расстроен.

«Писатель, который так и не раскаялся, еще хуже, чем раскаявшийся убийца», — неожиданно добавил он, загадочно улыбнувшись, обнажая пару золотых зубов.

«Извините, но я по-прежнему считаю, что убийца хуже, чем нераскаявшийся писатель», — попыталась я защитить Набокова в этой обстановке в стиле Достоевского.

Он говорил минут десять, объясняя нам снова смысл Божественной благодати. У Набокова не было никаких шансов. Он не позвал священника, даже находясь на смертном одре. На его могиле не было креста. И слава его была преувеличена.

«Как христианка, вы должны сначала поставить свечу за грешника, — сказал он мне. — А уж потом ищите дом Набокова».

«А я и не христианка, — сказала я, все еще раздосадованная тем, что мертвого писателя сравнили с убийцей. — Я еврейка».

Последовала немая сцена. Священник покраснел, и мои друзья тоже. Все замерли на мгновение, не понимая до конца — было ли это смущение или богохульство. Все, что, вероятно, было на уме священника, осталось невысказанным. Неловкая тишина длилась слишком долго, пока солнечные лучи, струясь сквозь окна храма, оставляли на полу мерцающие тени.

«Дом Набокова там — слева», — прошептал наконец священник. Оставив церковь, мы прошли мимо сувенирной лавки, где продавались книжечки с различными наказами для грешников всех мастей: из прошлого, настоящего и будущего. В отдельных буклетах описывались мудрствующие грешники, простодушные грешники, лукавые грешники и раскаявшиеся грешники. Были и открытки с видами церкви без дома Набокова на заднем плане. Возвращение писателя домой мало кого обрадовало.

За церковью находились руины дома Набокова, сгоревшего при загадочных обстоятельствах за год до нашего визита[722]. Возможно, это был поджог, но, скорее всего, это был просто несчастный случай, вызванный износом и неисправностью электрической проводки. Скелет портика стоял посреди пепелища с березовыми стволами, лежащими внутри некогда классических колонн. Был также небольшой знак: «Государственный Рождественский историко-литературный и мемориальный музей В. В. Набокова». Несмотря на финансовые и политические трудности, местные энтузиасты, архитекторы, бизнесмены и историки предприняли героические усилия по восстановлению дома при поддержке сына Набокова Дмитрия. Здесь Набоков был не только всемирно известной знаменитостью, но и местным героем Вырского района Ленинградской области. Его разрушенное поместье было одной из главных достопримечательностей этого района, конкурируя только с отреставрированным домом станционного смотрителя, описанным Пушкиным. Отреставрированное поместье Набокова станет музеем русской жизни рубежа веков. Дом также будет памятником нераскаявшемуся изгнаннику, чьи тексты, порожденные нежной тоской по одному месту в России, разработали маршруты возвращения на родину и выхода из дома.

Глава 14

Полторы комнаты Иосифа Бродского

Личные вещи Иосифа Бродского, разошедшиеся по его друзьям и членам семьи после отъезда поэта в изгнание, недавно обрели приют в другом музее поэта. В 1997 году, во время посещения дома Анны Ахматовой, одного из новых музеев Санкт-Петербурга, я обнаружила странную временную выставку. В углу просторной комнаты размещалась большая цветная фотография Иосифа Бродского, задумчиво устремившего взгляд в чужие дали, с зеркально поблескивающими фасадами нью-йоркских небоскребов на фоне. Рядом с изображением была установлена старомодная книжная полка, заставленная книжками и сувенирами. Здесь стояли большие словари: русско-английский и англорусский, тома Т. С. Элиота и Джон Донна, портреты Ахматовой и Одена, а также родителей Бродского, цветные открытки из Венеции, бюст Пушкина, бронзовая скульптурка в форме древнего судна и старинный подсвечник на шахматной доске, которая, быть может, служила письменным столом. На вершине этого реалистично воссозданного святилища стояло множество пустых бутылок из-под крепкого алкоголя из самых разных стран: от рома «Гавана Клуб» до «Зубровки» — и серые мраморные часы, которые остановились без двадцати шесть, в весенний сумеречный час. Сувениры находились в творческом беспорядке, как будто хозяин только что расставил их перед приходом гостей. Небольшая книжная полочка производила впечатление весьма хрупкой конструкции; казалось, что стоит только вытащить книгу или две, в поисках поэтических заметок на полях, и все это неустойчивое сооружение обрушится буквально в одну секунду.

Книжная полка Бродского. Петербург, 1997. Фотография: Светлана Бойм

Мандельштам предположил, что писателю, как и ему самому, не нужно сочинять автобиографию. Достаточно просто перечислить книги, которые он прочел, и биография готова[723]. В таком случае биография писателя может рассматриваться как своего рода библиография, где книжный шкаф представляет собой очаг потерянной родины. Для Бродского книжный шкаф играл дополнительную функциональную роль: он помогал поэту-подростку отгородиться от родителей, с которыми он делил пространство комнаты в коммунальной квартире. Книжная полка стала одновременно баррикадой и украшением салона; это позволяло Бродскому иметь свою половину комнаты. Таков был, по словам Бродского, его виртуально расширяемый lebensraum — пространство эстетических и эротических приключений. Бродский считал, что эти несколько квадратных метров пространства тоже будут с любовью вспоминать о нем.

Книжная полка была с любовью воссоздана по фотографии жилища Бродского 1972 года, сделанной друзьями сразу после его отъезда. Было нечто особенно драматическое в этом нарочитом противопоставлении старого книжного шкафа, насыщенного аурой присутствия, и дистанцией, выраженной фотографическим изображением его бывшего владельца. Оно подчеркивает тот факт, что личные вещи поэта превратились в номадический экспонат, а его домашний книжный шкаф больше не имеет постоянного дома. Названный в свое время «ахматовским сиротой»[724], Бродский стал посмертным квартирантом в ее просторной коммунальной квартире.

В ретроспективе личные вещи на смещенной во времени и пространстве книжной полке Бродского, на мой взгляд, выглядят как улики в детективном романе. Каждый из сувениров — от венецианской гондолы до портрета Одена — как будто предваряет будущее путешествие. Эти объекты были собраны в те времена, когда большинство ленинградцев из поколения Бродского могли лишь мечтать о поездке за границу. В стране с закрытыми границами наиболее популярным видом путешествий были виртуальные в старомодном, низкотехнологичном смысле этого слова, то есть — путешествия в своем воображении. Таинственное исполнение желания во что бы то ни стало пересечь границу обернулось для Бродского колоссальной утратой. Поэт стал изгнанником и профессиональным туристом, а его уход из жизни в Нью-Йорке в 1996 году окончательно поставил крест на возвращении в Россию. Теперь в его родном городе, в доме-музее наставницы поэта Анны Ахматовой, объекты мечтаний, предварявшие будущее изгнание Бродского, выставлены как реликвии, хранящие память о его исчезнувшем доме.

В сравнении с судьбами других недавних изгнанников, случай Бродского — это история успеха. Начав с исключения из средней школы, поэт перебивался множеством случайных заработков: от фабричного рабочего до геолога-любителя. В 1964 году после публичной изобличительной кампании Бродский предстал перед судом за тунеядство и отсутствие надлежащей занятости. Во время судебного процесса, протокол которого был тайно составлен Фридой Вигдоровой, судья неоднократно обращалась к Бродскому с просьбой уточнить, кто именно причислил его к поэтам, на что он ответил: «Никто. А кто причислил меня к роду человеческому?» Если бы подобный процесс происходил на тридцать или даже пятнадцать лет раньше, в сталинские времена, Бродский едва ли пережил бы это судилище, но в 1964 году, на фоне протестов и выступлений как советских, так и иностранных писателей, художников и интеллектуалов, Бродский был отправлен во внутреннюю ссылку — в отдаленную деревню Норенское на Крайнем Севере[725]. В 1972 году он был вынужден навсегда покинуть Советский Союз, став своего рода культурным мучеником для поколения ленинградских поэтов 1970‑х годов. Анна Ахматова, узнав об аресте Бродского, в свою очередь, произнесла следующие пророческие слова: «Какую биографию делают [советские власти] нашему рыжему!» В результате после вынужденного изгнания поэтическая судьба Бродского претерпевает радикальный сдвиг: из неофициального оппозиционного поэта он превращается в поэта истеблишмента — поэта — лауреата и обладателя Нобелевской премии — в США. В отличие от своего любимого Овидия, Бродский не попадает в землю варваров; он попадает в страну демократии — но есть одна проблема. Эта демократия не возносит поэзию на пьедестал такой же высоты. Поэт отвечает взаимностью, с одной стороны, умеряя свои усилия в области стилистического новаторства и концентрируясь на сохранении архитектуры традиционной поэзии и культурной памяти, что нередко раздражало как его американских, так и русских единомышленников, которые видели в нем поэтического консерватора. C другой стороны, он намеревается исследовать демократическую личность — это упражнение в «уединении и свободе» — во многих нетрадиционных способах.

Моя единственная беседа с Иосифом Бродским оказалась подчеркнуто антиностальгической и весьма забавной. Она состоялась после поэтических чтений Бродского в Бостонском университете, где я тогда начинала изучать испанскую и латиноамериканскую словесность. Американский друг безуспешно пытался представить меня: «Вот молодая девушка, которая только что приехала из Ленинграда». Бродский едва повернул голову. «Она говорит по-испански», — продолжал друг. Вот это почему-то сразу привлекло внимание поэта. Мы немного поговорили, и в конце концов он заставил меня пообещать, что я буду изучать только иностранные языки и «никогда не вернусь к русской литературе». Должно быть, я почтительно кивнула и, кажется, до сих пор верю, что нужно изучать культуры, которые не являются твоими собственными, особенно в случае, если ты — иммигрант. Но это стало обещанием, которое я не смогла сдержать. И он тоже.

Бродский редко использует слово «ностальгия», и когда он это делает, то это всегда либо оговорка, либо — прелюдия к ночному кошмару:

«Чем больше путешествуешь, тем сложнее становится чувство ностальгии. Во сне, в зависимости от мании или ужина, или того и другого, либо преследуют нас, либо мы преследуем кого-то в закрученном лабиринте улиц, переулков и аллей, принадлежащих одновременно нескольким местам; мы в городе, которого нет на карте. Паническое беспомощное бегство, начинающееся чаще всего в родном городе, вероятно, приведет нас под плохо освещенную арку города, в котором мы побывали в прошлом или позапрошлом году»[726].

Ностальгия принимает форму лабиринта, состоящего из множества видимых и невидимых городов, в том числе — родного города поэта. В отличие от Набокова, у Бродского почти нет ностальгии по собственному детству, что вполне понятно, поскольку оно пришлось на время войны и нищеты послевоенных лет — конец сталинской эпохи. Бродский не искушает судьбу литературной реконструкцией возвращения на родину — с помощью подложных или иностранных паспортов в стиле секретных агентов Набокова. У Бродского персонаж-изгнанник не является замаскированным шпионом или двойником, склонным к мимикрии, а скорее чем-то, что «меньше единицы», — часть речи, фрагмент, развалина, плачущее чудовище. Бродский соединяет два семейных романтических мифа, противостоящих друг другу: это Одиссей и Эдип. Вместо навязчивого возвращения на родину Бродский реконструирует ритуал бегства из дома, повторного увольнения, сохранения прошлого в памяти, чтобы никогда не встречаться с ним лицом к лицу. Всякий раз, когда поэт чувствует тоску по родине, он вспоминает, как невыносимо ему было находиться дома.

Бродский, вступая в борьбу с вирусом ностальгии, проецирует состояние изгнания на все, что он любит и идентифицирует с самим собой, — свое детство и первое пробуждение совести, свое еврейство и родной город Санкт-Петербург, свой образ жизни и свою поэтику — все то, что подобно Мандельштаму он мог бы назвать «тоской по мировой культуре». Все так, будто поэт оглядывается назад, но не видит своего дома, а видит только непрерывную череду этапов изгнания.

Для Бродского, как и для Набокова, понятие «стабильность» едва ли референтно по отношению к слову «дом». Дом — это подвижная цель; два вида пространства — домашнее и зарубежное — нередко возникают словно зеркальные образы друг друга или даже проявляются как двойная экспозиция. Бродский отмечал, что для писателя путь в изгнание, особенно — побег из авторитарной страны в демократическую, похож на возвращение домой, потому что изгнанный писатель «приближается к местам идеалов, которые вдохновляли его все время»[727]. Возвращение назад, таким образом, становится вторым изгнанием. В эссе «Побег из Византии»[728] Бродский рассказывает историю о посещении кафкианского места, которое его друг называет «австралийской туристической компанией», с соответствующим названием «Бумеранг». Ощущая себя временно застрявшим в городе Стамбул, Бродский ищет подходящий рейс и по предложению своего друга поворачивается на помощь таинственному офису «Бумеранга».

«"Бумеранг" оказался прокуренной грязноватой конторой с двумя столами, одним телефоном, картой — естественно — мира на стене и шестью задумчивыми брюнетами, оцепеневшими от безделья. Единственное, что мне удалось извлечь из одного из них, сидящего ближе к двери, — это что "Бумеранг" обслуживает советские круизы по Черному и Средиземному, но что на этой неделе у них ничего нет. Интересно, откуда родом был тот старший лейтенант на Лубянке, придумавший это название? Из Тулы? Из Челябинска?»[729]

«Бумеранг» оказался советским туристическим агентством, название которого вдохновлено рассказами для советских детей и мечтами о глобальных путешествиях, но с обязательным возвращением назад. В шутку поэт рассказывает о своем глубинном страхе, что молодые лейтенанты КГБ, которые вышвырнули его из страны, ждут его возвращения — как бумеранга, возвращения, которого он обязательно избежит.

В то время как в Советском Союзе Бродский считался одним из самых «ориентированных на Запад писателей», которого поразили «заморские болезни»[730]. В ходе судебного процесса он обвинялся в антипатриотизме и «тунеядстве». Бродскому приписывают фразу, которая будет преследовать поэта до конца дней: «Я люблю чужую страну». Бродский никогда не писал этого, хотя, конечно, мог бы. Только в этом случае идея «чужой страны», а также идея «Запада» — это русско-советская креатура, предназначенная для внутреннего потребления. Поэт никогда не прекращал тосковать и фактически сохранял свое отчуждение, даже когда наконец оказался на вожделенном Западе. «Почему же "западник" Бродский несчастлив на Западе?» — таким вопросом задается друг Бродского, поэт и литературовед Лев Лосев[731]. Что же это за тоска? По какой родине? Куда именно эмигрировал поэт и какие суррогатные родины он обживал?[732]

Меньше единицы: ностальгия и отстранение

…звони! Домой! …Куда хрен вернешься. С таким же успехом в Грецию Древнюю звонить можно. Либо — в Иудею Библейскую… «Домой!»[733]

Бродский вспоминает, что в начале 1980‑х годов он звонил своим родителям в Советский Союз, при этом обе стороны знали, что разговоры записываются на пленку. Самым важным здесь оказывалось не то, что было сказано, а простое чувство контакта, звучание голоса, чудо темпорального соединения разлученных родителей и детей при отсутствии возможности пространственной близости. Узнав о смерти своих родителей, Бродский направил просьбу выдать разрешение прибыть на их похороны, на что впоследствии получил отказ со стороны советского руководства. Только после смерти своих родителей Бродский начал писать автобиографические очерки на английском языке, что, как ни парадоксально, позволяло ему говорить более прямо, чем раньше, о его собственном прошлом и прошлом его родителей.

Книга «Меньше единицы» начинается с двух воспоминаний о детстве, которые обитают вовсе не в пространстве радости от нахождения дома, а скорее в глубинном опыте переживания собственного отчуждения и пробуждения сознания. Первое воспоминание — это открытие «искусства отчуждения» при созерцании марксистско-ленинского лозунга в школе. Второе воспоминание — история первой лжи, связанной с еврейством поэта.

«Помню, например, что в возрасте лет десяти или одиннадцати мне пришло в голову, что изречение Маркса «Бытие определяет сознание» верно лишь до тех пор, пока сознание не овладело искусством отчуждения; далее сознание живет самостоятельно и может как регулировать, так и игнорировать существование»[734].

Необычайно проницательный одиннадцатилетний Бродский доводит официальный лозунг до полного абсурда. Советское материальное существование и визуальная пропаганда определяли сознание до такой степени, что сознание человека обращалось к рефлексии сопротивления и искало способы «оставаться самим собой». Марксистский лозунг, о котором вспоминает Бродский, сформировал несколько поколений альтернативно мыслящих советских граждан (отнюдь не все из них были диссидентами), которые приняли этику отчуждения.

Слова «отчуждение» и «отстранение» вовсе не имеют негативных коннотаций, заявленных как в марксизме, так и в современной американской поп-психологии. Отчуждение — едва ли простой симптом болезни, которая может привести к хронической ностальгии; оно также может обеспечить временное исцеление. Практика творческого отчуждения и медитации восходит к философам-стоикам, первым «безродным космополитам», которыми так восхищался Бродский. В начале XX века отстранение было заново открыто Бертольтом Брехтом и в то же время развито русскими критиками-формалистами и авангардными художниками. В 1916 году Виктор Шкловский заявил, что остранение является фундаментальным художественным приемом, который отделяет искусство от не искусства. Остранение означает больше, чем дистанцирование и создание странностей; это также дислокация, dépaysement[735]. «Стран» является корнем русского слова, обозначающего государство — «страна». В этой концепции поэтический язык всегда является иностранным языком. Прибегая к остранению, художник не просто переносит что-либо из обыденного контекста в художественную конструкцию; он также помогает «вернуть ощущение» в саму жизнь, заново изобрести мир, пережить его заново. Остранение — это именно то, что делает искусство искусством; но в то же время оно оживляет саму жизнь и выражает сам смысл жизни. Обыденную жизнь можно реабилитировать, только если она имитирует искусство, но не наоборот. Похоже, что концепция творческого остранения Шкловского обживает романтическую и авангардную мечту о реверсивном мимесисе, который побуждал бы людей строить свою жизнь по законам искусства[736]. Однако остранение не допускает плавного перетекания жизни в искусство, в виде эстетизации политики или вагнеровского всеохватывающего тотального искусства[737]. Искусство имеет смысл только тогда, когда оно не находится полностью на службе у реальной жизни или realpolitik и когда сохраняется его странность и самобытность; поэтому прием остранения может одновременно задавать и исключать независимость искусства.

Разговоры про остранение повседневной жизни в период социальных потрясений, революции и гражданской войны могут показаться почти непристойными. Обыденная жизнь была до такой степени разрушена, что для художественной трансформации там оставалось немного места. Более того, к концу 1920‑х годов практика эстетического остранения стала политически неблагонадежной. В своем дневнике от 1927 года литературный критик Лидия Гинзбург отмечала: «Веселые времена обнажения приема прошли. <…> Сегодня такое время, когда прием нужно прятать как можно дальше»[738]. За пятьдесят лет до Бродского Виктор Шкловский перефразировал тот же марксистский лозунг: «Бытие определяет сознание, а совесть остается неустроенной»[739].

В конце 1920‑х годов теория художественного остранения превращается в теорию несвободы. Чтобы проиллюстрировать это, Шкловский предложил анекдот про Марка Твена, который писал письма в двух экземплярах: первый предназначался для его адресата, а второй — для личного архива писателя. Во втором письме он записывал то, что он действительно думал. Эта концепция двоемыслия становится основополагающей фикцией советской интеллигенции — умением читать между строк и понимать друг друга с полуслова. В период с 1930‑х по 1980‑е годы эзопов язык связывает воображаемое сообщество альтернативно мыслящих советских граждан. К 1960‑м годам искусство остранения превратилось в искусство обыденного инакомыслия, которое не обязательно переводилось в политический протест, а скорее было вопросом личной свободы, практикой поведения в обществе близких друзей.

Второе детское воспоминание о пробуждении сознания, упомянутое в сборнике «Меньше единицы», касается отчуждения иного рода, связанного с ощущением постыдности собственной идентичности.

«Подлинная история вашего сознания начинается с первой лжи. Свою я помню. Это было в школьной библиотеке, где мне полагалось заполнить читательскую карточку. Пятый пункт был, разумеется, "национальность". Семи лет от роду, я отлично знал, что я еврей, но сказал библиотекарше, что не знаю. Подозрительно оживившись, она предложила мне сходить домой и спросить у родителей. В эту библиотеку я больше не вернулся, хотя стал читателем многих других, где были такие же карточки. Я не стыдился того, что я еврей, и не боялся сознаться в этом. В классном журнале были записаны наши имена, имена родителей, домашние адреса и национальности, и учительница периодически "забывала" журнал на столе во время перемены. И тогда, как стервятники, мы набрасывались на эти самые страницы; все в классе знали, что я еврей. Но из семилетних мальчишек антисемиты неважные. Кроме того, я был довольно силен для своих лет — а кулаки тогда значили больше всего.

Я стыдился самого слова "еврей" — независимо от нюансов его содержания.

Судьба слова зависит от множества его контекстов, от частоты его употребления. В печатном русском языке слово "еврей" встречалось так же редко, как «пресуществление» или "агорафобия"»[740].

Здесь поразительно то, что раскрытие идентичности и истинного самосознания исследуется через воспоминание о лжи; это указывает как на историю поддерживаемого правительством антисемитизма в послевоенном Советском Союзе, так и на общее ощущение «самоограничения», которое Бродский переживает независимо от своего прошлого. История первой лжи позволяет Бродскому более или менее беспристрастно рассказать о том, каково это — быть еврейским мальчиком в 1950‑е годы. Действительно, в послевоенном Советском Союзе конца 1940‑х — начала 1950‑х годов официальная поддержка интернационализма и критика антисемитизма вытесняется гнусной кампанией против «безродных космополитов», масштабными чистками рядов еврейских врачей, интеллектуалов и рабочих. Слово «еврей» стало практически непечатаемым и практически обладало статусом обсценной лексики. Искусство отчуждения Бродского и его детский стыд относительно собственной идентичности связаны между собой. Один из любимых писателей Бродского Данило Киш[741], бывший югославский беженец, закончивший свои дни во Франции, — сын еврея, погибшего в Холокосте, и черногорской сербки, связывал еврейский опыт жизни в модернистской Европе с отчуждением. «Иудаизм — это эффект отчуждения», — пишет Киш[742]. Отчуждение у Киша является одновременно эстетической и этической проблемой. Позже Бродский тоже возьмет фигуру Бродячего еврея, чтобы изобразить писателя: «Поэт всегда говорит о своем горе сдержанно, потому что в отношении горестей и печалей поистине он — Вечный Жид»[743]. Табуированное русское слово «еврей», постыдное для семилетнего мальчика, искупляется английским словом «Jew», напечатанным тысячами экземпляров в книгах состоявшегося американского поэта.

Размышляя о судьбе европейских евреев в XX веке, Бродский размышляет о причинах, по которым так много евреев осталось в нацистской Германии несмотря на все тревожные признаки. (В сталинской России, в отличие от Германии до 1939 года, выезд из страны был невозможен[744].) Номадический импульс и изгнаннические традиции дают еще один шанс избежать судьбы пассивной жертвы на грандиозном месте преступления истории. «Рассейтесь, — сказал Всемогущий своему избранному народу, и, по крайней мере на некоторое время, он рассеялся»[745]. Еврей Бродский — кочевник. Диаспорический еврей не ищет землю обетованную, он ищет только временный дом. Тем не менее Бродский также отмечает тех, для кого изгнание было невозможным (или немыслимым), — тех из них, кто совершил трагическую ошибку, пустив корни в Германии и не предпринял ничего, когда еще был шанс уйти. Следовательно, искусство отчуждения — это набор для выживания. Что касается изгнания, это не только несчастье, но порой — культурная роскошь.

Чтобы иностранный читатель понял, насколько редко на русском языке публиковалось слово «еврей», Бродский сравнивает его со словом «mediastinum»[746]. Подобно Набокову и многим другим двуязычным авторам, Бродский — преданный читатель словарей. Слово «mediastinum» относится к жизненно важной мембране в легких: «перегородка, разделяющая плевральные мешочки у млекопитающих, содержащая все грудные органы, кроме легких»[747]. Mediastinum — мембрана и перегородка, как книжная полка, которой в комнате выделили часть креативного пространства. Помимо своей странной связи со словом «еврей», слово «mediastinum» появляется в тексте Бродского в связи с его родным городом Санкт-Петербургом, который определяется как «mediastinum русского эллинизма»[748]. Ленинград-Петербург, который Бродский вспоминает и выдумывает, — это космополитический город, в котором статуи, торсы в нишах и пятнистые фасады с потрескавшейся штукатуркой несут на себе отпечатки мировой цивилизации, рассеченные осколками артиллерийских снарядов во время немецких обстрелов и бомбардировок[749].

Бродский описывает Санкт-Петербург (или «Питер») как «иностранца своего отечества» и российский «Новый мир», который превратил всю страну в пространство, обеспечивающее «услугами отчуждения» и дающее «возможность взглянуть на самих себя <…> как бы со стороны»[750]. Похоже, что «Питер» в Ленинграде — это город-изгнанник, как и сам поэт. Более того, мировая цивилизация, воплощенная в петербургских фасадах и пестуемая городскими жителями, не цивилизация корней, а переводная и пересаженная культура: «Цивилизация есть суммарный итог различных культур, оживляемых общим духовным числителем, и основным ее проводником — выражаясь одновременно метафизически и буквально — является перевод. Перенос греческого портика на широту тундры — это перевод»[751].

Цивилизация у Бродского — не устоявшийся канон, а способ передачи памяти, с особым местным оттенком ленинградской контркультуры. Портик — это не просто классический элемент, а странствующая конструкция. По мнению Бродского, русский поэтический язык — это мнемонический прием выживания, способ сохранения альтернативного пространства культурной памяти. Единственным домом бездомного постреволюционного поэта был поэтический дом, где классические метрики и строфы были столпами памяти. Поэт несет свой портативный дом, как улитка несет свою раковину; именно это жилище он охраняет, как патриотичный стражник[752].

Бродский ностальгирует не только по поэтической традиции, но и по способам чтения и обживания культуры и по своим ленинградским друзьям, которые жили литературой.

«Никто не знал литературу и историю лучше, чем эти люди, никто не умел писать по-русски лучше, чем они, никто не презирал наше время сильнее. Для этих людей цивилизация значила больше, чем насущный хлеб и ночная ласка. И не были они, как может показаться, еще одним потерянным поколением. Это было единственное поколение русских, которое нашло себя, для которого Джотто и Мандельштам были насущнее собственных судеб. Бедно одетые, но чем-то все-таки элегантные, тасуемые корявыми руками своих непосредственных начальников, удиравшие, как зайцы, от ретивых государственных гончих и еще более ретивых лисиц, бедные и уже не молодые, они все равно хранили любовь к несуществующему (или существующему лишь в их лысеющих головах) предмету, именуемому цивилизацией. Безнадежно отрезанные от большого мира, они думали, что уж этот-то мир должен быть похож на них; теперь они знают, что и он похож на других, только нарядней. Я пишу это, закрываю глаза и почти вижу, как они стоят в своих обшарпанных кухнях со стаканами в руках и ироническими гримасами на лицах. «Давай, давай, — усмехаются они. — Liberté, Egalité, Fraternité… Почему никто не добавит Культуру?»[753]

Это эксцентричное сообщество ленинградских «духовных изгнанников» 1960‑х годов, которые ностальгически поклоняются вымышленной «цивилизации» на своих тесных коммунальных кухнях. Бунтующие против навязанной коллективности советской повседневности, они создают свое собственное сообщество, выкраивая дополнительные измерения в пространстве «полутора комнат» Бродского. Работы Джотто и Мандельштама для них — это не просто произведения искусства, а священные фетиши воображаемого сообщества; Мандельштам вышел из желтоватых страниц рукописных самиздатских стихов, которые печатались очень выборочно в начале 1970‑х годов и сразу же превратились в самый желанный товар на черном рынке[754]. Здесь Бродский переключается с жанра критического эссе на элегию послевоенному поколению, временами перескакивая с местоимения «они» на «мы» и снова возвращаясь к «ним»[755]. В ретроспективе это маленькое кухонное сообщество может показаться привлекательным и героическим, но также предельно замкнутым. Поэт перерастает это воображаемое сообщество, но он часто тоскует по дому.

Какую автобиографию можно написать с точки зрения того, кто «меньше единицы» и место обитания которого — «полторы комнаты»? Бродский любит названия, содержащие «единицу», которая неединична[756], которая больше или меньше статистической или бюрократической удельной величины идентичности и пространства. Бродский избегает четкого различия между взрослым человеком — персонажем его автобиографии — и его детским я: «Недовольство ребенка родительской властью и паника взрослого перед ответственностью — вещи одного порядка. Ты не тождествен ни одному из этих персонажей, ни одной из этих социальных единиц; может быть, ты меньше единицы»[757]. Предложение, подобное этому, стало бы непреодолимым препятствием для любого американского редактора, по грамматическим и синтаксическим причинам; кроме того, автор использует безличные конструкции и неопределенное «может быть».

Действительно, проза Бродского написана на иностранном языке, который неединичен[758]; он циркулирует вокруг культурных и лингвистических непереводимых конструкций и использует синтаксис, который имеет сходство с родным языком поэта. Бродский любит предложения, начинающиеся с амбивалентного «one», что означает не единственное лицо, а «некто» или «человек», что предполагает либо более универсальный опыт, либо общий советский опыт. Помимо того что это является особенностью старомодного английского языка, который, вероятно, изучался по какому-то советскому учебнику, такой синтаксис отражает стремление поэта передать напряжение между личным и безличным. Описывая свое советское детство, Бродский чередует упоминания «one» и «I», «we» и «they» — в этих местоименных колебаниях обитают нюансы его ностальгии, напряженность между тоской и отстранением. Английский язык Бродского немного ностальгирует по «предельно требовательному русскому языку», который имеет более гибкий и амбивалентный синтаксис.

Если «Меньше единицы» — это текст про практики отчуждения в искусстве и жизни, то книга «Полторы комнаты» о ностальгии по близким, по исчезающим ритуалам повседневной жизни поэта и его родителей. Бродский настаивает на том, что то, что им движет, — это не «ностальгия по бывшей стране», а попытка пересмотреть мир его родителей, в который некогда был включен он сам. Он делает это, воспроизводя привычные ритуалы, такие как мытье посуды и запрет ходить по дому в носках, на чем всегда настаивала его мать. Такие воспоминания читаются как ламентация. Как и Набоков, Бродский сопротивляется фрейдистской версии изложения автобиографии, которая будет содержать рассказы о «сердитых эмбрионах, подслушивающих своих родителей». По мнению Бродского, то, что он унаследовал от своих родителей, помимо их генов, — это их стоицизм и внутренняя свобода.

Более того, как ни странно, он преобразует образы своих матери и отца в свои собственные метафоры творчества — разыгрывая не религиозное, но поэтическое переселение душ. Бродский пишет, что унаследовал от своей матери «римский» нос и ее кошачьи серые глаза. В семье она получила прозвище Киса, уменьшительно-ласкательное от слова кошка; и поэт вспоминает, как эта парочка мурлыкала и играла в уединении своей полуторной комнаты в коммунальной квартире. Не случайно, что эссе Бродского о творчестве называется «A Cat's Meow»[759], кошка — любимое животное Бродского — красивое, самодостаточное, отчужденное. Бродский сопротивляется определению творчества. «Мои высказывания на данную тему в лучшем случае соответствовали бы попыткам кошки поймать собственный хвост. Увлекательное, конечно, занятие; но тогда, возможно, мне следовало бы мяукать»[760]. Именно благодаря творчеству может найти общий язык с мертвыми — от собственной семьи поэта до семьи поэтов[761].

Отец Бродского работал фотографом. В их коммунальной квартире светонепроницаемая комната отца была прямо за дверью (вернее прямо за занавеской) половины комнаты, принадлежавшей поэту. Одновременно с критикой принципа мгновенной фотофиксации (формула современного туризма) Бродский использует фотографию как метафору памяти. Фотографический прием двойной экспозиции иллюстрирует двойственное сознание изгнанника. Бродский с подозрением относится к фотофиксации опыта, как, например, в формуле туриста: «Kodak ergo sum», и вместе с тем заметно очарован визуальными аспектами жизни, которые помогают остранять идеологические и коллективные клише. Более того, Бродский нередко описывает свое ремесло в терминах фотографии; и даже увековечивает воспоминания о своем отце с помощью экспериментального фильма своей памяти.

«Что до него [отца Бродского], то я вспоминаю, как солнечным полднем вдвоем мы гуляли по Летнему саду, когда мне было не то девятнадцать, не то двадцать лет. Мы остановились перед дощатой эстрадой, на которой морской духовой оркестр играл старые вальсы: он хотел сделать несколько фотографий. Белые мраморные статуи вырисовывались тут и там, запятнанные леопардово-зебровыми узорами теней, прохожие шаркали по усыпанным гравием дорожкам, дети кричали у пруда, а мы говорили о войне и немцах. Глядя на оркестр, я поймал себя на том, что спрашиваю отца, чьи концлагеря, на его взгляд, были хуже: нацистские или наши. "Что до меня, — последовал ответ, — то я предпочел бы превратиться в пепел сразу, нежели умирать медленной смертью, постигая сам процесс". И продолжал фотографировать»[762].

Бродский вспоминает своего отца в момент сближавшей их беседы и фотосъемки. Этот пассаж имеет прерывистый ритм, характерный для фотоснимков, но отец-фотограф снимает довольно быстро, а сын-поэт позволяет этим кадрам медленно обретать черты, в проявочной комнате своей памяти. Сьюзан Зонтаг считала, что фотоснимки активно пропагандируют ностальгию: «Все фотографии — memento mori. Сделать снимок — значит причаститься к смертности другого человека (или предмета), к его уязвимости, подверженности переменам»[763]. Бродский нарушает правила фотоискусства. Вместо того чтобы поклоняться существующему образу своего отца, он создает серию воображаемых картин, превращая фотографию в фильм о фотографе. Вместо статического memento mori Бродский ищет для своих родителей альтернативный путь к свободе, используя собственные тексты на иностранном языке.

Плачущий глаз, св. Нигде, империя

В первые годы жизни в Соединенных Штатах Бродскому не всегда удавалось превратить свое литературное творчество в болеутоляющее средство изгнанника. Читая его ранние американские стихи, не понимаешь, где именно эмигрант обрел пристанище. Бродский рассказывает историю открытия на карте Турции, где-то в Анатолии или Ионии, города под названием Нигде («Нигде», как известно, на русском языке означает, что этого места не существует). Это был странный момент: поэт нашел в бывшей великой империи город, который, казалось, был воплощением его метафоры. Г-н Никто не ходит из города Нигде в город Никуда («в никуда») ни в какое время; и все это происходит в безымянной Империи, которая включает в себя как родные, так и вновь обретенные земли. Это как бы инкапсуляция сюжета (если таковой существует) первых американских стихотворений Бродского[764].

В мире Бродского сон о пробуждении за пределами империи ведет к резкому пробуждению в другом имперском сне. Иными словами, эмиграция в Зазеркалье не дает нам выхода из наших собственных искаженных рефлексий:

Если вдруг забредешь в каменную траву,

выглядящую в мраморе лучше, чем наяву,

или замечаешь фавна, предавшегося возне

с нимфой, и оба в бронзе счастливее, чем во сне,

можешь выпустить посох из натруженных рук:

ты в Империи, друг.

Воздух, пламень, вода, фавны, наяды, львы,

взятые из природы или из головы,

все, что придумал Бог и продолжать устал

мозг, превращено в камень или металл.

Это — конец вещей, это — в конце пути

зеркало, чтоб войти.

Встань в свободную нишу и, закатив глаза,

смотри, как проходят века, исчезая за

углом, и как в паху прорастает мох

и на плечи ложится пыль — этот загар эпох.

Кто-то отколет руку, и голова с плеча

скатится вниз, стуча.

И останется торс, безымянная сумма мышц.

Через тысячу лет живущая в нише мышь с

ломаным когтем, не одолев гранит,

выйдя однажды вечером, пискнув просеменит

через дорогу, чтоб не прийти

в нору в полночь. Ни поутру[765].

Это стихотворение не об изгнании из одной страны в другую, а об эмиграции из человеческого облика как такового. Эмиграция фактически превращается в петрификацию[766]. Стихотворение начинается как послание к другу, но по мере его плавного течения дружелюбный брат-близнец и зеркальный образ поэта исчезает вместе с его собственным Я: оба превращаются в безликий безголовый торс, «безымянную сумму мышц». Даже эротизм существует только в камне, в мрачной игривости фавнов и наяд, а также мха, прорастающего в пахах статуй. Бессмертная империя мрамора и бронзы кажется притягательным пунктом назначения, находящимся за пределами ностальгии и личных воспоминаний.

Но в «конце вещей» и «в конце пути» есть зеркало, которое нарушает спокойствие камня. Плоскость зеркала, помещенная непосредственно в центре стихотворения, делит его ровно пополам: поэт возводит себе монумент, высекая нишу в толще бессмертия, а затем памятник становится смертным, как бы скоропортящимся, подвергаясь «загару эпох». Человек грезит о неодушевленной форме, а неодушевленная форма становится антропоморфной, подверженной старению. Стихотворение напоминает барочную аллегорию вечности и истории, в ней — бегство от времени и невозможность такого побега.

Стихотворение «Торс» представляет собой мрачноватую вариацию на тему классической традиции поэтической само-монументализации. Традиция Exegi monumentum («Я воздвиг памятник»)[767] простирается от Горация до Пушкина; но это стихотворение не о воздвижении памятника, а об эскалации разрушения. Хотя в романтической поэзии руины часто ассоциировались с элегическим жанром и размышлениями о былой славе, здесь руины проецируются в будущее, точнее прошлое и будущее — это единое целое. Время и пространство в стихотворении сжимаются, обращая акт воспоминания в расчленение. Отчуждение здесь укоренено далеко за пределами советской действительности — в традиции отрешения стоиков.

Тем не менее в каждом произведении Бродского есть нечто, уклоняющееся от имперского проекта. В этом стихотворении, в последней строфе, непредсказуемая мышь ускользает из ниши распада и застоя, с шорохом согласных в оригинальном русском звучании. У Бродского мышь связана с идеей будущего, по крайней мере на уровне языка: «и при слове "грядущее" из русского языка выбегают черные мыши и всей оравой отгрызают от лакомого куска памяти, что твой сыр дырявой»[768]. В конце концов, даже если принять, что мышь в итоге гибнет, ей каким-то образом удается избежать «дурной бесконечности» стихотворения.

Даже Одиссей в другом стихотворении Бродского того же периода не находит пути домой. Он застрял на «каком-то грязном острове» с «какой-то царицей», окруженный свиньями и камнями. Стихотворение «Одиссей Телемаку» — это забвение ностальгии как таковой.

Мне неизвестно, где я нахожусь,

что предо мной. Какой-то грязный остров,

кусты, постройки, хрюканье свиней,

заросший сад, какая-то царица,

трава да камни… Милый Телемак,

все острова похожи друг на друга,

когда так долго странствуешь, и мозг

уже сбивается, считая волны,

глаз, засоренный горизонтом, плачет,

и водяное мясо застит слух.

Не помню я, чем кончилась война,

и сколько лет тебе сейчас, не помню.

Одиссей не стремится ни к своей верной жене, ни к соблазнительной Цирцее. Заросший сад, свиньи, трава и камень представляют собой пейзаж без воспоминаний, пейзаж после отъезда, нуль времени и пространства. Цирцея фактически превращала героев в животных, возвращая их в счастливое состояние скотства, по которому некогда тосковал Ницше. Герой Бродского пока еще не там; он утомлен, сознание его все еще не уравновешено. Вновь он представляет себя расчлененным, состоящим из разрозненных частей тела и частей речи: «мозг уже сбивается, считая волны, глаз, засоренный горизонтом, плачет». Лишь существующий сам по себе глаз пускает слезу, жертвенную каплю в море забвения[769]. Фигура изгнанника — это своеобразный гротеск: наполовину из плоти, наполовину из камня, получеловек-полузверь; и все же чудовище в этом стихотворении плачет.

Эти стихи часто принято толковать как автобиографические, как послание Бродского к своему сыну, оставшемуся в России.

Расти большой, мой Телемак, расти.

Лишь боги знают, свидимся ли снова.

Ты и сейчас уже не тот младенец,

перед которым я сдержал быков.

Когда б не Паламед, мы жили вместе.

Но, может быть, и прав он: без меня

ты от страстей Эдиповых избавлен,

и сны твои, мой Телемак, безгрешны[770].

Стихотворение содержит довольно туманную ссылку на Паламеда. Побиение камнями Паламеда[771] действительно было одной из косвенных причин длительных странствий Одиссея.

Паламед также был известен как изобретатель нескольких букв алфавита, своего рода греческая версия египетского Тота. Следовательно, Паламед является связующим звеном между двумя историями: одной — связанной с отсрочкой возвращения Одиссея, а другой — косвенно намекающей на изгнание самого Бродского, которое началось после судебного процесса над писателем. Таким образом, отсылка к Паламеду играет роль шифра, который сближает собственное изгнание поэта и его тоску с образом мифического героя Одиссеи.

Бродский довольно свободно обращается с классическими мифами. Для него Одиссей и Эдип не так уж и далеки друг от друга, проклятие подвергнуться ослеплению и гибели неизменно сопровождает попытку возвращения на родину. Между прочим, подобное толкование вовсе не является радикально неверным; в архаической версии мифа Одиссей гибнет после того, как возвращается домой, от руки сына, которого он зачал с Цирцеей на ее чудесном острове[772]. Но если принять, что Одиссей и Эдип практически являются двойниками, то вся семейная драма может обернуться трагедией кровосмешения. Таким образом, Одиссей Бродского остается Никем и так никогда и не совершает своего длительного странствия с целью восстановить свое имя.

Препятствуя возвращению домой, эта версия Одиссеи действительно не предлагает поэту жизнеспособный вариант проживания за границей. В «Колыбельной Трескового Мыса» как его бывшая страна, так и страна вновь обретенная описываются как «Империи», неизменно с заглавной буквы И. Одна из них куда более безопасна с точки зрения повседневного выживания самого поэта, в то время как другая была более благоприятной для выживания его поэзии. Поэт говорил, что, эмигрировав, он просто совершил «перемену Империи»[773]. Сравнение — один из любимых литературных тропов Бродского, порой становящихся у него поверхностными: «Школа есть завод есть стихотворение есть тюрьма есть академия есть скука, с приступами паники». Империя есть империя есть империя со вспышками поэтических откровений и приступами ностальгии.

Империя — центральная метафора Бродского; она включает современные и исторические империи: Греческую, Римскую, Османскую, Византийскую. В то же время империя Бродского не может быть обнаружена ни на одной из карт. Она имеет трансгеографическую природу и включает элементы как его прежнего дома, так и нового, как его поэтического дома, так и пространства тирании, из которого он спасся бегством. Империя проецируется как в прошлое, так и в будущее[774]. Один из интервьюеров однажды задал Бродскому тот самый вопрос, который принято задавать писателям-изгнанникам: «Как Вам Америка?» Отчасти в шутку, а отчасти всерьез Бродский ответил, что «это продолжение пространства». В некотором роде поэтическая империя Бродского заключается в том, что продолжение пространства и времени аннулирует изгнание. Неизбежная, как судьба, эта империя является противоположностью Антитерры Набокова, этого индивидуалистического рая с прекрасными виллами и сладострастными сестрами-нимфетками. В империи Бродского наяды и поэты обращены в камень.

Имперское сознание является частью советского и русского культурного багажа, который поэт несет с собой и от которого никогда не отстраняется. Нельзя быть изгнанным из этой империи; эта империя, на самом деле, является питательной средой для поэзии. Во многих стихах, написанных в первые годы пребывания в Соединенных Штатах, Бродский отталкивается от культурного поединка между русским и советским, а также — взаимозависимости между тираном и поэтом. Тираническая империя может угрожать физическому выживанию поэта, но одновременно она дает ему голос «второй власти», гарантируя его культурную значимость — нечто, о чем нельзя и мечтать в условиях демократии.

Другая ключевая метафора, часто используемая Бродским, — тюрьма, которая также мыслится как внеисторическая и неизбежная. Это именно то, что роднит многих писателей, переживших тюремное заключение; они начинают думать о тюрьме как об экзистенциальной необходимости. Наиболее экстремальный пример — Солженицын, который в период жизни в изгнании в Америке воссоздал условия тюремного заключения в отдаленном городе Вермонте. Его ответ на свободу выбора и открытый горизонт свелся к поиску убежища в весьма комфортабельном, но все же абсолютно изолированном месте. Случай Бродского существенно менее экстремальный, но в нем также проявляется характер тюремного бытия: сжатие пространства и растяжение времени становятся фундаментальными началами в его поэтике. Порой, как, например, в пьесе «Мрамор», действие которой происходит в импровизированной тюрьме — в огромной, имперской неоклассической Башне, Бродский стирает любые различия между тюрьмой и свободой, между родиной и вновь обретенной страной. Будучи повсюду и нигде, тюрьма в метафоре Бродского не имеет ни внутреннего пространства, ни внешнего: каждый человек навсегда заключен в тюрьму и сослан в самого себя.

Проблемы, связанные с признанием условий империи и распространением имперских и тюремных метафор и на широкие сферы жизни, всплывают порой при обсуждении определенных политических вопросов. Так, например, на Конференции Восточных Центрально-европейских и русских писателей в Лиссабоне в 1990 году[775] между большинством бывших советских писателей и поэтов и их западных или восточно-европейских коллег, в том числе: Дьёрдем Конрадом, Чеславом Милошем, Данило Кишем, Сьюзан Зонтаг и Салманом Рушди — наблюдалось острое отсутствие взаимопонимания. Как это ни парадоксально, авторы, которые боролись за то, чтобы их воспринимали именно как свободных писателей, а не представителей какой-либо коллективной группы или класса в их родных странах — добровольно или нет, — выступали от имени коллектива и призывали к коллективной ответственности; это было справедливо во всех отношениях. Тем не менее как Бродский, так и Татьяна Толстая поставили под сомнение признание требований, высказанных писателями Центральной Европы, и с иронией задались вопросом, должны ли русские писатели нести ответственность за действия Советского Союза. Толстая предположила, что империя неизбежна и что внешней свободы куда легче достичь, чем внутренней. Говоря о советском вторжении в Чехословакию в 1968 году, она сравнила Красную армию с шумерской армией, а танковый марш-бросок с плохой погодой, которая приходит и уходит. Спровоцированный подобным климатологическим обсуждением советской политики, Салман Рушди предостерег, что писатель как минимум должен нести ответственность за свои метафоры, особенно когда речь заходит о насилии над другими: «Тюрьма не свободнее свободы. Танк не климатический фактор. Полагаю, здесь еще и проблема с языком, и она также связана с этой колониальной проблемой»[776]. Российские писатели, защищая органический плюрализм русской культуры и выпавшие на ее долю ни с чем не сопоставимые страдания, будто бы оставались абсолютно глухими по отношению к проблемам других, находившихся по ту сторону имперской политики.

К счастью, искусство Бродского далеко не всегда сопряжено с имперским стилем. В своих поздних произведениях он все больше озадачивается поиском противоядия от имперского сознания, такого, например, как этика изгнания, которая превращает «освобожденного человека», много лет бывшего имперским субъектом, в одиночного и саморефлексирующего «свободного человека». В то же время он находит свою эстетическую родину в городе Венеция. Венеция — столица рухнувшей империи, которая является городом хрупкой красоты, которая отмечает поток времени, а не бесконечное бессмертие св. Нигде.

Больше единицы: смерть в Венеции

Итало Кальвино, великий венецианский писатель, заканчивает свой роман «Невидимые города» рассуждениями Марко Поло об империи и аде:

«Ад живых — это не что-то, что наступит, если такое и существует, то оно уже здесь; ад, в котором мы живем каждый день, который мы делаем, находясь вместе. Есть два способа не страдать от него. Первый многим дается легко: принять ад и стать его частью до такой степени, чтобы уже его больше и не видеть. Второй — рискованный и требует постоянных бдительности и изучения: искать и уметь распознавать — кто и что посреди этого ада, адом не является, и делать так, чтобы они продолжались, и создавать для них место»[777].

Великий венецианский путешественник Марко Поло никогда не говорит о Венеции напрямую, потому что, на самом деле, он говорит о Венеции всегда: «Образы памяти, однажды высказанные словами, стираются <…> И, может быть, я опасаюсь утратить всю Венецию сразу, если заговорю о ней»[778].

В последние десять лет жизни Бродский мало писал о своей «Северной Венеции», Санкт-Петербурге. В эссе «Путеводитель по переименованному городу» он описывает город с множеством имен — город — «иностранец своего отечества». В то время как следы ленинградской памяти — поблескивающая рябь на воде чужеземных рек, ветер, запах водорослей и болот — продолжают оставаться во многих иностранных травелогиях[779] Бродского, он не мечтает вернуться в переименованный город. Именно Венеция превратилась в это особое пространство неинфернального в инфернальном. Петербург — это именно то место, где поэт впервые мечтал о Венеции, держа в руках китайскую медную гондолу из города на воде, которую его отец привез из очередной поездки в Китай и которая стала судном, направившим поэта в путешествие к его воображаемой родине. Ностальгия поэта носит опосредованный характер или даже является неоднородной[780]; не храня верности ни одному из двух любимых городов, путешественник жаждет Ленинграда-Петербурга, где он впервые представлял себе Венецию, и Венеции, где он примирился с потерей своего родного города. Андре Асиман называл подобную неоднородность памяти «арбитражем» или ремеморацией — когда память о месте, а не само место, становится предметом воспоминания, выявляя тот факт, что личная заинтересованность человека существует в нескольких разных местах одновременно[781]. Лишаясь якоря, некогда соединявшего с родной болотистой почвой, память сама по себе становится диаспорической.

Прибыв в Венецию ночью инкогнито, Бродский испытал таинственное ощущение возвращения на родину. Венеция зимой — проекция Петербурга в лучшие исторические и географические координаты. Как и Петербург, Венеция — город, застывший во времени, обетованная страна красоты. Тем не менее в русском языке Венеция — женственная чужестранка, тем самым вполне соответствующая весьма традиционному образу возлюбленной — «этой Пенелопы среди городов, ткущей свои узоры днем и распускающей ночью, без всякого Улисса на горизонте. Одно море»[782]. Это идеальная любовная история, безответная, бесценная, идеально удовлетворяющая. Любовник принимает безразличие возлюбленной и благодарен за сам факт ее существования и за возможность иногда отражаться в ее многочисленных зеркалах. Вместе с тем Венеция Бродского не является символической родиной, но чувственным городом с ароматами и цветами, тактильными ощущениями и ласковым эротизмом водной поверхности. Запах водорослей — seaweed, в русском языке чудесно ономатопеических[783], доставляет ему ощущение абсолютного счастья[784]. Тело поэта здесь не расчленяется, а как бы становится пористым, открытым для запахов, взглядов и ощущений, полностью освобожденным.

Венеция открывает поэту еще один вид самоуничижения: это ни насильственное принижение личности в сравнении с имперской властью, ни практика отщепенчества, так хорошо знакомая поэту. В Венеции поэт счастливо теряет себя в зеркале гостиничного номера, в щедрости красоты. Он находит своих собственных демонов на венецианских фасадах: «все эти бредовые существа — драконы, горгульи, василиски, женогрудые сфинксы, крылатые львы, церберы, минотавры, кентавры, химеры, — пришедшие к нам из мифологии (заслужившей звание классического сюрреализма), суть наши автопортреты». Это фантастические, незавершенные гибриды человеческого и звериного, смертного и бессмертного. Гибридное чудище — гротескный иммигрант — появляется в Венеции, только здесь он уже не распадающийся торс, а игривая горгулья, которая может маскироваться в венецианских сумерках под херувима.

Оригинальным названием эссе о Венеции было «Fondamenta degli incurabili (Набережная неисцелимых)», то есть один из реальных городских топонимов — улица, которая ведет в прошлое к средневековым эпидемиям чумы и холеры. Это улица-пассаж, где слово «метафора» вновь приобретает свое буквальное значение в греческом смысле, означающее транспорт и перемещение, в данном случае между жизнью и смертью. Неисцелимость становится центральным литературным тропом Бродского. Его любовь к Венеции неисцелима, как и его ностальгия. Более того, это чувство неисцелимости приводит в движение поэтический язык. В Венеции Бродский утверждает свою эстетику выживания: «Эстетическое чувство — двойник инстинкта самосохранения и надежнее этики». Это эстетическое чувство имеет такое же устройство, как и этическое; это также касается «выхода наружу», когда становишься больше или меньше единицы. Глаз, «эстетическое орудие» Бродского, — это не отторгнутый глаз статуи, а «сырой, рыбоподобный орган», который может «метаться, разбегаться, закатываться, шнырять». Окидывая взглядом красивый город, плывущий по воде, цепкие стремительные глаза поэта выходят за свои естественные пределы и пускают слезу.

«Слеза есть попытка задержаться, остаться, слиться с городом. Но это против правил. Слеза есть движение вспять, дань будущего прошлому. Или же она есть результат вычитания большего из меньшего: красоты из человека. То же верно и для любви, ибо и любовь больше того, кто любит»[785].

Именно эта сценка, пожалуй, самая ностальгическая во всех сочинениях Бродского — она не о возвращении, а о прощании. Слеза — это возврат, проекция тела в координаты более счастливого времени и пространства, текучий сувенир, который на мгновение воссоединяет уходящего путешественника с городом его мечты. Ностальгическое мгновение не дает надежды на возвращение блудного сына, но дает лишь временное единение с влагой, мимолетное наводнение. Ностальгическая любовь редко бывает взаимной. Слеза — это дар благодарности, взамен которого не ждут ничего.

Отдавая должное ценителям венецианского прошлого, Бродский полушутливо пишет о декадентской мечте о смерти в Венеции. Этот пассаж читаешь почти как инструкцию:

«И я поклялся, что если смогу выбраться из родной империи, то первым делом поеду в Венецию, сниму комнату на первом этаже какого-нибудь палаццо, чтобы волны от проходящих лодок плескали в окно, напишу пару элегий, туша сигареты о сырой каменный пол, буду кашлять и пить и на исходе денег вместо билета на поезд куплю маленький браунинг и не сходя с места вышибу себе мозги, не сумев умереть в Венеции от естественных причин»[786].

Бродский умер не в Венеции. Он умер во сне в своей квартире в Нью-Йорке от естественных причин, не оставив завещания — только стихи. Сразу после его смерти «последний дом» поэта, место его предстоящего захоронения, стало спорной территорией. «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я приду умирать», — писал Бродский, находясь еще в Ленинграде, в одном из своих ранних стихотворений, которые, как представляется, предвосхищают его изгнание и раннюю смерть. Мэр Петербурга Анатолий Собчак, встречавшийся с Бродским в Нью-Йорке, предложил семье Бродского похоронить поэта в недавно переименованном городе. Но должно ли тело поэта быть возвращено вопреки его воле в город, который он любил, но куда решил не возвращаться? Более того, в другом стихотворении Бродский писал, что хотел бы упокоиться в лесах Западного Массачусетса. Он также говорил о декадентской смерти в Венеции. Так или иначе, смерть поэта с особой остротой подняла вопрос о его так и не состоявшемся возвращении в Россию.

«Россия — цепкая страна: сколько бы ты ни вырывался, она держит тебя до последнего», — пишет Татьяна Толстая в своем тексте по случаю смерти Бродского в «Нью-Йорк Таймс»[787]. В эссе, вспоминая разговор с Бродским, Толстая придумывает разные сценарии его возвращения: Бродский возвращается с наклеенными усами или, что еще лучше, на белом коне, в солженицынском стиле, нобелевским лауреатом, возвращающимся к своим искушенным читателям. То, что осталось за пределами множества статей, содержащих рассуждения о невозвращенчестве Бродского, — это реальные обстоятельства его отъезда и необратимость его изгнания. В свое время в 1980‑е годы Бродский обратился к советскому правительству с просьбой о временной визе для приезда на похороны родителей. Разрешение было отклонено. Таким образом, даже после перестройки он продолжал думать о своем возвращении как о ночном кошмаре. В одной из версий этой истории Бродский так описывал недавний сон другу: он садится на самолет, скажем, в Японию, и в середине полета самолет должен сделать вынужденную посадку в Москве или Ленинграде. Как ни странно, это даже не его личный кошмар, а описание сюжета фильма «Белые ночи» Михаила Барышникова, снятого в 1984 году[788]. Говорят, что за год до смерти у Бродского видели письмо, отправленное ему из России, — письмо полное антисемитских угроз. Бродский цитирует его в беседе с Соломоном Волковым: «Я вам сейчас просто прочту две строчки из письма, полученного мною сегодня по почте из Москвы. Вот они: "Жид недобитый! Будь ты проклят!" Все»[789]. Дубравка Угрешич рассказывает об аналогичной беседе с Бродским. Судя по всему, он носил с собой это оскорбительное письмо как противоядие от ностальгии. Бродский, неожиданным образом, ощутил близость с русско-еврейскими иммигрантами рубежа веков, жертвами антисемитизма, для которых пути назад не было[790].

В самом деле, когда произведения Бродского наконец появились в печати в России в конце 1980‑х годов, признание и похвала были омрачены откровенно антисемитскими комментариями и проявлениями враждебности, в том числе — со стороны многих писателей и поэтов; Ольга Седакова называла его «дезертиром», а другие обвиняли его в том, что он не был настоящим христианином или, собственно, русским, или попросту выпавшим из времени — старомодным, не имеющим никакого отношения к современной России[791]. Словно повторяя эхом свой собственный стих о падении на петербургский асфальт, Бродский писал, что «на тот же асфальт дважды не ступишь <…> современная Россия — это уже другая страна, абсолютно другой мир. И оказаться там туристом — ну это уже полностью себя свести с ума»[792]. Похоже, поэта преследовал страх, что его ранние предсказания могут сбыться, и, если он когда-либо вернется на Васильевский остров в Санкт-Петербурге, ему не останется ничего иного, кроме как умереть.

Многие писатели посещали Россию и вовсе не превращали свои поездки домой в метафизическую проблему. Василий Аксенов провел лето в Москве, преподавая в Соединенных Штатах. Он не вернулся навсегда, но начал ездить из Соединенных Штатов в Россию и обратно, свободно пересекая границы России, как любой другой страны. Другие писатели превратили свое возвращение в захватывающий жест. Двое таких едва ли в чем-то совпадающих авторов, как аморальный богемщик Эдуард Лимонов и летописец ГУЛАГа, проповедник русской духовности Александр Солженицын, вернулись навсегда и попытались возобновить роль «второй власти». Лимонов, несносный мальчишка-авангардист, который часто атаковал Бродского за принадлежность к поэтическому истеблишменту, сам стал членом националистического истеблишмента. Во время осады Сараево он приехал в Пале, чтобы присоединиться к боевым отрядам боснийских сербов, которых он воспринимал как мужественных героев, и принял участие в обстрелах города. Позже, после возвращения в Россию, Лимонов обратился к партийной политике и организовал постмодернистскую фашистскую партию, которая привлекала в свои ряды мужественных или хотевших казаться мужественными представителей русского поколения двадцатилетних. Что до Солженицына, то он вернулся в Москву на Транссибирском экспрессе и пытался публично рассказывать о страданиях людей по всей России, а также о недостатке моральных ценностей на его новообретенной родине. Он даже побывал в роли ведущего телевизионного ток-шоу, которое впоследствии было закрыто из-за низких рейтингов[793]. Лимонов и Солженицын, вернувшись, фактически перестали быть писателями и превратились в общественных деятелей, которые транслировали искусство в жизнь с большим или меньшим успехом. Это совершенно не то, что представлял себе Бродский. Он просто не мог оставить «состояние, которое мы называем изгнанием», по личным и этическим соображениям. Его ностальгия была слишком сильной и слишком рефлексирующей, его синтаксис был слишком «запутанным», чтобы позволить ему вернуться на родину навсегда, либо путешествовать в роли обыкновенного туриста.

Бродский всегда оставался русским поэтом, но не только. Он заявлял о своем поэтическом двойном гражданстве, которое в русском контексте остается табу, даже в большей степени, чем политическое двойное гражданство. Двуязычие, даже будучи вынужденным, по-прежнему рассматривается в России как своеобразное предательство родины; Бродский же был предан именно этому типу культурного многоязычия. В конце концов, именно с помощью иностранного языка Бродский смог предоставить своим родителям шанс на спасение от типично советской участи:

«Я пишу о них по-английски, ибо хочу даровать им резерв свободы; резерв, растущий вместе с числом тех, кто пожелает прочесть это. Я хочу, чтобы Мария Вольперт и Александр Бродский обрели реальность в «иноземном кодексе совести», хочу, чтобы глаголы движения английского языка повторили их жесты. Это не воскресит их, но по крайней мере английская грамматика в состоянии послужить лучшим запасным выходом из печных труб государственного крематория, нежели русская»[794].

Есть нечто, что может быть написано только на иностранном языке; эти моменты не утрачиваются при переводе, а напротив — делаются понятными с его помощью. Иностранные глаголы движения могут оказаться единственно возможным способом транспортировки праха старых добрых воспоминаний. В конце концов, иностранный язык подобен искусству — это альтернативная реальность, потенциально возможный мир. Однажды испытав это, понимаешь, что к монолингвистическому существованию уже не вернешься. Когда изгнанники возвращаются домой, они иногда понимают, что там уже нет ничего домашнего и что они чувствуют себя как дома лишь в изгнанническом убежище, которое они научились одомашнивать. Изгнание стало домом, и сам по себе опыт возвращения в родную страну может стать весьма тревожным. Не следует спрашивать писателей-изгнанников, планируют ли они вернуться; это звучит снисходительно и предполагает, что история страны заведомо более значительна, чем биография отдельного человека и его эксцентрического воображаемого сообщества. Слеза ностальгии — это вовсе не слеза возвращения; воссоединиться с объектом своей тоски не суждено. Поэт же всегда больше или меньше единицы.

В день похорон Бродского в Венеции его вдова и его друзья обнаружили, что участок, предназначенный для погребения поэта, оказался рядом с могилой Эзры Паунда. Они немедленно запротестовали, отказываясь хоронить Бродского в непосредственной близости от поэта, которого он презирал как по художественным, так и по политическим мотивам. Теперь Бродский лежит недалеко от Стравинского, другого модернистского космополита. Тем не менее есть определенная поэтическая справедливость в том, что Бродского похоронили не в Петербурге, а именно в Венеции. В конце концов, эта «Пенелопа среди городов» приняла своего заблудшего героя.

Глава 15

Туалет Ильи Кабакова

Я счастлив, я — сирота», — говорит Илья Кабаков, улыбаясь[795]. Сирота — советской цивилизации и современного искусства — Илья Кабаков населяет вновь открывшийся мир проницаемых границ своими клаустрофобическими домами и тотальными пространствами. Не дожидаясь, пока другие создадут для него дом-музей, Кабаков создал вынужденно перемещенный музей забытого советского художника в Сохо. Комнаты здесь имели приглушенное освещение, ровно так же, как в старых добрых советских музеях, крыша протекала, и вода, падая сквозь потолок в скрипучую кастрюлю, создавала меланхоличную музыку. Более того, это был не персональный музей Кабакова, а музей его потерянного альтер эго, неизвестного соцреалиста, живописца повседневной жизни, который стремился к высшей красоте. Кабаковские музеи и дома имеют сакральные и обыденные пространства: старые добрые туалеты и утопические проекты будущего, полы, усеянные мусором, и высокие протекающие потолки, загроможденные комнаты и разбросанные архивы. Только никогда нельзя быть уверенным в том, чьи именно это дома. Посетитель здесь ощущает себя одновременно единственным обитателем этого заброшенного дома и непрошенным гостем, который появился не в том месте и не в то время. Посещать кабаковские выставки — это как нелегально влезать в заграничный мир, где ощущаешь себя как дома.

У Ильи Кабакова вполне обычная советская биография. Родившись в 1933 году в Днепропетровске[796], он пережил войну в детстве, проходя через эвакуации из одного места в другое, из Махачкалы и Кисловодска на Кавказе в Ташкент, где он получил свои первые уроки рисования. После войны его приняли в художественную школу в Москве, где он и его мать жили в стенах Троице-Сергиевой лавры, не имея прописки. Наконец, после окончания университета, он стал вполне успешным иллюстратором детских книжек, в то же самое время ведя параллельную жизнь в качестве «квартирного художника» (но вовсе не политического диссидента) в кругу московских концептуалистов в 1970‑е и 1980‑е годы. Пытая счастья за границей на волне перестройки в 1987 году, Кабаков начал делать больше проектов в Европе и Соединенных Штатах. В 1992 году художник собрал свою самую провокационную на сегодняшний момент работу — полное воссоздание советского общественного туалета — для выставки «Документа» в Касселе, которая произвела фурор[797]. После 1992 года Кабаков решил не возвращаться в Россию и стал добровольным изгнанником; в этот период он стал развивать свою раннюю идею художественного произведения как «тотальной инсталляции», которая постепенно станет его воображаемой родиной в изгнании[798].

«Туалет», Илья Кабаков. Публикуется с любезного разрешения художника

В Советском Союзе работы Кабакова выполнялись в форме альбомов и фрагментарных коллекций советских найденных объектов, в изгнании Кабаков освоил жанр тотальной инсталляции. Парадоксально, что одновременно с падением Советского Союза творчество Ильи Кабакова стало более цельным и всеобъемлющим: оно документирует множество особей, находящихся под угрозой вымирания, от домашней мухи[799] до обыкновенного выжившего — homo soveticus — от утраченных цивилизаций до модернистских утопий. О чем же ностальгирует художник? Как может кто-то обустраивать дом через искусство в то время, когда роль искусства в обществе радикально снижается? О чем его работы: о конкретной этнографии памяти или о глобальных ожиданиях?

Кабаков обладает странным чувством времени. Его произведения скорее опережают миллениум, нежели приближают его. Тотальные инсталляции Кабакова перекликаются с Ноевым ковчегом, только мы никогда не можем быть уверенными, откуда спасается художник — из ада или рая. Будучи полностью адекватными по отношению к языку современного искусства, проекты Кабакова тем не менее дразнят пытающегося интерпретировать их западного зрителя и избегают — измов. Так, его тотальные инсталляции отсылают к корням секулярного искусства или даже дальше, к примитивной созидательной силе как инстинкту выживания — своего рода способ скрыться от паники и страха, одержимости призраками и поиска ускользающих прелестей в дикости повседневной жизни. Однако проект Кабакова одновременно модернистский и офф-модернистский; он исследует периферийные пути современности, чаяния маленького человека и художников-любителей и руины современных утопий.

В 1970‑е и начале 1980‑х годов Илья Кабаков был связан с неофициальным движением московского романтического концептуализма, известного также как НОМА[800]; это объединение было в большей степени не творческой школой, но скорее — субкультурой и образом жизни[801]. В эпоху после хрущевской оттепели, процессов Синявского и Даниэля, введения войск в Чехословакию в 1968 году, культурная жизнь в официальных публикациях и музеях стала более ограниченной. Группа художников, писателей и интеллектуалов создала своего рода параллельную жизнь в серой зоне, в «украденном пространстве», выгаданном между советскими институциями. Стилистически произведения концептуалистов виделись в качестве советской параллели к поп-арту, только вместо эксплуатации культуры рекламы они использовали тривиальные и серые ритуалы повседневной советской жизни — слишком банальные и незначительные, чтобы быть зафиксированными где-то еще, и табуированные, но не по причине их политической взрывоопасности, а по причине их совершенно очевидной обыденности, их слишком большой близости к уровню простого человека. Концептуалисты сводили бок о бок отсылки как к русскому авангарду и социалистическому реализму, так и к любительским поделкам, «плохому искусству» и обывательским коллекциям безделушек[802]. Их художественный язык состоял из советских символов и эмблем, так же как и тривиальных найденных объектов, банальных цитат, слоганов и домашнего мусора. Слово и изображение совместно работали в их творчестве в целях создания зашифрованной идиомы советской культуры.

Впрочем, положение этих художников было весьма отличающимся. Кабаков отмечал, что в России с XIX века искусство играло роль религии, философии и проводника по жизни. «Мы всегда мечтали о создании проектов, которые рассказывали бы все обо всем, — говорит художник. — В 1970‑е мы жили как Робинзон Крузо, исследуя мир через наше искусство». То, что было гибридным эпико-метафизическим романом в XIX столетии, стало концептуальной инсталляцией в 1970‑е. Концептуалисты также продолжили характерную для XX века традицию жизнетворчества как стиля жизни и формы сопротивления, как в художественных коммунах 1920‑х годов (таких, как «Летучий корабль», Дом искусств, которые существовали в Петрограде с 1918 по 1921 год), а также — как неофициальная литературная жизнь 1930‑х годов, когда последняя уцелевшая авангардная группа ОБЭРИУ, ушла в «домашнюю жизнь литературы», занявшись написанием альбомной поэзии, постановкой домашних пьес и чтением стихов лучшим друзьям[803].

Искусство концептуалистов было фрагментарным, но то, что делало его значительным, был контекст кухонных бесед, открытий и диалогов в частном и получастном неофициальном сообществе[804].

Говоря словами «младшего концептуалиста» Павла Пепперштейна[805], московские неофициальные художники совершили «гиперобмен» — эстетическую работу печали и рефлексии на тему советского опыта, которая трансформирует идеологические знаки советской власти в музейные экспонаты, которые преодолеют разрыв между Россией и Западом, между советским и западным модернизмом. Гиперобмен сделает советский опыт «конвертируемым» в западные понятия и доступным западному воображению, не только в качестве экзотического и маргинального опыта, но и в качестве реального фокуса внимания. В 1988 году Пепперштейн выдумал термин НОМА, давая более поэтический, нежели строго искусствоведческий лейбл кругу неофициальных художников. Термин НОМА обобщает художественные тренды и моду в рамках модернизма и постмодернизма; это даже не — изм, но скорее нешаблонная «норма» субкультурного поведения, стиль жизни и мировоззрение. Слово НОМА предполагает сеть объединений, относящихся к разряду автономных (скорее не автономное искусство, а полуавтономная сфера культурного бытия), номадических (работающих в рамках закрытой системы, но обладающих виртуальной мобильностью — в творческом воображении, если не в технологии) и номинальных (применимо к миру повседневных объектов и вещей, не символов и абсолютов платоновской или марксистской «реальности»). Многие из кабаковских инсталляций на Западе содержат миниатюрные оммажи НОМА, невосполнимой утопии альтернативной культуры, друзьям, разбросанным теперь по миру.

Теперь художник должен носить с собой свой собственный музей памяти и ностальгически воспроизводить его в каждой из своих инсталляций. В отличие от множества западных современных художников, Кабаков любит музей, не только как институцию, но и как личное убежище.

В кабаковских инсталляциях тотальность — это пространство. Тотальная инсталляция превращается в убежище от изгнания. Кабаков описывает, как его переполняло чувство абсолютного страха в период его первой резиденции «на Западе», когда он осознал, что его работа, будучи вырванной из контекста, может стать совершенно нечитаемой и бессмысленной, может распасться до состояния хаоса или раствориться в изобилии произведений искусства[806]. Так, в разгар информационного века художник пытается быть рассказчиком в беньяминовском смысле слова. Он делится теплотой опыта, в то время как его сообщество рассеяно и пребывает в изгнании. Так, он делится своими историями не со своими собственными друзьями и соотечественниками, но со всеми этими скитальцами, ностальгирующими по утраченному месту обитания человека и более медленному течению времени.

В тотальной инсталляции Кабаков одновременно художник и куратор, преступный производитель мусора и его собиратель, автор и многоголосый чревовещатель, «правитель» бала и его «маленький народец»[807]. В течение нескольких лет после распада Советского Союза Кабаков, который уже жил за границей, упорствовал в именовании себя советским художником. Это было ироническое самоопределение. Конец Советского Союза означал падение мифа о советском художнике-диссиденте. Советскость в этом случае относится не к политике, но к общей культуре. Кабаков олицетворяет идею коллективного искусства. Его инсталляции предлагают интерактивный нарратив, который не мог бы существовать без зрителя. Более того, он превращает себя в своего рода идеальное коммунистическое общество, сделанное из его возбужденных альтер эго — персонажей, с точки зрения которых он рассказывает множество своих историй и кому он приписывает их авторство. Среди них — бездарные художники, коллекционеры-любители и «маленькие люди» из литературы XIX века, гоголевские персонажи с кафкианскими тенями. Недавно Кабаков благоразумно отбросил прилагательное «советский» и теперь считает себя художником с двумя пробелами вокруг слова.

В то время как художник строит свой собственный тотальный музей, изменяя стены, потолки, полы и освещение, тотальность инсталляции всегда относительна; что-то всегда должно пойти не так или ускользнуть, всегда что-то не завершено — и всегда пустое пространство, белая стена, где художник и посетитель могут найти спасение. Кабаковские инсталляции никогда не привязаны к месту; скорее они про трансцендентные дома. Кабаков сравнивал свои инсталляции с театром в момент антракта. Они о жизни, застигнутой врасплох художником, и про создание зачарованного мира через искусство — любой ценой.

Обсценные дома

Кабаковские туалеты (1992) были раскритикованы за предательство России, за продажность по отношению к Западу, равно как и за непристойность. Обвинение в обсценности преследует многие работы художников XX столетия, которые нередко изготавливаются изгнанниками, от набоковской «Лолиты» до офилиевской Девы Марии со слоновьими экскрементами, которая произвела скандал в Бруклинском музее искусств в 1999 году[808]. Каким-то образом обсценность связана с передачей сакрального и профанного от одной культуры к другой. Слово обсценный имеет неясную этимологию: оно может быть отнесено к сочетанию латинского «ob» (за счет чего-либо) и «caenum» (загрязнение, грязь, мерзость, вульгарность); но также это слово может происходить от «ob» (напряжение, возмущение) плюс «scena» (сцена, место общественного ритуала, сакральное пространство). В этом смысле обсценное не предполагает ничего вульгарного, сексуально откровенного или грязного, а скорее нечто эксцентричное, закадровое, немодное или антиобщественное. Это близко к понятию «профанный» (вне пределов, но неподалеку от храма). Туалеты — самая обсценная на сегодняшний день инсталляция Кабакова, за которой последовал скандал, но совсем не просто разобраться, что же с ней не так[809].

В 1992 году Кабаков построил копию провинциального советского туалета — такого рода помещения встречаются на автобусных и железнодорожных станциях. Он разместил его за главным зданием музея Фридерицианум, в месте, как раз подходящем для уличных туалетов. Кабаков описывает советские туалеты своей юности как «унылые сооружения со стенами из белой извести, ставшие грязными и потрепанными, покрытые обсценными граффити, на которые невозможно смотреть без приступов тошноты и отчаяния»[810]. В них не было кабинок с дверями. Все могли видеть, как остальные «отвечают на зов природы» в том положении, которое на русском языке называли «позой орла», взгромоздившись над «черной дырой». Туалеты были коммунальными, как и квартиры обычных людей. Вуайеризм, можно сказать, устарел; напротив, развилась противоположная тенденция. У человека начинало преобладать искушение не подсматривать, а наоборот — закрывать глаза. Каждый посетитель туалета принимал условия тотальной видимости.

Чтобы пройти в туалет, посетители должны были стоять в длинной очереди. Ожидая найти функциональное место для отправления своих естественных потребностей или искусно профанирующий экспонат, где можно было распахнуть модное черное одеяние, посетители оказывались неизбежно потрясены оформлением интерьера туалета. Внутри была обычная советская двухкомнатная квартира, в которой проживали «какие-то достойные и тихие люди». Здесь, прямо рядом с «черной дырой», непрерывно течет обыденная повседневная жизнь. Стоит стол со скатертью, стеклянный шкаф, книжные полки, диван с подушкой и даже репродукция неизвестной голландской живописи, которая является обязательной компонентной в домашнем искусстве. Есть ощущение схваченного эффекта присутствия, остановленного мгновения: посуда еще не вымыта, куртка брошена на стул. Детские игрушки расставлены вокруг черной дыры туалета, которая с течением времени утратила свой запах. Здесь все прилично; ничто не выглядит обсценным.

Разумеется, туалет является важной ключевой точкой в дискуссии о России и Западе. Люди, путешествовавшие в Россию и Восточную Европу, со времен эпохи Просвещения до наших дней, фиксировали изменение качества личной гигиены как маркера развития цивилизационного процесса. «Порог цивилизации» часто определялся именно качеством туалетов. Перестройка начиналась во многих случаях именно с перестройки общественных и домашних туалетов. Даже принц Чарльз пообещал совершить пожертвование на общественный туалет в Институте имени Пушкина в Петербурге. В крупных городах платные туалеты, украшенные американскими рекламными плакатами и китайскими девушками в стиле pinup, заменяли общественные туалеты, подобные тем, которые воспроизводил Кабаков, и нувориши с гордостью повышали самооценку своими «евроремонтами», которые включали отделку туалетов и ванных комнат. В культурном сознании туалет расположен непосредственно на границе между общественной и частной сферами, Россией и Западом, сакральным и светским, высокой и приземленной культурой.

В российской прессе Кабаков был представлен крайне отрицательно — как оскорбление русского народа и национальной гордости России. Многие критики припоминали любопытную русскую пословицу: «не выноси сор из избы», то есть не критикуй своих перед незнакомцами и иностранцами. Пословица восходит к древнему крестьянскому обычаю заметать мусор в угол за лавку и прятать его внутри дома, вместо того чтобы вымести его на улицу. Существовало широко распространенное суеверное предание, что лихие люди могут использовать ваш домашний мусор для наложения магических заклятий[811]. Здесь срабатывает это своеобразное суеверное предубеждение против метонимической памяти, особенно когда нечто подобное выставляется в весьма неоднозначном внешнем контексте. Пробуждающий воспоминания отечественный мусор советского периода от Кабакова был расценен как профанация России.

Художник избегал этой символической интерпретации. Он воссоздавал свои туалеты с предельной тщательностью — лично работая над каждой трещинкой на окне, каждым брызгом краски, каждым пятном, — так, что обитаемый туалет превратился в пробуждающий воспоминания театр памяти, который трудно сводить к однозначной символике. Российские критики экспроприировали туалеты художника и переформатировали их в символы национального позора. В национальной мифологии не нашлось места для иронической ностальгии[812].

На «Западе», как отмечал Кабаков, проявилась также любопытная тенденция воспринимать туалет как репрезентацию России, только в этом случае — буквальную. Этнографический «другой» не должен быть слишком сложным, амбивалентным и похожим на самого себя. Музейный охранник в Касселе, например, рассказал художнику, как ему понравилась экспозиция, и спросил, какой процент населения России проживает в туалетах после перестройки. Охранник попал прямо в точку. Кабаков дразнит своего зрителя почти этнографическим литерализмом[813]. Его искусство не следует за модернистским предписанием рассматривать материал и среду как данность и не использует постмодернистский принцип взятия всех высказываний в кавычки. Объекты имеют ауру не из-за их художественного статуса, а из-за их нелепой материальности, вневременности и иной внеконтекстности — не в каком-то метафизическом смысле, а буквально — в смысле присутствия фрагментов исчезнувшей (советской) цивилизации.

Кабаков бросает свой туалет на перекрестке противоречивых интерпретаций. Он рассказывает две истории, повествуя о двух источниках происхождения проекта: автобиографическом и художественно-историческом. Оба говорят голосом задумчивого рассказчика, который делится своими секретами с приятным незнакомцем в долгом путешествии поездом, собеседником, с которым он доходит до глубокой, но кратковременной близости. Первая история — в многочисленных байках о скитаниях художника и его матери во внутренней ссылке в Советском Союзе и о ранней утрате места, которое именуется домом.

«Мои воспоминания о детстве восходят ко времени, когда меня приняли в художественную школу-интернат в Москве, а моя мама решила отказаться от своей работы в Днепропетровске, чтобы быть рядом со мной и участвовать в моей жизни в школе <…> Она стала прачкой в школе. Но без квартиры [для этого нужно было специальное разрешение — прописка] <…> единственным местом, которым она располагала и где она стирала — скатерти, драпировки, наволочки, — была комната, которая находилась в бывшем туалете. Моя мать чувствовала себя бездомной и беззащитной перед лицом властей, в то время как, с другой стороны, она была настолько аккуратной и дотошной, что ее честность и настойчивость позволяли ей выживать в самом невероятном месте. Моя детская психика была травмирована тем фактом, что у нас с матерью никогда не было собственного угла»[814].

В отличие от этих нежных воспоминаний об унижениях прошлого, повествование о концепции проекта — это рассказанная вскользь история о бедном русском художнике, вызванном в святилище западного художественного истеблишмента, выставку «Документа», к его большому смущению и унижению:

«При моей нервозности я почувствовал себя будто приглашенным к королеве или во дворец, где решается судьба искусства… Душа несчастного русского самозванца трепетала перед законными представителями великого современного искусства… То, что я расскажу, это из области художественных сказок, но это действительно было, никакого вранья. Я буквально произносил про себя слова "Мамочка, помоги мне!" Это был тот случай, как на фронте, когда на тебя надвигается танк. Самое замечательное, что мамочка помогла немедленно… В этом дворце, когда я выглянул в окно, я увидел туалет, и все с самого начала до самого конца — все до идеи, до концепции, до психотерапевтической истерии было решено»[815].

Два источника проекта «Туалет» связаны между собой — смущение матери воссоздается ее сыном-художником, который чувствует себя самозванцем, незаконным пришельцем в доме западной институции современного искусства. Туалет становится диаспорическим домом художника, островом Советской России, с его неудержимым ностальгическим запахом, который сохраняется, по крайней мере, в воображении посетителя даже в самом стерильном западном музее. Однако музейное пространство не совсем чуждо художнику; это пространство, где он может остранить свой унизительный опыт. Паника и смущение искупаются через юмор.

Другой источник «Туалета» Кабакова можно обнаружить в русской и западной авангардистской традиции: Кабаков с иронией указал на сходство между своей черной дырой и черным квадратом Малевича и намекнул на «туалетную интертекстуальность» между этим проектом и «Фонтаном» Марселя Дюшана («La Fontain»)[816] и предложил выставить его в «Американском обществе независимых художников». Не достигшее консенсуса жюри отклонило проект, отметив, что в то время как писсуар сам по себе — полезный объект, он «никоим образом не является произведением искусства». В истории искусства XX столетия этот отказ рассматривается как начало концептуального искусства и художественной революции, которая произошла в 1917‑м, за несколько месяцев до русской революци[817]. Впоследствии первоначальный «личный» писсуар, с нацарапанной подписью художника, исчез при загадочных обстоятельствах. То, что в итоге сохранилось, — это художественная фотография Альфреда Штиглица, сделанная с «утраченного оригинала», которая придала ауру уникальности радикальному авангардистскому жесту. Современник писал, что писсуар выглядел «как что угодно от Мадонны до Будды». В 1964 году Дюшан сам сделал офорт с фотографии Штиглица и подписал его своим именем. Пертурбации самого известного туалета в истории искусств — это серия остранений, как обыденного предмета массового производства, так и концепции самого искусства, и своеобразный вызов культу творческого гения. Тем не менее, как ни парадоксально, к концу XX столетия мы стали свидетелями повторной эстетической экспроприации реди-мейдов Дюшана. Культ Дюшана наделял все, чего он коснулся, художественной аурой, обеспечивая ему уникальное место в модернистском музее.

По сравнению с туалетом Кабакова, писсуар Дюшана действительно выглядит как фонтан; он чистый, характерно западный и индивидуалистический. Копрологическое[818] профанирование стало своеобразной авангардной конвенцией — частью культуры начала XX века, представленной Батаем[819], Лейрисом[820] и другими. Инсталляция Кабакова — это не просто радикальное остранение и реконтекстуализация, но также, что более поразительно, представление о том, что можно обживать самое необживаемое пространство — в данном случае — туалет. Обживание туалета не делает его уютным, ностальгическим убежищем. Тем не менее кажется, что лишь пытаясь поселиться там, художник может столкнуться с несоизмеримостью утраты и отчуждения. Вместо как бы скульптурного реди-мейда Дюшана у нас появляется интимная обстановка, которая приглашает войти, начать общение и прикасаться. (Посетителям разрешено прикасаться к объектам в инсталляциях Кабакова.) Творческое прикосновение самого художника можно увидеть повсюду. Кабаков уделил огромное внимание организации предметов в жилых комнатах вокруг туалета — метонимическим объектам, вызывающим воспоминания о повседневной советской жизни.

Дюшан ставил под вопрос связь между высоким искусством и объектом массового производства и играл с границами пространства музея; но он мог позволить себе нарушать музейные конвенции, потому что он считал само собой разумеющимся сохранение институции музея, а также роли искусства и художников в обществе. Работа Кабакова создает ощущение неустойчивости любой художественной институции. Инсталляция художника является суррогатным музеем, а также суррогатным домом; это такой же музей памяти, как и музей забвения. В своих реди-мейдах Дюшан работал с контекстом и аурой объекта, но не столько с его темпоральностью. Кабаков работает с аурой инсталляции как таковой, и с драматургией схваченного или остановленного времени; эта темпоральная и нарративная избыточность старомодного туалета делает его одновременно новым и ностальгическим.

Кабаков пишет, что его тотальные инсталляции имеют больше общего с нарративными и темпоральными видами искусств, чем с пластическими и пространственными, такими как скульптура и живопись. Он настаивает на том, что его инсталляции основаны не на модели, базирующейся на картине, а скорее на мире как картине. Другими словами, посетитель входит в постановку и на короткое время обитает в ней как в альтернативной многомерной вселенной; четвертое измерение обеспечивается текстами. Здесь нет символов, ничто не персонифицирует время как у Дали[821]; время скрывается в конфигурациях объектов. Прошлое воплощено в виде фрагментов, руин, мусора и емкостей всех видов — сундуков, шкафов, ковров и изношенной одежды. Будущее предлагается в текстах, рамах, белых стенах, полостях, трещинах и отверстиях. Инсталляции включают в себя иные темпоральности, а также обманывают линейное время и скоростные темпы современной жизни[822].

В работах Кабакова нарративный потенциал содержится почти в избытке. Они интригуют посетителя своей тайной, подобно детективным историям, и предлагают множество противоречивых подсказок. Где же находятся хозяева туалета-дуплекса? Что заставило их уйти в спешке, даже не убрав стол или не помыв посуду, как сделали бы «хорошие, порядочные люди»? Стоят ли они в очереди за туалетной бумагой? Не явилась ли причиной боязнь вторжения или странной встречи с инопланетянами или туземцами? Это уже случилось или это еще неизбежно ждет впереди? Какие скелеты мы можем найти в этом шкафу?

В туалете Кабакова речь идет не о «дерьме художника» — так называется еще один концептуальный реди-мейд[823] — и это даже не повествование о метафизическом дерьме Милана Кундеры или Жоржа Батая. Это, на самом деле, не порнографическое произведение; некоторые предметы одежды брошены на стуле, но обнаженных людей нигде не видно. Туалет — это паника и страх, а не эротические фантазии. И все же извращенный посетитель туалета не может остановить себя от надуманного поиска невидимого дерьма. В выборе предмета Кабаков явно обращается к копрологической чувственности, а также к русской и советской экзотике, даже если в конце концов все это не «доставляет». Напомним, что успех другого эмигранта, Владимира Набокова, был связан со скандальной темой «Лолиты». Набоков утверждал, что роман не порнографический, потому что порнография обитает в банальной и повторяющейся нарративной конструкции, а не в субъекте репрезентации. Точно так же туалет Кабакова не предлагает нам банальное удовлетворение единственного нарратива, но оставляет нас в недоумении в лабиринте повествовательных потенциалов и тактильных воскрешений в памяти.

Но то, что является обсценным у Кабакова, не является ни вульгарным, ни сексуальным, а скорее обыденным, даже слишком человеческим. «Существует запрет на гуманность в современном искусстве», — сказал Кабаков в одной из наших бесед, говоря, как какой-нибудь недовольный русский писатель XIX века, жалующийся на бесчувственность Запада. В то же время осознание этого действительно поражает. Гуманность не является предметом современного искусства, которое предпочитает устаревшим чувствам тело, идеологию или технологию. Ролан Барт отметил парадоксальный характер современной непристойности. Он говорит, что в высокой культуре привязанность стала более непристойной, чем преступление; история о привязанности, разочаровании и сопереживании более непристойна, чем шокирующая история Жоржа Батая о «священнослужителе папе, содомирующем с индейкой». Влюбленность и восхищение устарели даже в дискурсе возлюбленных.

«Что бы ни превратилось в анахронизм, это становится обсценным. Как (модернистская) божественность, история репрессивна, история запрещает нам быть вне времени. Из прошлого мы допускаем только руины, памятники, китч, что забавно; мы сводим прошлое не более чем к его подписи. Любовное чувство устарело, но это устаревание даже не может быть утилизировано как зрелище»[824].

Ностальгическая обсценность Кабакова не просто возвращается во времени, а скорее идет боковой тропой. В своих творческих поисках Кабаков отходит от весьма хорошо изученной вертикальности высокого и низменного по отношению к горизонтальности обыденного и множества ее незаметных измерений. Кабаков — археолог и коллекционер обыденных памятных предметов. Черная дыра в туалете окружена найденными предметами из мира советского ребенка. Это кажется инвертированным обрамлением: объекты обрамляют черную дыру, но черная дыра придает им свое странное очарование. Когда еще один страстный коллекционер памятных вещей модерна, Вальтер Беньямин, посетил Москву в 1927 году, он воздержался от прямых идеологических метафор и теоретических выводов и вместо этого дал подробное и, казалось бы, буквальное описание повседневных вещей. В письме из Москвы он писал: «Фактичность — это уже теория». Иными словами, нарративный коллаж из материальных объектов повествует об аллегории советской действительности. Тот же принцип работает в инсталляциях Кабакова, где объекты находятся на грани превращения в аллегории, но никогда не в символы.

«Туалет» скорее смущает, нежели шокирует. Он не содержит экскрементов художника, но включает его эмоции. Черная дыра туалета не позволяет художнику восстановить идеальный дом из прошлого; оставляя непреодолимый разрыв в археологии памяти. Черная дыра в туалете противоположна авангардной иконе Малевича — «Черному квадрату», которую Кабаков любит порицать. Черная дыра в туалете может быть такой же мистической, но ее сила лежит на границе между искусством и жизнью. Туалет становится одним из диаспорических домов художника, домом вдали от дома, домом в музее, который находится «за сценой» предсказуемого повествования о русском и советском стыде и западной экспериментальной эсхатологии.

Мухи-кочевники и утраченная цивилизация

Как и у Набокова, у Кабакова есть глубокая привязанность к миметическим насекомым — только это не общепризнанные бабочки-красавицы, а повседневные бытовые мухи. «Жизнь мух» — образцовая тотальная инсталляция, которая документирует множество забытых миров — от невидимого мира домашних мух до потерянного воображаемого сообщества неофициальных советских художников. Эта установка фиксирует полет ностальгии, неуловимость пунктов отправления и назначения, параметров утраченной цивилизации. Кабаков превращает стерильное пространство западной художественной галереи в тускло освещенный советский областной музей культуры и науки, где новое всегда представлено как уже заведомо скучное. Тонкая синяя линия, нарисованная на потрепанных серых и коричневых стенах, — тот тип, который использовался для обозначения советских зданий, школ и тюрем, — охватывает пространство инсталляции и становится кураторской подписью Кабакова. Крупногабаритная синяя муха, подвешенная в воздухе и бросающая мерцающую тень на стену экспозиции, дразнит посетителя; это похоже на убегающего жителя-иностранца, задержанного на границе между разными мирами.

Муха Кабакова является противоположностью бабочки Набокова, еще одного аллегорического насекомого, которое привело эмигрантского писателя к поискам эстетических прозрений и американской истории любви. Если бабочка Набокова была денди среди аллегорических насекомых, уникальной и прекрасной, муха Кабакова, по словам художника, «образ банального». Мухи в инсталляциях Кабакова подвергаются бесконечным таксономии и системам государственного контроля. Их обвиняют в саботаже и международном заговоре, расчленяют, лишают прав, обездвиживают, эстетизируют и травят с помощью неэффективного советского инсектицида «Дихлофоса». Тем не менее мухи обладают неограниченной способностью избегать правил и циркулировать без визы из одного мира в другой, связывая и загрязняя их. Мухи — это одновременно номады и домовые, внутренние и внешние изгнанники. Не случайно одним из ранних экспонатов Кабакова стала работа с названием «Моя Родина: мухи». Подобно бабочкам Набокова, эти мухи способны остранить знакомый мир и сосредоточить внимание на «пустоте, которая нас окружает», если цитировать один из трактатов Кабакова, представленных на выставке. Они создают много шума из ничего, но делают это небытие и какофонию ощутимыми — что имеет решающее значение для эксцентрической метафизики Кабакова.

Мухи, которые тянутся к мусору и общественным туалетам, так же как Кабаков, вызывают образ низкокачественной «восточной» гигиены. Они играют на разных национальных мифах; мух можно рассматривать как прототипических россиян, что было описано Чаадаевым, как «кочевников», которые не знают ни прошлого, ни будущего, как странствующих евреев или безродных космополитов. Мухи не являются ни священными, ни профанными, они противостоят традиционной человеческой пространственной ориентации и могут легко цепляться за пол и потолок, наверху и внизу. Они летают вопреки нынешним иерархиям в мире искусства, слоям дискурса, институциям. Никакое модное словечко не определит муху. Они дрейфуют в сторону отходов прошлого, руин и бытового мусора, но они также являются известными эскапистами, которые не стесняются покидать любой старый дом и улетать в открытое пространство будущего.

Муха — это проекция наших желаний и прототекст для разнообразных дискурсов по методологии. Это также канал для воспоминаний и мифологем. В одном из текстов на выставке упоминается самая известная муха в советской детской литературе — позолоченная Муха-цокотуха, великая авантюристка и муза каждого советского ребенка. (Слово «муха» в русском языке имеет женский род — муха феминна, так же как и инсталляция. Кабаков исследует этот вопрос в своих теоретических текстах.) В поэме Корнея Чуковского Муха-цокотуха спасена от злого паука, дальнего родственника тоталитарного тирана со зловещими усами (уклончивая, но вполне читаемая отсылка к Иосифу Сталину). Кабаков был успешным иллюстратором детских книг в течение двадцати лет, а также неофициальным художником. Детская литература имела уникальную функцию в советской традиции: с 1930‑х по 1970‑е годы она служила последним прибежищем советского авангарда. В 1930‑е годы многие экспериментальные поэты, в том числе Олейников и Хармс, впоследствии погибшие в сталинских лагерях, получили работу благодаря Корнею Чуковскому и нашли прибежище в детской литературе. Таким образом, воспоминания о детстве, история угнетения альтернативного искусства и скомпрометированные стратегии выживания тесно связаны с бывшим советским художником.

Разумеется, нет необходимости ловить муху Кабакова. Муха является не символом, а скорее многообразной метафорой для мышления и искусства. В недавней американской шоу-экспозиции экран со ссылкой на Муху-цокотуху, саму по себе не особенно актуальную для американских зрителей, не был ярко освещен. Приглушенное освещение в галерее создало дразнящую атмосферу барочной светотени chiaroscuro, раскрыв границы нашего просвещенного понимания. Один встревоженный посетитель рядом со мной задавался вопросом, действительно ли тень на стене была реальной или нарисованной.

Основная идея выставки заключается в том, что тень мухи, по крайней мере, такая же реальная, как и все остальное. Инсталляция Кабакова не является симуляцией; скорее, она создает свою собственную материальную среду, в которой трещины на стене и пятна на потолке прилежно освещаются как последние ностальгические следы утраченной материальности. Инсталляция схватывает иной темп времени — детства или минувшей эпохи, в которой можно наблюдать за взаимодействием света и тени и задаваться вопросом о причудах случайности и материальных непредвиденных обстоятельствах. Trompe I'œil принадлежит к иной темпоральности. Материалы здесь демонстративно дешевы; нет компьютерной графики, нет телевизоров, и даже фотографии, кажется, имеют тот специфический оттенок цветных фотоснимков, сделанных (в лучшем случае) в ГДР. Как будто тактильная материальная среда должна быть защищена в музее, поскольку на улице «все аутентичные материалы», по словам художника, были подменены заменителями, подделками и виртуальностью. В конце концов, мухи, остановившиеся в воздухе, зафиксированы в своем полете. Выставка утраченной цивилизации объединяет искусство и науку, восходящую к ранним временам эпохи модерна, когда эти две ветви человеческого знания были тесно связаны между собой, так же как аллегория и факт. Здесь есть что-то от той самой барочной чувственности, которая предвидит потерю смысла, но все же отказывается его отбросить. Тем не менее музей Кабакова из вселенной мух, сочетающий искусство и науку, является любительским и провинциальным; его автор — не гений, не человек эпохи Возрождения, а «маленький человек» с наивными помыслами.

В свете текущих дискуссий о конце истории, конце тысячелетия и конце искусства, мухи Кабакова приобретают еще один смысл. Когда его спросили, почему в его работе не хватает апокалиптического измерения, несмотря на его увлечение мусором и отходами, Кабаков ответил: «Башни могут погибнуть, все исключительные объекты и отдельные лица могут погибнуть, но что-то среднее, вечно живое, наполненное каким-то вечным процессом, будет сохранено навсегда. Возможно, и у меня есть жизнеспособность насекомого»[825].

Тогда муха — отражение художника в бессмертии, связывающее прошлое и будущее. Кабаков высмеивает апокалиптические дискурсы. По его мнению, то, что сохранится, будет банальным, а не исключительным. Бабочки, быть может, исчезнут, но домашние мухи выживут.

Есть только одна исключительная муха, к которой привязан Кабаков. Однажды он рассказал мне древнюю египетскую басню о фараоне, который создал специальную награду для своих неунывающих солдат: к этой награде воина представляли не за исключительное мужество или героизм, а за то, что он остался жив. Солдаты были награждены орденом «Золотая муха». Эта медаль может быть предоставлена иммигрантам, которые отличились в искусстве выживания.

Утопия на ремонте

В ностальгии есть утопический элемент. Кабаков поворачивает время вспять и превращает ориентированные в будущее утопии в руины повседневности. Он переходит от коллективной утопии к индивидуальной, от политики к искусству и жизни — и обратно к искусству.

Я начала свой визит на выставку Кабакова «Мы живем здесь», в Центре Помпиду, с того, что не смогла ее найти. Вместо инсталляции во Дворце будущего я по ошибке забрела в хранилище музея, заполненное отвергнутой мебелью 1950‑х годов. Я извинилась перед музейным охранником за нарушение правил. «Простите, где находится Дворец будущего?» — спросила я. «Вы уже здесь», — загадочно ответил он.

Экспозиция фактически использовала подвал Центра Помпиду, а импортированный мусор Дворца будущего мирно сосуществовал с мусором Дворца современного искусства. Музей для Кабакова является одновременно святилищем и свалкой для культурного мусора[826].

Инсталляция Кабакова «Мы живем здесь» стала ироническим оммажем художника так и не реализованному проекту Дворца Советов, который должен был быть построен на месте разрушенного храма Христа Спасителя в Москве. Инсталляция представляет собой крупную строительную площадку Дворца будущего, с грандиозной живописью в центре, представляющей город будущего. Строительная площадка окружена казармами различной формы, в которых живут строительные рабочие и их семьи. Здесь есть столовые, кухни, кабинеты, детские комнаты, и нормальная повседневная жизнь продолжается здесь, как и в любом другом небольшом сообществе. В подвале, где было заложено основание незавершенного Дворца будущего, находится несколько «общественных комнат», украшенных единственной картиной эпохи социалистического реализма, представляющей труд, досуг и яркое коммунистическое будущее — все это под аккомпанемент веселых советских песен 1930–1950‑х годов (в аранжировке композитора Владимира Тарасова, давнего соавтора Кабакова). Песни делятся на три цикла: «Песни о Родине», «Песни энтузиазма о советском труде» и «Лирические песни о любви и дружбе». Посетитель может задержаться здесь и предаться коллективному эротизму ушедшей эпохи.

Посетив выставку, зритель осознает, что строительство Дворца будущего уже давно заброшено и что строительные леса — не что иное, как руины и обломки. Временное жилье для работников стало постоянным; повседневная жизнь укоренилась на месте недостроенной утопии. Дворец будущего — это конструкция идеального времени и пространства — ни здесь, ни сейчас. В инсталляции Кабакова с простым названием «Мы живем здесь» время остановилось, как будто утонуло в повседневной рутине. Инсталляция демонстрирует нам конструкцию прошлого и руины будущего. Когда в 1927 году Беньямин посетил Москву, тогда считавшуюся столицей прогресса и лабораторией мировой революции, одним из немногих русских слов, которые он узнал, был «ремонт», ремонт — знак, который был повсюду; на выставке Кабакова это становится ключевой метафорой. Эта инсталляция — утопия на ремонте.

Посещение выставки настраивает нас на ощущение, которое связано с нарушением и пересечением границ между эстетикой и повседневной жизнью. Никто никогда не знает, где тотальная инсталляция начинается и где заканчивается. Парадоксально, что эти ностальгические оазисы прерванной советской жизни являются редкими относительно незащищенными пространствами в музее, где даже суровое музейное начальство активно поощряет вас прикасаться ко всему, к чему вы пожелаете. Действительно, блуждая по экспозиции, всегда можно найти пару утомленных туристов или иммигрантов, которые лежат здесь и там на удобных и соблазнительно-серых диванах в рабочих бараках. В конце концов, музей по-прежнему является относительно недорогим городским убежищем; посещение музея может оказаться более дешевым, чем поход в кафе, а иногда это и вовсе бесплатно.

Каждая тотальная инсталляция воплощает кабаковскую работу памяти. Художник создает полноценную среду, включающую более ранние работы Кабакова, фрагменты из его альбомов, картины, предметы быта, предметы коллекционирования навязчивых соседей по коммунальной квартире, эскизы бездарных художников и фрагменты коммунального мусора. Инсталляция становится музеем для представления более ранних работ Кабакова — это будто набор из матрешек, состоящих из множества слоев памяти. Личные сувениры на выставке можно потрогать и почувствовать их запах. Здесь можно найти советские журналы 1970‑х годов, русский перевод венгерского романа, постсоветские рекламные журналы с иностранными названиями, такие как Business Quarterly, французские семейные фотографии и Микки Мауса от Евро-Диснея. Кабаков интернационализировал свои домашние памятные вещи; его сувениры больше не являются исключительно советскими. Кроме того, художник заметил, что посетители стали оставлять свои личные вещи, так, как если бы инсталляция превратилась в международное хранилище для ностальгических отходов. Иначе говоря, это помогло людям превратить свои бесполезные предметы в произведение искусства. Кабаков продвигает тактильный концептуализм; он играет в прятки с эстетической дистанцией как таковой.

Кабаков замечает, что из всех утопических дворцов, находящихся на ремонте, Центр Помпиду, вероятно, проживет дольше всех. Его тотальные инсталляции показывают ностальгию по утопии, но они возвращают утопию к ее истокам — не в жизни, но в искусстве. Кабаков отправляется к истокам модернистской утопии и раскрывает два противоречивых человеческих импульса: преобразование повседневности посредством своего рода коллективной сказки и обживание самых необживаемых развалин, выживание и сохранение воспоминаний. Инсталляция демонстрирует сбой телеологии прогресса. То, что выставлено на передний план вместо единого, объединяющего и ослепительного Дворца будущего, — это разбросанные казармы прошлого и настоящего.

Самые последние работы Кабакова, такие как «Дворец проектов», больше не представляют собой музеи советской цивилизации. Здесь утопии не являются общественными — они приватизированы. Стратегия художника теперь явно является бикультурной. Его инсталляции сочетают западный язык терапии и домашнего обустройства с восточными фантазиями о полете и бегстве, практичные американские мечты с российскими стремлениями переделать мир. «Дворец проектов» — грандиозный гибрид межкультурных мечтаний и навязчивых идей, пересечение утопического проекционизма и программы самосовершенствования за десять шагов.

Один из фантастических проектов, представленных во «Дворце», представляет собой альтернативный ментальный глобус, не круглый, а в виде крутой лестницы, с тремя ступенями, представляющими собой три территории, близкие художнику. Европа находится на первом уровне, Россия находится под землей, а Америка нависает над землей. Хотя это все приписывается одному из тех самых эксцентричных изобретателей, эта вещь, по-видимому, — собственный странный ночной кошмар художника. Когда его спрашивают о возвращении в Россию, где он не был уже в течение восьми лет, Кабаков прибегает к притчам и мнимым кошмарам. «Знаешь, когда я себе это представляю, я думаю о крушении самолета, проваливающегося в подземелье». Это, как оказывается, странным образом распространившаяся фантазия, которой также одержимы Барышников и Бродский: самолет разбивается на российской территории, и изгнанного художника арестовывают и помещают в тюрьму, что становится переходом из необъятности изгнания в состояние заточения на родине. (При этом едва ли в 1990‑х годах посещение России могло представлять какую-то реальную политическую опасность). Напомнив о Гоголе, Кабаков заметил, что Россия для него похожа на вампира или «на ведьму-панночку, заманивающую тебя обратно»[827]. Гоголь тоже написал свои лучшие русские произведения на чужой земле — в Италии и размышлял о невозвращении.

Будучи глубоко привязанным к русской культуре, Кабаков, похоже, испытывает экзистенциальный страх возвращения. Как будто возвращение на родину поставит под угрозу существование его тотальных инсталляций, его дома-по-выбору. Ведь художник живет не в эмиграции, а в инсталляции; и он, кажется, там счастлив.

Все тотальные инсталляции — дома Кабакова, расположенные вдали от дома. Они помогают ему вытеснить и отстранить топографию своих детских страхов и снова одомашнить пространство за границей. Лиотар предлагает интересную категорию, «одомашнивание без domus», что можно толковать как способ обитания вытесненных мест обитания и избежание крайностей как господства традиционных семейных ценностей, так и мегаполиса киберпространства[828]. Предмет ностальгии Кабакова трудно зафиксировать. Как и его инсталляции-дома, он не зависит от конкретной площадки. На первый взгляд, можно предположить, что уотто? Кабакова — это мир его советского детства или круг его друзей из 1970‑х годов, соратников-мечтателей и создателей проектов. Его последние проекты почти лишены советских коннотаций и обращаются к общему эстетическому воображению, к моментам преходящей красоты в повседневной жизни. Художник ностальгирует по тем самым беглым озарениям и тому миру, где для них оставалось больше места. Инсталляции Кабакова наполнены историческими руинами, самыми обычными и неприметными, именно поэтому он может обманывать историю. Он также обманывает искусство, заставляя его казаться бедным и антиэстетичным, при этом сохраняя веру в его волшебную силу. Кабаков ностальгирует по всем хорошо знакомым идеалистическим, абсурдным, дилетантским, воображаемым проектам альтернативной модернистской реальности и по виртуальным реалиям обыденного воображения.

В конечном счете не пространство, а именно время является тем, что проекты Кабакова «инсталлируют». Если прошлое и будущее воплощены в инсталляции в формах и в расположении объектов, то настоящее олицетворяет сам посетитель. «Спирали времени», по словам Кабакова, пронзают его и раскручиваются в разные стороны. Посетитель преисполнен предвкушений и воспоминаний, предчувствуя, будто что-то только что произошло и нечто еще должно произойти. Посетитель ловит себя на том, что думает, будто время остановилось, и периодически задает себе метафизический вопрос: «Где я?» В инсталляциях в ностальгическом духе пойман более осмысленный и неторопливый темп жизни, который позволяет терять и возвращать время, погружаться в свои личные проекты, чтобы помечтать, сидя на любимом керамическом унитазе, разбрасывая все свои записные книжки по ветру. Состояние на грани между бодрствованием и сном (to daydream), или, как нередко говорят на русском языке, «в полусне», является предпочтительным состоянием ума художника. Это не исключает рефлексии, но сочетает ее с очарованностью и допускает забывчивость и здравую рефлексию.

Творчество Кабакова посвящено избирательности памяти. Его фрагментированные тотальные инсталляции становятся предостерегающим напоминанием о пробелах, компромиссах, смущении и черных дырах в фундаменте любого утопического и ностальгического здания. Двусмысленная ностальгическая тоска связана с индивидуальным опытом истории. Благодаря сочетанию эмпатии и отчуждения ироническая ностальгия предлагает нам поразмыслить над этикой припоминания.

Искусство Кабакова работает как форма экзистенциальной терапии, противоядия к эсхатологическим соблазнам. Для художника любая одержимость будущим кажется обсценной: «Будущее? Грядущий век? Все, что мы об этом знаем, так это то, что он грядет». Нам кажется, что Кабаков в своих тотальных пространствах пытается уловить страх смерти, а затем — доказать, что наши эсхатологические истории никогда не являются тотальными и завершенными, как и инсталляции самого художника. Что-то всегда отсутствует или ускользает. Есть путь в иное измерение, о существовании которого мы никогда не подозревали, — портал в еще один сон художника.

На мой взгляд, успех Кабакова на Западе связан вовсе не с его способностью воссоздавать русскую и советскую экзотику для иностранцев, а как раз наоборот — с приглашением художника выйти за их пределы. Несмотря на соблазнительную материальность мира Кабакова, важна не какая-либо отдельно взятая деталь утраченного дома и потерянной родины, а опыт тоски как таковой и его скрытые измерения. Сбитые с толку западные зрители кабаковских проектов разделяют эту интимную и навязчивую тоску, которая часто полностью захватывает их где-то посреди переполненного посетителями музея, но у большинства из них слишком мало времени, чтобы понять, о чем именно каждый из них тоскует.

Глава 16

Иммигрантские сувениры

Александр Герцен, прославленный русский émigré XIX столетия, сказал, что для живущих за границей часы останавливаются в час изгнания. Когда я интервьюировала бывших советских иммигрантов в их домах в Нью-Йорке и Бостоне, я была поражена календарями прошлых лет с картинками знакомых зимних пейзажей, которые часто украшали их комнаты, так же как и старыми настенными часами, некогда элегантными, но больше не работающими, купленными где-то на дворовой распродаже. При этом большинство иммигрантов, чьи дома я фотографировала, провели по десять или двадцать лет в Соединенных Штатах и были, с теми или иными нюансами, успешны и ассимилированы в американскую жизнь. Владельцы записных книжек и компьютеров, они были по-прежнему привязаны к своим безделушкам, сувенирам, сокровищам, спасенным из мусора. Календари минувших лет утратили роль органайзеров настоящего, превратившись в таблицы-памятки.

Иммигрантские сувениры. Нью-Йорк, 1996. Фотография: Светлана Бойм

«Русские иммигранты просто терпеть не могут белых стен», — говорит Лариса Ф., учитель начальной школы из Квинса, которая приехала в Соединенные Штаты двадцать лет назад. Когда приходится создавать дом за рубежом, минимализм — это не всегда удачное решение. «Мы не хотим, чтобы наша комната выглядела как больница»[829]. Белые стены, великое достижение современного дизайна, ассоциируются с официальными пространствами: судя по всему, теснота стала синонимом уюта и интимности. Каждый дом, даже самый скромный, становится музеем памяти. Вид некоторых квартир может легко потягаться с инсталляциями Ильи Кабакова; хочет он того или нет, каждый иммигрант становится художником-любителем в повседневной жизни. Домашние интерьеры бывших советских иммигрантов в Соединенных Штатах и их коллекции диаспорических сувениров покоряют нас с первого взгляда душераздирающим символизмом по отношению к оставленной родной стране; хотя истории, которые владельцы этих вещей рассказывают о них, открывают куда больше информации о создании заграничного дома, чем о воссоздании их подлинной утраты. Они говорят о выживании в изгнании, что не попадает ни в шаблон американской мечты, ни в русскую мелодраму о непереносимой ностальгии.

Люди, которых я интервьюировала, были примерно одного возраста и одной социальной принадлежности: они родились до или сразу после Второй мировой войны и принадлежали к низшему или среднему уровню городской интеллигенции — инженеры, бухгалтеры, школьные учителя — это характерно для данной социальной группы иммигрантов. Все они могут быть названы «среднестатистическими иммигрантами» — это не неудачники и не невероятно успешные люди. Это не персонажи ностальгических историй о Малой Одессе, не гламурные мафиози и не рыдающие длинноногие проститутки. Фактически никто из людей, с которыми я разговаривала, не оказался жителем Брайтон-Бич. Эти диаспорические истории не отражают жизнь большинства иммигрантов, а характерны лишь для отдельных индивидов. В конце концов, они именно те, кем мечтали стать, — индивиды, а не винтики в огромной машине или прирожденные злодеи с чудовищным акцентом, какими их нередко изображают на американском телевидении или в фильмах.

«Мы пережили на десять лет раньше то, что вся Россия пережила после перестройки, — говорит Рита Д., улыбаясь. — Мы были первыми "посткоммунистами". Сейчас [в 1995 году] кажется, что весь бывший Советский Союз отправился в эмиграцию, не покидая страны». Иммигрантская версия посткоммунистической ностальгии удивительно амбивалентна. Советские беженцы (большинство из них евреи), которые приехали в Соединенные Штаты с 1972‑го по 1980‑е годы (глухая эмиграция), были на редкость не сентиментальными; у них было старое доброе изгнание без права на возвращение. Все они эмигрировали по обоснованию воссоединения семей, которое Советский Союз признал после подписания Хельсинкских соглашений, хотя многие в реальности не имели никакой семьи за границей[830]. Причины их эмиграции разнились от политических преследований и страдания от антисемитизма до ощущения клаустрофобии и экзистенциальной непереносимости советской жизни в период брежневского застоя, до поиска экономических и социальных лифтов и до какой-то совершенно утопической мечты о свободе, страсти к непредсказуемому будущему.

Причина расставания с домом может быть такой же ускользающей, как и объекты ностальгии. Эти две вещи каким-то образом взаимосвязаны. Когда я жила в лагере беженцев в Италии в 1981 году и работала там переводчиком, я помню, как трудно было бывшим советским гражданам объяснить в одном предложении причины, побудившие их к эмиграции, которые позволили бы отнести их к политическим беженцам. Они либо хотели говорить часами, останавливаясь на всех нюансах их унижения, либо не хотели вообще ничего об этом говорить. Они знали, что они должны были написать, но как-то еще не могли наладить связь с теми, кого они представляли в качестве новой версии самих себя. В то время как в большинстве случаев там был реальный опыт страданий от антисемитизма (как явного, так и неявного), для эмигрантов, которые сопротивлялись советскому стилю идеологизации их собственной жизни в бывшей стране, оказалось сложно выразить личную биографию в политических терминах; некоторые ощущали, что просто перемещались из одного официоза в другой, так как никто не заботился о том, чтобы выяснить подлинные причины их отъезда.

В своих жизнеописаниях вплоть до решения уехать эти эмигранты рассказывают о наборе предшествующих переживаний, которые заставили их переосмыслить свою жизнь; это могли быть страдания от несправедливого осуждения, шокирующие открытия в истории их семей, которые могли включать гибель в лагерях, чтение по ночам самиздатовских версий Солженицына или Набокова, отъезд друга или возлюбленного. Для меня лично было два таких опыта. Один из них — школьный суд в седьмом классе над моим одноклассником, чьи родители решили эмигрировать. Я помню, как в присутствии директора школы наша учительница была недовольна нашим пассивным осуждением и настаивала на том, чтобы все ученики-евреи в классе сделали заявления, развенчивающие сионистскую пропаганду. (Я сидела тихо и грызла ногти, но несколько вызвавшихся весьма искренне высказали осуждение.)

Другим опытом был фильм «Профессия репортер»[831] режиссера Микеланджело Антониони, который я увидела в возрасте семнадцати лет. Фильм не о политическом изгнании, но об отчуждении и эмиграции в иные идентичности. В фильме главный герой, которого играет Джек Николсон, присваивает удостоверение личности своего умершего друга и начинает жить жизнью другого человека. Его свободная неформальная возлюбленная, которую играет Мария Шнайдер, одержима подобного же типа невыразимой тоской, олицетворяющей образы быстротечности и свободы, перемещаясь от мужчины к мужчине, от одной архитектурной развалины к другой. Особенно важно, что она пересекает множество запретных западных границ, не испытывая каких-либо проблем с получением визы, ее воздушная юбка и прекрасные распущенные волосы развеваются на средиземноморском ветру. (Я помню, что моя мать была особенно безжалостна по отношению к всепоглощающей тоске «западных» героев, «которые не должны стоять в очередях и страдать от преодоления повседневных трудностей советской жизни… мне бы ее проблемы», — сказала она.) Что касается меня, я серьезно завидовала этой роскоши отчуждения, неограниченной свободе передвижения, которую я наблюдала в кино. Этот фильм все еще заставляет меня ностальгировать по моим мечтам об уходе из дома. Позднее было чтение самиздата и большая политическая осведомленность. Тем не менее даже в то время, когда я эмигрировала, я не была полностью уверена, куда именно я еду: в Соединенные Штаты или в декадентский (а не Дикий) «Запад» из моих любимых фильмов. (К счастью, я не упомянула Антониони в моей заявке на статус беженца.)

Когда советские граждане начинали читать самиздат и обдумывать будущее решение покинуть страну, они автоматически становились внутренними изгнанниками, которые входили в зону параллельного существования. Это включало бесконечные визиты в ОВИР[832] и, временами, в КГБ, принудительное увольнение с работы, иногда сопровождавшееся «показательным процессом» на общественном собрании, на котором друзья и коллеги должны были выразить осуждение по отношению к «предательству» в их рядах, и месяцы кафкианских бюрократических приключений — сбора всех необходимых бумаг от всех возможных комитетов. Это существование во внутреннем изгнании или в виртуальном лимбо, без работы и дружеских связей, могло продолжаться от нескольких месяцев до десяти лет. После этого счастливые отказники[833] получали свои визы и обязаны были покинуть страну в течение двух недель. К этому моменту они гораздо лучше понимали, откуда они уезжают, но не куда они направляются.

Пересечение границы было еще одним преобразующим опытом. После унизительной продолжавшейся целый день таможенной проверки (включавшей временами и гинекологические проверки на наличие спрятанных бриллиантов) советские пограничники информировали «выезжающих», что они никогда не смогут больше вернуться в свою родную страну. Через наклонное стекло охранных служб аэропорта они ловили последний взгляд близких родственников и нескольких смелых друзей, которые осмелились прийти на последнее прощание. Специальных мест для прощания не было. Отец помнит, что поймал мой прощальный взгляд, когда я пересекала линию «только для выезжающих»; затем он увидел детскую коляску, которую оттолкнул раздраженный иммигрант, который стоял за мной в длинной очереди; по какой-то причине детская коляска не прошла через таможню, и не осталось родственников или друзей, чтобы ее забрать и сохранить. Так, она катилась бесцельно вниз по ступеням опустевшего зала отбытия. «Прямо как в фильме Эйзенштейна», — сказал мой отец.

Родственники и друзья, которые оставались в Советском Союзе, отмечают, что для них ритуальные прощальные мероприятия (проводы), устраивавшиеся для уезжавших иммигрантов, напоминали поминки. Эмиграция практически казалась смертью, отбытие куда-то за горизонт познания. Если человек читал советские газеты и периодику 1970‑х и 1980‑х годов, он едва ли мог догадаться, что сотни тысяч людей покидали страну в эти времена[834]. Существовала всеобщая боязнь говорить об этом открыто и поддерживать отношения с теми, кто собирался эмигрировать. Об эмиграции говорили в двусмысленных выражениях и эзоповым языком. Когда люди говорили про выезд (отъезд) без упоминания места прибытия, было совершенно ясно, что имелось в виду. Это был отъезд в место, откуда не могло быть возврата[835]. Тишина в официальной культуре с лихвой восполнялась в неофициальном юморе; кажется, что все герои анекдотов 1970‑х годов, от Рабиновича до Брижит Бардо, Брежнева и Василия Ивановича Чапаева, не имели более актуальных тем для разговоров, чем еврейская эмиграция. Один анекдот практически предсказывал конец Советского Союза. Товарищ Рабинович приходит в иммиграционную контору ОВИР.

«Почему вы хотите уехать, товарищ Рабинович? — вежливо спрашивает офицер. — У вас тут хорошая работа, семья».

«По двум причинам, — говорит Рабинович. — Одна в том, что мой сосед по коммунальной квартире каждый день обещает побить меня, когда закончится советская власть».

«Но, товарищ Рабинович, вы же знаете, что это никогда не произойдет. Советская власть никогда не закончится».

«Это причина номер два», — говорит Рабинович.

Через двадцать лет после отъезда из Советского Союза некоторые бывшие иммигранты, теперь натурализованные американцы, подтверждали мне, что они никогда не хотели вернуться, даже в качестве туристов. Отъезжавшие иммигранты обратили угрозу невозвращения в судьбу и в свой собственный выбор. Опыт этого первого пересечения границы, который установил табу на взгляд назад, был для них водоразделом, травмой, которой они отказывались придавать сентиментальный характер или просто на ней останавливаться. Унижение от этого пересечения границы, которое выглядело настолько необратимо безвозвратным в те времена, — это именно то, что лежит между теми самыми «ветеранами» émigré 1970‑х годов и новыми эмигрантами, которые приехали в 1990‑е — которые удостоились роскоши (или проклятия) иметь возможность свободно пересекать границу и могли отложить решение о выборе постоянного места жительства. Ветераны часто занимают оборонительную позицию и проявляют упрямство в своем отношении к этому вопросу; они интернализовали[836] невозвращенство, которое из физической и политической невозможности стало психологической нуждой. Некоторые иммигранты воссоздают границу вновь и вновь, чтобы сделать ее своей собственностью. Этот опыт отъезда в 1970‑е годы — корень непонимания между иммигрантами и их бывшими друзьями, оставшимися позади. Каждый из них видит в другом альтернативный потенциал его или ее жизни, маршрут, который не был выбран, что создает непримиримое противоречие с жизнью в сегодняшнем дне. Парадоксально, что иммигранты помнят свои советские дома гораздо лучше, чем те, кто остался в Советском Союзе и однажды проснулся в другой стране.

Двадцать лет назад, практически лишенные своей идентичности, гражданства и большинства своих личных вещей, émigré приезжали в Соединенные Штаты как политические беженцы со своими «двумя чемоданами на человека» и разрешенной к провозу суммой в 90 долларов. С началом перестройки третья волна советской эмиграции 1970–1980‑х годов подошла к концу как в политическом, так и в практическом смысле. Впрочем, особая гибридная идентичность этих émigré делает предмет их ностальгии и пути самоидентификации одновременно ясными и совершенно неуловимыми.

Русский американец — едва ли приемлемая двойная идентичность; действительно, советские иммигранты третьей волны, большинство из которых «еврейские», согласно пятому пункту советского паспорта[837], испытали серьезный кризис идентичности по прибытии в Соединенные Штаты. Они с удивлением обнаружили, что в Соединенных Штатах они наконец стали «русскими». Однако они также поняли, что другие русские эмигранты, пережившие первую и вторую волну, на самом деле вовсе не считали их русскими, а воспринимали как «непатриотичных безродных космополитов»[838]. Хотя многие иммигранты получили щедрую помощь от американских еврейских организаций, их спонсоры вскоре обнаружили, что новоприбывшие советские евреи очень мало знали о еврейской культуре и явно не соответствовали ностальгическим представлениям своих спонсоров о жизни в общинных «штетлах»[839], из которых некогда сбежали их родители, дедушки и бабушки. Большинство советских евреев были городскими жителями, образованными и светскими[840]. Что касается «американской» части своей идентичности, им, очевидно, тоже не удалось встроиться, и они часто раздражали своих американских друзей и спонсоров, слишком переигрывая в изображении своей преданности Соединенным Штатам. Приезжие ставили американские флаги в свои стеклянные шкафы, но в то же время они очень мало знали о реальных американских обычаях, правовой системе и образе жизни. Они продолжают ностальгировать по американской мечте, о которой они грезили в России, и порой не могут простить Америке то, что их мечтания так и не претворились в жизнь.

Лариса говорит, что есть два варианта реакции людей, впервые посещающих ее квартиру, — либо комплимент: «Здесь очень уютно, похоже на московскую квартиру!» Или упрек: «Вы здесь уже целых пятнадцать лет, а все еще живете как иммигрант!» Эти места выглядят, как московские квартиры, но едва ли являются их буквальными копиями. Книжные полки с полными собраниями сочинений Достоевского, Толстого, Гёте и Томаса Манна на русском языке играют здесь ведущую роль, являясь одновременно символом принадлежности к интеллигенции и местом встречи любимых сувениров: куклы-матрешки, деревянные ложки и чаши из хохломы, глиняные игрушки, ракушки с экзотических приморских курортов, керамические вазы, купленные в Эстонии в 1970‑х годах, предметы роскоши, найденные на распродажах в Нью-Йорке, и находки с помойки[841]. На кухне представлено множество самых разнообразных религиозных артефактов: коробка от дешевого семисвечника на одной полке и православные пасхальные яйца — на другой. Они объединены в странный натюрморт: русские игрушки на полке, пасхальная тарелка на стене, коробка с мацой, чайные чашки и тосты с вареньем на столе. Религиозные объекты также рассматриваются как артефакты и сувениры. Лариса была «еврейкой» в соответствии с ее прежним советским паспортом, но никогда не исповедовала какой-то определенной религии, живя в Советском Союзе. Теперь она говорит, что празднует все праздники — так веселее. При этом она отмечает, что никогда не повесила бы пасхальную тарелку на стене в Москве. Это было бы воспринято как заявление, а не как украшение.

Сувениры на книжных полках иммигрантов — это предметы со всего света. Мы находим здесь сокровища с дворовых американских распродаж, китайских уток, тайских львов и других экзотических животных, в том числе крошечных динозавров, найденных в коробках из-под чая каркаде «Красная роза», которые русские иммигранты пытаются спасти от консюмеристского забвения и выставить в своих музеях на книжных полках. Они являются любимыми домашними животными в причудливых играх памяти изгнанников. Быть может, это своеобразный отказ принять культуру одноразовых предметов. Было время, когда иммигранты сами избавлялись от собственного мусора и теряли большую часть своих личных вещей; теперь они чувствуют, что и для них наступило время сохранять и собирать несмотря ни на что.

Американские дворовые распродажи играют важную роль в эмигрантской топографии Америки. Эмигрантская мемуаристка Диана Виньковецкая пишет: «Слышали ли вы что-нибудь о нью-йоркских помойках?! <…> Что можно найти там? В музее не отыщешь! Один столик до сих пор составляет гордость и украшение моего дома <…> — ампир Людовика XIV!»[842] Она рассказывает историю иммигранта, который занимался реставрацией живописи в Третьяковской галерее в Москве, но поселившись в Нью-Йорке стал специалистом по мусору. Он очистил и восстановил много предметов, которые спас с улиц, — так много, что когда социальные работники из Фонда Толстого пришли к нему с визитом, они немедленно сократили объем своей финансовой помощи. Восстановление предметов с помоек, по-видимому, является вполне утилитарной потребностью, но вместе с тем — своеобразным ритуальным сохранением прошлого, даже если это прошлое на самом деле не является твоим собственным.

«У меня никогда бы не было всех этих чочек[843] на полках в Москве», — говорит Лариса. На самом деле, несколько женщин сказали мне, что они никогда не выставляли матрешки и хохлому в России, потому что они отвергали китч, особенно в 1960‑е годы, когда борьба интеллигенции против филистерства и вещизма (мещанства) была в самом разгаре. Лариса вспоминает, что в 1960‑е она была преданным читателем журнала Amerika, пропагандистского издания, напечатанного на высококачественной, приятно пахнущей бумаге. Лариса особенно восхищалась фотографиями интерьеров квартир радикальных студентов Беркли. Многие из них происходили из среды обеспеченного среднего класса, но стали презирать буржуазные потребительские ценности и предпочли спать на матрацах, покрытых красной тканью, вместо обычных кроватей. Пытаясь копировать этот образ жизни, Лариса решила выкинуть советскую мебель, купленную родителями до войны, и достала матрац и красную ткань, чтобы создать прогрессивный «западный» интерьер. Очевидно, что матрац с красной тканью означал нечто совершенно разное в культуре переизбытка товаров и в культуре материального дефицита (и избытка красной ткани, использовавшейся для знамен, растяжек и уличных украшений). В 1960‑е годы Лариса гордилась своим американским радикализмом. Около десяти лет спустя, когда она действительно перебралась в Соединенные Штаты и должна была ютиться на матраце, подобно многим другим приезжим, ее взгляды изменились. Испытав утрату, отрыв от корней и находясь в изгнании, она, напротив, захотела воссоздать тот самый уютный, плотно обставленный интерьер, который она так стремилась уничтожить в старой доброй Москве 1960‑х годов.

Русско-советское фольклорное искусство на книжных полках иммигрантов — это не столько ностальгический сувенир из России, сколько личная память о друзьях, оставшихся далеко в прошлом. Обладатель сувенира — продукта индустрии массового производства становится его новым автором, который рассказывает альтернативное повествование о своих приключениях. В Брайтоне, штат Массачусетс, в комнате другого бывшего советского иммигранта Лизы я обнаружила раскладные русские куклы-матрешки. Лиза сразу предупредила меня, что это не она привезла их из России. Они оказались подарком подруги, которая навестила ее. Не имея лишних средств, подруга Лизы просто взяла матрешек из детского сада, в котором она работала; куклы стали «memento» о первом пересечении границы при переезде из СССР в США и своеобразным новым началом старой дружбы.

Это напоминает мне историю домашнего позора, рассказанную русской эмигрантской писательницей Ниной Берберовой. В какой-то момент в начале 1930‑х годов писатель Иван Бунин посетил Берберову и поэта Владислава Ходасевича в их маленькой квартире на рабочей окраине Парижа, населенной приезжими. В квартире почти не было мебели, и в тот вечер даже особенного обеда не предполагалось. Но Бунина оскорбила неуместная домовитость Берберовой:

— Смотрите, пожалуйста: петух на чайнике! — воскликнул однажды Бунин, войдя в нашу столовую.

— Кто бы мог подумать! Поэты, как известно, живут под забором, а у них, оказывается, — петух на чайнике[844].

Вышитый петух символизировал определенную близость с бытовыми предметами, которые, казалось, были глубоко дурным вкусом для русской интеллигенции в изгнании[845]. Для Бунина это был пример домашнего китча, который поставил под угрозу чистоту русской ностальгии. Вышитый петушок, казалось, был прикрытием боли изгнанника; он выдавал стремление жить в изгнании, обустраивать новый дом вдали от дома. Берберова не отказалась от своего украшенного чайника. Она признается, что любит эту иную сознательно выбранную и свободно обживаемую домашнюю культуру, которая является не «гнездом» или олицетворением «биологической обязанности», а каким-то особым «символом защиты, прелести и прочности жизни». Этот вышитый петушок оказался опасной лихой птицей. Едва ли являющаяся символом экзотической русскости, эта особая вышивка была подарком ручной работы, посланным Берберовой из Советского Союза подругой — женщиной, которая в конце концов оказалась в сибирской ссылке «за "сношения с заграницей"». Она превратилась в сувенир ускользающей близости изгнанников.

Каждая квартирная коллекция представляет собой фрагментарную биографию жителя и отображение коллективной памяти. Коллекции формируют основу для возникновения ощущения близости. Эта манера создавать дом вдали от дома напоминает мне старомодные советские интерьеры, где каждый объект имел ауру уникальности — будь то чудесным образом уцелевшая бабушкина старинная статуэтка или морская ракушка, найденная на пляже незабвенного черноморского курорта летом 1968 года. Для поколения людей, родившихся до или сразу после Второй мировой войны, ценные вещи часто были редкостью и чем-то очень трудно доступным; в прежние времена их можно было экспроприировать, но их никогда не удаляли добровольно. В случае иммигранта пословица «мой дом — моя крепость» не вполне применима; скорее, она должна звучать как «мой дом — мой музей». На своей кухонной полке Лариса Ф. собрала яркие значки из Метрополитен-музея, которые она сохранила от своих частых походов туда. Лариса регулярно водит своих учеников в «Мет», «потому что это помогает им расширить горизонты познания и показывает им, что есть целый мир, существующий за пределами Квинса». Красочные музейные значки, самые дешевые из найденных объектов, которые предлагает музей, оживляют кухню, а также напоминают советскую практику украшения комнат в коммунальных квартирах плакатами из Эрмитажа. Так, эстетические и обыденные практики обживания пространства и сохранения воспоминаний тесно связаны между собой.

Американская культура одноразовых предметов оказалась наименее понятной для иммигрантов с Востока; она воплощала их желания и страхи: роскошь потребителя, с одной стороны, и чувство скоротечности, вечный водоворот перемен, который остро напоминал им о собственном изгнании — с другой. Поэтому в своих коллекциях сувениров многие иммигранты сохраняют своеобразное «криптосоветское» отношение к предмету, даже когда сам предмет и его контекст зримо отличаются друг от друга. Несколько человек признались, весело шутя, что в первый год пребывания в Соединенных Штатах они не выкидывали бумажные стаканы и бумажные тарелки. Они тайно сохраняли их. Теперь, когда они становятся «американизированными», они больше этого не делают. Вряд ли это уникальный признак приезжих из бывшего Советского Союза. Вполне можно наблюдать аналогичные иммигрантские ритуалы в китайской, вьетнамской и пуэрториканской общинах. Их идея уединения и интимности хранит память об оставленной родине, где конфиденциальность была навеки поставлена под угрозу. Советские домашние ритуалы возникли в ответ и в оппозицию культуре страха, где квартирные обыски были фактом повседневной жизни и любое стремление к домашнему уюту было неустойчивым и уязвимым. Более того, для этого сообщества средних и низких слоев городской интеллигенции «частное» или «интимное» часто понималось как эскапистское пространство, которое не ограничивалось отдельным человеком или нуклеарной семьей, а чаще всего — кругом близких друзей. Социальные рамки памяти (сформированные в данном случае в советском городском контексте) слились с индивидуальными практиками обживания дома; теперь они обеспечивают минимальную непрерывность личностного бытия в период иммиграции — переезда на новое место и переселения. Для иммигрантского быта общим является наличие определенных следов и структур памяти советских горожан 1970‑х годов, но история этого быта, так же как и способ осмысления окружающей действительности, существенно отличается от советских.

«Я и не думаю о возвращении в Россию, а, возможно, только о короткой поезде туда, — говорит Лариса, — теперь мой дом здесь». На книжных полках иммигрантов много ностальгических объектов, и все же данный нарратив в целом — это не ностальгия как таковая. Диаспорические сувениры не реконструируют нарратив происхождения приезжего, а преимущественно рассказывают историю изгнания. Они являются не символами, а скорее — переходными объектами, отражающими множественность культурных привязок в структуре личности иммигранта. Бывшая страна происхождения превращается в экзотическое место, представленное через его искусство и ремесла, которыми обычно восхищаются иностранные туристы. Недавно собранные воспоминания об изгнании и культурной адаптации сдвигают старые культурные рамки; даже русские или советские сувениры больше не могут быть истолкованы в их «родном» контексте. Теперь они представляют собой исходный код изгнания как такового, а также — новообретенной изгнаннической домашней жизни[846]. Если инсталляции Кабакова демонстрируют желание обживать в самом обыкновенном приземленном смысле сакральные пространства художественного истеблишмента, то дома иммигрантов выражают одержимость созданием красивой и насыщенной воспоминаниями повседневной среды обитания. Их комнаты, наполненные диаспорическими сувенирами, являются не алтарями их невзгод, а скорее средой для общения и беседы. У них не получается жить в вечном сегодня американской мечты, но вместе с тем они не могут позволить себе жить прошлым. Диаспорическая близость возможна только тогда, когда человек осваивает определенную несовершенную эстетику выживания и учится жить в эмиграции. Иммигранты лелеют свои домашние оазисы — вдали от родины, но и не то что бы на земле обетованной. Как на родном языке, так и на иностранном они теперь говорят с заметным акцентом.

Глава 17

Эстетический индивидуализм и этика ностальгии

Почему иммигранты так подозрительно относятся к слову «ностальгия»? Не потому ли, что те, кто говорит об иммиграционной ностальгии, претендуют на понимание того, о чем они ностальгируют? Единственное, что рефлексирующий ностальгик знает наверняка, — это то, что дом неединичен; если перефразировать Бродского, то это либо полтора, либо меньше единицы. Эта неполная мера является мерой свободы[847].

Можно отметить своеобразную по-этику[848] рефлексирующей ностальгии, распространенную среди художников-иммигрантов, а также обычных иммигрантов, которые осознают двойственный характер своей привязанности к дому. По-этика ностальгии сочетает в себе отчуждение и человеческую солидарность, аффект и рефлексию. Так велики эти опасения, сопутствующие рефлексирующей ностальгии, — бросить свою вновь обретенную воображаемую родину ради единственной истинной родины, которая может оказаться ложной или смертельно опасной. Иммигранты вместо официальных символов начинают ценить неофициальные девиации; они пытаются обрести привязанности и симпатии по выбору, а не те, которыми они были наделены по рождению. Описанные в этой книге изгнанники — писатели и художники прилагали большие усилия для того, чтобы различать Россию и «одно место в России», СССР и ленинградскую половину комнаты в коммунальной квартире, «великий народ» и ближний круг друзей. Несмотря ни на что, они пытаются остановить массовое воспроизведение ностальгических штампов и готовых изделий.

Если этику можно определить как правила поведения человека и выстраивания отношений с другими людьми, то этический аспект рефлексирующей ностальгии заключается в сопротивлении параноидальным проекциям, характерным для националистической ностальгии, в которой другой представляется либо как враг в теории заговора, либо как такой же националист. Этика рефлексирующей тоски признает право на существование культурной памяти другого человека, а также его или ее человеческую исключительность и уязвимость. Другой — это не просто представитель иной культуры, но также особый человек с правом испытывать тоску, но не обязательно имеющий четкую культурную привязку к месту своего рождения.

Эммануэль Левинас[849] говорит об этике как об особой «ответственности за Другого как призвании человека в бытии»[850]. Он называет это «анархической ответственностью», ответственностью за другого человека в настоящий момент времени и не «оправданной никаким предварительным обязательством». Эту этику можно считать «первичной философией», которая предшествует концептуальному знанию, моральным законам и метафизическим предписаниям. Анархическая ответственность может являться серьезным вызовом; но она может объяснять не только поведение обыкновенных убийц во время войн, но и простых людей, которые отказываются убивать. Анархическая ответственность предопределяет различия между личным домом и коллективной родиной.

Я заметила, что иммигранты, уезжающие по политическим мотивам, рассказывают о своем изгнании так же, как писатели и художники: в частности, в их сопротивлении сентиментальности и настойчивости в деталях, нюансах и оттенках смысла, которые обычно ускользают от туземцев. «Я всегда считал <…> что одно из самых чистых чувств — это тоска изгоя по земле, в которой он родился. Мне хотелось бы показать его, до изнеможения напрягающим память в непрестанных усилиях сохранить живыми и яркими видения своего прошлого: незабвенные сизые взгорья и блаженные большаки, живую изгородь с ее неофициальной розой <…> Но <…> никакому сентиментальному путешественнику не дозволено будет высадиться на скалах моей неприветливой прозы». Эти слова принадлежат воображаемому писателю Себастьяну Найту в романе Набокова «Реальная жизнь Себастьяна Найта»[851]. «Изгороди с неофициальной розой» преследуют ностальгирующего, но страх перед официальной сентиментальностью дает ему повод засомневаться. Рассматривая художественные и литературные произведения, можно говорить об этике, которая сводится не к моральным примерам и поведению персонажей, а скорее к тому, чтобы проявить само мастерство рассказчика. Литературный дискурс не следует считывать исключительно как обращение к морали[852]. Этическая перспектива дает особый вид оптики, которая позволяет сфокусироваться на взаимосвязи между словами и делами, между общим и частным, между абстрактными идеалами или идеологиями и поступками отдельно взятого индивида.

Набоков проводит различие между чувствительностью и сентиментальностью. Чувствительность — это сочетание внимательности и любопытства, тактичности и терпимости к удовольствиям других людей, а также восприятия боли. Чувствительность не переводится в определенный набор правил или литературных приемов, но допускает как этическую толерантность, так и эстетическое наслаждение, которое «переносит <…> в другие страны <…> вводит <…> в эмоциональные состояния, в которых искусство (любопытство, чувствительность, доброта, экстаз) является единственной нормой»[853]. Сентиментальность же превращает привязанность и страдание в устоявшиеся штампы, которые неизбежно вызывают реакцию читателя. Сентиментальность опасна, как любая шаблонная эмоция. Сентиментальный убийца может плакать в кино, обожать детей и совершать жестокое насилие, как Сталин и Гитлер. Ханна Арендт в своих рассуждениях об Адольфе Эйхмане сформулировала еще не всеми до конца понятую фразу: «банальность зла»[854]. Эта фраза не предполагает, что зло банально или что банальность является злом, а скорее, что отсутствие индивидуального, рефлексирующего мышления и чувства личной ответственности может оборачиваться повседневным «подчинением приказам» и нормам поведения и соучастием в политическом злодействе. Этика рефлексирующего и творческого индивидуализма — это не то же самое, что самодовольство морализма. Эйхман, соучастник крупнейших преступлений против человечности, отказался прочитать «Лолиту», когда ему предложили эту книгу в израильской тюрьме, заявив, что он не будет иметь ничего общего с этой безнравственной книгой. Набоков, вероятно, был бы не прочь оскорбить этого отдельно взятого читателя. В послесловии к «Лолите» Набоков формулирует различие между литературой и порнографией не на основе эксплицитной сексуальности, а с точки зрения следования правилам повествования: показательно не то, что описывается, а как именно это описание сделано, последнее и отличает литературу. Порнография сводится к «соблюдению клише»: «непристойность должна соединяться с банальщиной, ибо всякую эстетическую усладу следует полностью заменить простой половой стимуляцией»[855]. Ностальгия слишком легко сопрягается с «банальщиной», действуя не посредством «стимуляции», а через снятие болевого ощущения утраты, представляющее собой клишированную форму тоски по родине и дающее доступ к утраченному дому по требованию. Для Набокова китч, пошлость и принятие мира шаблонных мыслей и эмоций статичны; все это исключает рефлексирующую темпоральность.

Что касается сентиментальности, Набоков здесь явно расходится с Достоевским и русской моральной философией. Его конфликт с Достоевским в большей степени этический, нежели эстетический, и выходит за рамки критики литературного стиля Достоевского. Либеральная этика Набокова резко контрастирует с морализмом Достоевского, который скрывается за повествовательной и экзистенциальной сложностью своих произведений. Достоевский связывает этику с мелодрамой, столкновение с этическими проблемами у него не обходится без усугубления кривыми улыбками, криками и преувеличенной театральностью. Набоков не может простить мелодраматическую аналогию Достоевского между «благородной проституткой»[856] Сонечкой и убежденным убийцей Раскольниковым, склонившимся над «священным писанием» в момент опережающего искупления. «Преступления» бедной девочки, пытающейся помочь своей семье, и убийцы-интеллектуала несравнимы, по мнению Набокова, и должны оцениваться по совершенно различным моральным и этическим критериям. Чувствительность заключается в диссоциации особых ощущений и воспоминаний, шаблонных образов, клише и эмблем. Набоков был одним из первых, кто увидел связь между достоевскостью (здесь я подразумеваю своего рода мелодраматический бренд националистического морализма, характерный, например, для позднего «Дневника писателя» Достоевского) и тоталитарным менталитетом. Говоря о более поздних работах Достоевского, Набоков пишет: «Социализм и западный либерализм стали для него воплощением западной заразы и дьявольским наваждением, призванным разрушить славянский и христианский мир. Сегодня некоторые так же относятся к фашизму или к коммунизму, видя в них путь всеобщего спасения»[857]. Что касается Толстого, Набоков в равной степени ставит вопрос о превращении писателя в носителя безальтернативной истины. Вместо этого он предпочитает Толстого-художника, провокационно замечая, что его самым ярким достижением было описание одного завитка на шее Анны Карениной[858]. Несмотря на свои сильные мнения, Набоков попросил своих учеников научиться читать рефлексивно, «вздрагивая и задыхаясь от восторга», крошить, дробить, а затем — смаковать детали, заключенные в «театральном шепоте души»[859], которые раскрывали бы нечто вновь соединенное воедино — не готовое, а творчески воссозданное[860]. Это, пожалуй, лучшее описание прочтения Набоковым его собственного прошлого — вздрагивая и задыхаясь, через лабиринты и пробелы, через иронические прозрения и пулевые отверстия памяти. Это чтение иллюстрирует этические императивы рефлексирующей ностальгии.

Упоминая о Советской России, Набоков говорит о жестокости режима и его влиянии на людей. Именно эта жестокость, помимо политических причин, не позволяет ему принять патриотизм в любом его виде даже во время Великой Отечественной войны. Бродский разделяет набоковское отвращение к сентиментальности и убеждение, что предупреждение жестокости, возможно, куда более важно, чем патриотизм. (В остальном оба писателя не очень-то любили друг друга.) Бродский вспоминает абсурдность зла на своей родине, проявления которого он не может отделить от своих детских воспоминаний. В одном эпизоде он описывает небольшую сценку послевоенной жизни, которая разворачивается на железнодорожной станции в 1945 году и касается одного искалеченного ветерана войны, которого мальчик видел в первый и последний раз:

«Почему-то мое внимание привлек лысый увечный старик на деревянной ноге, который пытался влезть то в один вагон, то в другой, но каждый раз его сталкивали люди, висевшие на подножках. Поезд тронулся, калека заковылял рядом. Наконец ему удалось схватиться за поручень, и тут я увидел, как женщина, стоявшая в дверях, подняла чайник и стала лить кипяток ему на лысину. Старик упал… броуново движение тысячи ног поглотило его, и больше я его не увидел»[861].

История слилась в его сознании с сотнями других рассказов о банальной жестокости.

Создавая тексты на английском языке, Бродский прилагал огромные усилия, чтобы объяснить «извилистый синтаксис» абсурда зла: «Я всего лишь сожалею о том, что столь развитым понятиям о зле, каковыми обладают русские, заказан вход в иноязычное сознание [англо-американское] по причине извилистого синтаксиса. Интересно, многим ли из нас случалось встретиться с нелукавым Злом, которое, явившись к нам, с порога объявляло: "Привет, я — Зло. Как поживаешь?"[862] Этот извилистый синтаксис характеризует прозу России, Германии и Восточной Европы и с трудом поддается современным коммерческим требованиям журналистской прозы. Этическое видение заключается не в способности писателя написать несколько четких предложений с чеканными и сухими моральными различиями, а в том, чтобы рисковать и честно раскрывать в отношении прошлого этические амбивалентности и запутывания, с которыми любой из тех, кто пережил эту систему, должен был сталкиваться. Таким образом, извилистый синтаксис является неотъемлемой частью изгнаннической этики.

По мнению Бродского, у изгнанного писателя есть два «урока», которыми можно поделиться, — опыт жизни в условиях авторитарного режима и открытие демократической индивидуальности через искусство отчуждения. Изгнанником всегда является Робинзон Крузо, который отчаянно пытается общаться с безразличными туземцами, но он воспринимается как своего рода варвар (даже если он, на самом деле, весьма образованный человек), в то время как туземцы слишком цивилизованны. Демократия предоставляет писателю физическую безопасность, но делает его социально-ничтожным. Писатель из страны третьего или второго мира будет рассматриваться преимущественно в этнографическом контексте. Роль литературы и культуры в условиях демократии — это по большому счету роль вторичного развлечения или украшения. Как и ожидалось, писатель ностальгирует не только по своей родине, но и по своей значимости там.

«…изгнанный писатель похож на собаку или человека, запущенных в космос в капсуле (конечно, больше на собаку, чем на человека, потому что обратно вас никогда не вернут). И ваша капсула — это ваш язык. Чтобы закончить с этой метафорой, следует добавить, что вскоре пассажир капсулы обнаруживает, что гравитация направлена не к земле, а от нее» — пишет Бродский[863]. Это внешнее направление ссылки чрезвычайно важно. Анонимность и отчуждение учат смирению и дают дополнительную перспективу. На данный момент искусство отчуждения становится искусством выживания в изгнании. Изгнанник не может быть ретроактивным (то есть просто ностальгическим); он должен быть рефлексирующим, гибким по отношению к себе и другим. Если бы пришлось выбирать жанр для истории об изгнании, это была бы трагикомедия и приключенческий рассказ, а не мелодрама. Условия жизни в изгнании открывают новые перспективы в мире, для которого нет иного критерия, кроме самого себя:

«Но, возможно, наша большая ценность и более важная функция — в том, чтобы быть невольной иллюстрацией удручающей идеи, что освобожденный человек не есть свободный человек, что освобождение — лишь средство достижения свободы, а не ее синоним. Это выявляет размер вреда, который может быть причинен нашему виду, и мы можем гордиться доставшейся нам ролью. Однако если мы хотим играть большую роль, роль свободных людей, то нам следует научиться — или по крайней мере подражать — тому, как свободный человек терпит поражение. Свободный человек, когда он терпит поражение, никого не винит»[864].

«Человек освобожденный» — счастливое создание авторитарного режима или любой карательной системы. Он политически и физически освобожден от своего рабства, он знает, от чего он бежит, но не знает, куда он идет. Он бежит из определенного места, но вовсе не к новому месту назначения. Для иммигранта понятие свободы часто превращается в освобождение от его бывшего репрессивного правительства, что не обязательно означает обретение свободы в познании новой реальности. Такая негативная свобода часто не является неотъемлемым правом в обществе, из которого приходит иммигрант, но является актом милосердия, дарованным сверху, что неизбежно связывает диссидента со своим угнетателем. «Свободный человек» — тот, кто может преуспеть в развитии внутренней свободы, стать независимым от внешней политики. По-видимому, простые люди, живущие в западных демократиях, пользуются большей степенью внешних свобод, в то время как диссиденты в условиях авторитарных режимов преуспевают в творческом освоении внутренней свободы. В таком случае, «свободный человек» — это тот, кто выучил свой урок внутренней свободы, но также готов предстать лицом к лицу перед вызовами демократического общества, в котором политические свободы охраняются, но часто воспринимаются как нечто само собой разумеющееся или, что еще хуже, сливаются воедино с выбором потребителей. Таким образом, изгнанник с Востока, для которого свобода — всегда нечто неустойчивое, остается ее творческим исследователем с местами запутанным синтаксисом и переизбытком воображения. Свободный изгнанник перестает быть жертвой постоянно в поисках козлов отпущения. Он больше не может прибегать к культуре вины или даже политике идентичности, этнографическому оправданию. Рефлексирующая ностальгия ведет нас не назад — к потерянной родине, а к тому самому чувству анархической ответственности перед другими, а также приглашает на рандеву с самим собой. «Если искусство чему-то и учит <…> то именно частности человеческого существования», — писал Бродский, американский поэт-лауреат. Как ни парадоксально, своей практикой одиночества и своей свободой Бродский, кажется, заново провозглашает роль писателя, делая пишущего человека образцом гражданина и демократа, только еще более выраженным[865].

В России индивидуализм и индивидуальная этика были впервые открыты именно в литературе, а не в юридических и политических институциях. В соответствии с этим развилось тотальное недоверие к обезличенным институтам, а также — чрезмерная зависимость от грез, подменяющая здоровую ориентацию на практический опыт. Даже изгнаннический индивидуализм Бродского, который включает в себя своеобразную версию американской мечты, связан не столько с реальным имуществом (real estate), сколько с его «нереальным имуществом» (unreal estate), с его творческим достоянием. Его первое личное пространство было половиной комнаты в коммунальной квартире, где он сочинял свои ранние стихотворения и устраивал первые свои любовные свидания. С тех самых пор приверженность поэта к идеалу неприкосновенности частной жизни была тесно связана с тайными эстетическими и эротическими практиками. Осознавая свой истинный долг перед родиной, который выражался в поиске путей сопротивления навязчивому режиму, Бродский писал, что его ленинградская этика была литературной, почерпнутой из книг, а не из повседневной жизни, которая окружала всех вокруг. Его ленинградские друзья, которые вели свои возвышенные разговоры на прокуренных кухнях, куда больше знали о Мандельштаме и о Данте, чем о своих соседях по квартире[866].

Рефлексирующая ностальгия имеет утопическое измерение, которое заключается в познании альтернативных возможностей и неудовлетворенных модернистских ожиданий счастья. Она противостоит как тотальной реконструкции локальной культуры, так и торжествующей индифферентности технократического глобализма. Вместо экономического глобализма, навязываемого сверху, рефлексирующие ностальгики могут создать свое собственное глобальное диаспорическое единство, основанное на опыте иммиграции и внутреннего мультикультурализма. В конце концов, иммигрантов часто роднит друг с другом своеобразный комплекс неполноценности-превосходства, ведь они нередко ощущают себя более преданными идеалам новообретенной родины, чем местные коренные жители[867]. Бывшие советские граждане-иммигранты напрасно украшают свои старомодные книжные полки американскими флажками и цитируют Декларацию независимости неучтивым сотрудникам Государственной иммиграционной службы. Один русский писатель за другим объявили себя более американскими, чем сами американцы[868]. Маяковский писал, что он величайший американский поэт[869], Набоков считал себя самым последовательным американским либералом, то же касается и Бродского. Точно так же восточные европейцы считали себя большими европейцами, чем их более состоятельные западные братья, которые променяли старые идеалы на новую валюту. Эксцентрические люди с Востока, чья воображаемая родина простирается на мифическом Западе, считают себя последним из могикан западного творческого индивидуализма.

Выводы

Ностальгия и глобальная культура: из космического пространства в киберпространство

Когда я вернулась в Ленинград — Санкт-Петербург, я поймала себя на том, что расхаживаю вокруг миниатюрных космических ракет, ржавеющих на детских площадках. Эти космические корабли, потерпевшие крушение приблизительно три десятилетия назад, напомнили мне о мечтах из моего раннего детства. Я вспомнила, что первое, что мы научились рисовать в детском саду в 1960‑е годы, были ракеты. Мы всегда рисовали их в полете после запуска, в торжественном восходящем движении с ярким пламенем в хвосте. Ракеты на детской площадке отсылали к тем старым рисункам, только улетели они не слишком далеко. Если вы хотите поиграть, то должны приготовиться скользить вниз, с тем чтобы упасть, а вовсе не для того, чтобы взлететь вверх. Ракеты для детских площадок были изготовлены в эйфорическую эпоху советского освоения космоса, когда будущее казалось необычайно ярким, а поступь прогресса — триумфальной. Вскоре после того как первый человек полетел в космос, Никита Хрущев пообещал, что дети моего поколения будут жить при коммунизме и смогут путешествовать на Луну. Мы мечтали отправиться в космос задолго до отъезда за границу, хотели путешествовать ввысь, а не отправляться на Запад. Сложилось так, что в этой миссии мы потерпели неудачу. Мечта о космическом коммунизме канула в лету, но с миниатюрными ракетами этого не случилось. По какой-то причине, скорее всего из-за отсутствия альтернативы, здешние дети все еще играли на этих футуристических руинах из другой эпохи, которые казались удивительно старомодными. На игровых площадках нуворишей аттракционы были обновлены в духе времени. Абсолютно новые деревянные домики с красивыми башенками в русском фольклорном стиле вытеснили футуристические ракеты прошлого.

Последний спутник, 1999. Фотография: Светлана Бойм

До киберпространства космическое пространство было предельным рубежом. Освоение космического пространства, явление куда более серьезное, чем очередная площадка для противостояния в рамках холодной войны, обещало будущую победу над временными и пространственными ограничениями человеческого бытия, что положило бы конец тоске. Теперь, когда мечты о космическом пространстве превратились в древнюю историю, новые утопии перестали быть политическими или художественными, они, скорее, стали технологическими и экономическими. Что касается политики и философии, то они играют второстепенную роль в визионерской картине будущего. Некогда опиум, пиявки и возвращение домой являлись панацеей от ностальгии. Теперь это технология, которая стала опиумом для народа[870], обещающим скорость, легкость и забвение практически всего, кроме собственно продуктов технологии. В своем первоначальном значении слово «технология», от греческого τέχνη, имеет общий корень со словом «искусство»[871]. Технология является не самоцелью, а инструментом медиа. В то время как ностальгия скорбит о зазорах и нестыковках в пространстве и времени, никогда их не переходя, технология предлагает решения и выстраивает мосты, экономя время, которое ностальгирующие предпочитают терять.

Тем не менее фундаментальной основой как технологии, так и ностальгии — является медиация. Как болезнь, поражающая перемещенных, ностальгия была связана с темами перехода, транзита и средствами коммуникации. Ностальгия — как и память — зиждется на мнемонических правилах. Со времен открытия письменности в Древнем Египте эти вспомогательные средства памяти рассматривались как амбивалентные — как инструменты забвения и запоминания. В XIX веке многие считали, что железные дороги решат вопрос коммуникации и что скорость передвижения сделает комфортными поездки из дома и обратно домой. Некоторые думали, что модернистский метрополис в достатке обеспечит людей удовольствиями и стимулирующими факторами, чтобы подавить их тягу к сельской жизни. Но этого не произошло. Вместо этого ностальгия сопровождала каждый следующий этап модернизации, обретая разные жанры и формы, хитро сбивая все расписания.

Любые новые медиа влияют на соотношение между расстоянием и близостью, которое составляет основу ностальгической чувствительности. В начале XX столетия русские поэты-авангардисты приветствовали радио как революционное медиа, которое было призвано обеспечить всеобщее понимание и нести мир в каждый дом. Оказалось, что радио использовалось демократическими политиками и диктаторами, которые обожали пропагандировать свои версии идеологии «прогресса», светлого будущего, а также — общественного устройства и харизматического традиционализма. Технология радиовещания реабилитировала культуру речевой коммуникации, но сообщество радиоведущих и слушателей было децентрализованным, подвижным и совсем не традиционным. Когда около сотни лет назад были продемонстрированы первые фильмы, сделанные братьями Люмьер, воодушевленные зрители кричали, наблюдая за приближающимся поездом. Кино тоже было воспринято как универсальный язык, но его жутковатый характер не остался обделенным вниманием первых критиков, которые узрели в кинематографе как небывалый реализм, так и ужасающую призрачность. Появление кино ознаменовало возвращение к визуальной культуре, которая доминировала в Европе до появления печатных СМИ.

Теперь киберпространство представляется передним краем. Интернет организован радикально пространственным образом; он является централизованным и гипертекстовым, основанным на принципе единовременности, а не на континуальности. Вопросы времени, повествования и создания смысла гораздо менее актуальны в модели интернета. Компьютерная память не зависит от аффектаций и перипетий времени, политики и истории; она не несет патины истории, все здесь имеет одинаковую цифровую текстуру. На синем экране возможны два сценария памяти: общий отзыв непереваренных информационных байтов или одинаково полная амнезия, которая может произойти в сердцебиении с внезапным техническим сбоем.

На первый взгляд, гипертекстовый принцип организации устраняет первоосновную предпосылку ностальгии — необратимость времени и неспособность вернуться к другим временам и пространствам. Здесь речь идет только о доступе. Время в киберпространстве мыслится с точки зрения скорости: скорости доступа и скорости технологических инноваций. Просто нет времени для темпоральных экспериментов, связанных с припоминанием утрат и рефлексирующей памятью. Теперь эксцентричным восточным европейцам приходится сожалеть об утрате медлительности: «В экзистенциальной математике <…> степень медлительности прямо пропорциональна интенсивности памяти; степень спешки прямо пропорциональна силе забвения»[872]. Интернет-патриоты утверждают, что киберпространство разворачивается в другом измерении, существуя вне правил экзистенциальной математики, диалектики памяти и забвения. Киберпространство делает ностальгический bric-à-brac доступным в цифровой форме, что превращает его в нечто более востребованное, чем подлинные артефакты. Хорхе Луис Борхес написал рассказ о карте империи, созданной в размере империи; в конце рассказчик мечтает пройтись по руинам карты. Однажды в будущем можно будет прогуляться по руинам веб-страницы, окруженной новыми колониальными домами[873].

В интернет-философии времени есть скрытый парадокс: в то время как внутренне система опирается на гипертекст и интерактивность, внешне многие IT-энтузиасты опираются на нарратив прогресса, характерный для XIX столетия, с его специфическим пафосом вытесняющего развития. Радикальная версия вытесняющей модели прогресса (в которой, например, предполагается, что электронная книга полностью заменит бумажную, а вовсе не то, что они могут радостно уживаться под крышей общего дома) представляет собой своего рода туннельное зрение в понимании пути к будущему. Он предполагает, что вокруг этого туннеля нет окружающей среды, нет контекста, нет других улиц и проспектов, которые обходятся с подземных скоростных полос и пробок. Рефлексирующая ностальгия бросает вызов этому туннельному зрению, отступает, замедляется, смотрит сбоку, медитирует на само путешествие.

Более того, культурная археология кибермира показывает, что и у нее тоже был свой собственный ностальгический генезис. Первопроходцы киберпространства унаследовали некоторые идеи 1960‑х годов: «реальный космический» опыт и дух экспериментов в любви и политике в сочетании с критикой технологий. Теперь эти идеи «свободного общения» и массовых политических протестов перекочевали в виртуальное пространство и укоренились там. Неудивительно, что в интернете существует такое явление, как dot communism[874], связанное с недоверием к «буржуазным институтам» частной собственности и копирайта[875]. Само по себе создание новой медиасреды было любопытным сотрудничеством военно-промышленного комплекса времен холодной войны и стареющих хиппи, которые превратились в ученых-компьютерщиков. В 1980‑е годы киберпутешествия вдохновляли людей, которые перестали искать возможности в других местах. Эта своеобразная версия проблемы курицы и яйца[876] породила ряд парадоксов киберпространства. Не случайно героем 2000 года является дигитализированный Маршалл Маклюэн, и новый поворот в его старой крылатой фразе: (цифровые) «медиа — это месседж»[877].

Первооткрыватели интернета позаимствовали ключевые метафоры философского и литературного дискурса — виртуальная реальность исходит из теории сознания Бергсона, гипертекст — из теорий интертекстуальности нарратива, которые тогда считались исключительной собственностью новых медиа. Интернет также воспринял элементы пасторальных образов и «западных» жанров (например, глобальная деревня, домашние страницы и ментальность фронтира). В новых медиа с помощью «супермагистралей», деревень и чатов пересматривается архитектура пространства — все это свидетельствует о том, что в интернете пасторальность субурбии и романтика хайвея, а также — доморощенная мораль — выходят на передний план, возвышаясь над руинами метрополиса. При этом электронная почта обеспечивает возможность мгновенной близости; чем дальше друг от друга находятся корреспонденты, тем активнее они делятся своими сокровенными тайнами, используя всю возможную лексику, на которую переходят ближе к ночи. Я не думаю, что смогла бы написать эту книгу без виртуальной поддержки моих друзей, ностальгирующих и антиностальгирующих со всех концов света. Любовные истории 1990‑х также проходили онлайн и часто приводили к разочарованию, в лучшем случае — смущению, в худшем — к насилию, когда общение через компьютерный интерфейс наконец уступало место столкновению лицом к лицу. Коммуникация через компьютер в значительной степени тактильная, а не только визуальная; и когда два незнакомца встречаются в интернете, их пальцы невольно тянутся к той самой эротической клавиатуре своего любимого компьютера, а не к рукам другого человека. Таким образом, электронные возлюбленные обнаружили, что, когда дистанция киберпространствя исчезла, то же самое случилось и с близостью.

Феномен новой моды на публикацию видеозаписей своей домашней жизни на домашней страничке придает совершенно новое значение выражению «быть дома». Быть дома в контексте этого добровольного паноптикума означает быть объектом подглядывания или вуайеристом, без каких-либо специальных политических установок. Для всех участников этого интерактивного процесса приватность становится формой зависимости и виртуальности; это уже не свойство отдельного человека, она становится пространством проекции и интерактивности. Неудивительно, что одна интернет-художница недавно назвала свою дочь «Е»[878] (что напоминает мне о русском романе-антиутопии «Мы», написанном восемьдесят лет назад, в котором граждане Единого государства носили имена из одной буквы)[879]. Мать не хотела давить на дочь, принудительно присваивая ей имя, и сохранила максимальную степень интерактивности, отмечая лишь, что «Е» для нее означает «entropy» (энтропия)[880].

Недавно префикс кибер стал ностальгическим, как отмечает Джеффри Нанберг[881]; новый префикс — e, как в e-world[882]. Киберпространство создавало ощущение открытых пространств и преодоления границ; префикс e- больше относится к маркировке территории и пользуется особой любовью корпораций, которые пытаются удержать вас на своем сайте и ограничить ваши киберскитания. Термины, придуманные для аэропортов и субурбии (с новыми словами, такими как e-hub), вытеснили романтическую лексику освоения космического пространства и мечту о беспересадочном транспортном сообщении[883].

Электронная медиация существует поверх государственных границ, что порождает различные виды виртуальной эмиграции. Если институт национального государства начинает уступать силам глобализации, то дискуссия о регулировании интернета между Европой и Соединенными Штатами является эхом споров о реальных системах государственного управления и отношении к насилию, ненавистническим высказываниям и дифференциации на частное и общественное. Точно так же недавние дискуссии в Соединенных Штатах о публичном пространстве в интернете и об интернет-конституции, которые установили бы этикет и правила поведения в киберпространстве, являются признаком озабоченности людей неуклонным сокращением общественного пространства, которое происходит как в реальном, так и в виртуальном мире. С конца 1980‑х годов среди пропагандистов глобализации широко распространено мнение, что именно экономика и технология определяют политику, а культура — не что иное, как объект потребления и своего рода вишенка на торте. Экономические и политические преобразования в посткоммунистических странах, а также в Азии и Латинской Америке в 1990‑х годах показали, что может быть и обратное: культурный менталитет и политические институты могут влиять на экономику как на местном, так и на глобальном уровне.

Поэтому вовсе не удивительно, что мечта о национальном государстве жива и популярна среди виртуальных граждан киберпространства, далеко не все из которых решили стать гражданами мира. Многие сайты, представляющие собой общины меньшинств, пропагандируют этническую и расовую вражду, несмотря на киберхайп. Балканская война начала 1990‑х годов продолжилась в киберпространстве, когда в ноябре 1998 года сербские хакеры уничтожили веб-сайт хорватского журнала, а хорватские хакеры незамедлительно ответили. Примерно в то же время албанский сайт был «осквернен» киберграффити, в котором изобличалось «албанское этническое вранье». Словом, этнические привязки и стереотипы так и не стали виртуальными даже в виртуальном пространстве.

«Миллениальным» шедевром русского киберпостмодернизма стала ревизионистская карикатура, использующая образы Бивиса и Баттхеда. В период интервенции НАТО в Югославию российские хакеры уничтожили сайт НАТО. Образ, который они отправили, показал Бивиса и Баттхеда с надписями, такими как «Из России с любовью», «Долой НАТО» и «КПЗ» (аббревиатура-наименование камеры предварительного заключения — пространство досудебной изоляции подозреваемых в русской и советской полиции и КГБ). Мультяшка оказалась довольно остроумной. Она переводила антизападное послание на глобальный язык западной популярной культуры, который прилетел Западу обратно, как бумеранг. Возможность говорить на глобальном языке и пользоваться интернетом вовсе не является гарантией появления единой культуры, демократизации или взаимопонимания. Месседж российских хакеров, если его рассматривать в российском контексте того времени, не был ни спорным, ни контркультурным, — по большому счету он представлял собой точку зрения российского руководства, государственную версию коленного рефлекса[884]. Карикатура-мультяшка подрывала устои предполагаемого глобального патриархата НАТО, но она также ностальгически и бессознательно предъявляла имперские чаяния России — регионального «Большого брата».

В Европе антиглобалисты, которые выступают с протестами против американизации, часто обращаются к традиционным европейским социальным конструкциям благосостояния, балансу труда и досуга, рыночным и культурным ценностям. В названиях недавно возникших движений, появившихся в 2000‑е годы, часто можно обнаружить слово «медленный», к примеру движение за медленное питание, которое является частью Гастрономических левых, которые пытаются влиять на будущее через гастрономическую ностальгию. Возникшее, как и следовало ожидать, в Италии и Франции, движение фокусируется на политике питания и протестует против того, что они называют «franken food» (отсылка к генетически модифицированным продуктам питания) — еды-Франкенштейна, являющей максимально эффективной для быстрого потребления[885]. Однако даже движение против глобализации, которое завершилось протестами в Сиэтле и Вашингтоне, было организовано во всем мире и широко использовалось во Всемирной паутине для распространения информации. Некоторые активисты заявляли, что они не против глобализации как таковой; скорее, они были против технологической и экономической глобализации и за глобализацию с человеческим лицом (и свободу есть медленно). Ностальгия, на самом деле, всегда говорила на глобальном языке, начиная с романтической поэзии XIX столетия до электронной почты конца XX века.

Несмотря на радость от постижения киберпространства, когда дело доходит до ностальгии, среда никогда не является сообщением. По крайней мере, не все сообщение. Чтобы исследовать использование и злоупотребления ностальгической тоской, нужно искать механизмы другого рода — механизмы сознания. Рефлексирующая ностальгия позволяет нам пересмотреть медиацию и саму среду, включая технологию.

Ностальгия относится к области виртуальной реальности человеческого сознания, которую не могут охватить даже самые передовые технологические гаджеты. Ностальгическая тоска связана с непростым положением человека в современном мире, но, кажется, мы так и не сумели далеко продвинуться в понимании этого явления. Действительно, происходит постепенная девальвация всех всеобъемлющих, неразрозненных форм знания. Культура все больше сжимается в тисках между индустрией развлечений и религией, в то время как образование все больше понимается как менеджмент и терапия, а не как процесс постепенной выработки критического мышления. C уменьшением роли искусства и гуманитарных наук остается все меньше и меньше пространства для исследования ностальгии, которая компенсируется переизбытком ностальгических реди-мейдов. Проблема с ностальгией, производимой в промышленных масштабах, заключается в том, что она не помогает нам налаживать отношения с будущим. Креативная ностальгия раскрывает фантазии о своем времени, и именно в этих фантазиях и возможностях рождается будущее. Люди ностальгируют не по такому прошлому, каким оно было, а по прошлому, каким оно могло бы быть. Именно это прошедшее совершенное время определяет то, что человек стремится воплотить в своем будущем.

Ни один политолог или кремлинолог не смог предсказать события 1989 года, хотя многое из этого в фантазиях 1970‑х и 1980‑х годов предвосхищалось популярными версиями ностальгии, чаяниями и ночными кошмарами, в диапазоне от визионерской демократии до национальных сообществ. Исследование ностальгии может пригодиться для построения альтернативной, нетелеологической версии истории, которая включает в себя гипотезы и иллюзорные возможности.

Кант писал, что пространство — это форма внешней, общей чувственности, а время — внутренней, частной. Теперь складывается ощущение, что верно обратное; у нас может быть куда больше частного пространства (если нам повезет), но все меньше и меньше времени, а следовательно, и меньше терпения по отношению к культурным различиям в понимании времени. Пространство расширяется во многие измерения; у человека на протяжении жизни возникает все больше и больше домов, реальных и виртуальных; человек преодолевает все больше и больше границ. Что же касается времени, оно навсегда и неуклонно сокращается. Угнетенные многозадачностью и эффективностью менеджмента, мы живем под постоянным давлением времени. Болезнь этого тысячелетия будет называться хронофобией или спидоманией[886], и ее лечение будет до неприличия старомодным. Современная ностальгия — это уже не столько тоска о прошлом, сколько переживание об исчезновении настоящего.

Когда я заканчивала текст этой книги 1 мая 2000 года, я получила электронное письмо от International Decadent Action Group (Международная группа декадентского акционизма), в котором мне было настоятельно предложено жить медленно, но смело, чтобы вернуть свое право на безделье, протестовать против «ухудшающегося качества жизни» и «эрозии досуга» в связи с эксплуатационной этикой международных корпораций. «Скажитесь сегодня больным! — призывали декадентские активисты. — Устройте себе выходной». Возможно, я была недостаточно радикальной, но, будучи движимой глобальной солидарностью, я выключила компьютер и отправилась на продолжительную прогулку.

Возвращение

Я вернулся туда,

где я не был никогда.

Не поменялось ничто из того, чего не было.

На столе (на вощеной ткани

в клеточку) в мезонине

Я обнаружил стакан,

не наполнявшийся никогда. Все

осталось таким же, каким и не было[887].

Это стихотворение Джорджио Капрони[888] о классическом сюжете возвращения: «Я вернулся <…> не поменялось ничто <…> на столе (на ткани в клеточку) <…> Я обнаружил стакан, не наполнявшийся никогда <…> все осталось таким же». Только в данном случае описано возвращение в негативно маркированное пространство (где я никогда не был, где стакан никогда не наполнялся и где место, которое я никогда не покидал). Джон Эшберри писал о возвращении в точку невозврата. Капрони говорит о возвращении без ухода. Потерянный дом и обретенный дом не имеют никакого отношения друг к другу.

Единственная точно обозначенная деталь в стихотворении, способная вызвать стихийные прустовские воспоминания, появляется в круглых скобках. Это клетчатая ткань — скатерть, воплощение домашней жизни, вызывающее в памяти образ траттории в итальянской деревушке или ее фастфудовскую версию где-нибудь в Москве или Бруклине. Если вы замечтаетесь на секундочку, вы сможете увидеть пятна от свежего томатного сока, почувствовать аромат базилика и дыма — но в этот момент уже сложно разобраться, является ли все это воспоминанием о недавнем отпуске в Италии или о телевизионной рекламе трехцветной пасты феттучини. Клетчатая скатерть является своеобразным дженериком: это универсальная безотносительная метафора домашней жизни; она будто шахматная доска, где можно переставлять свои фигуры: пешек и слонов — в соответствии с правилами игры. Возвращение на родину тоже превращается в мечту-дженерик, похожую на ту самую ткань в клеточку, которая существует независимо от какого-либо конкретного дома. У меня никогда не было своей собственной скатерти из клетчатой ткани, но этот образ опосредованно вызывает у меня ностальгию. Возможно, это вовсе не скатерть, а ритм итальянских стихов, которые трудно перевести на английский или русский язык; они убеждают меня, что тоска реальна, даже если на самом деле ее нет.

Действительно, каждое возвращение на свою подлинную родину или землю предков дает нам совершенно такое же ощущение возвращения туда, где мы никогда не были. Мы просто забыли страх перед первым пересечением границы и былые мечты об отъезде. Я тоже испытала нечто похожее на опыт той немецкой четы, которая приехала «домой» в Калининград и ощутила запах токсичных отходов вместе с ароматом одуванчиков, впрочем, мой вариант был куда менее драматическим.

Я впервые вернулась в Ленинград необычно жарким летом 1989 года. Я всегда проводила лето за городом, поэтому такая городская жара была для меня в новинку. Моя подруга посоветовала, чтобы я не пила много воды: «Чем больше пьешь в жару, тем больше хочется пить», — философски сказала она.

Первое, что я сделала, когда сбежала из нагретой жарой уютной квартиры моей подруги, — забрела в полупустой продуктовый магазин. В разделе «консервы» было несколько турецких соков и зеленоватые бутылки местной минеральной воды. «Полюстрово» — я прочитала этикетку на бутылке, и меня захлестнула волна воспоминаний: запахи ленинградских дворов, соленый вкус хлебной корочки, сладость остывшего вчерашнего чая. Я бросилась покупать сразу несколько бутылок «Полюстрово», несмотря на удивленное выражение лица продавщицы, которая пыталась отговорить меня, указывая на дорогие иностранные фруктовые соки. Я открыла бутылку, как опытный пьяница, сбив неотвинчивающуюся крышку о гранитные ступени набережной Невы, и выпила воду прямо из бутылки, размышляя о чувстве здравого смысла, которое так сильно варьируется от культуры к культуре. Вода «Полюстрово» была теплой и зеленой, или, может быть, это был только цвет бутылки. Когда я вернулась в квартиру, торжествующе улыбаясь, моя подруга рассмеялась.

«А что это с твоими зубами? — спросила она. — Ты что, целовала камни?»

Заглянув в зеркало, я поняла, что мои зубы приобрели легкий темно-сероватый оттенок, цвет набережных Невы.

«Ты что, не помнишь? Мы же никогда не любили "Полюстрово", — сказала подруга. — Мы всегда старались покупать воду "Боржоми", сделанную на Кавказе, или напиток "Байкал", аналог "Пепси". И теперь ты притащилась сюда, чтобы купить "Полюстрово". До какой же степени ты американизировалась».

Единственное, чего я не помнила по поводу воды «Полюстрово», было то, что она мне никогда не нравилась. Подобным же образом люди вспоминают своих друзей студенческой поры, родные города или партийных лидеров времен своего детства, сталинские мюзиклы, красивых солдат на улицах в идеально сидящей униформе — все это с такой же любовью окрашено в мягкие оттенки сепии, характерные для прошлого. На зеркале бокового обзора должно быть специальное предупреждение: объект ностальгии находится дальше, чем кажется. Ностальгия никогда не бывает буквальной, она всегда опосредована. Это взгляд сбоку. Это то, что, как говорится, опасно брать по номиналу. Ностальгические реконструкции основаны на мимикрии; прошлое подверстывается под образы настоящего или желанного будущего, коллективные мечты становятся похожими на личные чаяния и наоборот. Линда Хатчеон[889] предположила, что ностальгия состоит в «тайном герменевтическом родстве» с иронией; обе имеют двойную структуру, «неожиданное двойное воплощение — как в чувство, так и в действие, — в эмоции и политику»[890]. Ностальгия подобно иронии не является свойством самого объекта, а является результатом взаимодействия между субъектами и объектами, между фактическими ландшафтами и ментальными ландшафтами. Оба являются формами виртуальности, которые может распознать только человеческое сознание. Компьютеры, даже самые сложные, как известно, полностью лишены эмоций и чувства юмора[891]. Вопреки здравому смыслу, ирония не противоречит ностальгии. Для многих обездоленных людей во всем мире юмор и ирония были формами пассивного сопротивления и выживания, которые позволяли примирить между собой привязанность и рефлексию. Эта ирония никогда не была холодной или теплой. Для многих бывших советских людей и восточных европейцев ирония сохраняется как своего рода политика идентичности, которую они используют, чтобы формировать межкультурную близость среди выживших закомуривавших[892] — в мире, где все должно быть легко переводимым в формат медиаориентированных звуковых клипов. Теперь они ностальгируют о том, как некогда находились на острие политической критики в своей иронической позиции.

Этимологически ирония означает «притворное невежество». Только истинный мастер иронии знает, что ее невежество не притворно, но преуменьшено. Чтобы встречаться лицом к лицу с неизвестным, конкретным и непредсказуемым, нужно рисковать смущением, потерей управляемости и хладнокровия. Обратной стороной иронической отчужденности могут стать эмоция и тоска; они здесь будто две стороны одной медали. В момент ностальгического смущения можно начать различать ностальгические фантазии других людей и научиться их не подавлять. Приграничная зона между тоской и рефлексией, между родиной и изгнанием, исследованная набоковским шпионом без паспорта, приоткрывает пространство свободы. Свобода в данном случае — это не освобождение от памяти, а свобода запоминать, свобода выбирать нарративы прошлого и преобразовывать их.

В конце концов, единственным противоядием от диктатуры ностальгии может стать ностальгическое диссидентство. В то время как реставрирующая ностальгия возвращается и восстанавливает одну родину с параноидальным усердием, рефлексирующая ностальгия с той же одержимостью опасается возвращения. Вместо воссоздания утраченного дома рефлексирующая ностальгия может стимулировать развитие творческого самосознания. В конце концов, дом не является закрытой для посещения территорией. Рай на земле может оказаться очередной безвыходной потемкинской деревней.

Ностальгия может являться как социальной болезнью, так и творческим импульсом, как ядом, так и лекарством. Мечты о воображаемой родине не могут и не должны становиться реальностью.

В качестве идеалов они могут оказывать заметное позитивное влияние на сферу социальных и политических условий в настоящем времени, но не превращаться в сказки, ставшие былью. Иногда предпочтительнее (по крайней мере, с моей собственной ностальгической точки зрения) отпустить свои чаяния, позволить им оставаться только мечтами — ни больше ни меньше, а вовсе не инструкцией по построению будущего. Признавая собственную коллективную и персональную ностальгию, мы можем отвечать ей улыбкой, демонстрируя ряд неидеальных зубов с легким оттенком, которым мы обязаны не слишком экологически чистым водам наших родных городов.

«Я пишу о меланхолии, поскольку озабочен тем, чтобы самому ее избежать», — заявил Роберт Бёртон в своей книге «Анатомия меланхолии»[893]. Я попыталась сделать примерно то же самое с ностальгией. Как люди, пережившие XX столетие, мы все ностальгируем по тем временам, когда ностальгии не существовало. Но, похоже, нет пути назад.

Примечания

1

Прощание с ностальгией // Смена. 1993. Июнь.

2

Имя нарицательное — вымышленный провинциальный вымирающий городок в Бостоне из известного телесериала компании NBC 1980‑х годов. — Примеч. пер.

3

Maier Ch. The End of Longing? Notes Towards a History of Postwar German National Longing // Paper presented at the Berkeley Center for German and European Studies. 1998. December. Berkeley, CA.

4

Kammen M. Mystic Chords of Memory. New York: Vintage, 1991. P. 688. Майкл Каммен (Michael Gedaliah Kammen, 1936-2013) — американский писатель, профессор, преподаватель, лауреат Пулитцеровской премии. Преподавал культурологию и историю в Отделе истории в Корнеллском университете. — Примеч. пер.

5

Родной города автора — город Ленинград. — Примеч. пер.

6

«El sueño de la razón produce monstruos» — «Сон разума рождает чудовищ» — отсылка к знаменитой испанской пословице, известной по подписи к широко растиражированному офорту Франсиско Гойи из цикла «Капричос». — Примеч. пер.

7

Фр. «старый порядок» — политическая система, наименование французской монархии в период конца XVI — начала XVII века до Великой французской революции. — Примеч. пер.

8

Вероятно, речь идет о постмодернистских течениях конца XX века. — Примеч. пер.

9

Сьюзан Стюарт (Susan Stewart, р. 1952) — американский поэт, культуролог и литературный критик, профессор, преподаватель в области гуманитарных исследований, английского языка и литературы. Автор множества поэтических произведений и эссе, в том числе — на тему тоски и ностальгии, лауреат премии Мак-Артура. — Примеч. пер.

10

Stewart S. On Longing. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1985. См. также: Yankelevitch V. L'Irreversible et la nostalgie. Paris: Flammarion, 1974; Lowenthal D. The Past Is a Foreign Country. Cambridge: Cambridge University Press, 1985; Roth M. Returning to Nostalgia // Suzanne Nash, ed. Home and Its Dislocation in Nineteenth‑Century France. Albany: SUNY Press, 1993. P. 25-45; Steiner G. Nostalgia for the Absolute. Toronto: CBC, 1974. По недавним исследованиям в области возвращения ностальгии см.: Huyssen A. Twilight Memories: Marking Time in a Culture of Amnesia. New York; London: Routledge, 1995; Hutcheon L. Irony, Nostalgia and the Postmodern // публикация по материалам конференции MLA conference. San Francisco, December 1997.

11

Фр. — «тоска по дому», англ. — homesickness, ностальгия. — Примеч. пер.

12

Фр. — «болезнь столетия», англ. — the malady of the century, меланхолия, вековая скорбь. — Примеч. пер.

13

Фр. bricolage — художественная композиция, созданная в технике коллажа из подручных материалов, например обломков предметов, индустриального мусора, тканей и т. п. В философских текстах французских мыслителей XX века термин применялся в расширенном значении для описания мифологического, хаотического, свободного и шизофренического дискурсов. См. труды К. Леви-Стросса, Ж. Делёза и Ж. Деррида. — Примеч. пер.

14

Имеется в виду реализованный в российской столице проект воссоздания храма Христа Спасителя. Автором проекта храма, уничтоженного советскими властями Москвы в 1930‑е годы, был придворный архитектор К. А. Тон. — Примеч. пер.

15

В случае с Ильей Кабаковым не совсем уместно говорить о том, что он относится к числу художников, которые никогда не возвращались на родину. В отличие от И. Бродского и В. Набокова, которые после отъезда за границу ни разу не посещали родные места, Илья Иосифович Кабаков нередко бывает в России, участвует в культурной жизни Москвы и Санкт-Петербурга, а его работы находятся в постоянных экспозициях крупнейших российских музеев. — Примеч. пер.

16

Иоганн Хофер (Johannes Hofer, 1669–1752) — эльзасский врач и ученый, занимавшийся исследованиями в области психиатрии. Родился, жил, работал и окончил свои дни в городе Мюлуз, в настоящее время располагающемся на территории Франции. Определив в своей знаменитой диссертации терминологию и описав симптомы явления, которое он назвал термином «ностальгия», ученый сделал выводы, что данное состояние является психическим заболеванием. Впоследствии эту совокупность симптомов называли также «швейцарской болезнью». Последнее связано с тем, что пациентами Хофера были в основном швейцарские солдаты. Хофер считал, что за ностальгией следуют депрессия, апатия и ряд других расстройств. В начале XX века в среде психиатров, признававших, вслед за И. Хофером, ностальгию болезнью, также было распространено понятие «иммигрантский психоз». — Примеч. пер.

17

Hofer J. Dissertatio Medica de nostalgia. Basel, 1688. Перевод на английский язык Кэролин Кизер Анспах см.: Bulletin of the History & Medicine. 1934. 2. Хофер признает, что «одаренные гельветы» имели народный термин «печаль по утраченным прелестям Родной Земли», а «страдающие галлы» (французы) использовали выражение maladie du pays. Тем не менее именно Хофер первым дал подробный научный разбор этого заболевания. По истории ностальгии см.: Starobinski J. The Idea of Nostalgia // Diogenes. 1966. 54. P. 81-103; ErnstF. Vom Heimweh. Zurich: Fretz & Wasmuth, 1949; Rosen G. Nostalgia: A Forgotten Psychological Disorder // Clio Medica. 1975. 10, 1. P. 28-51. По теме психологического и психоаналитического подхода к ностальгии см.: Phillips J. Distance, Absence and Nostalgia // D. Ihde and H. J. Silverman, eds. Descriptions. Albany: SUNY Press, 1985; Nostalgia: A Descriptive and Comparative Study, Journal of Genetic Psychology. 1943. 62. Р. 97-104; Peters R. Reflections on the Origin and Aim of Nostalgia // Journal of Analytic Psychology. 1985. 30. Р. 135-148. Когда книга уже была завершена, я обнаружила очень интересное исследование по социологии ностальгии, в котором ностальгия рассматривается как «социальная эмоция», а также предложено рассматривать три возрастающих стадии ностальгии. См.: Davis F. Yearning for Yesterday: A Sociology of Nostalgia. New York: The Free Press, 1979.

18

Альбрехт фон Галлер (Albrecht von Haller, 1708–1777) — швейцарский анатом, физиолог, естествоиспытатель, поэт и писатель. Автор множества поэтических произведений в жанре од и лирики. Его поэзия была высоко оценена современниками — в том числе видными императорскими семьями Европы. На русский язык его тексты переводил Карамзин. Считается одним из крупнейших европейских исследователей живой природы. Занимался ботаникой, анатомией и физиологией. Одним из первых исследовал свойства мышечных тканей, слизистых оболочек и др. — Примеч. пер.

19

Dr. Haller A. von. Nostalgia, в книге: Supplement to the Encyclopedic. Цит. по: Starobinski. The Idea of Nostalgia. Р. 93.

20

Hofer. Dissertatio Medica. Р. 381. Перевод немного изменен.

21

Любопытно, что во множестве случаев на протяжении XVIII и даже в начале XIX века в период крупномасштабных эпидемий холеры, а также заболевания, которое теперь известно нам как туберкулез, у пациентов сначала выявлялись «симптомы ностальгии», прежде чем обнаруживались признаки других болезней.

22

Rousseau J. — J. Dictionary of Music / W. Waring and J. French, transl. London, 1779. P. 267.

23

Клавдий Гален (Γαληνός, Galenus, 129/131–200/217) — греческий и римский врач, философ, хирург и ученый, оказавший большое влияние на античную медицину и, как признается многими историками, сформировавший базу для европейской медицины и фармакологии почти на полтора тысячелетия. Галена называют в ряду классиков ранней анатомии и физиологии. Сын знатного зодчего, он был допущен к врачеванию римской знати. Изучал строение тела, разработал римскую систему в анатомии. Составил классификацию болезней и лекарственных снадобий. — Примеч. пер.

24

Burton R. The Anatomy of Melancholy: What it is, with all the kinds, causes, symptomes, prognostickes & severall cures of it, Lawrence Babb, ed. 1651; reprint, East Lansing: Michigan State University Press, 1965. Меланхолия, помимо всего прочего, была популярным аллегорическим образом эпохи барокко, наилучшей репрезентацией которого может служить одноименная гравюра Дюрера. Публиковавшийся под псевдонимом Democritus Junior (Демокрит младший), Роберт Бёртон предлагал литературно-художественную утопию в качестве потенциального лекарства от меланхолии, но он также признает, что наилучшим лекарством является само литературное творчество. Автор признается, что он сам является меланхоликом. В итоге Бёртон описывает расширенную, менее комплементарную и менее философскую версию меланхолии, охватывающую тех, кого он именует религиозными фанатиками (включая носителей религиозных верований, отличных от его собственного: от «магометан» до католиков). Хотя меланхолия часто совпадает с ностальгией, сходной с тем вариантом, который я называю рефлексирующей ностальгией, изучение ностальгии позволяет нам сосредоточиться на проблемах, характерных для эпохи модерна, прогрессе и концепциях коллективного и индивидуального дома.

25

Starobinski. The Idea of Nostalgia. P. 96. Пример позаимствован у доктора Журдена Ле Коэнте (1790).

26

Calhoun Th. Nostalgia as a Disease of Field Service // Paper read before the Medical Society, 10 February 1864. Medical and Surgical Reporter. 1864. P. 130.

27

Calhoun Th. Nostalgia as a Disease of Field Service. P. 132.

28

Ibid. P. 131.

29

Жан Старобинский (Jean Starobinski, р. 1920) — современный швейцарский литературный критик, филолог и культуролог, писатель и публицист, профессиональный врач-психотерапевт. Пишет преимущественно на французском языке. Старобинский много занимался проблемами генезиса и понимания культуры, исследовал произведения Бодлера, до конца 1950‑х годов постоянно работал психотерапевтом. — Примеч. пер.

30

Starobinski. The Idea of Nostalgia. P. 81. Старобинский настаивает на историческом толковании некоторых психологических, медицинских и философских терминов, поскольку оно «способно дать нам, в некотором роде, особое смещение, оно позволяет нам ощутить расстояние, которое мы плохо воспринимали до сих пор». Историк ностальгии, таким образом, в своих трудах исследует всю основную риторику критического ностальгического дискурса как такового.

31

Грегори Надь (Gregory Nagy, Гергей Надь, Nagy Gergely, р. 1942) — американский филолог и писатель венгерского происхождения. Автор книг по античной филологии и литературе, например — известной работы «Греческая мифология и поэтика». — Примеч. пер.

32

Nagy G. Greek Mythology and Poetics. Ithaca: Cornell University Press, 1990. Р. 219.

33

Koselleck R. Futures Past, Keith Tribe, transl. Cambridge, MA: MIT Press, 1985. Р. 241.

34

Fabian J. Time and Other. New York: Columbia University Press, 1983. Р. 2.

35

Calinescu M. Five Faces of Modernity. Durham, NC: Duke University Press, 1987. Р. 19.

36

Лат. — «история есть учитель жизни», высказывание из трактата-диалога «Об Ораторе» Марка Туллия Цицерона, опубликованного в 55 году до н. э. — Примеч. пер.

37

Цит. по: Koselleck. Futures Past. Р. 15. Классический русский перевод одного из известных высказываний Готфрида Вильгельма Лейбница о времени. Еще одно подобное высказывание, ставшее афоризмом, на русский язык традиционно переводится так: «Настоящее чревато будущим и обременено прошедшим». — Примеч. пер.

38

Ibid. P. 18.

39

«Time is money» — знаменитая фраза из сочинения Бенджамина Франклина «Советы молодому купцу» 1748 года, считающаяся одной из наиболее характерных для XVIII века формул понимания времени. — Примеч. пер.

40

Иммануил Кант относил время к субъективно-человеческим формам. Кант писал: «Все явления могут исчезнуть, само же время (как общее условие их возможности) устранить нельзя <…> [время] — «форма внутреннего чувства, то есть созерцания нас самих и нашего внутреннего состояния». Кант, помимо указания на фактор времени как связующего звена между внутренним и внешним мирами, между чувственностью и рассудком, также связывал новое понимание времени с развитием арифметики, миром чисел. Одной из предпосылок этой системы являлась необходимость появления новых математических и естественно-научных обоснований. — Примеч. пер.

41

Райнхарт Козеллек (Reinhart Koselleck, 1923–2006), немецкий историк, теоретик исторической науки. — Примеч. пер.

42

Ibid. P. 272.

43

Koselleck. Futures Past. P. 279. Среди недавних текстов по теме идеи прогресса см.: Progress: Fact or Illusion? Leo Marx and Bruce Mazlich, eds. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1998.

44

Ibid. P. 279.

45

Если понимать данное утверждение в кантовском прочтении, то телеология прогресса — это так называемый «эвристический принцип», то есть учение о целесообразности как возможном источнике развития биологических, социальных, научных, художественных и иных аспектов бытия в рамках общего прогресса. — Примеч. пер.

46

Имеется в виду генезис единицы измерения длины — фута, как известно, ведущего начало от измерений ступнями ног. — Примеч. пер.

47

Leach E. Anthropological Aspects of Language // Eric Lenenberg, ed. New Directions in the Study of Language. Chicago: University of Chicago Press, 1964. См. также: Bauman Z. Glohalization. The Human Consequences. New York: Columbia University Press, 1998. Р. 27-29.

48

Зигмунт Бауман (Zygmunt Bauman, 1925–2017) — британский социолог, профессор Лидского университета, специалист в области исследований общества эпохи модерна. Один из наиболее влиятельных мыслителей второй половины XX века в области философии и социологии. Автор известных книг «Modernity and the Holocaust», «Liquid Modernity», «Liquid Times Living in an Age of Uncertainty» и др. Лауреат престижных премий и наград. — Примеч. пер.

49

Ibid. P. 27.

50

Невольно вспоминается весьма характерный случай Ганса Кастропа и его «маленький влажный очажок» из романа Томаса Манна «Волшебная гора». — Примеч. пер.

51

Речь идет о повальном увлечении монархов и членов богатых европейских семей романтическим ландшафтным садово-парковым искусством. Нередко в крупных европейских парках создавались масштабные объекты-руины и сознательно запущенные «дикие» уголки — рощи и чащи с заросшими прудами, портиками и элегическими перспективами. Порой для создания парковых руин применялись и подлинные детали античной классики, привезенные из римских провинций. К примеру, известная кухня-руина в Екатерининском парке в Царском Селе была собрана как раз из подлинных античных обломков по проекту Джакомо Кваренги. В русских усадьбах с XVIII века часто сооружались парковые затеи в стиле «потешной готики» — входы, ледники, павильоны и даже православные храмы. Самой крупной руиной такого типа до последнего времени оставалось Царицыно в Москве, пока этот комплекс не был достроен во второй половине 2000‑х годов. — Примеч. пер.

52

Иоганн Готфрид Гёрдер (Johann Gottfried Herder, 1744–1803) — немецкий писатель, теолог, историк, один из основателей культурологии как самостоятельной отрасли знания. Одна из важнейших его книг «Идеи по философии истории человечества» стала классикой европейской мысли. — Примеч. пер.

53

Herder J. G. von. Correspondence on Ossian // Burton Feldman and Robert D. Richardson, comps. The Rise of Modern Mythology. Bloomington: Indiana University Press, 1975. P. 229-230.

54

«Сердце! Тепло! Гуманизм! Кровь! Жизнь! Я чувствую! Я есмь!» — таковы девизы Гёрдера. Тем не менее чрезмерная выразительность множественных восклицательных знаков едва ли способна скрыть от нас глубоко ностальгическую оптику. Романтический национализм ставит филологию выше философии, лингвистический партикуляризм выше классической логики, метафору — выше аргумента.

55

Милан Кундера (Milan Kundera, р. 1929) — современный чешский и французский писатель, диссидент, общественный деятель. Кундера — мастер интеллектуальной прозы и признанный гений чувственной прозы. С 1975 года живет во Франции, известен своими радикальными антикоммунистическими взглядами. Автор известных романов «Невыносимая легкость бытия», «Вальс на прощание», «Бессмертие» и др. Пишет на французском и чешском языках. — Примеч. пер.

56

Kundera M. The Book of Laughter and Forgetting. New York: King Penguin, 1980. Р. 121.

57

Эва Хофман (Eva Hoffman, р. 1945) — американский писатель польского происхождения. Автор книг «Lost in Translation: Life in a New Language», «After Such Knowledge: Memory, History and the Legacy of the Holocaust», «How to Be Bored» и др. Исследует тему памяти в культуре XX века, Холокоста, ностальгии. Работала редактором и автором в «Нью-Йорк таймс» с 1979 по 1990 год. — Примеч. пер.

58

Hoffman E. Lost in Translation: A Lije in a New Language. New York; London: Penguin, 1989. P. 115.

59

Я благодарна Кристине Ватулеску за то, что она поделилась со мной своими знаниями о румынском понятии «dor».

60

К сожалению, это всеобщее стремление к уникальности, тяга к партикуляризму, который не дает признать аналогичные чувства у соседей, порой препятствует открытому диалогу между народами.

61

Меланхолик, по словам Канта, «никакой полной покорности <…> не терпит, и его благородство дышит свободой». Разбор «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного» и антропологии Иммануила Канта см.: Shell S. M. The Embodiment of Reason. Chicago: University of Chicago Press, 1996. P. 264-305. См. также: CassirerE. Kant's Life and Thought. New Haven: Yale University Press, 1981; и Stauth G., Sturner B. Moral Sociology of Nostalgia // Georg Stauth and Bryan S. Turner, eds. Nietzsche's Dance. Oxford; New York: Basil Blackwell, 1988.

62

Цит. по: Lukacs G. The Theory of the Novel, Anna Bostock, transl. 1916; reprint, Cambridge, MA: MIT Press, 1968. P. 29.

63

Heine H. Selected Works. Helen Mustard, transl. and ed. Poetry translated by Max Knight. New York: Vintage, 1973. P. 423. Оригинал находится в «Heine's Lyrisches Intermezzo» (1822–1823).

Один из классических переводов стихотворения Генриха Гейне «Ein Fichtenbaum steht einsam». Данный перевод принадлежит русскому поэту М. Ю. Лермонтову. На русский язык это известное стихотворение Гейне было переведено также А. А. Фетом, Ф. И. Тютчевым, И. П. Павловым и еще несколькими поэтами. Оригинальный текст стихотворения:

Ein Fichtenbaum steht einsam

Im Norden auf kahler Höh';

Ihn schläfert; mit weißer Decke

Umhüllen ihn Eis und Schnee.

Er träumt von einer Palme,

Die, fern im Morgenland,

Einsam und schweigend trauert

Auf brennender Felsenwand. — Примеч. пер.

64

Нем. — миропонимание, мировоззрение. — Примеч. пер.

65

Нем. — реальная политика — это понятие, вошедшее в политологический дискурс в транслитерированной форме в виде слова «реалполитик», традиционно связывают с именем Отто фон Бисмарка. Реалполитик — отказ от идеологии в качестве основы государственного курса. Реальная политика исходит из практических соображений, а не из морали или идеологии. Термин был введен в обиход Людвигом фон Рохау. Концепцию реалполитик в исторической перспективе связывают с именами Никколо Макиавелли, а также — ряда античных правителей. — Примеч. пер.

66

Renan E. What Is a Nation? // Omar Dahboure and Micheline R. Ishay, eds. The Nationalism Reader. Atlantic Highlands, NJ: Humanities Press, 1995. Р. 145.

Жозеф Эрнест Ренан (Joseph Ernest Renan, 1823–1892) — французский академик, историк, писатель, семитолог. Занимался исследованием еврейских текстов, публиковал философские и исторические сочинения. Среди его известных произведений так называемые «философские драмы»: «Вода жизни», «Священник из Неми», «Жуарская настоятельница», «Калибан» и др. — Примеч. пер.

67

Средневековая европейская еретическая секта, члены которой исповедовали манихейскую дуалистическую версию христианства. Катаризм (от греч. καθαρός — чистый) был распространен в XII и XIII веках в северной Италии, Лангедоке на юге Франции, Арагоне. Поздние проповедники катаризма, упоминавшиеся в текстах также как «Добрые люди», были казнены через сожжение на костре. — Примеч. пер.

68

Riegl A. The Modern Cult of Monuments: Its Character and Its Origins // K. Forster and D. Ghirardo, transl. Oppositions, 25 (Fall 1982). P. 21-50.

69

Подробнее о романтическом китче см.: Olalquiaga C. The Artificial Kingdom: A Treasury of the Kitsch Experience. New York: Pantheon Books, 1998. Олалкиаговское различие между меланхолическим и ностальгическим китчем сродни моему различию между рефлексирующей и реставрирующей разновидностями ностальгии.

70

Вероятно, подразумевается отсылка к марксистской концепции «общественного разделения труда». «Животное обращается с вещами в соответствии со стандартом и потребностью вида, к которому оно принадлежит, тогда как человек знает, как производить что-либо в соответствии со стандартом любого вида» — писал Маркс. В левой идеологии конца XIX века уже формировалась база для будущего утилитаризма в отношении вещей, который впоследствии заложил основы модернистской эстетики, выражавшей примат функциональности. — Примеч. пер.

71

Отсылка к теории и практике психоанализа Зигмунда Фрейда и его учеников. — Примеч. пер.

72

Пьер Нора (Pierre Nora, р. 1931) — современный французский историк, исследователь исторической памяти. Создатель концепции «мест памяти». Сотрудник Высшей школы социальных наук — одного из ведущих научно-исследовательских институтов Франции. — Примеч. пер.

73

Nora P. Between Memory and History: Les Lieux de Memoire // Representations. 1989. 26.

74

Chaadaev P. Philosophical Letters and Apology of a Madman, Mary Barbara Zeldin, transl. Knoxville: University of Tennessee Press, 1969. Р. 37; на русском языке: Статьи и письма. М.: Современник, 1989.

75

См. последнюю книгу «Nature's Nation» американского историка Перри Миллера, изданную Гарвардом в 1967 году. — Примеч. пер.

76

Цит. по: Kammen M. Mystic Chords of Memory. New York: Vintage, 1991. Р. 42.

77

См. работу Л. Сокова «Герой, Вождь, Бог» (где представлены Ленин, Микки Маус и Иисус), а также работу «Ленин и Джакометти» (где представлены фигуры В. И. Ленина и реплика шагающего человека скульптора Джакометти) и др. — Примеч. пер.

78

Nietzsche F. The Utility and Liability of History // Richard Gray, transl. Unfashionable Observations. Palo Alto, CA: Stanford University Press, 1995. Р. 106.

79

Williams R. Keywords: A Vocabulary of Culture and Society. New York: Oxford University Press, 1983. Р. 318.

80

Бруно Латур (Bruno Latour, р. 1947) — французский социолог, философ науки, антрополог, исследователь современных научно-исследовательских технологий и методов, один из создателей Акторно-сетевой теории (ANT). Известен критическими взглядами на общество модерна. Автор знаменитой книги «Нового времени не было». — Примеч. пер.

81

Latour B. We Have Never Been Modern / Catherine Porter, transl. Cambridge; London: Harvard University Press, 1993. Р. 76.

82

Baudelaire Ch. The Painter of Modern Life // Louis B. Hylsop and Frances E. Hylsop, eds. Baudelaire as a Literary Critic. University Park: Pennsylvania State University, 1964. Р. 40. В оригинале см.: Baudelaire Ch. (Fuvres Completes. Paris: Gallimard Bibliotheque de la Pleiade, 1961. Р. 1163. Бодлер не изобрел этот термин, но наиболее ярко раскрыл его полноту. Оксфордский словарь английского языка определяет слово на английском как «нынешние времена» (present times) (1627). Во Франции слово modernite несколько пренебрежительно использовал еще Шатобриан, а впоследствии оно упоминалось в статье Теофиля Готье в 1867 году. Разбор темы кризиса памяти, происходившего в условиях модерна, см.: Terdiman R. Present Past: Modernity and the Memory Crisis. Ithaca: Cornell University Press, 1993; и Matsuda M. Memory of the Modern. New York; Oxford: Oxford University Press, 1996.

83

Baudelaire Ch. Fleurs du Mai / Richard Howard, transl. Boston: David Godine, 1982. P. 97 (English), 275 (French). Выражение «любовь с последнего взгляда» было придумано, насколько мне известно, Вальтером Беньямином.

Стихотворение Шарля Бодлера «Прохожей» («À une Passante») из книги «Цветы зла» («Les fleurs du mal»), опубликованной впервые в 1857 году, перевод Адриана Ламбле. — Примеч. пер.

84

Жак-Анри Лартиг (Jacques Henri Lartigue, 1894–1966) — французский фотограф и художник. Мастер съемки динамичных сцен и движущихся объектов: снимал автогонки, авиацию, спортивные соревнования. Работал в жанрах портретной фотографии, фотодневника и фоторепортажа. — Примеч. пер.

85

Консумация брака — начало полноценных отношений между супругами. Отсутствие консумации брака, то есть вступления супругов после заключения брачного союза в полноценные интимные отношения в Средние века и вплоть до начала XX столетия нередко становилось причиной разводов. Классический пример — брак Джона Рёскина, расторгнутый по инициативе его супруги из-за отсутствия консумации. — Примеч. пер.

86

Бодлер сам часто использует слово меланхолия. Можно сказать, что в его случае ностальгия и меланхолия накладываются друг на друга. Я делаю акцент на ностальгии, чтобы показать эксперименты поэта с темой времени и его поиски прибежища в мире модерна.

87

См. Словарь философских терминов В. Г. Кузнецова. В эпоху модерна чувственность получает новое прочтение, что нередко связывают в том числе с поэтическим творчеством и жизнетворчеством Шарля Бодлера. — Примеч. пер.

88

Подробнее об истории этого термина см.: Calinescu M. Five Faces of Modernity. Durham, NC: Duke University Press, 1987. P. 13-95.

«Querelle des Anciens et des Modernes» — академическая полемика во Франции XVII столетия о первенстве ролей античной «древней» и современной — «классицистической» литературных традиций. — Примеч. пер.

89

Williams. Keywords. Р. 208.

90

Дьёрдь Бернат Лукач Сегедский (Szegedi Lukacs Gyorgy Bernat, 1885–1971, настоящее имя Дьёрдь Бернат Лёвингер, в СССР был известен под именем Георгий Осипович Лукач) — венгерский философ-неомарксист, литературный критик и основатель венгерской школы марксизма. — Примеч. пер.

91

Здесь в тексте используется трудно переводимая на русский язык игра слов в словосочетании «represent the present». — Примеч. пер.

92

Вероятно, здесь намек на Марселя Пруста с его бесконечным повествованием, исполненным благородной аристократической праздности и истомы. Лебедь и сван — см. «В сторону Свана», «В поисках утраченного времени». — Примеч. пер.

93

Dostoevsky F. Winter Notes on Summer Impressions / David Patterson, transl. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1988. P. 37.

94

Berman M. All That Is Solid Melts into Air: The Experience of Modernity. New York: Penguin, 1988. Р. 30.

95

Фердинанд Тённис (Ferdinand Tonnies, 1855-1936) — немецкий мыслитель, социолог, один из основателей социологии как самостоятельного научнопрактического направления. Различал чистую, прикладную и эмпирическую социологию, которые анализируют жизненные процессы в статике, динамике и на основе статистических данных. Автор фундаментального труда «Введение в социологию», выпущенного в 1931 году. — Примеч. пер.

96

Tonnies F. Community and Association. London: Routledge and Kegan Paul, 1955. Р. 38.

97

Max Weber: Essays in Sociology / H. H. Gerth and C. Wright Mills, transl. and eds. London: Routledge and Kegan Paul, 1961. P. 155. Своеобразное видение эстетического восприятия мира см.: Cascardi A. The Subject of Modernity. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

98

Георг Зиммель (Georg Simmel, 1858–1917) — немецкий философ, социолог, один из основателей школы «философии жизни». Занимался социологическими исследованиями, создавая методы и приемы, легшие позднее в основу современной социологической науки. Занимался исследованиями городов и городской жизни в Европе, изучал и анализировал творчество Шопенгауэра и Ницше. — Примеч. пер.

99

Simmel G. «On Sociability», and «Eros, Platonic and Modern» // Donald Levine, ed. On Individuality and Social Forms. Chicago: University of Chicago Press, 1971. P. 137, 247.

100

Lukacs G. The Theory of the Novel / Anna Bostock, transl. 1916; reprint. Cambridge, MA: MIT Press, 1968. Р. 29. Цитата в переводе с немецкого Г. Бергельсона по книге «Теория романа (Опыт историко-философского исследования форм большой эпики)», вышедшей в издательстве «Новое литературное обозрение» в 1994 году. — Примеч. пер.

101

Nietzsche F. The Will to Power / Walter Kaufmann and R. J. Holingdale, transl. New York: Vintage, 1967. P. 550. Перевод по Т. В. Шапченко из статьи «Музыкальная онтология Ф. Ницше и понятие "время"». — Примеч. пер.

102

В ряду хороших текстов по этой тематике рекомендую следующие: Deleuze G. Nietzsche and Philosophy / Hugh Tomlinson, transl. New York: Columbia University Press, 1983; и Nehamas A. Nietzsche: Life as Literature. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1985.

103

Ницше Ф. Сочинения в 2‑х томах. Т. 2. М.: Мысль, 1990 / пер.Ю. М. Антоновского под ред. К. А. Свасьяна. — Примеч. пер.

104

Выражение «изводящий себя ностальгик по пустыне» (homesickness for the wild) появляется в эссе: Nietzsche F. On the Geneology of Morals / Walter Kaufmann, transl. and ed. New York: Vintage, 1967. Р. 85. Quote from Nietzsche. The Utility and Liability of History. Р. 87.

Перевод Я. Бермана. Из издания: Ницше Ф. Сочинения в 2‑х томах. Т. 1. М.: Мысль, 1990. — Примеч. пер.

105

Benjamin W. Paris, the Capital of the Nineteenth Century / transl. by Quintin Hoare in Charles Bauldelaire: A Lyric Poet in the Era of High Capitalism. London; New York: Verso. P. 171.

106

Анна Эрнестовна Лацис (Anna Lace (Asja Lācis), 1891–1979) — латышская и советская актриса, театральный режиссер. Жертва политических репрессий — с 1938 по 1948 год отбывала ссылку в Казахстане. Исследователь и теоретик театра, занималась изучением немецкого театра, изучала и популяризировала творчество Бертольда Брехта. — Примеч. пер.

107

Benjamin W. Berlin Chronicle // Reflections. New York: Schocken Books, 1986. P. 6.

108

Benjamin W. Briefe. Vol. 2. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1966. P. 820. Цит. по: ArendtH. Walter Benjamin, 1892–1940 // Illuminations. New York: Schocken Books, 1978. P. 1-59.

109

Benjamin. Theses on the Philosophy of History. Р. 257-258. На диалектическом изображении см.: Tiedemann R. Dialectics at a Standstill / Gary Smith and Andre Lefevre, transl. // Walter Benjamin. The Arcades Project. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999. Р. 931-945.

110

Клемент Гринберг (Clement Greenberg, 1909–1994) — американский художественный критик, теоретик искусства. Исследовал и пропагандировал радикальное модернистское искусство, авангард и левое искусство. Оказал значительное влияние на развитие арт-сцены в середине XX века. Считается вдохновителем и открывателем ряда крупнейших модернистских художников, например — Джексона Поллака. — Примеч. пер.

111

Петер Бюргер (Peter Burger, 1936–2017) — немецкий филолог, исследователь новейших течений в литературе и искусстве. Изучал литературу модернизма, был профессором французской литературы и сравнительного литературоведения. — Примеч. пер.

112

Это в особенности касается ряда художников и писателей эпохи модернизма и авангарда в России и Восточной Европе. К примеру, в романе Евгения Замятина «Мы» 1920 года, написанном на экспериментальном экспрессионистском языке, ностальгия, равно как и преступный личный эротизм анонимного жителя стеклянного дома в утопическом Едином государстве, остается последним признаком его выжившего населения.

113

Далеко не все постмодернисты стремились искоренить модерн в философии и критике, многие из них атаковали своеобразное чучело модернизма. Иногда постмодернисты проделывали с модернизмом ровно то, за что они сами критиковали модернистов и их отношение к своим предшественникам, а именно — совершали убийственное упрощение. См.: Foster H. The Return of the Real. Cambridge, MA: MIT Press, 1996. Фостер предполагает, что отношения между постмодернизмом и модернизмом не были линейными, а часто напоминали так называемое «отложенное действие», если использовать фрейдистскую терминологию. Таким образом, новый авангард может вернуться из будущего и воздействовать на слабые места авангарда исторического. Очевидно, что в данном случае я не могу высказывать обобщенное суждение обо всем разнообразии постмодернистской мысли и практики, в которую входят такие разносторонние и противоречивые мыслители, как Жан-Франсуа Лиотар, Жак Деррида, Фредрик Джеймсон, Жан Бодрийяр, Андреас Гюиссен, Славой Жижек, Эпштейн и другие, которые нередко оказываются не согласными друг с другом.

114

Хал Фостер (Hal Foster, р. 1955) — американский арт-критик и историк искусства. Его работы 1980-1990‑х годов, посвященные критике постмодернизма и авангарда, оказали большое влияние на понимание развития современного искусств в конце XX столетия. См.: «The anti-aesthetic: essays on postmodern culture» (i983X «The Return of the Real: «The Avant—Garde at the End of the Century“» (1996), «Art Since 1900: Modernism, Anti‑Modernism, Postmodernism» (2005) и др. — Примеч. пер.

115

Foster. Return of the Real. Р. 206. В текстах Хала Фостера слово demode используется как синоним английского слова outmoded — то есть устаревший, вышедший из моды. Предположительно, употребление именно такого термина может являться отсылкой к деконструктивистскому понятию устаревания и выпадения из контекста, что и заключено в сакраментальном для этого направления префиксе «де-». — Примеч. пер.

116

Latour. We Have Never Been Modern. Р. 47.

117

Вероятно, речь идет об одном из устоявшихся определений пошлости и дурновкусия. Так, в английском языке словосочетанием «off-color joke» принято обозначать дурную шутку, неуместное или пошлое высказывание с претензией на юмор. Этот термин также может служить своеобразной отсылкой к сомнительным вкусовым пристрастиям в области искусства. — Примеч. пер.

118

Виктор Шкловский и его коллеги в конце 1910‑х годов ввели в научный обиход ключевые для понимания искусства авангарда понятия «прием» и «остранение». См.: «Манифесты ОПОЯЗа», «Сборники по теории поэтического языка», 1917; Шкловский писал: «Так пропадает, в ничто вменяясь, жизнь. Автоматизация съедает вещи, платье, мебель, жену и страх войны. <…> …для того, чтобы вернуть ощущение жизни, почувствовать вещи, для того, чтобы делать камень каменным, существует то, что называется искусством. Целью искусства является дать ощущение вещи, как видение, а не как узнавание; приемом искусства является прием "остранения" вещей и прием затрудненной формы, увеличивающий трудность и долготу восприятия, так как воспринимательный процесс в искусстве самоцелей и должен быть продлен; искусство есть способ пережить деланье вещи, а сделанное в искусстве не важно». — Примеч. пер.

119

Муниципалитет в Испании в провинции Жирона в Каталонии, район Альт-Эмпорда, один из пляжных курортов вблизи границы Испании и Франции. — Примеч. пер.

120

Benjamin. Theses on the Philosophy of History. Р. 256.

121

См. эссе Ханны Арендт о Вальтере Беньямине 1968 года в журнале «Нью-Йоркер»: The New Yorker. 1968. October 19. P. 65. — Примеч. пер.

122

Дани Караван (Dani Karavan, р. 1930) — израильский художник, скульптор и архитектор. Автор множества монументальных композиций по всему миру. Искусство Дани Каравана относится к характерным для второй половины XX века модернистским скульптурным проектам, интегрированным в ландшафт. Его монументальные минималистичные композиции перекликаются не только с работами мастеров лэнд-арта, но и с брутальными монументами советских художников. — Примеч. пер.

123

Произведение Дани Каравана называется «Пассаж», памяти Вальтера Беньямина. Проект был реализован в Портбоу в 1990–1994 годах с использованием стальных листов, стекла, организацией посадок из кипарисов и оливковых деревьев. «Пассаж» является одной из наиболее известных работ художника, наряду с его знаменитыми проектами в Париже, Израиле и др. — Примеч. пер.

124

Я благодарна Джулии Бекман, Джулии Вайнгурт и Эндрю Хершеру за то, что стали моими экскурсоводами по американской популярной культуре.

125

Лат. «помни о смерти», напоминание о смерти. — Примеч. пер.

126

Кинематографические версии прошлого, как представляется, строятся по одному и тому же принципу, выражая достоверность костюмов и универсальность человеческой драмы на основе клише голливудских книожаироь, а вовсе не в соответствии с подлинными историческими особенностями. Так мы получаем политически корректный, безобидный, получивший корпоративное одобрение образ прошлого, в котором последний из могикан (его роль исполняет Дэниел Дэй-Льюис) и средневековый шотландский герой, Храброе сердце (его роль исполняет Мел Гибсон), предстают как «чувственные мужчины», которые даже не извергают проклятия. Образ Франклина Д. Рузвельта, запечатленный в новом памятнике в Вашингтоне, демонстрирует зрителю человека с заметными физическими недостатками, что явно близко к его фотографическому изображению; близко, но не совсем — он без сигары, как оказалось, — это своеобразная некурящая ностальгия, которая не является недугом, а напротив — весьма полезна для здоровья.

127

Я использовала радиопередачу из эфира National Public Radio. WBZ‑Chicago. This American Life: Simulated Worlds. 1996. October 16.

128

В Американском музее естественной истории на скелете бронтозавра на протяжении почти всего столетия была установлена неправильная голова. (Подлинный череп является более плоским и менее округлым, что больше напоминает голову утки.) Это искажение навсегда закрепилось в массовой культуре в бесчисленных игрушках, кино, мультфильмах и т. д., даже в научных иллюстрациях в постоянной экспозиции музея (стоит отметить, что они наконец поставили правильный череп на скелете). Я благодарна Майклу Уайльду за то, что он обратил мое внимание на эти факты.

129

«Bone Wars», «Great Dinosaur Rush» — период спекуляции ископаемыми и предметами палеонтологических открытий в эпоху американского позолоченного века. В эти годы продолжалась активная борьба, недобросовестная и отчасти криминальная конкуренция между учеными-палеонтологами. В центре конфликта было столкновение между Эдвардом Копом (Академия естественных наук, Филадельфия) и Гофониилом Чарльзом Маршем (Пибодский музей естественной истории, Йель). — Примеч. пер.

130

National Public Radio. WBZ‑Chicago. This American Life: Simulated Worlds.

131

«Hardcores» — буквально «заядлые», «закоренелые» и т. д. В современном русском языке при переводе текстов с цитатами из жаргонной речи (например, геймеров, членов различных субкультур (в том числе реконструкторов), музыкантов или актеров порноиндустрии) это слово и его различные формы нередко переводятся на основе транслитерации, а именно — «хардкорщики», «хардкорный», «по хардкору» и т. д. Например, «хардкорный геймер» — человек, дошедший до предела возможностей в компьютерных играх или киберспорте. В контексте субкультуры реконструкторов, «хардкорный реконструктор», «хардкорщик» — заядлый участник реконструкторского движения, старающийся максимально приблизиться к подлинным условиям военных исторических событий: пользующийся оригинальным старым оружием, оригинальной военной формой, аксессуарами и т. д. В данной версии перевода оставлено исходное английское слово, так как идущее вслед за ним противоположное по смыслу аббревиатурное понятие «farbs» не имеет дословного или даже транслитерированного перевода на русский язык. — Примеч. пер.

132

Использованное здесь в оригинальном тексте слово «farbs» — множественное число от жаргонной аббревиатуры «farb», которая, как принято считать, произошла от сокращения идиоматического выражения «far be it from…», то есть буквально — «далек от того, чтобы…». В английском тексте далее следует в скобках основанная на этом идиоматическом выражении фраза «far be it for me to know», то есть буквально — «я далек от понимания», «я далек от знания», «человек, далекий от понимания» и т. п. В контексте субкультуры реконструкторов данное понятие указывает на более легкомысленных и безответственных по отношению к исторической подлинности участников: они, по незнанию, могут позволить себе использовать яркую современную атрибутику, надевать грубо скопированные и изготовленные на основе современных технологий костюмы, применять не соответствующее исторической эпохе оружие и аксессуары, тем самым снижая градус серьезности и подлинности всего мероприятия. В современных субкультурах нередко используется еще одна пара англицизмов «true» и «untrue», которые в жаргонном русском языке применяются в транслитерации. Например: «трушный олдскульный геймер» — человек, по-настоящему здорово играющий в признанные старые компьютерные игры. «Нетрушный хипстер» — человек, пытающийся нелепо или неуместно имитировать модный облик настоящих хипстеров, подделываться под них. В реконструкторской субкультуре эти выражения также активно употребляются. — Примеч. пер.

133

Eco U. Travels in Hyperreality. William Weaver, transl. New York: MBJ, 1986. Р. 30. Русский перевод цитаты из работы Умберто Эко «Путешествия в гиперреальности» по тексту статьи А. Р. Усмановой «Эко — парадоксы интерпретации. Путешествуя по гиперреальности с Умберто Эко». — Примеч. пер.

134

Арджун Аппадураи (Arjun Appadurai, р. 1949) — индийский и американский культуролог, социолог и антрополог. Исследовал храмовую культуру Индии, колониальную и постколониальную жизнь страны. Работает в университетах Нью—Йорка и Чикаго. Автор известной научной работы «Modernity at Large: Cultural Dimensions of Globalization». — Примеч. пер.

135

Appadurai A. Modernity at Large. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996. Р. 78.

136

Очевидный намек на так называемое клиповое мышление — способность воспринимать мир через короткие отрывистые сообщения: динамичные видеонарезки, ленты новостей, социальные сети и т. д. — Примеч. пер.

137

Эрик Джон Эрнест Хобсбаум (Eric John Ernest Hobsbawm, 1917–2012) — британский историк. Последовательный сторонник коммунизма, марксизма и левой идеологии. Известен острой критикой капиталистического общества с леворадикальных позиций. Автор книг «Индустрия и Империя», «Изобретение Традиции» и др. Историк рабочего движения и марксизма, изучал «выдуманные традиции», секты, политические объединения и конспирологические теории. — Примеч. пер.

138

Hobsbawm E. Inventing Traditions // E. Hobsbawm and T. Ranger, eds. The Invention of Tradition. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. Р. 2. См. также: Commemorations: Politics of National Identity, John R. Gillis, ed. New Jersey: Princeton University Press, 1994.

139

Ibid. P. 5.

140

Лат. «из ничего». — Примеч. пер.

141

Anderson B. Imagined Communities. New York: Verso, 1992. P. 11.

142

Майкл Херзфельд (Michael Herzfeld, р. 1947) — американский антрополог, преподаватель, исследователь античной культуры, греческого фольклора, современных культурных традиций в Греции и других регионах. — Примеч. пер.

143

Herzfeld M. Cultural Intimacy: Social Poetics in the Nation-State. New York: Routledge, 1997. Р. 13-14.

144

Паранойя описывалась как «систематизированный бред». Систематизация — рационализация бреда играет особенно важную роль; любая мелочь и любая деталь приобретают великую значимость в замкнутой системе, основанной на бредовом тезисе. В трактовке Фрейда паранойя — это фиксация на себе и постепенное исключение внешнего мира через механизм проекции.

145

См.: Boym S. Conspiracy Theory and Literary Ethics // Comparative Literature. 1999. Vol. 51. No. 2 (Spring).

146

История создания одной из самых популярных конспирологических книг, переведенной на пятьдесят языков, а именно — «Протоколов сионских мудрецов» — демонстрирует, как некий программный сюжет совершает путь от средневековой демонологии к готической художественной литературе, затем — к классическому роману XIX века и, наконец, — переходит в культуру правого популизма.

147

Данная тема рассмотрена в моей статье: Russian Soul and Post‑Communist Nostalgia // Representations. 1995. No. 49 (Winter). P. 133-166. См. также: Laqueur W. Black Hundred: The Rise of the Extreme Right in Russia. New York: Harper Perennial, 1993.

148

В классической филологии принято считать, что слово «аура» происходит от латинского «aura», означавшего дуновение ветра, струю воздуха, ветерок. В психиатрии словом «аура» также принято обозначать характерную симптоматику, предшествующую эпилептическому припадку. — Примеч. пер.

149

Чарлтон Хестон (Charlton Heston (John Charles Carter), 1923–2008) — знаменитый американский актер, исполнивший значительное число главных ролей в голливудских эпических драмах. На рубеже 1950-1960‑х годов он сыграл таких персонажей, как Иуда Бен Гур, Эль Сид, Иоанн Креститель и т. д. Роль Микеланджело была сыграна Хестоном в фильме «Агония и экстаз», вышедшем в 1965 году. — Примеч. пер.

150

Вопреки глубокой убежденности Микеланджело в важности личного начала в творчестве, реставраторам было запрещено оставлять какие-либо следы личного привнесения или прикосновения человека. Каждый оттенок цвета строго контролировался компьютером. Фреска, как было заявлено, не является масляной живописью, так как требует ускоренного ритма нанесения мазков.

151

Остроумное и глубокое исследование реставрации см.: Januszczak W. Sayonara Michelangelo. Reading, MA: Addison-Wesley, 1990.

152

«L'ultima mano» — ит. буквально: «последний взмах руки», «последний штрих». — Примеч. пер.

153

Фр. «невероятное мастерство», «проявление уникальных качеств». — Примеч. пер.

154

Nabokov V. On Time and Its Texture // Strong Opinions. New York: Vintage International, I990. Р. 185-186.

155

«Madeleine» — традиционное французское печенье «Мадлен», изготавливаемое, как правило, в форме морских гребешков и ракушек. Так называемая «мадленка Пруста» — универсальная метафора «воспоминаний о детстве», «вкуса детства», «ностальгии по детству», происходящая из французской литературы. Метафора связана со знаменитой сценой из романа Марселя Пруста «В сторону Свана», где герой обмакивает печенье в чай и погружается в глубокие воспоминания о детстве, занимающие добрую сотню страниц. — Примеч. пер.

156

Роман Якобсон предлагал различать два вида афазии, лингвистического расстройства «забывания» структуры языка. Первый полюс был метафорическим — транспозиция через смещение и замещение. Например, если пациента попросят назвать, что у него ассоциируется с красным флагом, он может сказать «Советский Союз». Пациент помнит символы, но не контексты. Второй полюс был метонимическим — память о контекстуальных, смежных деталях, которые не были символической заменой. Пациент мог, к примеру, помнить, что флаг, сделанный из бархата с золотой вышивкой, он обычно нес на демонстрации, а потом получал выходной и отправлялся в деревню, чтобы собирать грибы. Представленные здесь два вида ностальгии отражают афазию Якобсона: оба вида в итоге представляют собой побочные эффекты катастрофической интерференции и отчаянных попыток воссоздания нарратива утраченных воспоминаний. См.: Jakobson R. Two Types of Aphasia // Language in Literature. Cambridge, MA: Harvard University Press, I987.

157

Stewart S. On Longing. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1985. P 145.

158

Анри Бергсон (Henri Bergson, 1859–1941) — французский философ, писатель, профессор и академик, классик интуитивизма и философии жизни, лауреат Нобелевской премии 1927 года. Его книга «Творческая эволюция», изданная в 1907 году, оказала огромное влияние на развитие мысли и художественного творчества в ХХ веке. — Примеч. пер.

159

Бергсон предложил следующую метафору: конус, который представляет собой осциллирующий переход между неопределенным множеством виртуальных образов-воспоминаний и текущей сенсорно-моторной реакцией. Бергсоновская длительность «определяется меньше последовательностью, чем сосуществованием». Bergson H. Matter and Memory / N. M. Paul and W. S. Palmer, transl. New York: Zone Books, 1996; Deleuze G. Bergsonism. New York: Zone Books, 1991. P. 59-60.

160

«Между срезом действия, где наше тело сжало свое прошлое в двигательные привычки, и срезом чистой памяти, где наш дух сохраняет во всех подробностях картину нашей истекшей жизни, мы можем, как нам кажется, заметить тысячи и тысячи различных срезов сознания, тысячи повторений, воспроизводящих целиком, но всякий раз по-другому, совокупность нашего пережитого опыта». Bergson. Matter and Memory. Р. 241.

161

Фр. «жизненный порыв», «энергия жизни». Одна из центральных категорий в философии Анри Бергсона. Это понятие также связано с ключевым для Бергсона термином «жизненный поток». Выражение «élan vital» получило распространение в рядах французской армии в годы Первой мировой войны. Французы подчеркивали, что жизненная энергия солдата важнее любого материального оружия. — Примеч. пер.

162

Классический перевод А. А. Франковского. По изданию: ПрустМ. В поисках утраченного времени: В сторону Свана: Роман. СПб.: Советский писатель, 1992. — Примеч. пер.

163

Proust M. Swann's Way / С. K. Scott Moncrieff and Terence Kilmartin, transl. New York: Vintage International, 1989. Р. 462.

164

Фр. «встреча», «свидание». — Примеч. пер.

165

Jankélévitch V. L'Irreversible et la nostalgie. Paris: Flammarion, I974. Р. 302.

166

Хорхе Луис Борхес (Jorge Luis Borges, 1899–1986) — великий аргентинский писатель: мастер прозы, поэтического творчества, публицистики, филолог и литературный критик. «Всеобщая история бесчестия», «Вавилонская библиотека», «Новые расследования», «История ночи». Борхес сочетал в своих произведениях метафизику и тончайшее поэтическое начало, фантасмагорию, мистику и блистательный реализм. — Примеч. пер.

167

Ya en el amor del compartido lecho

duerme la clara reina sobre el pecho

de su rey pero ¿dónde está aquel hombre

que en los días y noches del destierro

erraba por el mundo como un perro

y decía que Nadie era su nombre?

Borges J. L. Obras poéticas completas. Buenos Aires: Émecé, 1964.

168

В тексте здесь используется игра слов «homesick — sick». — Примеч. пер.

169

Семездин Мехмединович (Semezdin Mehmedinovic, р. 1960) — боснийский писатель, режиссер и редактор. Работал редактором журналов «Лика» и «Вальтер». В 1996 году после осады Сараево эмигрировал в США и проживает в Арлингтоне. Является автором множества стихотворений, ряда театральных постановок и книг, таких как «Soviet Computer» (2011), «Self-portrait With a Messenger Bag» (2012), «Window Book» (2014) и т. д.

170

Mehmedinovic S. Sarajevo Blues / Ammiel Alcalay, transl. San Francisco: City Lights Books, 1998. P. 49.

171

Ugrešić D. Confiscation of Memory // The Culture of Lies. University Park: Pennsylvania State University Press, 1998.

172

Vygotsky L. Mind in Society. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1978. Психологи индивидуальной памяти, последователи Выготского, различают эпизодическую память, определяемую как «осознанное воспоминание лично пережитых событий» и семантическую память: знание, включающее факты и имена, «знание мира». Эта пара приблизительно соответствует разделению на «метонимический» и «метафорический» полюса у Якобсона. См.: Tulvig E. Episodic and Semantic Memory // E. Tulvig and W. Donaldson, eds. Organization of Memory. New York: Academic Press, 1972. Р. 381-403. По теме психологических и психоаналитических подходов к ностальгии см.: Phillips J. Distance, Absence and Nostalgia // Don Ihde and Hugh J. Silverman, eds. Descriptions. Albany: SUNY Press, 1985.

173

Winnicott D. W. Playing and Reality. London: Routledge, 1971. Р. 100.

174

В оригинальном тексте здесь присутствует игра слов «continuity» — «contiguity», то есть буквально, например «последовательность» — «сопредельность», также эти слова можно перевести как нюансные значения практически одного и того же понятия, в приложении к пространственным или временным характеристикам, а именно — «непрерывность» (континуальность) и «неразрывность» (целостность). Именно такая пара терминов представляется наилучшим вариантом для передачи в переводе своеобразной игры слов. — Примеч. пер.

175

В отличие от «общих мест» в классической памяти, современные топосы сами по себе постоянно находятся в движении: «Социальные структуры памяти (Les cadres sociaux de la memoire) <…> как те самые деревянные плоты, которые спускаются по водному пути настолько медленно, что можно легко переходить с одного на другой, но которые тем не менее не стоят на месте, а движутся вперед <…> Структуры памяти <…> существуют как в текущем времени, так и вне его. Являясь внешними и независимыми от течения времени, они коммуницируют с образами и конкретными воспоминаниями <…> это малая доля их стабильности и общности. Но эти структуры тем не менее отчасти в плену у хода времени». Halbwachs M. On Collective Memory / Lewis Coser, transl. and ed. Chicago: University of Chicago Press, 1992. P. 182. Последние работы см.: Schama S. Landscape and Memory. New York: Knopf, 1995; и Burke P. History as Social Memory // Thomas Butler, ed. Memory: History, Culture and the Mind. Oxford; New York: Basil Blackwell, 1989. P. 97-115.

176

Roth M. Returning to Nostalgia // Suzanne Nash, ed. Home and Its Dislocation in Nineteenth‑Century France. Albany: SUNY Press, 1993. P. 25-45.

177

Roth. Returning to Nostalgia. P. 40.

178

Коллективная память также служит источником культурного мифа у Ролана Барта — в его более позднем новом определении — где Барт больше не пытается «демистифицировать», а скорее подвергает рефлексии процессы означивания и неизбежности мифических общих мест, в которые сам исследователь мифологии бесконечно вовлечен.

179

Ginzburg C. Clues, Myths and the Historical Method / John Tedeschi and Anne Tedeschi, transl. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1986.

180

Freud S. Morning and Melancholia // General Psychological Theory. New York: Macmillan, 1963. Р. 164-180.

181

Авторизированный перевод с английского А. Захарова, по изданию «Неприкосновенный запас» № 89 (3/2013), ред. — с уточнением отдельных мест (с учетом контекста перевода всей книги целиком). — Примеч. пер.

182

В соответствии с описанием Айтматова, шири — то есть кусок шкуры с шейной части только что убитого верблюда — надевали на голову жертвы, связывали, заковывали в колодки в особом положении и оставляли в пустыне на несколько дней. Неспособный сдвинуться с места и даже коснуться земли головой пленник — либо умирал, либо сходил с ума, теряя воспоминания о прошлом. — Примеч. пер.

183

Роман был впервые опубликован в 1980 году в журнале «Новый мир». Более поздние публикации выходили под другим названием — «Буранный полустанок». — Примеч. пер.

184

По теме исторической памяти в эпоху гласности см.: Ferretti M. La memoria mutilata: la Russia ricorda. Milano: Corbaccio, 1993.

185

«Гимн освобожденному труду» (другое название «Мистерия освобожденного труда») — агитационный фильм-экранизация массового действа 1 мая I920 года в Петрограде, состоявшегося у здания бывшей фондовой биржи. Режиссеры: А. Кугель, С. Маслов, художники: М. Добужинский, Ю. Анненков. Производство: ПОФКО. Кинолента не сохранилась. — Примеч. пер.

186

Имеются сведения, что в реальности в массовке было задействовано не более 4000 человек. — Примеч. пер.

187

Hoskins G. A. Memory in a Totalitarian Society: The Case of the Soviet Union // Thomas Butler, ed. Memory, History, Culture and the Mind. Oxford; New York: Basil Blackwell, 1989. P. 115.

188

Речь идет о внедрении в советскую жизнь в 1930‑е годы понятия «культурности». См.: Волков В. В. Концепция культурности, 1935-1938 годы: советская цивилизация и повседневность сталинского времени // Социологический журнал. 1996. № 1-2. Волков пишет: «Массы людей требовалось приучить к городскому образу жизни. <…> новый пролетариат считался идеологическим союзником режима и от него во многом зависел успех индустриализации <…> Чтобы дисциплинировать новое городское население, его необходимо было цивилизовать: превратить бывших крестьян в членов современного общества. <…> Когда в конце 1935 года в известной речи Сталина было официально санкционировано право на веселую зажиточную жизнь, именно понятие культурности стало отождествляться с высокими стандартами индивидуального потребления <…> скатерти — еще один нормативный элемент культурного обихода. Белая скатерть выступает как обобщенный показатель культурности и в то же время связывает диету, гигиену и правила поведения за столом». Статья, где приводятся основы рационального питания, заканчивается следующим поучением: «Если стол накрыт чистой скатертью, то обед кажется вкусным и хорошо усваивается. Культурно жить — это также значит культурно питаться». «Внедрение» скатертей в рабочих столовых сопровождалось и другими изменениями. Длинные сколоченные из досок столы и общие скамейки заменялись отдельными столиками на 4-6 человек и стульями. Это, в свою очередь, влияло на поведение за столом. Отдельный стол с белой скатертью, с вилками и ножами оказывал дисциплинирующее воздействие, заставлял людей следить за своими манерами. «За такой стол не сядешь с грязными руками». — Примеч. пер.

189

Знаменитая фраза «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» завершала Третью программу КПСС, представленную на XXII съезде партии, прошедшем с 17 по 31 октября 1961 года в новом здании Кремлевского Дворца съездов в Москве. Позднее заключительная фраза была изъята из программы. Никита Хрущев на съезде также обещал «построить коммунизм к 1980 году». — Примеч. пер.

190

Термин «контрпамять» был впервые введен в обиход французским философом-структуралистом Мишелем Фуко в работе «Ницше, генеалогия и история», опубликованной в 1971 году. Эта работа явилась первой в периоде его творчества, который принято именовать «генеалогией власти». Фуко в этот период исследовал типы господства и подчинения, возрождение субъектности, отношения между личностью и властью и т. д. — Примеч. пер.

191

Сокращенное наименование художественно-исторического произведения Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», тайно написанного с 1958 по 1968 год и впервые частично опубликованного в Париже в 1973 году. Первая советская публикация книги состоялась только в 1989 году. До этого в СССР текст можно было достать исключительно в самиздатов-ской копии. — Примеч. пер.

192

Знаменитый афоризм из «Книги смеха и забвения» — первого эмигрантского романа Милана Кундеры, вышедшего в Париже в 1979 году на французском языке. Фраза в переводе на русский Нины Шульгиной. — Примеч. пер.

193

Kundera M. The Book of Laughter and Forgetting. New York: King Penguin, 1980. P. 3. Современный разбор темы исторической памяти в Восточной и Центральной Европе см.: Rev I. Parallel Autopsies // Representations. 1995. No. 49. P. 15-40.

194

Здесь, вероятно, чтение стоит понимать в расширенной философской трактовке этого слова. Чтение — как этический акт. Например, в философии Ж. Деррида. — Примеч. пер.

195

Лидия Яковлевна Гинзбург (1902–1990) — выдающийся советский писатель, историк, литературный критик и мемуарист. Гинзбург была хорошо знакома с классиками русской советской литературы и состояла со многими из них в многолетней переписке. Исследовала авангардную литературу, модернизм и новые приемы в прозе и поэзии. Многие из уникальных критических текстов и воспоминаний Лидии Гинзбург были впервые опубликованы только в поздние перестроечные годы. — Примеч. пер.

196

Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge; London: Harvard University Press, 1994.

197

Тони Джадт (Tony Judt, 1948–2010) — британский и американский историк, публицист, специалист по новейшей истории Европы, деятель левого движения. Выходец из еврейской семьи, Джадт начал с участия в мар ксистско-сионистском движении, в 1960‑е годы работал в кибуцах в Израиле. Позднее — жил и работал в США, занимаясь историческими исследованиями и работая над новыми концепциями левой (социал-демократической) идеологии. К числу его наиболее известных трудов относится книга «Postwar: A History of Europe since 1945» (Penguin Press, 2005), награжденная престижными премиями. — Примеч. пер.

198

Judt T. The Past Is Another Country: Myth and Memory in Post-War Europe // Daedalus. 1992. 21, 4 (Fall). P. 99.

199

По большому счету некоторые идеи общества «Память» вполне безобидно пропагандировались в произведениях писателей-деревенщиков 1970‑х годов. Может показаться, что ностальгия по русской деревне должна была противоречить официальной советской идеологии, тем не менее советская власть не только терпела деятельность движения за национальное возрождение России, но даже поощряла его, начиная с поздней брежневской эпохи и далее. Аналогичным образом общество «Память» одновременно осуждалось КГБ и пользовалось его покровительством.

200

Официально организация существует до сих пор и является старейшим ультраправым объединением в постсоветской России. Датой основания считается 1980 год. В настоящий момент носит название НПФ «Память» (Национально-патриотический фронт «Память»). Из истории движения известно, что оно на протяжении почти всей своей истории носило раздробленный и слабо организованный характер, что объяснялось множеством конфликтов между идеологами различных ее частей и отделений. — Примеч. пер.

201

Егор Летов всегда подчеркивал глубоко иронический характер этой песни и исполнял ее, в том числе — по просьбам публики, во время гастролей в Израиле. — Примеч. пер.

202

Yaroshevski D. Political Participation and Public Memory: The Memorial Movement in the USSR, 1987–1989 // History and Memory. 1990. Vol. 2. No. 2 (Winter). Р. 5-32. Поэтому в первые дни перестройки «архивная историческая память» — то, что в западной исторической традиции воспринималось как само собой разумеющееся и критиковалось как способ объективации прошлого, — превратилась в фактор, подрывающий авторитет власти, и способствовала трансформации настоящего.

Общество официально зарегистрировано в России как некоммерческая организация, носящая название «Международное историко-просветительское правозащитное и благотворительное общество «Мемориал“». В его составе есть множество отделений в России и за рубежом, правозащитный центр (ПЦ «Мемориал»), архив, библиотека и т. д. В 2013 году организация оказалась под ударом в связи с принятием закона об «иностранных агентах»: ей был присвоен соответствующий статус. Такое решение было связано с тем, что организация имеет иностранные источники финансирования и занимается политической деятельностью. Новый статус усложнил работу организации, но не привел ни к ее ликвидации, ни к приостановке ее деятельности. — Примеч. пер.

203

Шендерович В. Приватизация ностальгии // Московские новости. 1996. 31 марта. С. 16.

204

Даниил Борисович Дондурей (1947–2017) — советский и российский искусствовед, исследователь кино, культуролог, историк и правозащитник. Главный редактор влиятельного журнала «Искусство кино». — Примеч. пер.

205

Даниил Дондурей, интервью с автором, Москва, июль 1997 года. Дондурей являлся главным редактором издания «Искусство кино».

206

Очевидно, что ностальгия 1990‑х годов по режиму Брежнева — нечто большее чем просто занятное явление, существующее на низовом уровне; она обрела поддержку широкого круга политиков: в диапазоне от Зюганова до Лужкова. Это, возможно, отчасти связано с тем, что большинство советских политических и бюрократических институтов остались практически неизменными в постсоветский период; опираясь на элитные неформальные связи, они препятствовали прямыми и косвенными средствами добросовестному проведению экономических и правовых реформ. Если в других странах Восточной Европы или бывшей ГДР часто говорят о чрезмерности актов возмездия и люстрации, в ходе которой бывшие активные члены партии и агенты государственной безопасности снимались с правительственных постов, в России даже дискуссии о минимальном возмездии и признании ответственности за прошлое замалчивались с начала 1990‑х годов и рьяно назывались охотой на ведьм.

207

Весьма осторожный намек автора на реальные процессы передела капитала и ресурсов в первые постсоветские годы. Как известно, в результате стремительной, спорной и часто непрозрачной приватизации бывшей советской государственной собственности ключевые ресурсы оказались в руках узкой группы лиц, часть из которых на сегодняшний день составляют правящую элиту России. Присвоение ресурсов и производств происходило при активном участии политиков и бизнесменов из Европы и США, которые в настоящий момент продолжают быть совладельцами и теневыми хозяевами ряда крупнейших российских активов. — Примеч. пер.

208

Строчка из популярной песни группы «Наутилус Помпилиус» «Последнее письмо (Гудбай, Америка)», написанной Вячеславом Бутусовым в 1985 году. — Примеч. пер.

209

Я благодарна доктору Екатерине Антонюк за то, что она поделилась со мной результатами своих исследований.

210

«Чара-банк», являвшийся частью финансового холдинга «Чара», был основан супругами Владимиром Радчуком и Мариной Францевой. Банк функционировал с 31 декабря 1992 года до 14 марта 1996 года, принимая вклады под высокие проценты, в последней стадии превратившись в финансовую пирамиду с огромными долгами в более чем 100 миллиардов рублей. Считается, что средства через сторонние компании выводились за границу. Жертвами обмана стали десятки тысяч вкладчиков, в том числе ряд деятелей медицины и культуры — работников театра и кино, художников. Последнее произошло благодаря тому, что Радчук — сын одного из чиновников Госкино и Францева — дочь известного кардиохирурга воспользовались влиянием родителей в среде творческой интеллигенции и ведущих медиков. Владимир Радчук погиб в 1994 году, а его супруга после длительного нахождения в розыске оказалась за решеткой. — Примеч. пер.

211

Я благодарна московскому историку и критику доктору Андрею Зорину за то, что он любезно предоставил мне свою инвестиционную экспертизу.

212

Лат. — «живи сегодняшним днем», «живи настоящим». — Примеч. пер.

213

Накануне кризиса августа 1998 года я узнала, что в Москве появилось несколько новых ресторанов национальной кухни. Сначала я посетила украинский «Шинок», где насладилась дружелюбием официантов в национальных костюмах, которые говорили на нескольких языках. В центре ресторана находится типичный украинский дворик, в котором есть корова и крестьянка в типичной одежде. Через несколько дней я побывала в грузинском ресторане «Тифлис» и вновь любовалась услужливыми официантами и типичным грузинским двориком с козой и селянкой. Оба ресторана были просто отличными и с гордостью демонстрировали свое происхождение. Притом что оба они были совершенно не советскими, они скорее напомнили мне о «народной кухне» в том виде, в каком она существует на Западе. Возможно, это вовсе не ностальгия, а вполне здравый прагматичный и вкусный вариант локальной идентичности в глобальном контексте.

214

«The English Patient», «Английский пациент» — драма англо-американского производства 1996 года, описывающая историю пациента военного госпиталя, пережившего авиакатастрофу в пустыне Сахара. Режиссер: Энтони Мингелла (Anthony Minghella). — Примеч. пер.

215

Фильм 1994 года, совместного российско-французского производства. Ретродрама режиссера Н. С. Михалкова о жизни в среде советской элиты в середине 1930‑х годов, о репрессиях по отношению к старым большевиками и бывшим командирам революционной Красной армии. — Примеч. пер.

216

Гимн был создан в 1943 году и утвержден в 1944‑м. Авторы текста: С. В. Михалков и Эль-Регистан, музыки: А. В. Александров. В первоначальном варианте гимн исполнялся до 1956 года, с 1956‑го по 1977‑й исполнялся без слов, с 1977 по 1991 год — с новой версией текста без упоминания имени Иосифа Сталина. — Примеч. пер.

217

Соколов Н. Славься, Великая Россия: Михалков как историк // Итоги. 1999. 9 марта. № 10 (145). С. 48-49. Соколов убедительно демонстрирует, что Михалков смешивает исторические ссылки, соединяя детали России эпохи царя Николая I и сталинских времен.

218

Фильм должен был стать призывом к национальному примирению людей и элиты, исполненным в евразийском духе. Вместо этого открытие фильма вызвало конфликт режиссера с представителями прессы. Критики назвали это «твердо-валютным патриотизмом» и «шестисотым Мерседесом, претендующим на роль лубка» (традиционный дешевый популярный печатный листок). Михалков, в свою очередь, излил яд на свободную прессу, заставив одного из журналистов предположить, что если Михалков станет президентом, то журналисты станут первыми политическими заключенными. Гладильщиков Ю. Первый блокбастер Российской империи // Итоги. 1999. 9 марта. № 10 (145). С. 42-47.

219

Нем. Entnazifizierung — очищение немецкого и австрийского общества от влияния идеологии национал-социализма, включавшее люстрацию и уничтожение материальных следов и наследия нацизма. — Примеч. пер.

220

Соколов М. Воспитание после ГУЛАГа // Сеанс. 1997. № 15. С. 100-102.

221

Джерри Рубин (Jerry Rubin, 1938–1994) — американский общественный деятель, бизнесмен, лидер антивоенного движения 1960-1970‑х годов и леворадикального движения Йиппи. — Примеч. пер.

222

2 сентября 2000 года вышел очередной выпуск «Авторской программы Сергея Доренко» на телеканале «ОРТ». В этой программе аналитик представил, фактически, подробный документальный фильм о гибели АПЛ «Курск». Вина за произошедшее была возложена лично на В. В. Путина. Это был последний выпуск передачи. Программа была закрыта, а Доренко потерял свое место и влияние на телевидении. Выпад против Путина лично до сих пор связывают с влиянием Б. А. Березовского, в значительной мере контролировавшего на тот момент телеканал «ОРТ» и якобы использовавшего яркий талант тележурналиста Доренко в качестве средства давления на российское общественное мнение и президента. — Примеч. пер.

223

Речь идет о том, что крупномасштабное военное присутствие ограниченного контингента советских войск в Афганистане (ОКСВА), выполнявшего, в соответствии с официальными формулировками, так называемый «нитериацноиальиый долг советских воинов», освещалось в советских СМИ не как горячая война с множеством жертв, а как помощь братскому народу в построении социализма и создании инфраструктуры — строительстве, прокладке дорог и коммуникаций и т. п. Нужно отметить, что в 1990‑е годы, когда в РФ существовало несколько крупных СМИ, находившихся под контролем различных финансовых и политических структур, освещение событий в Чечне было далеко не «советским». На телеэкранах появлялись порой диаметрально противоположные версии, а также — реальные интервью и живые свидетельства, чего в советские годы просто не существовало по определению. — Примеч. пер.

224

Речь идет о книге мемуаров Симоны Каминкер «Nostalgia Isn't What It Used To Be», вышедшей в издательстве Weidenfeld and Nicolson в 1978 году. — Примеч. пер.

225

Перевод Натальи Ставровской. — Примеч. пер.

226

В оригинальном тексте — игра слов «interface — face». — Примеч. пер.

227

Ричард Сеннетт (Richard Sennett, р. 1943) — социолог и экономист, современный исследователь городов, работает в Лондоне и Нью-Йорке. — Примеч. пер.

228

Sennett R. Flesh and Stone. New York: Norton, 1994. Р. 26. Книга Ричарда Сеннетта «Плоть и камень» переведена на русский язык и выпущена издательством Strelka Press в 2016 году. Перевод этой цитаты авторский. — Примеч. пер.

229

Certeau M. de, Giard L. Ghosts in the City // Timothy Tomasik, transl. The Practice of Everyday Life. Vol. 2. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1998. Р. 135.

230

Ibid. P. 137.

231

Benjamin W. Naples // Reflections. New York: Schocken Books, 1986. Р. 166-167.

232

В оригинальном тексте здесь словосочетание «out-of-town». — Примеч. пер.

233

Необходимо отметить, что, согласно мифу, хозяин дома и устроитель пира Скопос — отказался платить Симониду, сославшись на то, что поэт слишком сильно прославляет богов-близнецов, а не его самого. Хозяин предложил поэту попросить жалованья у самих богов, что в конечном итоге и привело к трагедии. — Примеч. пер.

234

Yates F. The Art of Memory. Chicago: University of Chicago Press, 1966.

235

Мишель де Серто предлагал ввести различие между «местом» (пятном на карте, геометрической локацией) и «пространством» (населенным или антропологическим местом). Это похоже на предложенное Мерло Понти разделение на «геометрические пространства» (аналогичные «месту»), которые предполагают гомогенную пространственность, и «антропологические пространства» (аналогичные «пространству»), которые предполагают наличие экзистенциального пространства, или обитаемого пространства. Места привязаны к расположению на карте, как слова к своим местам в словаре, а пространства — это обитаемые места, например — слова в отдельном предложении. «Пространственные практики — это речевые акты пешеходов». Certeau M. de. The Practice of Everyday Life. Vol. i. Berkeley: University of California Press, 1984. P. 117. Истории о городском домашнем хозяйстве или об обретении свободы в том, чтобы переделывать себя, вспоминать и забывать, со временем станут контрапунктами архитектурных дискуссий.

236

Benjamin W. Berlin Chronicle // Reflections. Р. 26.

237

Алоиз Ригль (Alois Riegl, 1858–1905) — австрийский историк-искусствовед, реставратор, знаменитый представитель Венской школы. Наряду с Генрихом Вёльфлином — одна из определяющих фигур в современной европейской традиции искусствознания. Ригль впервые системно занимался разработкой теоретических и практических основ выявления, охраны и реставрации исторических памятников. — Примеч. пер.

238

Riegl A. The Modern Cult of Monuments: Its Character and Its Origins / Kurt Forster and Diane Ghirardo, transl. Oppositions. 1982. 25 (Fall). P. 2150. Я благодарна Эндрю Хершеру за то, что он привлек мое внимание к этому источнику.

239

В терминах Алоиза Ригля непреднамеренные памятники относятся к «ценностям давности», которые проявляют саму городскую природу, жизнь искусственных артефактов в естественных и исторических циклах времени. «С точки зрения давности следы разрушения и упадка являются источником ценности памятника. <…> Его незавершенность, отсутствие целостности, ее склонность к растворению формы и цвета устанавливают различия между исторической ценностью и характеристиками новых и современных артефактов» (Ibid. P. 31-33). Ценность давности — это прошлое и уходящее, которое часто противоречит использованию прошлого для нужд настоящего. Он не сохраняет ни четкой дидактики, ни обязательно художественной ценности, а пространства памяти. Усвоение возрастной ценности и оплакивание этой материальной хрупкости мира — это чувство XIX века, которое приходит с острым восприятием исторического времени не только как время прогресса и улучшения, но и как время распада и скоротечности. А. Ригль отмечал, что до XIX столетия, эпохи истории, люди уделяли мало внимания сохранению старинных пространств, которые еще не обладали однозначной художественной или религиозной ценностью в глазах современников. Преднамеренные памятники создавались явно для памятных и дидактических целей или изначально были наделены художественной ценностью. Преднамеренные памятники Античности культивировались гуманистами эпохи Возрождения, но обломки руин и колонны из обычных римских зданий в то же время использовались в качестве обычных строительных материалов.

240

Подробнее о понятии «биография памятника» см.: Young J. The Texture of Memory: Holocaust Memorials and Meaning. New Haven: Yale University Press, 1993. Р. 1-26. Обсуждение форм городского представительства см.: Boyer M. Ch. The City of Collective Memory: The Historical Imagery and Architectural Entertainments. Cambridge, MA: MIT Press, 1996. Мой подход менее ориентирован на архитектурную репрезентацию, а скорее — на нарративы памяти и среды обитания.

241

Мемориальная церковь Кайзера Вильгельма, Kaiser-Wilhelm-Gedacht-niskirche. — Примеч. пер.

242

Сокращенное название Курфюрстендамм — 3,5-километрового бульвара в берлинском округе Шарлоттенбург-Вильмерсдорф, соединяющего площади Брайтшайдплац и Ратенауплац. — Примеч. пер.

243

Riegl. The Modern Cult of Monuments. P. 31.

244

Вальтер Беньямин предположил, что существует диалектическая связь между местами строительства и разрушения, особенно когда речь идет о памятниках буржуазии эпохи модерна: «С потрясением товарного хозяйства мы начинаем понимать монументы буржуазии как руины, хотя они еще и не распались». Benjamin W. Paris, Capital of the Nineteenth Century // Reflections. P. 162.

245

Здесь, вероятно, речь идет о произведениях массовой коммунистической монументальной пропаганды. Так, в СССР на всех центральных городских площадях, заводах, на территориях пионерлагерей, больниц, санаториев, научно-исследовательских институтов и так далее — обязательно устанавливались скульптуры, стелы, обелиски, мемориалы и так далее. Их количество в разных республиках СССР исчислялось иногда десятками тысяч. Многие из них, изготовленные наскоро комбинатами монументальной скульптуры, быстро приходили в негодность, превращаясь в руины без рук, ног, частей одежды, голов и так далее. В 1990‑е годы множество таких памятников подверглось стихийному вандализму. В странах Прибалтики, на Украине, в Польше и других странах Восточной Европы существуют специальные законы и программы по ликвидации таких памятников. В 2014 году во время Революции достоинства на Украине было стихийно уничтожено несколько сотен памятников В. И. Ленину, что получило название «Ленинопад». В Польше в 2017 году был принят закон о демонтаже около пятисот социалистических памятников. — Примеч. пер.

246

Мишель де Серто (Michel de Certeau, 1925–1986) — французский иезуит, философ, социолог, антрополог и культуролог. Одно из поздних его сочинений «Изобретение повседневности» (1980) — стало современной классикой текстов о культуре общества потребления и современной урбанистической жизни. — Примеч. пер.

247

Certeau M. de. The Practice of Everyday Life. Р. 108.

248

Поль Вирильо (Paul Virilio, 1932–2018) — французский философ, урбанист, градостроитель, архитектурный критик и преподаватель. Основоположник теории дромологии, описывающей, в частности, изменение постиндустриального общества под воздействием скорости восприятия информации и других факторов, ориентированных на понятие скорости. — Примеч. пер.

249

Латинский фразеологизм, означающий буквально «здесь и сейчас». — Примеч. пер.

250

Virilio P. Cybermonde: The Politics of Degradation // Alphabet City. 1999. No. 6. P. 193.

251

Очевидно, имеется в виду градостроительство эпохи модернизма. Здесь и далее, в целях сохранения подлинности авторского стиля повествования, в русском тексте будет преимущественно использоваться термин «интернациональный стиль». — Примеч. пер.

252

В оригинальном тексте использовано словосочетание «arrested development», что обыгрывает применяемый в англоязычных текстах по охране наследия термин «arrested decay». Это один из методов сохранения наследия, который в общих чертах соответствует бережной консервации руин. Метод применяется, как правило, для демонстрации современным зрителям разрушений объектов, пострадавших от войн, стихийных бедствий и т. д. — Примеч. пер.

253

Во времена Ф. Э. Дзержинского КГБ еще не существовал. Ф. Э. Дзержинский (1877–1926) был учредителем и руководителем ВЧК, руководил ОГПУ, а также рядом других ранних советских учреждений, часть из которых предшествовала будущему КГБ, учрежденному 13 марта 1954 года. — Примеч. пер.

254

Речь идет о Памятнике жертвам политических репрессий. Скульптор М. М. Шемякин, архитекторы В. Б. Бухаев, А. Н. Васильев. Открыт 28 апреля 1995 года. Сфинксы Шемякина установлены на набережной Робеспьера напротив тюремного комплекса, известного под именем «Кресты». Скульптуры выполнены из бронзы, на гранитных постаментах помещены цитаты из русских писателей, подвергшихся политическим репрессиям в советские времена. — Примеч. пер.

255

Calvino I. Invisible Cities / William Weaver, transl. New York: Harvest Books, 1972. P. 33.

256

Однако существуют временные и топонимические разрывы. Площадь Лубянская раньше называлась площадью Дзержинского, где и стоял памятник, и то пространство, которое в 1996 году стало известно под именем «Парк искусств», было в 1991 году безымянным местом, куда развалины памятников были отправлены на покой в ходе игривой церемонии.

257

Михаил Пукемо, беседа с автором, Москва, июль 1998 года.

258

С лат. — «проклятие памяти» — форма посмертного наказания, применявшаяся в Древнем Риме к государственным преступникам. Любые материальные свидетельства о существовании преступника — статуи, настенные и надгробные надписи, упоминания в законах и летописях — подлежали уничтожению, чтобы стереть память об умершем. Могли быть уничтожены и все члены семьи преступника. — Примеч. пер.

259

Здесь в тексте используется игра слов «larger-than-life monuments». — Примеч. пер.

260

Komar V, Melamid A. What Is to Be Done with Monumental Propaganda? // Dove Ashton, ed. Monumental Propaganda. New York: Independent Curators, 1993. P. 1.

261

Еще более фантастической параллельной программой в рамках этого мероприятия стал неофициальный архитектурный семинар летом 1998 года, в ходе которого обсуждалось создание «Арт-порта» рядом с Парком искусств. Оказывается, международный корабль под названием «Noah's Art/ Ark» путешествует по всему миру и нуждается в специальных портах для прибытия в третьем тысячелетии. Петербургский архитектор предложил приветствовать всех переживших миллениум развалиной знаменитой башни III Интернационала Татлина в форме гегелевской спирали. Только новая башня не будет символизировать Третий Интернационал или Третий Рим; скорее, она будет напоминать Пизанскую башню, постутопическую руину, напоминающую о прекрасных устремлениях XX века. По мнению архитектора, «Москве нужны места, где можно ощутить грусть и одиночество. А то стало слишком весело». Хотя некоторым участникам семинара понравился этот проект, еще предстоит выяснить, пройдет ли он проверку на соответствие московскому стилю и станет ли этот послегреховный Райский сад безопасным убежищем для искусства «Noah's Art/Ark».

262

Отсылка к понятию «американский позолоченный век», или «Gilded Age». Этим словосочетанием принято именовать период, приблизительно соответствующий 1860–1890‑м годам в США. — Примеч. пер.

263

Не случайно, что лужковское правление в российской прессе называют именно государственным капитализмом, «постмодернистским феодализмом» и «новым социализмом», ссылаясь тем самым на три совершенно разные политические формации. Существует определенная связь между мэрским стилем управления городом, его художественными вкусами и символической политикой. Лужков стал мэром по указу Ельцина в 1992 году и был избран только в 1996 году. Он преобразовывал советскую традицию Москвы как образцового коммунистического города, заменяя коммунизм капитализмом. Он выступал за стабильность, нормальность и процветание за пределами идеологических разногласий. Его стиль капиталистического предпринимательства был исключительно тайным, непрозрачным и не имеющим каких-либо сдержек и противовесов. Coulloudon V. Moscow City Management: A New Form of Russian Capitalism, неопубликованная статья. Куллудон объясняет, как Москве был предоставлен особый статус в Российской Федерации и как мэру Лужкову было разрешено распоряжаться столичным бюджетом тайно и без отчетности и консолидировать контроль мэрии над наиболее прибыльными секторами экономики и городским имуществом.

264

В своем обращении «Мы — твои дети, Москва» мэр Лужков поделился с товарищами-москвичами своими личными воспоминаниями из детства, относящимися к 800-летнему юбилею Москвы, устроенному Сталиным в 1947 году с великолепием и пышностью. Для Лужкова торжественное прославление Сталиным Москвы было не политическим актом, а детским воспоминанием, в котором сладкий вкус мороженого-эскимо и гигантский воздушный шар с портретом вождя, по-видимому, имеют одинаковую значимость. То, что мэр захотел повторить, было не политической составляющей того времени, а атмосферой праздника, которую он лелеял с детства. Он, вероятно, по-прежнему считает себя не по годам развитым подростком, который знает, как получить то, что он хочет, выстраивая маршрут своего кортежа по блокпостам. Интервью Юрия Лужкова, взятое Борисом Яковлевым (Вечерняя Москва. 1997. Сентябрь).

265

Считается, что первое упоминание о Москве (по Ипатьевской летописи лета 6655 (1147)) заключалось в фразе Юрия (Гюрги), обращенной к Новгородскому князю Святославу: «Приди ко мне, брате, в Москову». — Примеч. пер.

266

«Гюрги устрояти обед силен». — Примеч. пер.

267

Дата была выбрана произвольно. В 1847 году праздник отмечали 1 января; в 1897 году — 1 апреля. Обе даты, по-видимому, не устроили Сталина, первая — это Новый год, а вторая — День дураков. Именно он принял решение отмечать 800-летие Москвы 7 сентября 1947 года.

268

Юрий Михайлович Лужков родился в Москве 21 сентября 1936 года. Соответственно, в период празднования 800-летия столицы (7 сентября 1947 года) ему было полных 10 лет. — Примеч. пер.

269

Забельшанский Г. Building the City in a Single Given City // Проект Россия. № 5. Москва, 1998. С. 29-30.

270

«Древний» миф о Москве как о Третьем Риме не выдерживает исторической критики. Цитата фактически взята из письма Филофея, который, будучи жителем Пскова, очень беспокоился о разрушении церквей, которое москвичи предприняли в непокорном соседнем независимом Новгороде, и пытался убедить московских правителей вести себя по-христиански, чтобы они не оказались в конце концов в таком же положении, как некогда римляне.

271

Монах Филофей, Филофей Псковский (ок. 1465–1542) — старец псковского Спасо-Елеазарова монастыря. Ему приписывается авторство концепции «Москва — Третий Рим». Фраза появилась в предисловии к его труду «Изложение Пасхалии. Историки также указывают на переписку монаха с дьяком Михаилом Григорьевичем Мунехиным (Мисюрь) и великим князем Василием III Ивановичем. — Примеч. пер.

272

Общепринятая краткая формулировка знаменитых слов графа С. С. Уварова, сказанных при вступлении в должность министра народного просвещения в 1834 году: «Углубляясь в рассмотрение предмета и изыскивая те начала, которые составляют собственность России (а каждая земля, каждый народ имеет таковой Палладиум), открывается ясно, что таковых начал, без коих Россия не может благоденствовать, усиливаться, жить — имеем мы три главных: 1) Православная Вера. 2) Самодержавие. 3) Народность». — Примеч. пер.

273

В большей степени формулировка «образцовый коммунистический город» ассоциируется с именем генерального секретаря Леонида Ильича Брежнева. 30 марта 1971 года на XXIV съезде КПСС Л. И. Брежнев сказал: «Сделать Москву образцовым коммунистическим городом — это дело чести всего советского народа». — Примеч. пер.

274

Benjamin W. Moscow // Reflections. New York: Schocken Books, 1986. Р. 124-136.

275

Ibid. P. 99. В переводе Сергея Ромашко на русский язык книга Вальтера Беньямина с воспоминаниями о посещении Москвы вышла в 2013 году в издательстве «Ад Маргинем». См.: Беньямин В. Московский дневник. М.: Ад Маргинем, 2013.

276

Знаменитая фраза Ленина стала известной благодаря публикации воспоминаний Анатолия Луначарского. В его тексте указаны следующие слова: «Вы должны твердо помнить, что из всех искусств для нас важнейшим является кино». Данная реплика не относится к числу фраз, которые Ленин произносил с трибуны. Напротив — она прозвучала в частной беседе между лидером партии большевиков и наркомом просвещения. — Примеч. пер.

277

Фраза «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» из песни 1920‑х годов, известной, как «Гимн авиаторов», «Марш авиаторов» или «Авиамарш». Текст — М. Вороного, П. Д. Германа (перевод), музыка — Ю. А. Хайта. Историки музыки указывают на удивительное сходство этой музыкальной темы с немецкой песней «Das Berliner Jungarbeierlied», написанной и впервые исполненной в 1926 году. Ю. Хайт утверждал, что его произведение было написано в 1920 году, а опубликовано впервые в 1923 году. — Примеч. пер.

278

Кинофильм «Светлый путь» был снят существенно позднее строительства метро и создания планов реконструкции Москвы, а именно — в 1940 году, уже после начала Второй мировой войны. Режиссер: Г. В. Александров, сценарий: В. Е. Ардов, производство: студия «Мосфильм». — Примеч. пер.

279

Документальный фильм, режиссер: Дзига Вертов (Д. А. Кауфман), оператор: М. А. Кауфман), воспроизводящий тему движения и механики, в том числе — на примере множества документальных съемок в Москве, был снят в 1929 году. — Примеч. пер.

280

Паперный В. Культура Два. Ann Arbor, MI: Ardis, 1985. P. 230-231.

281

Речь идет о притче «Великий инквизитор» из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы», публиковавшегося частями в журнале «Русский вестник». Роман был закончен в 1880 году, за два месяца до смерти писателя. Достоевский писал: «Есть три силы, единственные три силы на земле, могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков, для их счастия, — эти силы: чудо, тайна и авторитет». — Примеч. пер.

282

Явление, также известное как «магнитофонная революция». В СССР с середины 1960‑х годов шла борьба демократической и тоталитарной тенденций. В этот период в художественной культуре выделилось два направления: официальное и неофициальное. В качестве альтернативы советской массовой песне, жанру, созданному официальными композиторами, поэтами и певцами, возникла авторская песня: произведения Высоцкого, Окуджавы, Галича, Егорова, Алешковского, Кима записывались и передавались из рук в руки в неофициальной среде. Устраивались квартирные концерты, прослушивания и дискуссии. «Магнитофонная революция» ознаменовала начало свободомыслия, несогласия с общепринятыми нормами и ценностями. Протесты, таким образом, были выражены в музыкальной форме. — Примеч. пер.

283

Имеется в виду «синий троллейбус» из стихотворения Булата Окуджавы «Последний троллейбус», которое начинается такими словами:

Когда мне невмочь пересилить беду,

когда подступает отчаянье,

я в синий троллейбус сажусь на ходу,

в последний,

в случайный… — Примеч. пер.

284

Недавние археологические открытия показывают, что этот район был населен в Х веке, кроме того, на этом месте был обнаружен клад сокровищ, состоящий из арабских серебряных монет. Здесь стояла церковь XIV века, но она была уничтожена пожаром. Алексеевский монастырь пережил Польское вторжение и пожар во время войны с Наполеоном.

Алексеевский (изначально Зачатия св. Анны или Зачатьевский) монастырь был основан в XIV веке на митрополичей земле, находящейся на территории Хамовников, недалеко от ул.Остоженка. В середине XVI века, после пожара, был перенесен в Чертолье — на место будущего храма Христа Спасителя. Позднее несколько раз подвергался сильным пожарам. Знаменитый двухшатровый храм построили к середине 1630‑х годов мастера Онтип Константинов и Трифон Шарутинов. В 1837‑м начался снос построек монастыря и его перенос в Красное село, где был основан Ново-Алексеевский монастырь. — Примеч. пер.

285

Цит. по: Кириченко Е. Храм Христа Спасителя в Москве. М.: Планета, 1992.

286

Кириченко Е. Храм Христа Спасителя в Москве. С. 250. «Он был построен, как будто в ознаменование войны в прошлом, но на самом деле в оправдание будущей империалистической агрессии». В XX веке собор был местом религиозной оппозиции большевистскому режиму.

287

Это место было использовано в раннем классическом советском кино. Статуя Александра III, стоявшая перед собором, была деконструирована через идеологический монтаж в фильме «Октябрь» Сергея Эйзенштейна. Режиссер, который в 1930‑е годы совершил путешествия в Голливуд и Мексику, разумеется, никогда бы не мог предсказать, что кинолента будет воплощена в жизнь, скажем так, предвосхищая судьбу статуй внутри собора, а также — самого храма.

288

Нередко сообщалось, особенно в националистической прессе, что Лазарь Каганович сказал, глядя на обломки собора: «Мать Россия низвергнута. Мы разорвали ее юбки». Каганович, разумеется, не был святым, но нет никаких доказательств того, что он сказал нечто подобное. В личных мемуарах Каганович пишет, что он выступал за другой участок для Дворца Советов и сказал Сталину, что снос собора будет обращен против него, против партии и «вызовет волну антисемитизма». Его аргументы не убедили Сталина. См.: Чуев Ф. И. Так говорил Каганович. М.: Отечество, 1992; критический разбор см.: Colton T. Moscow: Governing the Socialist Metropolis. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995. Р. 260.

289

Возможно, после разрушения храма Христа Спасителя Сталин изменил свою разрушительную политику, по крайней мере vis-a-vis с церковными зданиями. Фактически он включил элементы стилистики собора в свой официальной государственный стиль.

290

До войны успели построить не только кольцевые фундаменты высотной части Дворца, но и начали монтировать стальной каркас здания. При строительстве применялись уникальные технологии бурения, армирования, заливки и стабилизации бетона. После 22 июня 1941 года щебень, бетон, сталь и арматуру направляли уже исключительно на строительство защитных и оборонительных сооружений, соответственно, строительство было законсервировано. — Примеч. пер.

291

«Не выстроен дворец, нет больше храма. Зато какая выкопана яма». Цит. по: Блох Ю. Заклятья Чернотырья // Итоги. 1996. 8 октября.

292

О мегаломании московских проектов и о наличии Дворца Советов в московском пейзаже см.: Паперный. Культура Два.

293

Цит. по: Кириченко. Храм Христа Спасителя в Москве. С. 267.

294

См. также Российский павильон на Венецианской биеннале 1995 года, оформленный Евгением Ассом, Вадимом Фишкиным, Димитрием Гутовым и Виктором Мизиано, в котором была представлена история этого места.

295

Erlanger S. Moscow Resurrecting Icon of Its Past Glory // New York Times. 1995. September 26. Журналист Гутионов сказал, что, будучи христианином, он глубоко оскорблен проектом, «чистой непристойностью, что бывшие руководители партии атеистов, которые едва узнали в конце своей жизни, как молиться, [те, кто] строят себе памятник в то время, когда большая часть населения России живет в нищете, и многие существующие церкви, намного старше, чем собор, находятся в беспорядке».

296

Глеб Павлович Якунин (1934–2014) — советский и российский религиозный деятель, диссидент, политзаключенный, правозащитник, политик. Рукоположен во священника РПЦ в 1962 году. В 1960‑е годы активно боролся за права верующих. После ареста «за антисоветскую агитацию» в 1979 году несколько лет провел в заключении в печально известном лагере «Пермь‑36». Был освобожден в 1985 году. В 1990‑е активно занимался религиозной и политической деятельностью. Неоднократно входил в конфликты с высшим руководством РПЦ. В частности, в 1993 году был лишен сана «за отказ подчиниться требованию о неучастии православных клириков в парламентских выборах», так как избирался в парламент России и стал депутатом Государственной думы первого созыва. Будучи исключенным из рядов РПЦ, стал одним из основателей и лидером неканонической Апостольской православной церкви, в которой имел сан протопресвитера. — Примеч. пер.

297

Отец Глеб Якунин. Подлинный лик московской патриархии. М., 1995.

298

Ходили слухи, что патриарх Алексий подал прошение в Российский парламент о праве на беспошлинный ввоз «куриных ножек», или «барабанных палочек», американской компании Tyson для снабжения поддерживаемых Церковью детских домов, домов престарелых и неимущих, а затем использовал средства от их коммерческой реализации для строительства собора.

299

Покровский Игорь Александрович (1926–2002) — советский и российский архитектор и градостроитель. К числу самых известных проектов относятся дома на Семеновской набережной в Москве, планировка и застройка Зеленограда, МХАТ на Тверском бульваре в Москве, Дворец пионеров и школьников на Ленинских горах в Москве. — Примеч. пер.

300

В частности, как один из авторов Кремлевского дворца съездов (сведений об участии Покровского в проектировании дворца нет). Официально в авторский коллектив входили: архитекторы М. В. Посохин, А. А. Мндоянц, Е. Н. Стамо, П. П. Штеллер, Н. М. Щепетильников; инженеры Г. Н. Львов, А. Н. Кондратьев, С. Я. Школьников, Т. А. Мелик—Аракелян. Правительственную, «закрытую», часть создавал архитектор КГБ Г. В. Макаревич. Зимний сад — К. Закарьян. Фасад, выходящий в Теремной дворец, — В. Локтев. — Примеч. пер.

301

Ныне — ГУП «Моспроект‑2» им. М. В. Посохина. — Примеч. пер.

302

Все трое в интервью настаивали на принципе коллективного авторства, который вторит анонимности средневековых строителей соборов. (Разумеется, это не релевантно в отношении первоначального собора XIX века, который был спроектирован под руководством одного архитектора — К. Тона.) В лужковской Москве все главные грандиозные проекты — это, на самом деле, творчество двух художников: вышеупомянутого Церетели и его зятя — Михаила Посохина. Распределение архитектурных заказов происходит в тайне и без проведения каких-либо предварительных общественных дискуссий, тендеров или архитектурных конкурсов.

303

Eco U. Ars Oblivionalis? Forget It // PMLA. 1988. May. Р. 260.

304

Современное название объекта ТРЦ «Охотный ряд». — Примеч. пер.

305

Eco U. Ars Oblivionalis? Forget It // PMLA. 1988. May. P. 260.

306

От лат. confabulari — болтать — в психиатрии, по классификации К. Л. Кальбаума (1866), конфабуляции являются видом парамнезий, при которых больной рассказывает о вымышленных событиях, в реальности не имевших места в его жизни. — Примеч. пер.

307

См.: Поздняев М. Явление Христа медведю // Новые известия. 2009. и марта — «Классики соц-арта Комар и Меламид в 1990‑х были увлечены грандиозным проектом "Выбор народа". Основываясь на социологических опросах, они представили публике "идеальные картины", якобы написанные в разных странах мира. В частности, на полотне "Явление Христа медведю", кроме зверя и Спасителя, восседающего на еловом пне, были изображены резвящиеся дети». — Примеч. пер.

308

С 2014 года Российская Федерация официально включила полуостров Крым и город Севастополь в состав государства после референдума о воссоединении с Россией. Тем не менее это изменение границ пока не признано большинством субъектов международного права. — Примеч. пер.

309

Патриарх Всея Руси, проживающий в Москве, посетил и благословил войска в Севастополе, тем самым вызвав раздражение у преимущественно мусульманской татарской общины, члены которой жили в Крыму на протяжении многих веков, прежде чем они были «переселены» Сталиным.

310

Официальное архитектурное описание участка выглядит чисто техническим: «Центр включает в себя четыре подземных уровня с ресторанами, местами быстрого питания и коммерческой площадью 35 000 квадратных метров. Атриумное пространство расположено под большим вращающимся стеклянным куполом, показывающим карту мира и время на часах по всему периметру. Прилегающий археологический музей занимает пространство вокруг раскопанного и частично сохранившегося Воскресенского моста, который служит его главным экспонатом. Искусственная река с мостами и фонтанами на стороне Александровского сада служит напоминанием о подземной реке Неглиже, расположенной неподалеку. Позже часовня Александра Невского также будет реконструирована в стекле или камне». Проект Россия. 1997. № 5.

311

Гиляровский В. А. Москва и Москвичи. М.: Правда, 1979. Р. 63.

312

Benjamin. Moscow. Р. 100-101.

313

На самом деле, архитектурный конкурс выиграл другой проект, но его так и не начали воплощать. Торговый центр должен был размещаться глубже под землей, также предполагалось сохранение архитектурной среды площади. Управление мэра взяло на себя контроль над проектом. Строительство контролировалось директором Института «Моспроект‑2» Посохиным. Что касается мраморной набережной, квадриги, святого Георгия и статуй животных из русских народных сказок, то они были выполнены Зурабом Церетели. Стоит отметить, что рядом с торговым центром была открыта небольшая археологическая экспозиция, где были выставлены местные археологические находки.

314

Итоги. 1997. 2 сентября. С. 52.

315

Голдхорн Б. Почему нет хорошей архитектуры в Москве // Проект Россия. 1997. № 5. С. 77.

316

Это так называемый Дом Центросоюза (Народного комиссариата легкой промышленности). В 2015 году перед ним открыли памятник Ле Корбюзье, представляющий собой бронзовую фигуру архитектора, сидящего на стуле над проектным чертежом с «крестообразными небоскребами». Авторы монумента — члены-корреспонденты Российской академии художеств скульптор А. В. Тыртышников и архитектор А. И. Воскресенский. Памятник — дар городу Москве от благотворительного фонда А. Б. Усманова «Искусство, наука и спорт». — Примеч. пер.

317

Цитата не точная. По книге А. М. Мильштейна «Контора Кука. OSТальгический вестерн», записка имела следующее содержание: «Гамбургер, взорвавшийся в зубах обывателя, — это революционный гамбургер!» — Примеч. пер.

318

В оригинале пародия «by-by». — Примеч. пер.

319

Приходова В. К лесу задом // Независимая газета. 1999. 31 августа. С. 9. В специальном разделе см. также беседу с Вячеславом Курицыным, Александром Тимофеевским и Сергеем Кириенко. Также см.: Дёготь Е. Владиленовичи против Михайловичей // Коммерсант. 1999. 3 сентября. С. 6.

320

Фр., период конца XIX столетия. — Примеч. пер.

321

Кураев М. Путешествие из Ленинграда в Санкт-Петербург // Новый мир. 1996. № 10. С. 171. О мифологии Санкт-Петербурга см.: Топоров В. Петербург и Петербургский текст русской литературы // Метафизика Петербурга. СПб.: Эйдос, 1993. С. 205-236. О живописных изображениях петербургского пространства см.: Каганов Г. Санкт-Петербург: образы пространства. М.: Индрик, 1995. См. также специальный выпуск Europa Orientalis (1997. № 16).

322

В оригинальном тексте здесь игра слов «revulsion» — «revolution». — Примеч. пер.

323

Вероятно, имеется в виду так называемый тройной бульон или, возможно, ленинградский рассольник, который также подвергался переименованию. — Примеч. пер.

324

Вероятно, речь идет о присвоении Санкт-Петербургу статуса города федерального значения. — Примеч. пер.

325

В английском тексте используется слово «nostalgia», отвечающее концепции книги. — Примеч. пер.

326

Дефенестрация — от лат. de (извлечение) и fenestra (окно) — акт выбрасывания кого-либо из окна. См. Пражские дефенестрации — события в истории Чехии, происходившие в 1419 году («Первая пражская дефенестрация»), в 1618 году («Вторая пражская дефенестрация») и позднее. Дефенестрации всегда служили толчком к конфликтам в Чехии и близлежащих странах и являлись ключевыми эпизодами вооруженных конфликтов, в частности — Гуситских войн, Тридцатилетней войны и т. д. — Примеч. пер.

327

Техника, известная в изобразительном искусстве как «обманка» — от французского «обман зрения». Обманка была распространенным приемом в классической масляной живописи. Художники пытались создать иллюзию присутствия объекта, изображенного на холсте, в пространстве, а не на плоскости. — Примеч. пер.

328

Игра слов, отсылающая к известному английскому фразеологическому обороту «pie in the sky», по смыслу аналогичному русскому «синица в небе». Словосочетание описывает нечто желанное, чему не суждено сбыться. — Примеч. пер.

329

Я благодарна Николаю Беляку и Марку Борнштейну за то, что любезно предоставили мне материалы про карнавал.

330

Виктор Борисович Кривулин (1944–2011) — русский поэт, филолог, культовая фигура советской неофициальной тусовки и знаменитый автор и издатель литературы самиздата. — Примеч. пер.

331

«Петербургский карнавал как инъекция радости», интервью Виктора Кривулина, «Невское время», 17 мая 1997 года; также Татьяна Лиханова, «Переворот по-питерски», машинопись, предоставленная Николаем Беляком.

332

Желание режиссера, ни больше ни меньше, — вернуть художественное качество самой жизни. Театр действует как катализатор и алхимик городской жизни, превращающий урбанистические пространства в рассказы, топос в мифос. Театр не располагает ни средствами, ни опытом, необходимыми для спасения интерьерных и наружных форм города от гибели. Все, что он может сделать средствами искусства, — это интерьеризовать город, одеться в его архитектуру, стать Санкт-Петербургом, который сопротивляется упадку, как художник, который может сопротивляться смерти до тех пор, пока представление продолжается. Таким образом, город сам по себе персонифицируется в образе сумасшедшего художника.

333

Лурье Л., Кобяк А. Конец Петербургской идеи // Музей и город. СПб.: Арсис, 1993. С. 30. Театр в архитектурных интерьерах начал свои увлекательные урбанистические мистерии в конце 1970‑х годов с постановки пушкинских «Маленьких трагедий» в подлинных интерьерах пушкинского Петербурга. Сам Пушкин стал культурным героем, который осваивал множество роковых устремлений к счастью в самых разных стилях и исторических эпохах — некоторые из них, как, к примеру, средневековая готика, в России никогда не существовали. Пушкин стал моделью космополитического исследователя, который стал вдохновением для петербургской традиции. Представления театра были официально прекращены, хотя было проведено несколько неофициальных перформансов, которые стали по-настоящему легендарными. С конца 1980‑х годов театр работал над серией проектов урбанистических мистерий к празднованию 300-летия города.

334

Панч и Джуди — традиционный уличный кукольный театрик, в котором участвуют муж и жена, изначально — Пульчинелла и Джуди. Представление возникло в Италии в XVII веке, а затем было привезено в Великобританию, где муж получил имя Мистер Панч. Представление часто ассоциируется с традиционной ярмарочной культурой. В России такие представления существовали с рядом забавных смеховых персонажей — Петрушкой, медведем и другими фигурками людей и животных. — Примеч. пер.

335

Эта история опубликована в книге: Синдаловский Н. Петербургский фольклор. СПб.: Максима, 1994. С. 307.

336

Лотман Ю. Символика Петербурга и проблемы семиотики города // Семиотика города и городской среды. Тарту, 1984. Дискуссии продолжаются и по сей день. В 1996 году Михаил Кураев сочинил наиболее разрушительный пасквиль на город, назвав его неуместным и дьявольским и отстаивая возвращение в счастливые времена царя Алексея Михайловича. В то же время ученый и профессор философии Моисей Каган прославил город как надежду на будущее России и сравнил основание Санкт-Петербурга с Крещением Руси, только на этот раз — обращение в веру европейского светского Просвещения. Каган М. Град Петров в истории русской культуры. СПб., 1996.

337

Финская легенда, любопытным образом, обнаруживает похожую версию основания Санкт-Петербурга. В ней Петербург, подобно богине Афине, по-видимому, появляется из головы богоподобного царя к большому удивлению местных рыбаков. См.: Синдаловский. Петербургский фольклор. С. 22.

338

Отправленная в монастырь насильственно московская царица Евдокия Федоровна Лопухина (Прасковья Илларионовна, монахиня Елена) — мать царевича Алексея. Ее пророческие слова-проклятие присутствуют в классических литературных работах Дмитрия Мережковского, Алексея Толстого, Максимилиана Волошина. — Примеч. пер.

339

Поэты XVIII и начала XIX века прославили Санкт-Петербург как великое достижение просвещенного разума и красоты и прославляли курьезные городские торжества в одах и элегиях. «Медный всадник» Пушкина заложил основу для множества городских мифов. Начиная с пушкинских времен, в «петербургской сказке» соединялись реалистичные и фантасмагорические элементы, ставящие под сомнение авторитет власти и заигрывающие с безумием. К концу XIX столетия, с развитием славянофильской идеологии и ностальгии по утраченному русскому «исконному образу жизни», Петербург все больше воспринимался как бездуховное и искусственное место, город без памяти и без истории. Он олицетворялся как «parvenu», без происхождения или злобный дядюшка-полковник. Символисты воспринимали Петербург как проклятый и безродный город, воплощение Антихриста, град обреченный, который в конечном итоге обратится в пепел. Они разыграли апокалиптический карнавал, где Медный всадник превратился во всадника апокалипсиса, знаменующего конец Санкт-Петербурга. Некоторые видели Октябрьскую революцию как исполнение этого предсказания и гибель города. Поэт Иннокентий Анненский писал, что змей под копытами Медного всадника стал настоящим идолом города. Петербуржцев навеки преследует безродное и безжалостное прошлое города. Спустя всего полстолетия жизнь поэтов Серебряного века превратилась для ленинградских мечтателей в сказку о прошлом и в один из местных основополагающих вымышленных литературно-художественных сюжетов. Члены группы «Мир искусства» некогда начали свое контрнаступление, выступив за сохранение памятников и утверждая, что только «красота может спасти город». Их утопические требования эхом отзовутся в тяжелейшие годы ленинградской истории.

340

Строка из стихотворения О. Э. Мандельштама «В Петербурге мы сойдемся снова.» 1920 года. Фрагмент стихотворения:

В Петербурге мы сойдемся снова —

Словно солнце мы похоронили в нем —

И блаженное бессмысленное слово В первый раз произнесем:

— В черном бархате советской ночи,

В бархате всемирной пустоты,

Все поют блаженных жен родные очи,

Все живут бессмертные цветы. — Примеч. пер.

341

Классическая цитата из высказывания русского советского писателя Даниила Александровича Гранина (Германа) (1919–2017), большая часть жизни которого была связана с Ленинградом. — Примеч. пер.

342

Возможно, отсылка к фантастическому роману Василия Аксенова «Остров Крым» 1979 года, обыгрывающему феномен «параллельной истории» и «параллельной географии» и образ мифологического двойника реального пространства. Роман также является классическим примером позднесоветской интеллектуальной политической и социальной сатиры с диссидентским оттенком. — Примеч. пер.

343

Мандельштам О. Египетская марка // Собрание сочинений в трех томах. Vol. 2. New York: Interlanguage Associates, 1971. С. 40.

344

Серьезный анализ причин переноса столицы из Петербурга в Москву см.: Берар Э. Почему большевики покинули Петроград? // Минувшее. 1993. № 14. С. 226-252.

345

Декрет СНК от 12 апреля 1918 года. — Примеч. пер.

346

Подробнее о монументе Татлина см.: Пунин Н. О Татлине. М.: РА, 1994. Очерки были написаны в 1910–1920‑е годы и переизданы в 1994 году. Стригалев А. А. О проекте памятника III Интернационалу // Вопросы советского изобретательного искусства. М., 1973. С. 408-452.

347

Документальные материалы по теме праздников см.: Юфит А. З. ред. Русский советский театр 1917–1921 гг. Л., 1968. По теме критики см.: Clark K. Petersburg: Crucible of Cultural Revolution. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995; и Geldern J. von. Bolshevik Festivals, 1917–1920. Berkeley: University of California Press, 1993. Я благодарна Кристофу Нейдхарту за то, что он предоставил мне материалы своей лекции о штурме Зимнего дворца, которые были опубликованы в Гарвардском университете весной 1998 года. По теме рассмотрения утопических экспериментов в более широком контексте см.: Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Dreams and Experimental Life in the Russian Revolution. New York: Oxford University Press, 1989; и Schlogel K. Jen-seits des Grossen Oktober: Das Laboratorium der Moderne Petersburg 1909–1921. Berlin: Sieldler Verlag, 1988.

348

Николай Николаевич Евреинов (1879–1953) — драматург, критик и теоретик театра, работавший в России и Франции. С начала 1910‑х годов — активный участник театральной и художественной жизни Петербурга и Москвы. В 1920 году занимался организацией массового действа «Взятие Зимнего дворца» в Петрограде на Дворцовой площади. В 1920‑е годы сотрудничал с ведущими театрами Парижа и Берлина, где ставились его пьесы «Веселая смерть», «Самое главное» и др. С 1925 года постоянно жил и работал во Франции, его драматические произведения ставились в 1920‑е годы в театрах по всему свету. Евреинов участвовал в создании кинофильмов, работал в Сорбонне, подготовил и издал фундаментальные театроведческие работы и труды по теории театра и театральной критике. — Примеч. пер.

349

Цит. по: Анциферов Н. Душа Петербург. П.: Брокгауз и Ефрон, 1922.

350

Шкловский В. Ход коня. Берлин: Геликон, 1923. С. 196-197.

351

На территории, которую описывает Шкловский, произошли интересные изменения. Площадь стала центральным пространством советизации города, где Петроград должен был превращаться в Ленинград. Монумент Свободы так никогда и не был построен; вместо этого крытая статуя Александру III стала постоянным местом для временных экспозиций. В 1918 году статуя была покрыта фанерными коробками и окружена мачтами, что сделало ее похожей на революционный корабль. Авангардные плакаты, окружающие статую, прославляли силу революционного искусства: «Искусство — способ объединять людей». В 1919 году он был переделан в классическую трибуну с огромными колоннами и позолоченной короной сверху. На плакате было написано: «Слава истинным вождям революции!» Таким образом, уже не искусство объединяло людей, а скорее «истинные вожди революции». В инсталляции 1932 года памятник Александру III не закрыт, но размещен в клетке, как это традиционно проделывалось с врагами народа. Рядом с заключенным царем был установлен символ победоносной советской власти: урезанная версия татлин-ского памятника Третьему Интернационалу с молотом и серпом наверху. (Вариации памятника Татлина 1930‑х годов не могли смириться с пустым пространством в центре диалектической спирали.) К 1937 году время послереволюционного карнавала окончательно закончилось. Дело Кирова привело к крупным чисткам в Ленинграде, и город оказался в немилости у сталинского руководства. Из Знаменской площади (названной в честь Знаменского собора) она превратилась в площадь Восстания, чтобы ознаменовать февральскую революцию. Знаменитый собор был разрушен в 1940 году, а станция метро была построена на его месте уже в 1950‑е годы. Памятник Александру III был снят и «сослан» во внутренний двор Русского музея, а на его месте в 1985 году был установлен один из последних памятников Ленинграда — «Обелиск» Ленинграду — городу-герою. Местами погасший неоновый знак «Да здравствует город-герой Ленинград» до сих пор украшает фасад Московского вокзала.

352

Шкловский. Ход коня. С. 24.

353

Benjamin W. The Origin of German Tragic Drama / John Osborne, transl. London; New York: Verso, 1990. Р. 177.

354

Шкловский. Ход коня. С. 199-200.

355

Там же. С. 196.

356

Добужинский М. Воспоминания. М.: Литературные памятники, 1987.

357

Слово «скурильщина» и прилагательное «скурильный» были придуманы мирискусниками для обозначения редких, необычных, нестандартных художественных находок. Например, Л. С. Бакст писал в одном из своих писем к А. Н. Бенуа о его любимых темах — Версале, парадной архитектуре рококо: «Ты полюбил их с детства, не видя их, и не по-французски, а по-русски, по-нашему, скурильному». — Примеч. пер.

358

Литография напоминает классическое петербургское искусство XVIII и начала XIX века, а также японское искусство Хокусая и Хиросигэ, которыми так восхищались художники «Мира искусства». Таким образом, стиль ностальгии в Санкт-Петербурге не локальный, а скорее интернациональный, модернистский с неоклассическим чувством меры, а также с экспрессивной линией и ритмами японской литографии. Григорий Каганов отмечает, что Петербург Добужинского — это «театр городских вещей <…> Добужинский словно поднялся к древнейшим истокам самого понятия и самого слова "вещь". Этимология его ведь восходит к значению «живое или демоническое существо! а первоначальный индоевропейский корень, от которого это слово произошло, означал "говорить"». Каганов. Санкт-Петербург. С. 77.

359

Каганов Г. В Петрополе прозрачном мы умрем // Медленный день. Л.: Машиностроение, 1990. С. 59.

360

«Qualis artifex pereo», лат. — Примеч. пер.

361

В тексте здесь игра слов «stones and stories». — Примеч. пер.

362

Египетская марка — это петербургская история о периоде революции; это двойное повествование — про рассказчика-писателя, который сшивает фрагменты текста и жизни, и его неудачливого петербургского персонажа Парнока — своеобразной версии «маленького человека» Пушкина, Гоголя и Достоевского образца XX века, который теряет свое пальто. Парнок — уроженец Петербурга и одновременно горожанин-чужак; таков и сам писатель: «Господи! Не сделай меня похожим на Парнока! Дай мне силы отличить себя от него. <…> Ведь и держусь я одним Петербургом — концертным, желтым, зловещим, нахохленным, зимним» (с. 149, отредактировано).

363

Мандельштам. Египетская марка. С. 5.

364

Константин Константинович Вагинов (Вагенгейм, 1899–1934) — русский советский прозаик и поэт. Автор городских плутовских романов «Козлиная песнь», «Труды и дни Свистонова», «Гарпагониада», «Бомбочада». Вагинов был активным участником литературной жизни Петрограда-Ленинграда, входил в различные объединения и группы. Романы Вагинова представляют собой образцы интеллектуальной прозы, наполненные тонкими сатирическими моментами и мастерки подмеченными документальными деталями эпохи. — Примеч. пер.

365

Вагинов К. Труды и дни Свистонова. Козлиная песнь. М.: Современник, 1991. С. 164. См. также: Anemone A. Obsessive Collectors // Russian Review (готовится к печати). Вагинов написал театрализованное предисловие к своему роману «Козлиная песнь» (пародийная версия трагедии), в которой автор специализируется на гробах, а не на колыбелях: «Теперь нет Петербурга. Есть Ленинград; но Ленинград нас не касается — автор по профессии гробовщик, а не колыбельных дел мастер». «Ленинград, колыбель революции» интересует его куда меньше, чем Петербург, Некрополь. Автор имеет явно некрофильские наклонности и любит все устаревшее. Его Петербург — это «Северный Рим», последнее прибежище цивилизации вскоре будет изведено «новыми христианами» в большевистских кожаных плащах. Мифология Петербурга — Северного Рима отличается от Москвы — Третьего Рима. В случае Петербурга Рим — это место мировой цивилизации, мирской и светский город, а Третий Рим — город апокалиптических пророчеств и рай или ад на Земле. Вагинов. Козлиная песнь.

366

«Комедия ошибок», «The Comedy of Errors» — одно из ранних произведений Уильяма Шекспира. — Примеч. пер.

367

Мандельштам. Египетская марка. С. 30.

368

Главный герой «Пиковой дамы», немец и заядлый соглядатай карточных игр, сошедший в конце концов с ума. — Примеч. пер.

369

Северное сияние. — Примеч. пер.

370

Культурная война конца 1920‑х и 1930‑х годов на самом деле не является битвой между модернистами, которые хотели сохранить культурную память, и революционными авангардистами. И те и другие оказались в проигрыше — и те, кто разработал временный революционный памятник Свободы, и археологи и собиратели руин. Градостроительные тенденции стиля сталинских времен благоприятствовали неоклассической эклектике и соцреалистической версии ар-деко. В образ новой Москвы, основанный на заимствовании имперской идентичности российской столицы, были включены вовсе не эксперименты авангардистов, а черты неоклассической петербургской архитектуры. Вместе с тем одни лишь эстетические формы не формируют идеологию; это обусловлено контекстом и отношением к власти. Сталинская Москва узурпировала имперский образ Петербурга, но не оставила места для альтернативных версий ностальгии и индивидуальных творческих исследований петербургских аутсайдеров.

371

Мандельштам О. «Я вернулся в мой город, знакомый до слез» // Sidney Monas, ed. Complete Poetry of Osip Emilevich Mandelstam / Burton Raffel and Alla Burago, transl. Albany: SUNY Press, 1973.

372

Я благодарна Ирине Вербловской за ее экскурсию по Петербургу Мандельштама.

373

Считается, что лики сфинксов — скульптурные портреты фараона Аменхотепа III. Сфинксов в 1830 году продавал владелец-англичанин в Александрии. Писатель А. Н. Муравьев во время поездки в Египет предложил приобрести сфинксов для украшения города. Из-за долгих бюрократических проволочек покупка досталась французам. Тем не менее в период революции во Франции сфинксы все-таки были проданы русским покупателям и доставлены в Петербург, где в 1834 году были смонтированы на гранитные постаменты спуска к воде у Академии художеств. Исследованием объектов и надписей на них занимался В. В. Струве и его советские последователи. Надписи, как принято считать, — это полное имя фараона Аменхотепа III — бога на Земле. Сфинксы подверглись научной реставрации в 2002-2003 годах. — Примеч. пер.

374

Фр. «танец смерти», «пляска смерти», макабрический — в искусстве — предмет, создающий атмосферу страха, напоминающий о смерти. — Примеч. пер.

375

Цит. по: Volkov S. St. Petersburg: A Cultural History / Antonina Bouis, transl. New York: Free Press, 1995. P. 426.

376

Ibid. P. 437.

377

Как свидетельствует большинство исторических документов, город был под надежной защитой противовоздушной обороны, артиллерии, армии, авиации и флота. В Ленинграде работало множество оборонных предприятий, была организована защита жилых кварталов, производств и памятников архитектуры. Проводилась эвакуация, работала Дорога жизни. Разумеется, все это не спасло город от огромных жертв в условиях постоянных атак немецких и финских войск. Главными причинами гибели огромного количества людей стали: истощение и болезни от голода, связанного с острой нехваткой продовольствия, ранения и травмы от бомбежек и обстрелов, поражение от низких температур в холодное время года. — Примеч. пер.

378

См.: Адамович А., Гранин Д. «Ленинградское дело» (неопубликованная глава «Блокадной книги») // Санкт-Петербургские ведомости. 1992. 18 января; Невское время. 1991. 24 января. Вып. 11; Смена. 1991. 10 июля.

379

Блэр Рубл (Blair A. Ruble, р. 1949) — американский политолог и урбанист, специалист по российским исследованиям, директор Института Кеннана, руководитель Проекта сравнительных урбанистических исследований при Международном центре имени Вудро Вильсона. — Примеч. пер.

380

Ruble B. Leningrad: Shaping a Soviet City. Berkeley: University of California Press, 1990; и недавняя статья, см. также: The Once and Future of Russia: Leningrad // Wilson Quarterly. 2000. Spring. Р. 37-41.

381

Цит. по: Volkov. St. Petersburg. Р. 450.

382

В эти годы в здании размещалась Высшая партийная школа. Столовая школы была на балансе управделами Ленинградского обкома КПСС. Там проводилось множество партийных мероприятий. — Примеч. пер.

383

Эта история описывается в книге: Синдаловский Н. История Санкт-Петербурга в преданиях и легендах. СПб.: Норинт, 1997. С. 340-341. История относится к числу популярных ленинградских мифов-апокрифов. В свое время по этому инциденту проводилось расследование силами специальной комиссии Верховного Совета РСФСР, которой поручили расследовать прегрешение. По итогам ее работы в газете «Известия» напечатали официальное опровержение. История периодически всплывает в постсоветских СМИ и твердо ассоциируется с персоной Г. В. Романова. Свадьба состоялась в 1974 году, но скандал разгорелся в 1976‑м, когда Романов был избран в Политбюро. В частности, сведения тогда попали в иностранные СМИ и вызвали переполох в ЦК КПСС. Сам Романов считал, что это спланированная против него «провокация КГБ» в целях его компрометации. — Примеч. пер.

384

Brodsky J. Less Than One; см. также: A Guide to Renamed City // Less Than One. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1986.

385

«Сайгон» — неофициальное название кафе при ресторане гостиницы «Москва», работавшего с сентября 1964‑го до марта 1989‑го по адресу Невский пр., 49. Кафе быстро стало местом встреч представителей андеграунда и неформальной культуры. Настенные росписи были выполнены ленинградским художником Евгением Михновым-Войтенко. После закрытия в помещениях какое-то время работали магазины, затем, в 2001 году, в здании открылась гостиница «Radisson SAS Royal hotel», в баре которой есть мемориальная табличка, посвященная «Сайгону». — Примеч. пер.

386

В оригинальном тексте здесь использовано понятие «self-fashioning». Этот термин ввел в научный обиход американский ученый и писатель Стивен Гринблатт, на русском языке название было переведено как «Формирование "я" в эпоху Ренессанса: от Мора до Шекспира». В соответствии с этой версией перевода здесь также термин «self-fashioning» переводится как «формирование "я"». У Гринблатта термин используется для описания процесса формирования личности и общественно значимой персоны в соответствии с набором социально приемлемых стандартов. Гринблатт в своей книге впервые проанализировал этот процесс на примере эпохи Возрождения. — Примеч. пер.

387

«Сайгон» закрылся в марте 1989 года. После ремонта в помещении бывшего кафе открылся магазин итальянской сантехники. — Примеч. пер.

388

Я благодарна Елене Здравомысловой и Алле Лунишевой из газеты «Невское время» за то, что поделились со мной мемуарами о «Сайгоне». См. также: Марков В. В. Сайгон и слон // Метафизика Петербурга. С. 130-146.

389

По версии ленинградского и петербургского писателя и литературного критика Виктора Топорова, название появилось в период запрета на курение в помещении кафе. «В период, когда курение было запрещено, две девушки достали сигареты, к ним подошел милиционер и сказал: «Что вы тут делаете? Безобразие! Какой-то "Сайгон" устроили». Вот такая репутация была в СССР у столицы Южного Вьетнама» — такие слова В. Топорова приводятся в статье в журнале «Всемирный следопыт» № 12 от 2007 года. — Примеч. пер.

390

Важно помнить о различиях между ленинградскими коммунистическими властями и органами власти в Москве и о существовании диссидентского движения. С одной стороны, власти Ленинграда были более провинциальными, менее гибкими и менее искушенными в каких-либо попытках вовлечь или включить молодых людей 1970‑х годов в систему или дать им любую возможность личной или профессиональной самореализации. Идеологическая пропаганда в те времена могла казаться затхлой и застывшей, но сила, стоящая за ней, была вполне реальной. С другой стороны, в Ленинграде было меньше организованных диссидентов, меньше возможностей для реального политического протеста, и людей иногда арестовывали под каким-то тривиальным предлогом — не за участие в правозащитной организации, а за рассказ крамольного анекдота.

Существование в подобной «серой зоне» в том числе описывает Алексей Юрчак в своей книге «Это было навсегда, пока не кончилось». Он вводит для обозначения этого состояния термин «вненаходимость». — Примеч. пер.

391

Мишель де Серто определяет повседневную практику как совокупность уловок и мелкого саботажа официальной идеологии, что объясняет практику выживания и различные альтернативные формы протеста. «Сайгон» возродил в антиэстетической ленинградской манере эстетику публичной сферы и гражданского общества, которая процветала в кафе по всей Европе, Латинской Америке и США на протяжении двух последних столетий.

392

Фраза «кто не с нами, тот против нас» происходит из Библии, см. Новый Завет (Мф 12:30). — Примеч. пер.

393

Поэт Виктор Кривулин в своих мемуарах о «Сайгоне» вспоминал, как он постоянно здоровался с неким человеком в «Сайгоне», которого считал своим случайным знакомым, впоследствии узнав, что этот человек был офицером КГБ, который проводил обыск в его квартире, когда он был арестован после посещения «Сайгона». «Большинство преступлений планировалось в Сайгоне», — как предполагается, сказал офицер КГБ, что было отчасти правдой, так как в этом кафе действительно встречались воры и представители мафии.

394

По сравнению, например, с диссидентским движением, демократическими и националистическими активистами, агентами иностранных спецслужб под прикрытием и другими категориями «инакомыслящих» протестующих в СССР. — Примеч. пер.

395

См., например, концепцию «вненаходимости» и главу про кафе «Сайгон» в книге Алексея Владимировича Юрчака «Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение». — Примеч. пер.

396

Социалистический и капиталистический уклады в биполярном мире. Получила распространение и практическое применение после Второй мировой войны. — Примеч. пер.

397

«The Cynical Reason of Late Socialism: Power, Pretense, and the Anekdot». — Примеч. пер.

398

«Стебаться». — Примеч. пер.

399

«Стебный». — Примеч. пер.

400

Elistratov V. Dictionary of Moscow Jargon. 1994; Margolina S. Die Ver-gaunerte Zunge // Frankfurter Allgemeine Zeitung. 1998. January 19.

401

Недавнее закрытие петербургского канала особенно показательно: он был переименован в телеканал «Культура» и переместился в центр, то есть в Москву.

402

Тимур Новиков (Тимур Петрович Новиков, 1958–2002) — ленинградский и петербургский художник, один из наиболее влиятельных деятелей арт-сцены в петербургском и российском искусстве конца XX века. Вокруг него формировался круг независимых художников 1980–1990‑х годов. Новиков считается создателем петербургского неоакадемизма, соединявшего традиции классики с методами современного искусства. «Новая академия» являлась своеобразной местной параллелью к постмодернистским художественным группам Европы и США, осваивавшим работу с иронически переосмысленными традициями. — Примеч. пер.

403

«Птюч» — один из модных русскоязычных глянцевых журналов, посвященных моде, стилю и индустрии развлечений, появившийся в России в 1990‑е. Журнал, главным редактором которого был Игорь Шулинский, издавался с сентября 1994 года по февраль 2003 года. — Примеч. пер.

404

Yurchak A. Gagarin and the Rave Kids: A Genealogy of Post—Soviet Youth Night Culture // Adele Barker, ed. Consuming Russia. Durham, NC: Duke University Press, 1999.

405

Комплекс защитных сооружений Санкт-Петербурга от наводнений (КЗС) был сооружен в 1979–2011 годах. Первоначальный проект, составленный в 1970 году, предполагал завершение реализации комплекса за восемь лет. Тем не менее первоначальные проработки не позволяли адекватно оценить сложность мегапроекта. В современный полностью завершенный КЗС входит множество искусственных сооружений: дамбы, сложные механические судопропускные узлы, транспортные развязки, мосты, надземные переходы и т. д. Общая протяженность линейного объекта составляет более 22 км. — Примеч. пер.

406

Zdravomyslova E. Renaming Campaign as a Part of Struggle for Local Citizenship: The Case of Petersburg/Leningrad // Публикации Независимого социологического центра. СПб., 1997.

407

Собчак А. Город делает свой выбор. Отчет мэра Санкт-Петербурга // Невское время. 1996. 5 июня. Администрация Собчака спасла город от возможного голода зимой 1991/92 года, запросив гуманитарную помощь непосредственно из Западной Европы и Соединенных Штатов. Затем он начал приватизацию и реконструкцию жилого фонда, совершенствование системы общественного транспорта, социальных услуг и рыночные реформы. Стратегический план развития Санкт-Петербурга включал в себя реконструкцию жилья в центре и объектов архитектурного наследия, создание городской и туристической инфраструктуры, развитие дорог и общественного транспорта, развитие независимой банковской системы, науки и компьютерной индустрии и улучшение экологии.

408

В 2016–2017 годах ЕУ СПб подвергся серии административных нападок и ограничений. В результате 26 июля 2017 года руководство Европейского университета в Санкт-Петербурге подало в Рособрнадзор заявление о прекращении образовательной деятельности. Ранее у вуза в результате множества исков и длительного судебного преследования была отозвана лицензия, выдан запрет на прием абитуриентов (с сентября 2016 года). Университет лишился здания, которое он занимал с начала 1990‑х годов, — знаменитого Малого мраморного дворца Кушелева-Безбородко на Гагаринской ул. Сохранить для университета здание не помогли даже директивы и резолюции высшего руководства страны в лице президента В. В. Путина. В августе 2018 года Рособрнадзор возобновил образовательную лицензию ЕУ СПб. Теперь университет располагается в выкупленном в собственность здании напротив Малого мраморного дворца. — Примеч. пер.

409

В конце августа 2016 года на острове Новая Голландия был открыт новый парк, разбитый по проекту голландского международного ландшафтного бюро West 8. Часть бывших промышленных сооружений на острове была преобразована для использования под общественные функции (бары, кафе, рестораны, лектории, магазины, многофункциональные культурные пространства). Проект реализуется при поддержке бизнесмена Романа Абрамовича. — Примеч. пер.

410

Коцюбинский Д. Свободный Петербург: миф или виртуальная реальность? // Час пик. 1996. 25 декабря.

411

Ланин выступает вовсе не за сепаратизм, а скорее за реальную автономию и либерализацию контроля центра. Он планирует достичь своих целей, следуя российскому конституционному праву, то есть «через выборы», «работу по образованию и просвещению и изменению законов». Именно Ланин определил Петербургскую идентичность в категориях «уважения к закону, терпимости к различным этническим и религиозным группам», как «нормальный европейский менталитет». Интервью, 1996 год.

412

Владимир Анатольевич Яковлев (р. 1944) — первый губернатор Санкт-Петербурга. Занимал эту должность с момента ее учреждения в 1996 году до 2003 года. Позднее возглавлял различные министерства и ведомства, работал вице-премьером РФ. Вышел на пенсию в 2007 году. — Примеч. пер.

413

Соломенко Е. Ключи от Питера — в московском сейфе // Известия. 1992. 22 ноября. Интересно, что риторика петербургской журналистики часто использует для описания отношений с центром старомодные военные метафоры. По теме восстановления памятников см.: Отныне наш город охраняется государством // Смена. 1996. 25 июня. Программа предполагает реставрацию 3500 памятников истории и архитектуры, ремонт 10 миллионов квадратных метров жилья и строительство 2,2 миллиона квадратных метров новой жилой площади.

414

Кураев. Путешествие из Ленинграда. С. 178-179. Это ссылка на стихотворение Анненского «Желтый пар петербургской зимы».

415

Давид Ефимович Аркин (1899–1957) — советский искусствовед, историк искусства, художественный и архитектурный критик, публицист. Большинство исследователей советской архитектуры сходятся на том, что Аркин с начала 1930‑х годов являлся одним из ключевых проводников в жизнь сталинской идеологии социалистического реализма и «принципов освоения классического наследия». — Примеч. пер.

416

Исупов Г. К. Русская эстетика истории. СПб., 1992. С. 148-150. По теме апокалиптической мифологии Санкт-Петербурга конца XIX — начала XX века см.: Анциферов. Душа Петербурга. С. 97-113; и Ниват Ж. Утопия и катастрофа: Санкт-Петербург в XX веке / под. ред. Евы Беард. Санкт-Петербург: Окно в Европу 1900-1935. СПб., 1997, та же публикация на французском языке: St Petersburg: Une Fenetre sur la Russia 1900-1935: ville, modernisation, modernite. Paris: Editions de la Maison des Sciences de L'homme, 2000.

417

«Plusquamperfectum», лат. — так называемое соотносительное время в латыни. Аналог этой конструкции в английском языке — Past Perfect. Употребляется, как правило, в придаточных предложениях для выражения предшествования его действия действию главного предложения. В русском языке соотносительное время отсутствует, соответственно, при переводе, как правило, применяется замена этого времени прошедшим (совершенного или несовершенного вида). — Примеч. пер.

418

Здесь в тексте игра слов — «literally» и «literarily», то есть «буквальное» и «литературное». — Примеч. пер.

419

Лебедев Г. Символика Санкт-Петербурга. Петербургские чтения. СПб., 1997. См. также: Рим и Петербург: археология урбанизма и субстанция великого города // Метафизика Петербурга. С. 47-63. Глеб Лебедев о новых петербургских памятниках, интервью с автором, 1997 и 1998 годы.

420

Отсылка к классическому высказыванию Вольтера «Si Dieu n'existait pas, il faudrait l'inventer», восходящему к 93‑й проповеди Архиепископа Кентерберийского Джона Тиллотсона. — Примеч. пер.

421

Данные суждения можно оспаривать, указывая на то, что эти археологические заключения скромно уклоняются от признания особой специфики Петербурга как города просвещения и культуры, а также — искусственно созданной столицы империи.

422

«Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободных умов», впервые опубликовано в Хемнице в 1878 году. — Примеч. пер.

423

«Памятник носу майора Ковалева» — скульптурная композиция из цветного мрамора, расположенная на фасаде дома по адресу Вознесенский проспект, 11, открытая в 1995 году. Авторы проекта: Вячеслав Бухаев, Владимир Панфилов, Резо Габриадзе, Василий Аземша. — Примеч. пер.

424

Мари-Анна Колло (Marie-Anne Collot, 1748–1821) — французский скульптор-портретист, ученица Этьена Мориса Фальконе. В возрасте восемнадцати лет сопровождала мастера во время его поездки в Россию для работы над конной скульптурой Петра Великого, известного впоследствии как «Медный всадник». Удостоилась пожизненной пенсии от императрицы Екатерины, работала по ее заказу над ретроспективными портретами великих мыслителей и государственных деятелей. — Примеч. пер.

425

Мария Виролайнен сравнила Медного всадника с новым Петром. Она обнаружила источники XVIII века, которые представляют царя-шута, участвующего в городском карнавале. (Лекция состоялась в Harvard Davis Center, Cambridge, MA, осень 1996.)

426

Центральные исторические объекты в границах территории, ограниченной стенами Петропавловской крепости. Расположены недалеко от главной доминанты ансамбля — барочного Петропавловского собора. — Примеч. пер.

427

Петербургская статуя включена в историческую городскую среду и является полностью доступной для всех обывателей. Московский Петр изолирован на излучине Москвы-реки, заключен в тюрьму из своих победоносных парусов. Из-за террористических угроз минирования доступ к статуе серьезно ограничен, а памятник окружен сотрудниками охраны правопорядка, которые спрашивают у каждого праздного посетителя монумента документы для удостоверения личности. Существует своеобразная поэтическая справедливость в том, что Петр, который так не любил первопрестольную, не включен в исторический ландшафт Москвы, а скорее является частью масштабного ансамбля вместе с другими новыми объектами программы реконструкции Москвы по замыслу мэра-мегаломана, например, — храмом Христа Спасителя.

428

Ироническая петербургская песня времен революции звучит так: «Цыпленок жареный, цыпленок пареный пошел по Невскому гулять! Его поймали, арестовали, велели паспорт показать». Несчастный жареный цыпленок просит сохранить ему жизнь, но конец его не слишком многообещающий.

429

Эта история была рассказана мне великим знатоком петербургско-ленинградского краеведения доктором Мариэттой Турьян в июле 1998 года.

430

Теймураз Давидович Мурванидзе (р. 1939) — живописец, театральный художник, сценограф и скульптор. Зарубежный почетный член Российской академии художеств, заслуженный художник Грузинской ССР, является главным художником «Матцминдского парка», лауреат международной Премии Пикассо. — Примеч. пер.

431

«Ленинградский ордена Ленина и ордена Октябрьской революции академический театр оперы и балета имени С. М. Кирова» — официальное название Мариинского театра с 1935 по 1992 год. В советское время многие ленинградцы продолжали называть театр «Мариинкой», но часто называли именно Кировским театром. — Примеч. пер.

432

Теймур Мурванидзе, интервью с автором, июль 1997 года.

433

Памятник городовому — работа Альберта Серафимовича Чаркина (1937–2017) — советского и российского скульптора, художника, преподавателя, академика. А. С. Чаркин стал автором множества скульптурных композиций в городской среде постсоветского Петербурга и ряде городов России и бывшего СССР. Среди его петербургских произведений бюст Петра I на Московском вокзале (1993), памятник Сергею Есенину в Таврическом саду (1995), бюст В. П. Чкалова на станции метро «Чкаловская» (наземный павильон), фигура бравого солдата Швейка (2003) в Купчино и т. д. — Примеч. пер.

434

В действительности, Комитет государственной безопасности СССР был реформирован и превращен в Федеральную службу безопасности Российской Федерации. — Примеч. пер.

435

Любопытно тем не менее, что памятник, спонсированный МВД, был задуман не как постоянный, а скорее как городская скульптура, которая может перемещаться с места на место, как и сам полицейский. Поэтому даже этот обновленный кагэбэшник невольно принял участие в городском карнавале.

436

Кооператив «Северная Пальмира», занимавшийся преимущественно изготовлением и распространением видео и аудиопродукции, связывают с именем Сергея Прянишникова (Пряника), который широко известен в криминальных кругах. Прянишникова в разное время пытались уличить в создании и распространении порнографии (в том числе через видеосалоны), производстве и сбыте «пиратских» видео и звуконосителей (аудио- и видеокассет и компакт-дисков), а также — сутенерстве, содержании подпольных публичных домов и т. д. В киосках и подземных переходах в конце 1990‑х годов продавалось огромное количество пиратских кассет производства «Северной Пальмиры», в том числе — разнообразных сборников и коллекций музыки. Продукция представляла собой дешевые кассеты с записанными на них кустарным способом пиратскими копиями музыкальных произведений, а также — односторонние текстовые обложки-вкладки без дизайна, сделанные из писчей бумаги со списками треков и названиями альбомов и исполнителей, напечатанными на принтере и грубо вырезанными вручную. — Примеч. пер.

437

Здесь использована игра слов: «defeated but still defiant». — Примеч. пер.

438

«Ménage à trois», фр. — «любовь втроем» — форма так называемой по-лиамории, при которой три человека живут вместе и поддерживают друг с другом устойчивые сексуальные отношения. Примером такого устойчивого союза может служить история любви втроем Владимира Маяковского. Как известно, значительную часть своей зрелой жизни поэт прожил совместно с Лилей Брик и ее супругом Осипом Бриком. — Примеч. пер.

439

Здесь указывается название «Young Pioneers Street», что, вероятно, является авторской интерпретацией перевода названия Пионерской улицы. Речь идет о типовом здании советской школы 1936 года постройки, расположенном по адресу Малая Разночинная ул., 2/4. Двор школы выходит на Пионерскую улицу. В настоящее время здание занимает школа № 50, в 1960‑е годы там располагалась школа № 52, позднее переведенная в Приморский район. — Примеч. пер.

440

«Train à Grande Vitesse» — фр., скоростной железнодорожный экспресс. Идея скоростного сообщения возникла в 1960‑е. В качестве аналога был выбран японский транспорт «Синкансэн». Проект TGV получил государственную поддержку в 1970‑е годы и начал работу на территории Франции с 1981 года. Подвижной состав и оборудование изготавливается концерном Alstom (ранее GEC-Alsthom), сетью управляет Societe Nationale des Chemins de fer Français (SNCF). — Примеч. пер.

441

Агитпоезда функционировали на территории бывшей Российской империи в период Гражданской войны 1918-1921 годов. По замыслу В. И. Ленина, эти железнодорожные составы представляли собой мобильные агитационные пункты и отделения партии большевиков. В вагонах размещались агитационные и административные службы, политотделы, типографии, а также прочие службы, отвечавшие за распространение коммунистической идеологии по территории страны. Агитпоезда остались в истории искусства благодаря эффектным росписям стен вагонов авангардными цветовыми и шрифтовыми композициями. — Примеч. пер.

442

В 2000‑е годы Петербургский трамвайно-механический завод (ПТМЗ) выпускал несколько серий современных трамваев, отчасти похожих на эти фантазии. Модели 71-152 (ЛВС‑2005), ЛМ‑2008 (71-153), ЛВС‑2009 (71-154) имеют лаконичную аэродинамическую форму, похожую на скоростные поезда, темные тонированные стекла и цветные геометричные полоски на корпусе, напоминающие о графике русского авангарда. — Примеч. пер.

443

«Рок-н-ролл мертв» — шестая композиция культового альбома группы «Аквариум» «Радио Африка», вышедшего в 1983 году. В припеве песни звучит знаменитая строчка «Рок-н-ролл мертв, а я еще нет». Эта композиция, сочиненная в период сотрудничества Гребенщикова с Сергеем Курехиным и работы над альбомом «Табу», считается одной из самых известных песен «Аквариума» и одним из своеобразных символов ленинградского рока. — Примеч. пер.

444

«Friede, Freude, Eierkuchen», нем. — буквально «Мир, дружба, блины» или «Мир, дружба, яичный пирог» — немецкое устойчивое выражение, описывающее внешне спокойное, счастливое и гармоничное состояние общества, за красивым фасадом которого скрывается желание отбросить реальные проблемы вместо того, чтобы всерьез заняться их решением. Кратко смысл фразы можно выразить приблизительно так: «внешне кажется, что все хорошо, а на деле — не очень». — Примеч. пер.

445

Город в Тюрингии на реке Херзель с замком Вартбург XI века. — Примеч. пер.

446

Карл Шеффлер (Karl Scheffler, 1869–1951) — немецкий искусствовед, художественный и архитектурный критик. Известен своими исследованиями живописи импрессионизма и модернистских течений начала XX века. Был редактором знаменитого журнала Kunst und Kunstler вплоть до его ликвидации в 1933 году после прихода к власти национал-социалистов. После эмиграции из Германии жил и работал в Швейцарии, занимался публицистикой и преподаванием. — Примеч. пер.

447

Schneider P. The Wall Jumper. Chicago: University of Chicago Press, 1998. Р. 6.

448

Набоков В. Путеводитель по Берлину // Стихотворения и рассказы. Л.: Детская литература, 1991. С. 149.

449

Даниэль Баренбойм (Daniel Bahrenbaum, р. 1942) — современный аргентинский, израильский и немецкий пианист, дирижер, с 1992 года — музыкальный руководитель и дирижер Берлинской государственной оперы. Проживает в Берлине. Обладатель множества музыкальных премий, в том числе — шестикратный обладатель премии «Грэмми». Женат на известной пианистке Елене Башкировой. — Примеч. пер.

450

На сегодняшний день нет какой-либо единственной устоявшейся и общепринятой версии происхождения названия столицы Германии. Существуют следующие версии: от личного имени Берл (Berl); от западнославянского слова «brl» (топь, болото); от западнославянского слова «brlen» (запруда на реке для ловли рыбы или сплава леса); от германского «Bar» (медведь). На гербе и флаге Берлина изображен черный медведь с алым языком и алыми когтями на лапах. Таким образом, геральдика, очевидно, выстроена на основе последней версии. — Примеч. пер.

451

Конрад Аденауэр (Konrad Hermann Joseph Adenauer, 1876–1967) — первый федеральный канцлер ФРГ (1949–1963). Правление Аденаура стало периодом послевоенного восстановления Германии. Одной из претензий, перманентно предъявляемых Конраду Аденауру, стали многочисленные факты привлечения им к политической и административной работе бывших руководителей Третьего рейха. Тем не менее распространено мнение, что в правительство и руководящие структуры при нем вошли только те чиновники, которые не были официально обвинены в преступлениях нацизма. Христианский социал-демократ Аденауэр развивал идеологию социального рыночного хозяйства, а также — был сторонником содействия возвращению евреев в Германию и выплаты им репараций. — Примеч. пер.

452

Нем. «огромный город», германский аналог понятия «metropolis». — Примеч. пер.

453

Buruma I. Hello to Berlin // New York Review of Books. 1998. November 18. Р. 23.

454

Карл Теодор Ясперс (Karl Theodor Jaspers, 1883–1969) — немецкий и швейцарский психолог и психиатр, философ и публицист. Ясперс принадлежал к философской школе «экзистенциализма». Ясперс внес значительный вклад в психиатрию, обосновав методы диагностики и лечения ряда психических заболеваний. Находился под влиянием Мартина Хайдеггера, занимался разработкой «шифров бытия», «феноменологии духа» и ряда других философских концепций. — Примеч. пер.

455

Нем. концепция идентичности, «социальная близость», понятие, являющееся противоположностью «социальному отчуждению», ассоциируется со словами «родина», «дом», «свое», «наше». — Примеч. пер.

456

Нем. «восточные» и «западные», жаргонные слова, кратко описывающие происхождение гражданина объединенной Германии из ГДР и ФРГ соответственно. — Примеч. пер.

457

Андреас Хюйссен (Andreas Huyssen, р. 1942) — американский ученый немецкого происхождения, профессор немецкой и сравнительной литературы и филологии в Колумбийском университете. Германист, исследователь литературы и искусства XIX-XX веков. — Примеч. пер.

458

Huyssen A. Twilight Memories. New York: Routledge, 1995. Р. 74.

459

Алейда Ассманн (Aleida Assmann, р. 1947) — немецкий историк и культуролог. Специалист в области теории и истории литературы, культурной антропологии, английской филологии. Преподает в Венском университете. — Примеч. пер.

460

Руины церкви францисканского монастыря Franziskaner-Klosterkirche, раннеготический храм на территории бывшего монастыря францисканцев, находящийся в руинированном состоянии. Здание относится к 1250 году, сильно пострадало при бомбардировке авиацией союзников в апреле 1945 года. — Примеч. пер.

461

Нем. «Mauerspringer», англ. «wall jumper». — Примеч. пер.

462

Питер Шнейдер (Peter Schneider, р. 1940) — немецкий писатель, политический и общественный деятель. Занимался политическим активизмом, готовил акции и принимал участие в различных политических действиях в 1960-1970‑е годы. За принадлежность к радикальным движениям, связанным с борьбой за интересы рабочего класса, подвергался судам и репрессиям, связанным с лишением статуса, запретом на публикацию произведений и поражением в правах. Автор романов «Lenz», «Der Mauerspringer» и др. — Примеч. пер.

463

Стена была почти полностью разобрана, за исключением нескольких фрагментов рядом с музеем принца Альбрехта и «Топографией террора», в районе улицы Бернауэр и на контрольно-пропускном пункте «Чарли», в Истсайдской галерее между Кройцбергом и Фридрихсхайн. Из политического символа стена превратилась в коммерческий и музейно-выставочный объект.

464

Diepgen E. Foreword to Berlin in Brief. Berlin: Presse und Informationsamt des Landes Berlin, 1997. S. 1.

465

Названия районов города Берлина: Kreuzberg и Prenzlauer Berg. — Примеч. пер.

466

Курфюрст Фридрих II «Железный зуб» заложил крепость и начал строительство Дворца в 1443 году; более поздний барочный дворец по проекту Шлютера начали возводить на основе старой постройки в 1699 году. — Примеч. пер.

467

Средневековые города Берлин и Кёльн подверглись огромным опустошениям от чумы 1597–1598 годов и Тридцатилетней войны. Во время правления Великого курфюрста Фридриха Вильгельма (с 1640 по 1688 год) были основаны два новых города — Фридрихсвердер и Доротеенштадт, и он предложил поселиться там преследуемым на родине французским гугенотам и евреям, изгнанным из Вены. Сын Великого курфюрста Фридриха III запланировал превратить средневековую резиденцию во дворец для просвещенного двора, где процветали бы искусство и культура.

468

Андреас Шлютер (Andreas Schluter, 1660–1714) — немецкий архитектор, скульптор, преподаватель и директор Берлинской академии художеств. Работал в Польше, Германии, Пруссии и России. Создал ряд выдающихся произведений архитектуры и скульптуры эпохи барокко в крупнейших европейских столицах. Не сумел удержаться на посту руководителя строительства одного из своих главных проектов — Берлинского городского дворца — из-за придворных интриг. Считается, что к его отстранению причастен его соавтор и конкурент барон Эозандер фон Гёте (Johann Friedrich Nilsson Eosander Freiherr von Gothe). Шлютер завершил и оформил Летний дворец Петра I в Санкт-Петербурге в 1713–1714 годах. Скончался в Петербурге и был похоронен на Сампсониевском кладбище. Захоронение не сохранилось. — Примеч. пер.

469

Строительство Королевского дворца началось в 1698 году в стиле Северного барокко. Дворец позже стал прообразом здания Зимнего дворца в России во время правления Екатерины Великой, уроженки города Цербста.

470

Информацию по истории Берлинского городского дворца см.: Siedler W. J. Das Schloss lag nicht in Berlin — Berlin war das Schloss // Fordervereinjiir die Ausstellung, Die Bedeutung des Berliner Stadtschlossjiir die Mitte Berlins — Eine Dokumentation. Berlin: Forderverein, 1992; Fest J. Pladoyer fur den Wiederaufbau des Stadtschlosesin Michael Monninger, ed. Das neue Berlin. Frankfurt: Insel, 1991. Я благодарна Маркусу Шмидту за помощь в использовании немецких источников. На английском языке лучшим источником является: Ladd B. The Ghosts of Berlin: Confronting German History in the Urban Landscape. Chicago: University of Chicago Press, 1997. По теме мемориалов Холокоста см.: Young J. The Texture of Memory: Holocaust Memorials and Meaning. New Haven: Yale University Press, 1993. По теме восточногерманской исторической памяти об эпохе нацизма см.: Herf J. Divided Memory. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997. По теме кинематографа и исторической памяти см.: Kaes A. From Hitler to Heimat: The Return of History as Film. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989. О современности в Берлине см.: Jelavich P. Berlin Cabaret. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993; Fritzsche P. Reading Berlin 1900. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998; Haxthausen Ch. W., Suhr H., eds. Berlin: Culture and Metropolis. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1990.

471

Поскольку произведения искусства, вывезенные из Германии Красной армией, оставались недоступными, руководство французского сектора распорядилось доставить на первую послевоенную выставку работы из Лувра. В 1948 году в разрушенном Городском дворце состоялась выставка, посвященная 100-летию Революции 1848 года, а также экспозиция перспективных градостроительных проектов, которая предвосхитила большую часть проектов и тенденций 1950‑х годов. К сожалению, по иронии судьбы дворец, в котором размещалась экспозиция будущих возможностей, всего через два года был уничтожен.

472

Вальтер Эрнст Пауль Ульбрихт (Walter Ernst Paul Ulbricht, 1893–1973) — один из основателей Германской Демократической Республики. Руководитель ГДР и Первый (генеральный) секретарь СЕПГ с 1950 по 1971 год. Считается автором идеи строительства Берлинской стены и комплекса ограничительных и репрессивных мер по изоляции общества ГДР от ФРГ и Запада в целом, связанных с противостоянием увеличению количества случаев бегства граждан на Запад. Ульбрихт происходил из рабочей среды и участвовал в левом движении с 1912 года. — Примеч. пер.

473

Цит. по: Fordervereinjiir die Ausstellungy. Р. 75.

474

В 1917 году Московский Кремль подвергался неоднократным артиллерийским обстрелам с укрепленных позиций большевиков. В результате обстрелов были повреждены почти все соборы Кремля, стены, пострадали близлежащие здания. Нарком А. В. Луначарский собирался подать в отставку из-за большого числа жертв и уничтожения ценного культурного наследия. Луначарского остановил В. И. Ленин. «Как вы можете придавать такое значение тому или другому зданию, как бы оно ни было хорошо, когда дело идет об открытии дверей перед таким общественным строем, который способен создать красоту, безмерно превосходящую все, о чем могли только мечтать в прошлом?» — так отреагировал Ленин на протесты Луначарского. В результате наркому пришлось скорректировать свою гражданскую и общественную позицию. — Примеч. пер.

475

Данный фрагмент фасада был встроен в здание Госсовета ГДР, возведенное на бывшей Дворцовой площади, переименованной в Маркс-Энгельс-плац, в 1964 году. В модернистскую постройку был включен портал корпуса Берлинского городского дворца с «балконом Либкнехта», с которого была произнесена сакральная для истории коммунизма речь о провозглашении социалистической республики. — Примеч. пер.

476

Трабант, «Sachsenring Trabant» — от нем. «Спутник» — марка восточногерманских микролитражных автомобилей, производившихся народным предприятием Sachsenring Automobilwerke. — Примеч. пер.

477

На рубеже 1980–1990‑х годов архитектура модернизма переживала широкомасштабный кризис и подвергалась критике со стороны как сторонников «сверхсовременной» архитектуры: деконструктивизма, компьютерного дизайна и хай-тека, так и поклонников ретроспективных тенденций: постмодернизма с его ироничными цитатами в диапазоне от Древнего Египта до «тоталитарной архитектуры» XX века, а также — новых тенденций неоклассики и эклектического стилизаторства. Волна «историизирующих воссозданий» — часть общего стремления изжить модернизм, интернациональный стиль и выйти в эпоху «архитектуры новых форм» (по выражению критика и публициста Филипа Ходидо). Вместе с тем нужно отметить, что Германия с ее крепкими модернистскими традициями в меньшей степени была подвержена этой «волне». — Примеч. пер.

478

Schaper R. Siiddeutsche Zeitung. 1992. December 15, цит. по: Ladd. Ghosts of Berlin. Р. 65.

479

Иоахим Фест (Joachim Fest, 1926–2006) — немецкий историк, публицист, общественный деятель, журналист, редактор и издатель. Специалист по истории XX века, исследователь истории Германии периода нацизма. Активист Христианско-демократического союза. В 1960–1970‑е годы занимал руководящие должности на радио и в редакциях газет ФРГ, в частности — был главным редактором влиятельного периодического издания Frankfurter Allgemeine Zeitung. — Примеч. пер.

480

Fest. Pladoyer fur den Wiederaufbau des Stadtschloses. S. 118. Излюбленным примером в данном случае является воссоздание разрушенного нацистами старого города в Варшаве. Защитники реконструкции проводят аналогию между действиями Вальтера Ульбрихта и деяниями нацистов.

481

Нем. «Topographie des Terrors» — музейно-выставочный комплекс, основанный в 1987 году в подземных помещениях бывшего берлинского Дворца принца Альбрехта, где при Гитлере находились застенки гестапо. В 2010 году для музея было построено и открыто специальное здание, занявшее место бывшей штаб-квартиры Государственной тайной полиции в Берлине. Концепция музея основана на послевоенных принципах «денацификации» и «проработки прошлого». — Примеч. пер.

482

Hoffmann-Axthelm D. Zumutung Berliner Schloss — und wie man ihr begegnen konnte // Die Rettung der Architektur vor sich selbst. Braunschweig; Wiesbaden: Vieweg, 1995. S. 100-115. Анализ также основан на интервью с автором, взятым в июле 1998 года. Хоффманн-Акстельм известен благодаря его новаторской работе в сфере альтернативной археологии и критической реконструкции; он исследовал кварталы исторических зданий Фридрих-штадта в Кройцберге, разрушенных в ходе послевоенных реконструкций, и участок бывшей штаб-квартиры гестапо. В 1978 году во время встречи берлинских экологов и анархистов на «Конгрессе невмешательства» («Do-Nothing Congress») Хоффманн-Акстельм совершил экскурсию по пустующим участкам вблизи улицы принца Альбрехта, описав множество покоящихся там исторических напластований. Он настаивал, что это пространство не может быть просто превращено в обыкновенную городскую среду для повседневной жизни; это место было «антисайтом» (antisite) и должно оставаться напоминанием о виновниках нацистских преступлений. В конце концов, благодаря работе Музея фашизма и сопротивления в Берлине были проведены раскопки фундаментов штаб-квартиры гестапо, и на этой площадке была организована уникальная документальная экспозиция «Топография террора». Территория Дворцовой площади, по словам Хоффманна-Акстельма, является вовсе не «антисайтом», а скорее благоприятным топосом, где можно познать трагическую архитектурную судьбу Берлина.

483

Hoffmann-Axthelm. Zumutung Berliner Schloss. S. 102.

484

Как и в случае возрождения города Санкт-Петербурга, возрождение Берлина идет под знаком урбанистической, а не национальной идентичности. Эта эстетика не вызывает подозрений, аналогичных тем, какие может вызывать искусство романтизма и имперской неоклассики. Барокко едва ли рассматривается как предтеча фашистской эстетизации политики. Тем не менее Берлин стал столицей объединенной Германии, а не европейским городом-государством.

485

Архитектура Берлинского городского дворца несет на себе черты философских идеалов просвещенного рационализма и гегелевской диалектики; Хоффманн-Акстельм сравнивает свой портал с гегелевской идеей государства. В то же время исторические кирпичи Берлинского городского дворца являются проводниками тепла и стабильности, надежной основательности и поддержки. Дворец является идеальным и материальным. Он описывается как сердце города и как «городское тело» центра, на которое можно положиться и в которое можно верить, обладающее одновременно теплом и интеллектуальным потенциалом, как старомодные ясли для давно выросших и переутомленных переростков-берлинцев.

486

Hoffmann-Axthelm. Zumutung Berliner Schloss. S. 105.

487

Palazzo Prozzo: Chronik seines Sterbens // Berliner Zeitung. 1994. February 19; SchweitzerE. Palast der Republik wird abgerissenin Tagesspiegel. 1996. June 1.

488

Ladd. Ghosts of Berlin. P. 59.

489

Fordervereinjiir die Ausstellung. S. 79.

490

Balfour A., ed. Berlin. London: Academy Editions, 1995. Р. 113.

491

Отсылка к известному американскому общественному парку Бостон Коммон (Boston Common), расположенному в центральной части г. Бостон в штате Массачусетс. Парк Бостон Коммон был разбит в 1634 году и считается самым старым общественным парком в Соединенных Штатах Америки. Его площадь составляет около 20 га. Это примечательное произведение ландшафтного искусства в 1977 году получило статус объекта культурного наследия. В парке с 1660 года располагался некрополь (позднее выделенный в отдельный участок), где по сей день находятся надгробия ряда известных американских граждан. Парк служил площадкой для массовых общественных протестов (до 100 тысяч человек) в годы войны во Вьетнаме. Одним из известных фактов недавней истории, связанных с этим местом, также является выступление в парке Бостон Коммон Михаила Сергеевича Горбачева, который побывал здесь 31 мая 1990 года перед встречей с президентом США Джорджем Бушем. — Примеч. пер.

492

Buck‑Morss S. Fashion in Ruins: History After the Cold War // Radical Philosophy. 1994. Autumn. 68. P. 10-17.

493

Герд Пешкен (Goerd Peschken, р. 1931) — немецкий историк и теоретик архитектуры. Автор вышедшей в 1982 году книги «Берлинский дворец», сторонник воссоздания дворца, за которое выступало основанное в 1992 году Вильгельмом фон Боддином «Общество по восстановлению Берлинского дворца». — Примеч. пер.

494

Франк Августин (Frank Augustin, р. 1953) — немецкий архитектор, основатель архитектурного бюро Bureau Frank Augustin Architekt. Автор проектов множества зданий и сооружений. Занимается реставрацией и приспособлением под современное использование уникальных памятников архитектуры — замков, дворцов, городских доходных домов и т. д. — Примеч. пер.

495

Репрография — неполиграфическое (факсимильное) копирование информации прямой или косвенной репродукцией на светочувствительном или ином воспринимающем материале. — Примеч. пер.

496

Balfour, ed. Berlin. Р. 135.

497

Алан Бальфур (Alan Balfour, р. 1939) — американский преподаватель и теоретик архитектуры шотландского происхождения. Декан архитектурного факультета Технологического института Джорджии. Опубликовал множество текстов по архитектурным проблемам Берлина, Нью-Йорка и других городов, в том числе связанных с сохранением объектов архитектурного наследия. — Примеч. пер.

498

«Objects in (the) mirror are closer than they appear» — надпись-предупреждение, которая в обязательном порядке наносится на зеркало, расположенное со стороны пассажира, на автомобилях и транспорте в США, Канаде, Индии, Непале и Саудовской Аравии. — Примеч. пер.

499

Одна из улиц в новом центре Берлина была даже переименована в Toleranz Straβe, но название еще не закрепилось (в современном Берлине такой улицы нет). — Примеч. пер.

500

Ханс Штимманн (Hans Stimmann, р. 1941) — архитектор, градостроитель и дизайнер, главный архитектор Берлина в 1991–2006 годах, международный эксперт по архитектуре и градостроительству, член Архитектурного совета Москвы. Его тактичный подход к реконструкции и регенерации среды исторических городов с опорой на всесторонний учет местного контекста завоевал широкое признание в профессиональном сообществе градостроителей. — Примеч. пер.

501

В 2010 году канцлер Германии Ангела Меркель, а вслед за ней — и тогдашний президент Франции Николя Саркози объявили о «провале концепции мультикультурализма». «В начале 1960‑х наша страна пригласила иностранных рабочих в Германию, и сейчас они здесь живут, — отметила канцлер. — Некоторое время мы сами себя обманывали и говорили себе: "Они у нас не останутся, когда-нибудь они уедут", но так не произошло. И конечно же, наш подход состоял в мультикультурализме, в том, что мы будем жить рядом и ценить друг друга. Этот подход провалился, совершенно провалился», — заявила Ангела Меркель. — Примеч. пер.

502

Сам Хоффманн-Акстельм одновременно удовлетворен установленным полотнищем с изображением фасада Берлинского городского дворца в натуральную величину и опасается того, что предстоящая реконструкция может быть кем-то присвоена и окажется не в тех руках: «Зримое превосходство полотнища с изображением Берлинского городского дворца над существующими модернистскими сооружениями, окружавшими его, было потрясающим. Но это было не превосходство постановочной иллюзии или исторического декора. Это было превосходство исторического образа, вернуться к которому уже невозможно, — это историческая судьба, с которой нам, вероятно, придется смириться. Процесс проектирования продолжается, но никому не дозволено хорохориться и воображать, что он может справиться с проектом так же хорошо, как Шлитер». Ibid. P. 76.

503

Я благодарна Беате Биндер, которая показала мне мемориал на станции Грюневальд и оказалась самым лучшим экскурсоводом по Берлину.

504

Логотип был создан в октябре 1961 года в Восточном Берлине. Создателем так называемого «светофорного человечка» является психолог, специалист по транспортной психологии Карл Пеглау (Karl Peglau), который хотел сделать движение на улицах ГДР безопасным для всех возрастных групп пешеходов. Это являлось обоснованием дружелюбного образа светофорного персонажа Ампельманна, делавшего уроки по безопасности движения интересными для детей и забавными для взрослых. После объединения Германии Ампельманн быстро превратился в один из узнаваемых брендов Берлина. — Примеч. пер.

505

Нем. «Stasi» — окрашенное общеупотребительное наименование Министерства государственной безопасности ГДР, существовавшего с 1950 по 1990 год и в культурном контексте являвшегося «немецким аналогом КГБ». Сокращение образовано от «Ministerium fur Staatssicherheit». — Примеч. пер.

506

Нем. Hackescher Markt — «Хакский рынок», общественное пространство в центральном районе Берлина Митте (Шпандауское предместье). Название произошло от имени прусского графа и коменданта Берлина Ганса Кристофа Фридриха фон Хакке (Hans Christoph Friedrich Graf von Hacke, 1699–1754), который при Фридрихе II в 1750 году основал здесь городскую рыночную площадь, приказав разобрать старые крепостные укрепления, ликвидировать Шпандауские ворота и крепостной ров. — Примеч. пер.

507

Так называемый «Дворец слез» (Tranenpalast) располагается на Фри-дрихштрассе рядом с одноименным вокзалом. — Примеч. пер.

508

Возвращение к историзму, которое, парадоксальным образом, оказалось востребованным в поздней архитектуре Восточной Германии, может приобретать самые разнообразные формы и не должно само по себе рассматриваться как тревожный признак нового консерватизма или национализма. Споры вокруг исторических форм позволяют выявить культурные и политические изменения. Складывается ощущение, что реакция на эксклюзивную монополию модернизма идет по всем направлениям: от консервативного строительства якобы точных копий разрушенных зданий (таких, как отель «Адлон» на Парижской площади) до более авантюрных и рефлексирующих рискованных начинаний (например, некоторые проекты Дворцовой площади). В свете этого интереса к архитектурному прошлому Берлина модернизм сам по себе стал восприниматься как историизирующий и рассматриваться в более политически и институционально окрашенном контексте.

509

Карл Генрих Эдуард Кноблаух (Carl Heinrich Eduard Knoblauch, 1801–1865) — немецкий архитектор, академик архитектуры, автор ряда крупных общественных зданий и резиденций в Германии в период господства архитектуры эклектики, ученик Карла Фридриха Шинкеля. Среди известных его построек здание российского посольства в Берлине, возведенное в 1840–1841 годах (не сохранилось), дворцы и замки в различных частях страны. Созданный им проект новой синагоги в Берлине был завершен под руководством архитектора Фридриха Августа Штюлера из-за болезни и последовавшей за ней смерти автора. — Примеч. пер.

510

Принято считать, что так называемое Мусульманское господство, или Господство мавров, продолжалось ориентировочно с 711 по 1492 год. В этот период на территории современных Испании и Португалии располагались исламские государства: Кордовский халифат, Кордовский эмират, Омейядский или Дамасский халифат и т. д., существование которых закончилось только после окончательной победы христиан в период Реконкисты. — Примеч. пер.

511

Simon H. The New Synagogue. Berlin: Edition Hentrich, 1994. P. 7. Я благодарна доктору Симону и доктору Чане Ц. Шютц за их любезную помощь.

512

Пауль де Лагард (Paul Anton de Lagarde, 1827–1891) — немецкий историк-востоковед, профессор, специалист по восточным языкам и древним рукописям. Занимался изучением, переводом и публикацией иранских, сирийских и греческих текстов. Автор книг «Gesammelte Abhandlungen», «Uebersicht uber die im Aramaischen, Arabischen und Hebraischen ubliche Bildung der Nomina» и др. — Примеч. пер.

513

Lagarde P. de, цит. по: Simon. The New Synagogue. P. 11.

514

«Die Zerstorung Jerusalems». Он также писал симфонии, кантаты, пьесы и песни, охватив своим творчеством почти все классические музыкальные формы того времени. — Примеч. пер.

515

Георг Фридрих Гендель, Джордж Фридерик Гендель (George Frideric Handel, 1685–1759) — крупнейший европейский композитор эпохи барокко, работавший преимущественно при дворе Королевства Великобритания. Автор не менее сорока классических опер, множества ораторий, в числе которых оратория «Саул», впервые исполнявшаяся в 1739 году, ряд концертов и произведений камерной музыки. Гендель, родившийся в германской части Священной Римской империи, обучался в Италии и обосновался в Лондоне, где под покровительством Британской монархии и состоялась его головокружительная карьера одного из величайших композиторов в истории музыки. При английском дворе долго занимал должность директора Королевской академии музыки. — Примеч. пер.

516

Хайнц Кноблох (Heinz Knobloch, 1926–2003) — немецкий писатель, публицист, профессиональная карьера которого сложилась и прошла преимущественно в ГДР. В годы Второй мировой войны служил в вермахте. Дезертировал в июле 1944 года близ Сен-Ло, затем содержался в плену в США и Шотландии. В 1948 году вернулся в Берлин. Является автором множества фельетонов, журнальных публикаций, монографий. Обладатель ряда престижных литературных премий. — Примеч. пер.

517

Knobloch H. Der beherzte Reviervosteher. Berlin, 1990.

518

Simon. New Synagogue. Р. 17.

519

Вильгельм Крютцфельд (Wilhelm Krutzfeld, 1880–1953) — начальник районного отделения полиции, который спас здание синагоги на Ораниенбургер-штрассе от пожара в «Хрустальную ночь» 9-10 ноября 1938 года, запретив штурмовикам поджигать здание на основании того, что оно являлось объектом культурного наследия. Начал службу в полиции после увольнения из Прусской армии в 1907 году. В 1938 году заранее предупредил евреев в своем районе о готовившемся погроме, помогал им выбираться с территории перед нападением. В 1943 году покинул ряды полиции «по состоянию здоровья». Восстановился на службе в 1945 году, в 1947 году занял пост руководителя Инспекционной службы полиции в Советском секторе Берлина. — Примеч. пер.

520

Херманн Симон (Hermann Simon, р. 1949) — немецкий ученый и общественный деятель, член берлинской Еврейской общины ГДР, выпускник университета Гумбольдта, проходил обучение в Праге. Занимал должность директора новой синагоги и Центра иудаизма в Берлине на протяжении 27 лет. — Примеч. пер.

521

Бернард Лейзеринг (Bernard Leisering, 1951–2012) — немецкий архитектор, реставратор и специалист по культурному наследию. Работал в ГДР, с 1992 года руководил собственным архитектурным бюро в Берлине, занимался проектами воссоздания и приспособления исторических зданий: жилых домов, школ, храмов. Осуществлял архитектурное руководство реставрацией новой синагоги. — Примеч. пер.

522

«Kulturhaus Tacheles soil geraumt werden» и «Chronik» // Berliner Morgenpost. 1997. Oktober 4. Я благодарна Штефану Мущику и Маркусу Шмидту за то, что помогали мне изучать Тахелес.

523

Brunner M. Feuer bus weit nach Mitternacht // Tagesspiegel. 1997. Oktober 20.

524

Памятники против нацизма в Германии, антифашистские объекты паблик-арта. — Примеч. пер.

525

По замыслу авторов, колонна постепенно погружается в грунт и как бы исчезает. — Примеч. пер.

526

В оригинальном тексте используется игра слов «unreal» — «real estate». — Примеч. пер.

527

Распространенная на рубеже 1980–1990‑х годов кличка последнего генерального секретаря КПСС и первого президента СССР М. С. Горбачева. — Примеч. пер.

528

В октябре 1998 года Германия была объявлена страной иммигрантов. Это признание назрело давно. Новая Германия станет Берлинской республикой, а с момента ее основания Берлин стал столицей иммигрантов. Гугенотам и преследуемым венским евреям было дозволено осесть здесь в XVII столетии; в XX веке Веймарская республика преуспела в сфере иммигрантского и космополитического искусства. Берлин на исходе прошлого столетия называли не иначе, как безродным космополитическим городом, но именно эта «безродность» поспособствовала урбанистической модернизации и процветанию культуры, превратив Берлин в уникальный город, находящийся «в процессе становления».

529

Nabokov V. The Gift. New York: Vintage, 1991. Р. 161.

530

Цитата из шестого письма Виктора Шкловского: «Обезьяна, Аля, приблизительно моего роста, но шире в плечах, сгорблена и длиннорука. Не выглядит, что она сидит в клетке. Несмотря на шерсть и нос, как будто сломанный, она производит на меня впечатление арестанта. И клетка — не клетка, а тюрьма. Клетка двойная, а между решетками, не помню, ходит или не ходит часовой? Скучает обезьян (он мужчина) целый день. В три ему дают есть. Он ест с тарелки. Иногда после этого он занимается скучным обезьяньим делом. Обидно и стыдно это. К нему относишься как к человеку, а он бесстыден. В остальное время лазит обезьян по клетке, косясь на публику. Сомневаюсь, имеем ли мы право держать этого своего дальнего родственника без суда в тюрьме. И где его консул? Скучает небось обезьян без дела. Люди ему кажутся злыми духами. И целый день скучает этот бедный иностранец во внутреннем Zоо. Для него не выпускают даже газеты. Р. S. Обезьян умер». — Примеч. пер.

531

Франьо Туджман (Franjo Tudman, 1922–1999) — хорватский националист, диссидент, политзаключенный, военный и политический деятель, публицист, высший руководитель Хорватии с 1990 по 1999 год. — Примеч. пер.

532

Ugrešić D. The Museum of Unconditional Surrender / Celia Hawkesworth, transl. London: Phoenix House, 1996. Р. 1.

533

Отсылка к культовому музыкальному произведению 1947 года — песне «La vie en rose», то есть «Жизнь сквозь розовые очки», в исполнении Эдит Пиаф. — Примеч. пер.

534

Ugrešić D. The Museum of Unconditional Surrender. P. 247.

535

Ibid. P. 240.

536

Здесь в тексте используется английский термин «wall-pecker», происходящий от немецкого слова «Mauerspecht», что буквально означает «дятел стены», то есть — «долбящий стену». Так называли берлинцев, участвовавших в широкомасштабной акции разборки Берлинской стены в ноябре 1989 года. — Примеч. пер.

537

Архитекторы проекта Шнайдер и Шумахер, строительство завершено в октябре 1995 года.

538

В Инфобоксе есть терраса на крыше, с которой открывается прекрасный вид на «самую большую строительную площадку в Европе», величественную панораму с кранами, розовыми и синими трубами и зеркальными стеклянными сооружениями, которые становятся выше с каждым днем. Для реконструкции Потсдамской площади была собрана внушительная команда международных архитекторов: немцы Ханс Колхофф, Ульрика Лаубер и Вольфрам Лор; итальянцы Ренцо Пиано и Джорджио Грасси; Ричард Роджерс из Англии; германо-американец Хельмут Ян; Рафаэль Монео из Испании; Арата Исодзаки из Японии. Словом, эту команду трудно обвинить в отсутствии космополитизма, чего не скажешь о наличии у них творческих инноваций. Далеко не все из них увлекаются прошлым, но все беспокоятся о будущем наследии. Кстати, бюсты архитекторов, исполненные в традициях Рима, с обнаженными плечами и героическими выражениями лиц, находятся в специальной стеклянной галерее в Инфо-боксе, готовые стать украшением классических руин будущего.

539

Berlin Story Bunker — музейный и культурный центр, расположенный в комплексе защитных сооружений знаменитого объекта Fuhrerbunker, воссозданное пространство, в котором Адольф Гитлер провел свои последние дни. — Примеч. пер.

540

Rapp T. Arbeir am Mythos // Tageszeitung. 1998. Juli 10. Доктор Мотте (Dr. Motte) сказал в ходе парада в 1998 году: «Время, когда мы работали друг против друга, закончилось. Теперь мы празднуем любовь, мир и глобальную совместную жизнь. Каждый из нас может унести это с собой. Это и есть наше будущее». С другой стороны, медиамагнаты, которые заняли место контркультурных гуру, действовали как «наркобароны, которые получают огромные прибыли от "мира, счастья и вертушек"». Марк Вольрабе (Marc Wolrabe) и Ральф Рагетсон (Ralph Ragetson), к примеру, продали права на телевизионную трансляцию Парада любви и пропагандировали свое оптимистическое мировоззрение: «Весь мир подобен сети, тебе нужно только найти правильный кабель, и обе стороны соберутся вместе». Парад любви поддерживается даже самыми консервативными членами правительства Германии. Например, министр культуры Радунский (Peter Radunski) утверждал, что вся эта молодежь «будет возвращаться в Берлин в целях культурного туризма».

541

Тобиас Рапп (Tobias Rapp, р. 1971) — известный немецкий журналист, автор статей и исследований по темам, связанным с городскими субкультурами, андеграундной музыкой и клубной культурой. Рапп является автором культовой книги «Berlin, techno und der easyJet», в которой он в том числе описал зарождение и развитие немецкой техно-сцены. — Примеч. пер.

542

Die Tageszeitung, taz — нем. «ежедневное издание» — ежедневная берлинская газета, издающаяся с 1978 года. — Примеч. пер.

543

1999 год фактически оказался историческим для Германии в связи с операцией в Косово. Появившиеся недавно музейные экспозиции, такие как Музей союзников в Берлине (1998) и выставка в Доме Мартина Гропиуса, посвященная последним пятидесяти годам Восточной и Западной Германии (1949–1999), изменили первоосновный миф о происхождении нового немецкого государства. Новая немецкая история больше не возвращалась к «точке невозврата» фашизма и послевоенной разрухе, но к 1949 году. Западная Германия, следовательно, начинается как одна из стран Плана Маршалла, где, как демонстрирует экспозиция Музея союзников, дружелюбные американские солдаты влюблялись в местных красавиц. Ни слова здесь не сказано о бывших нацистах, неожиданно получающих выгодные рабочие места на промышленных предприятиях или с комфортом поселяющихся в одноэтажной Америке.

544

Христо Владимиров Явашев (Christo Hristo Yavashev, р. 1935) — художник болгарского происхождения. Родился в городе Габрово. Получил известность, реализуя проекты городских и ландшафтных интервенций, связанных с тотальным обертыванием объектов в рулонные полимерные материалы. Работал совместно с супругой Жанной-Клод де Гийебон (Jeanne‑Claude Denat de Guillebon) до ее смерти в 2009 году. Художники после успешной реализации проектов на деньги инвесторов, как правило, распродавали авторские рисунки, эскизы и чертежи из подготовительных циклов. Нередко им удавалось не только вернуть все затраченные средства, но и получить прибыль. Так называемый «Берлинский проект» был реализован летом 1995 года. — Примеч. пер.

545

Норман Фостер (Sir Norman Robert Foster, Baron Thames Bank, р. 1935) — британский архитектор, аристократ, один из создателей и мастеров направления хай-тек и представитель когорты так называемых «звезд архитектуры», владелец одной из крупнейших в мире проектных корпораций Foster + Partners. За несколько десятилетий компания выполнила проекты множества уникальных зданий, мостов, ландшафтных и градостроительных объектов во всех частях Земного шара. — Примеч. пер.

546

Пауль Валлот (Paul Wallot, 1841–1912) — немецкий архитектор, академик, преподаватель, тайный советник по вопросам строительства. Проектировал и строил преимущественно в Берлине и Дрездене. — Примеч. пер.

547

Некоторые элементы оригинального дизайна и следы истории были сохранены и эстетизированы: надпись «Немецкому народу» в стиле ар-нуво была воссоздана по оригинальному рисунку Пауля Валлота (только в оригинале надпись была выражением монархической добродетели, а совсем не демократии, но такие исторические нюансы уже не легитимны). Еще сохранились русские граффити внутри здания, а также отдельные следы от пуль.

548

Schneider. The Wall Jumper. P. 30.

549

«Мастер и Маргарита» — роман Михаила Афанасьевича Булгакова, написанный в 1928–1940 годах. М. А. Булгаков работал над романом вплоть до самой своей смерти. Произведение долго дожидалось первой публикации: впервые оно увидело свет в журнальном варианте. Роман публиковался в 1966–1967 годах в журнале «Москва» (начиная с номера и за 1966 год). Воланд — один из центральных персонажей романа — антагонист и антипод писателя Мастера. Это дьявол, прибывший в столицу СССР со своей свитой — Фаготом-Коровьевым, Азазелло, котом Бегемотом и служанкой Геллой. Образ, судя по всему, является развернутой отсылкой к Мефистофелю из «Фауста» Гёте. В одном из эпизодов произведения Гёте Сатана представляется Воландом. В эпиграфе к роману «Мастер и Маргарита» присутствует цитата из «Фауста», а именно — вопрос к гостю:

…Так кто ж ты, наконец?

— Я — часть той силы,

Что вечно хочет зла

И вечно совершает благо.

Также, Велунд — англо-саксонское языческое божество, которое после распространения в Европе христианства обрело демонические черты, а «Faland», нем. — «Лукавый» (одно из имен Дьявола). — Примеч. пер.

550

Устойчивое французское выражение, нередко употребляющееся в английском языке. Как правило, это словосочетание обозначает некий повод для публичных споров, обсуждений, дебатов, широко распространившуюся общественную повестку дня. — Примеч. пер.

551

Эдвард Кардель (Edvard Kardelj, 1910–1979) — видный деятель коммунистического движения в Югославии, югославский политик словенского происхождения, антифашист. Кардель — один из теоретиков диктатуры и самоуправления пролетариата в Югославии. В годы Второй мировой войны — активный участник антифашистского левого сопротивления. Вошел в правительство Иосипа Броз Тито. Позднее был депутатом Скупщины, занимал высокие посты в правительстве Югославии — был заместителем председателя правительства, министром иностранных дел, членом президиума. Способствовал нормализации международных отношений СССР и Югославии. Автор книги «Социализм и война», в которой предрекается военная агрессия коммунистического Китая. В СССР «опасная» книга вышла лишь крошечным тиражом и так и не попала в широкое распространение. — Примеч. пер.

552

Европа («широкоглазая») — дочь финикийского царя Агенора, которая, согласно легенде, соблазнила Зевса. Бог, обратившись в белого быка, перенес девушку на спине через море на остров Крит. Европа родила ему сыновей Миноса, Радаманфия и Сарпедона. Впоследствии она вышла замуж за критского царя, от которого сыновья Зевса унаследовали власть над островом. Критские правители, таким образом, считали себя сыновьями верховного божества. — Примеч. пер.

553

Франце Краль (France Kralj, 1895–1960) — словенский художник, работавший в жанрах живописи, скульптуры и графики. Представитель искусства экспрессионизма. В 1920‑е организовал «Клуб молодых экспрессивных художников» в Любляне. Близок в своем творчестве к немецкому экспрессионизму, «Новой вещественности» и т. д. — Примеч. пер.

554

Я благодарна Светлане Слапсак и Юре Микуцу из Института гуманитарных наук в Любляне за предоставленную мне информацию о фонтане «Европа».

555

Эта аргументация представлена в развернутом виде в: Johnson L. Central Europe. Oxford: Oxford University Press, 1996. P. 286.

556

Gorton Ash T. Europe, United Against Itself // New York Times. 1998. May 3. Op-Ed. В немного иной перспективе см.: Judt T. A Grand Illusion: An Essay on Europe. New York: Hill and Wang, 1996. Тимоти Гартон-Эш (Timothy Garton Ash, р. 1955) — британский ученый, историк и специалист по политике и истории современной Центральной и Восточной Европы. Гартон-Эш — директор Центра европейских исследований при колледже св. Антония в Оксфордском университете, сверхштатный член Берлинско-Бранденбургской академии наук. Автор множества публицистических и научных статей и монографий. Писатель удостоился ряда престижных наград. В частности, в 1984 году он получил Премию Сомерсета Моэма (для англоязычных авторов в возрасте до 35 лет) за монографию «Польская революция: «Солидарность»». — Примеч. пер.

557

Дьёрдь Конрад (Gyorgy Konrad, р. 1933) — венгерский писатель, автор романов «Тяжелый день», «Соучастник», «Бал в саду». Известен как журналист и эссеист, а также — социолог. Недавним выпускником Будапештского университета в 1956 году принял участие в венгерском восстании. Часть его произведений была запрещена для публикации в социалистической Венгрии. — Примеч. пер.

558

Konrad G. Central Europe Redivivus // Michael Heim, transl. The Melancholy of Rebirth. New York; London: Harcourt Brace, 1995. Р. 162.

559

Чешск. «sametovy rozvod» — мирный и спокойный узаконенный добровольный распад союзного государства, не сопровождающийся региональными конфликтами, репрессиями и т. д. Термин появился практически одновременно с «бархатными революциями», которые в 2000–2010‑е годы уступили место так называемым «цветным революциям». — Примеч. пер.

560

Kundera M. Sixty Three Words // Linda Asher, transl. The Art of the Novel. New York: Harper Collins, 1988. Р. 128.

561

Konrad. Melancholy of Rebirth. Р. 25.

562

Юрген Хабермас (Jurgen Habermas, р. 1929) — немецкий философ, представитель Франкфуртской школы, один из наиболее влиятельных мыслителей второй половины XX столетия. Хабермас является автором Теории коммуникативного действия. Философ известен леворадикальной критикой общества модерна и капитализма, причисляет себя к западному марксизму и является сторонником «бескомпромиссного ревизионизма», выступает за гуманистические ценности, попираемые, по его мнению, современным обществом. — Примеч. пер.

563

Чеслав Милош (Czeslaw Milosz, 1911–2004) — польский дипломат, переводчик, мыслитель, писатель, поэт и общественный деятель. В 1950‑е служил дипломатом Народной Польши в Нью-Йорке. Был невозвращенцем, прожил более тридцати лет в США и только в 1993 году вернулся в Краков, где прожил еще десять лет. Задуманная в Швейцарии и написанная на польском языке книга мемуаров «Родная Европа» вышла в 1959 году в парижском издательстве «Культура» Ежи Гедройца и была сразу же переведена на несколько европейских языков. Милош, родившийся в Российской империи, с детства говорил на польском, литовском, русском языках и на идише. — Примеч. пер.

564

Славенка Дракулич (Slavenka Drakulic, р. 1949) — современная хорватская писательница, эссеистка, журналистка. Принадлежит к числу авторов, обвиненных в 1990‑е годы, в период политического и военного кризиса на Балканах, в недостаточно национально-ориентированной позиции. Вынуждена была эмигрировать в Швецию. В своих статьях и книгах на хорватском и английском языках исследует темы коммунистической и посткоммунистической жизни в Восточной Европе, современного феминизма и т. д. — Примеч. пер.

565

Drakulic S. Cafe Europa: Life After Communism. New York; London: Norton, 1996. P. 5. См. также: Hoffman E. Exit into History: A Journey Through New Eastern Europe. New York: Penguin, 1993.

566

Воображаемые и древние европейские территориальные образования. Какания — сказочное государство из романа Роберта Музиля «Человек без свойств». По мнению исследователей, примерно соответствовало Австро-Венгрии накануне Первой мировой войны. Империю нередко именовали выражением «Kaiserlich und Koniglich» или «К. u. K.». Паннония — древнехорватское государство в составе Римской империи, римская провинция. Регион на части территорий современных Венгрии, Австрии, Словакии, Словении, Хорватии, Сербии, Боснии и Герцеговины. Руритания — нарицательное литературное наименование «типичной» центрально-европейской монархии. Писатель Энтони Хоуп придумал это обозначение в романе «Узник Зенды» 1894 года, что стало началом поджанра «руританских романов» (ruritanian romances). Это подраздел приключенческой литературы рубежа XIX и XX веков, как правило, описывающий жизнь в аристократических кругах воображаемых монархий центральной Европы. В этом направлении писали, в частности, Роберт Луис Стивенсон и другие авторы приключенческих романов. — Примеч. пер.

567

Havel V. The Hope for Europe // The New York Review of Books. 1996. June 20. Речь была произнесена в Ахене в мае 1996 года. Гавел отрицает ностальгию: «На этот раз не может быть поводов для утомительного сна после работы или ностальгии по достигнутому давным-давно, вместо этого нужно сформулировать задачу Европы в XXI веке». Однако его точка зрения и его язык выглядят устаревшими, что, разумеется, не означает, что их не следует воспринимать. Как раз наоборот. Салман Рушди и Гавел не совсем согласны в своем видении Европы. Рушди вызывающе светский, в то время как Гавел призывает к экзистенциальной духовности и поиску «выше Звезд», цитируя «Оду к Радости» Шиллера.

568

Havel V. The Hope for Europe. P. 40.

569

Rushdie S. Imaginary Homelands. New York: Penguin/Granta Books, 1991. P. 17.

570

Фетва (фатва, фатуа и т. д.) — араб. فتوى — традиционный нормативно-правовой источник исламского права. Это, как правило, умозаключения умудренных знаниями людей из мира ислама, имеющих авторитет, по конкретным рассматриваемым вопросам, инициированным исламскими судьями. В 1989 году иранский лидер Аятолла Хомейни вынес фетву против Салмана Рушди: «Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного. Един Аллах, к которому мы все вернемся. Я хочу сообщить неустрашимым мусульманам всего мира, что автор книги, называемой «Шайтанские суры“, написанной, отпечатанной и выпущенной в свет в качестве вызова Исламу, Пророку и Корану, равно как и те издатели, которые были осведомлены о ее содержании, приговорены к смерти. Я призываю всех ревностных мусульман казнить их быстро, где бы они их ни обнаружили, чтобы никто более не смел оскорблять принципы Ислама. Кто бы ни был при этом убит, будет, с Божьей помощью, рассматриваться как мученик. Кроме того, всякий, кто имеет доступ к автору книги, но не имеет сил казнить его, должен сообщить о нем людям, чтобы того можно было покарать за его действия». В литературной среде бытуют мнения о том, что публикация книги «Шайтанские суры» могла быть продуманной провокационной пиар-акцией. Тем не менее угроза жизни Рушди была вполне реальной. — Примеч. пер.

571

Rushdie S. Europe's Shameful Trade in Silence // New York Times. 1997. February 15. Op-Ed.

572

Для Милана Кундеры, еще одного донкихотствующего защитника Европы, общие европейские ценности воплощены в искусстве европейского романа, который рассматривает мир как вопрос, а не как ответ. Общие ценности не только юридические и моральные, но и культурные и эстетические. Европеец должен быть художественно корректным, а не политкорректным. Путь к морали и этике лежит через эстетику. Ключевой особенностью эстетической корректности является понятие профанации. Слово «профан» происходит от латинского profanum: место перед храмом, за пределами храма. Профанация — это, следовательно, вытеснение сакрального начала из храма, в нерелигиозную сферу: «По мере того как атмосферу романа незримо насыщает смех, роман становится наихудшим видом профанации. Ибо религия и юмор несовместимы». Пространство в непосредственной близости от храма, но все еще за его пределами — это именно то, что объединяет Кундеру и Рушди.

573

Graves R. The Greek Myths. Vol. 1. New York: Penguin, 1960. P. 194. Также существует сказание о Кадме и Гармонии — еще одна история любви с бестиально-демоническими метаморфозами, в которой влюбленные обращаются в змей. Кадм был братом Европы.

574

«Die Wahlverwandtschaften» — нем. «Избирательное сродство» — название третьего романа Иоганна Вольфганга Гёте, вышедшего в 1809 году. Название книги стало популярной публицистической метафорой. — Примеч. пер.

575

Широко известное высказывание Гейне, что «крещение — это входной билет еврея в европейскую культуру», в конце концов, вскрывает ряд основополагающих предубеждений о Европе как христианском континенте. (Конечно, положение евреев в соседней России было существенно хуже.)

576

«Der Guter Europaer» — нем. «хороший европеец», «добрый европеец». Ницше, действительно, неоднократно подчеркивал свое происхождение из семьи польских дворян Ницких. В соответствии с его воспоминаниями, Ницкие были протестантами и являлись вельможами при дворе, имевшими родовое поместье и земли. «Я чистокровный польский дворянин, без единой капли грязной крови, конечно, без немецкой крови», — писал Фридрих Вильгельм Ницше. — Примеч. пер.

577

Французско-болгарский философ и литературный критик Цветан Тодоров (Tzvetan Todorov) страстно доказывал, что дискурс Просвещения столкнулся с множеством нравственных дилемм, и на эти противоречия вовсе не закрывали глаза. Todorov Tz. On Human Diversity, Catherine Porter, transl. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993.

578

Хорхе Луис Борхес писал в «Бессмертии»: «Если время бесконечно, центром его может быть любой миг. Для Паскаля бесконечная вселенная — это сфера, окружность которой повсюду, а центр — нигде. Тогда почему не представить, что за этим мигом бесконечное прошлое, бесконечное былое? Почему не представить, что все это прошлое сходится именно в этом мгновении? В любой миг мы на самой середине бесконечной прямой, а любая точка этого бесконечного центра — центр вселенной, поскольку и пространство и время не имеют конца». — Примеч. пер.

579

Wolff L. Inventing Eastern Europe. P. 7.

580

Так называемый Ялтинско-Потсдамский мир. — Примеч. пер.

581

В 1951 году появилось Европейское объединение угля и стали, задуманное Жаном Монне (Jean Monnet) и Робертом Шуманом (Robert Schuman), министром иностранных дел Франции. В 1957 году было создано Европейское экономическое сообщество, известное как «Европейская шестерка», включавшее Западную Германию, Францию, Италию, Нидерланды, Бельгию и Люксембург. Символично, что они подписали Римский договор, только на этот раз европейский универсализм основывался не на старой римско-католической идее и не на принципе просвещенного рационализма, а на экономическом и монетарном объединении.

582

Римский договор был подписан в 1957 году и явился основой единого экономического пространства Европы. — Примеч. пер.

583

Венгерское восстание, или Венгерская революция, 1956 года состоялось в период с 23 октября по 9 ноября 1956 года. Начавшееся с внутрипартийной распри восстание быстро перешло в горячую фазу, в том числе — уличные бои в Будапеште: протестующие повстанцы арестовывали и жестоко убивали сотрудников госбезопасности, защитников административных зданий, людей, связанных с государственными и партийными учреждениями. Трупы погибших часто подвергались надругательствам — в частности, их заваливали партийной символикой, портретами вождей, бюстами Сталина и поврежденными флагами и транспарантами. Многие партийцы и сотрудники безопасности были убиты после того, как по приказу начальства сдавали оружие и прекращали сопротивление. После периода безвластия 4 ноября в страну были введены советские войска под командованием маршала Г. К. Жукова, которые оказали местным военным и госбезопасности поддержку при агрессивном подавлении восстания. Жертвами стали более 3 тысяч человек, ранены и искалечены — более 19 тысяч. — Примеч. пер.

584

Я не разделяю мнение Марии Тодоровой о том, что в идеологии Центральной Европы не существует «de hors-texte»; то, что «вне текста», — это советское вторжение в Венгрию и Чехословакию. Танки, к сожалению, не являются продуктом воображения Милана Кундеры.

585

Garton Ash T. Does Central Europe Exist? // George Schopflin and Nancy Wood, eds. In Search of Central Europe. Cambridge, UK: Polity, 1989. Р. 213. Широко известно следующее многозначительное высказывание Тимоти Гартона-Эша, касающееся статуса Центральной Европы: «Скажи мне, какова твоя Центральная Европа, и я скажу тебе, кто ты». — Примеч. пер.

586

Это концепция, разработанная Фридрихом Ратцелем (Friedrich Ratzel) (1844–1904), а также Фридрихом Науманом (Friedrich Naumann) в его монографии 1915 года. Всякий раз, когда современный критик или историк пытается представить идею Центральной Европы в негативном ключе, он или она объединяет ее с концепцией Mitteleuropa, несмотря на явные различия.

587

Нем. «жизненное пространство», «место обитания». К сожалению, это слово получило дополнительную негативную окраску в связи с имперскими нацистскими концепциями Адольфа Гитлера. В его текстах и речах, а также в пропаганде Йозефа Геббельса — необходимость экспансии Рейха, в том числе на Запад и Восток — обосновывалась исконной потребностью немцев в пресловутом lebensraum, которое предстояло очистить от «низших» народов и рас. — Примеч. пер.

588

В Польше «дорога в Европу» часто понимается иначе — как возвращение к католической вере и более тесной связи между религией и государством. Специальные антропологические исследования приграничных регионов Польши и Чехословакии показали сравнительно малую популярность идеологии единого пространства Центральной Европы. В Польше всегда мечтали о Вене или Париже, а не о Праге.

589

В Хартии 77, само собой, используется тогдашнее название Чехословацкого государства, в котором слово «социализм» присутствует в форме прилагательного: «Свободы и права людей, гарантированные этими пактами, являются важными ценностями цивилизации <…> мы приветствуем факт присоединения Чехословацкой социалистической республики к этим пактам». Это единственное употребление данного слова во всем тексте документа. — Примеч. пер.

590

Разбор см.: Berman P. A Tale of Two Utopias. New York: Norton, 1996.

591

Ibid. P. 195-254. См.: Cushman Th. Notesfrom the Underground: Rock Music Counterculture in Russia. Albany: State University of New York Press, 1995.

592

Ларри Вольф (Larry Wolff) — американский историк и преподаватель польского происхождения. Исследовал вопросы, связанные с культурой и развитием Восточной Европы в XX веке, с иудаикой, славистикой и т. д. Руководитель направления Восточно—Европейских и Средиземноморских исследований в NYU College of Arts and Science. Автор книг «Inventing Eastern Europe», «Venice and the Slavs», «The Singing Turk» и др. — Примеч. пер.

593

Gorton Ash T. The Puzzle of Central Europe // The New York Review of Books. 1999. March 18. P. 23.

594

Вратислав Карел Новак (Vratislav Karel Novak, 1942–2014) — чешский художник, скульптор, дизайнер и архитектор, мастер кинетической скульптуры. В его работах, в том числе — масштабных уличных инсталляциях, нередко обыгрывалась тема вращения и геометрия круга. В разные годы преподавал в художественных школах и высших учебных заведениях Праги в сфере изобразительного искусства и дизайна. — Примеч. пер.

595

Отокар Швец (Otakar Svec, 1892–1955) — чехословацкий скульптор, мастер соцреализма, автор официальных объектов коммунистической монументальной пропаганды, в том числе — знаменитого монумента на Летенской площадке в Праге, посвященного Иосифу Сталину и десятилетию освобождения города советскими войсками. Совершил самоубийство 3 марта 1955 года. — Примеч. пер.

596

«A Cyclote by the Name of Metronome». Беседа с Вратиславом Новаком. Я благодарна художнику и Мартине Пахмановой за помощь. См.: Novak V. K. Zverejneni. Brno, 1993.

597

От «Perpetuum Mobile» — лат. «вечный двигатель». Это устоявшееся понятие твердо ассоциируется с псевдонаукой — поисками заведомо антинаучного, утопического знания — и разработкой заведомо несостоятельных технологий. — Примеч. пер.

598

Святая, Агнесса Чешская (Агнесса Пражская, Анежка Чешская, Svatá Anežka Česká, Agnes de Bohemia, ок. 1211–1282) — дочь короля Пржемысла Отакара I, монахиня клариссинка (женская ветвь францисканцев), основательница монастыря клариссинок и монастыря францисканцев. Занималась благотворительностью, медициной, строительством больниц. Отказалась стать супругой Фридриха II, приняв служение Богу. Канонизирована в 1989 году. — Примеч. пер.

599

Авторы проекта — Михал Долезал (Michal Dolezal) и Зденек Жироусек (Zdenek Jirousek).

600

Kundera M. The Book of Laughter and Forgetting. London: Penguin, 1985. Р. 158.

601

Версия перевода по книге Яноух Густав. Из разговоров Густава Яноуха с Францем Кафкой, 1951. Перевод: Е. Карцева. — Примеч. пер.

602

Veletržnĺ Palác. — Примеч. пер.

603

Cafés crèmes — фр., старое название популярного кофе эспрессо, распространенное в 1940–1960‑е годы. — Примеч. пер.

604

«Kavarna Velryba» — чешск., «Пивная "Кит"». — Примеч. пер.

605

Широкие изолированные сдвоенные диваны для влюбленных. — Примеч. пер.

606

Konrad. Central Europe Redivivus. P. 109.

607

Bauman Z. Life in Fragments: Essays in Postmodern Morality. Oxford: Oxford University Press, 1995. P. 244.

608

Cohen R. Shiny, Prosperous «Euroland» Has Some Cracks in Facade // New York Times. 1999. January 3.

609

Около 27,432 м. — Примеч. пер.

610

Ива Пекаркова (Iva Pekarkova, р. 1963) — чешская и американская писательница, автор популярных романов на чешском и английском языках, переводчик английской и американской литературы на чешский язык. — Примеч. пер.

611

Можно упомянуть еще о двух более ранних фильмах со словом «Europa» в названии: «Европа, Европа» (реж. Агнешка Холланд (Agnieszka Holland), «Europa, Europa») и «Центропа» (реж. Ларс Фон Триер (Lars von Trier), «Zentropa»). «Европа, Европа» не случайно носит двойное имя. Это история еврейского мальчика, «косящего» под арийца, и спасения от неизбежной участи европейского еврейства.

612

Кшиштоф Кесьлевский (Krzysztof Kieślowski, 1941–1996) — польский режиссер, драматург, номинант премии «Оскар». С молодости работал в театре и кино, получил ряд престижных международных премий в области кинематографа. Был участником «Свободной группы», в которую входили Агнешка Холланд, Анджей Вайда, Януш Киевский и др. Успешно сотрудничал с французскими кинематографистами. Является одним из наиболее признанных польских авторов документального и игрового кино в XX веке. — Примеч. пер.

613

Прекрасную литературно-художественную критику восточных и центральноевропейских мужских эротических фантазий см.: Ugrešić D. Lend Me Your Character // In the Jaws of Life. Evanston, IL: Northwestern University Press, 2005.

614

Kundera. Book of Laughter and Forgetting. Р. 228. Перевод Нины Михайловны Шульгиной. — Примеч. пер.

615

Ugrešić D. The Culture of Lies. Philadelphia: Pennsylvania State University Press, 1998. P. 236.

616

Ibid. P. 240.

617

Ibid. P. 241.

618

Ibid.

619

Konrad. Melancholy of Rebirth. Р. 47.

620

Директора зовут Ненад Дездаревич (Nenad Dezdarevic), интервью с автором, Austin, TX, апрель 1997 года.

621

В русском языке «не все дома» означает отнюдь не неприкосновенность частной жизни, а форму индивидуального помешательства. По какой-то причине предполагается, что дом должен быть полон; «все» должны быть там, чтобы человек мог оставаться самим собой (что заметно отличается, например, от французского être chez soi).

622

American Heritage Dictionary. Boston: Houghton Mifflin, 1985. Р. 672.

623

В оригинальном тексте даются именно инициалы трех имен писателя — Эрнст Теодор Амадей Гофман. Изначально третьим именем немецкого писателя, композитора, художника и юриста было имя Вильгельм. Но в 1805 году в дань уважения к композитору Моцарту он взял имя Амадей. — Примеч. пер.

624

В оригинальном тексте здесь используется английское слово «homey», которое в современном английском языке является синонимом таких слов, как familiar, welcoming, comfortable, cozy, friendly, comfy, downhome, homelike и др. — Примеч. пер.

625

Freud S. The Uncanny // Studies in Parapsychology. New York: Collier Books, 1963. Р. 19-63. По теме готических образов изгнания см.: Зиник З. Роман ужасов эмиграции // Синтаксис. 1986. № 16; Slobin G. The «Homecoming» of the First Wave Diaspora // Slavic Review. 2001. Fall. В оригинальном тексте здесь используется английское слово «uncanny», которое в современном английском языке является синонимом таких слов, как mysterious, eerie, unearthly, extraordinary, supernatural и др. — Примеч. пер.

626

Игра слов «longing» — «belonging». — Примеч. пер.

627

В оригинальном тексте здесь употребляется важное для понимания излагаемой концепции английское слово «privacy». Неоднократно обсуждалось в научной и популярной литературе, что это слово, именно в силу существенной разницы между «соборной» восточной традицией и «индивидуалистической» западной, не имеет точного перевода на русский язык. Возможно, стоит переводить это слово как «личное пространство», «личная сфера» и т. п. Для сохранения в русском переводе более адекватного авторскому стилю построения мысли и текста характера здесь и далее будет использоваться слово «приватность». — Примеч. пер.

628

Aries Ph. Introduction to History of Private Life. Vol. 3 / Arthur Goldhammer, transl. Cambridge; London: Harvard University Press, 1989. Р. 1-7; и Ranum O. The Refuges of Intimacy // Ibid. P. 207.

629

В оригинальном тексте здесь использован термин «worldliness», который в трактовке Ханны Арендт, как принято считать, имеет коннотацию «having a world» (см., например, Gómez N. B. A critical approach to Hannah Arendt's concept of worldliness and its applicability in the social sciences // Human Affairs. Postdisciplinary Humanities & Social Sciences Quarterly. 2016. Vol. 26. Is. 2). Таким образом, термин «worldliness» можно понимать как «единение с миром», «открытость всему миру», «принадлежность к народу мира» и т. д. В концепции Арендт это слово может выражать возможность человека быть частью общемирового бытия, включаться во всемирную демократию, народ мира и т. д. Национализм, диаспорические тенденции и создание замкнутых изолированных локальных сообществ, соответственно, в контексте критики Арендт, противопоставлены этой «всемирной» открытой парадигме. — Примеч. пер.

630

Arendt H. On Humanity in Dark Times: Thoughts About Lessing in Men in Dark Times. New York: Harcourt, Brace & World, 1968. Р. 15-16.

631

Sennett R. The Fall of Public Man. London; Boston: Faber & Faber, 1977. P. 337-340.

632

Benjamin W. Some Motifs in Baudelaire // Illuminations. New York: Schocken Books, 1978.

633

Simmel G. Sociability / Donald Levine, ed. On Individuality и Social Forms. Chicago; London: University of Chicago Press, 1971. P. 130. Я благодарна Габриелле Тернатури за то, что обратила мое внимание на эту публикацию.

634

Barthes R. A Lover's Discourse: Fragments, Richard Howard, transl. New York: Hill and Wang, 1978. P. 224-225.

635

Ibid. P. 225.

636

Calvino I. Lightness // Six Memos for the Next Millenium. Cambridge; London: Harvard University Press, 1988. Р. 3-31.

637

Как отмечает Майкл Херцфельд, культурная близость играет в прятки с коллективными структурами памяти, при этом она одновременно может являться объектом манипуляции со стороны государственной пропаганды и обеспечивать пути повседневного неповиновения. См.: Herzfeld M. Cultural Intimacy. New York: Routledge, 1996.

638

Здесь в оригинальном тексте вновь используется термин «worldliness» в контексте теоретических концепций Ханны Арендт. — Примеч. пер.

639

В оригинальном тексте игра слов «home» — «homeland». — Примеч. пер.

640

Бенедикт Ричард О'Горман Андерсон (Benedict Richard O'Gorman Anderson, 1936–2015) — британский социолог и политолог, профессор, автор труда «Воображаемое общество». Занимался исследованиями в области общественных наук, изучал современные тенденции в национализме, регионализме, демократии, изучал так называемые виртуальные или воображаемые общества. — Примеч. пер.

641

В оригинальном тексте здесь игра слов «longing» — «belonging». — Примеч. пер.

642

Anderson B. Imagined Communities. New York; London: Verso, 1991. Р. 204.

643

Романная форма, понятие из «Теории романа», введенное в научный и литературный обиход Д. Лукачем. — Примеч. пер.

644

Жак Хассан (Jacques Hassoun, 1936–1999) — французский психоаналитик, историк и мыслитель египетского происхождения, развивавший в своих работах идеи Жака Лакана. Занимался изучением депрессии, исследовал специфические особенности формирования психологии детей мигрантов, на сознании которых, по его мнению, сказывались родительские нарративы перемещения, утраты дома, изгнания и отчуждения. — Примеч. пер.

645

Hassoun J. Eloge a la disharmonie, цит. по: BeaujourE. K. Alien Tongues: Bilingual Russian Writers of the «First Wave». Ithaca: Cornell University Press, 1989. P. 30-31.

646

Джордж Стайнер (George Steiner, р. 1929) — современный французский и американский писатель, литературный критик и культуролог. — Примеч. пер.

647

Steiner G. After Babel. New York: Oxford University Press, 1975. P. 291.

648

В оригинальном тексте использовано англоязычное название «Republic of letters» — самопровозглашенное международное сообщество ученых, писателей и мыслителей эпохи Просвещения, существовавшее в конце XVII - XVIII веке. В сообщество входили крупные научные организации, такие как академии в Париже и Лондоне. Участниками и руководителями были в разные времена Исаак Ньютон, Генри Ольденбург и др. — Примеч. пер.

649

В оригинальном тексте, очевидно, присутствует игра слов «republic of letters» — «empire of letters», отражающая разницу между республиканским и имперским типами государственности. — Примеч. пер.

650

Андре Асиман (Andre Aciman, р. 1951) — современный американский писатель, преподаватель и литературный критик египетского происхождения, автор известного романа «Зови меня своим именем» и др. — Примеч. пер.

651

Арджун Аппадураи (Arjun Appadurai, р. 1949) — современный американский антрополог, культуролог и исследователь общества эпохи глобализации индийского происхождения. Среди прочего занимался темой «воображаемых ландшафтов» в глобальном информационном обществе. — Примеч. пер.

652

Appadurai A. Modernity at Large: Cultural Dimensions of Globalization. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996.

653

С этим утверждением сегодня уже можно смело полемизировать, так как в социальных сетях и киберпространстве уже сложилось немало субкультур, связанных с воспоминаниями об исчезнувших интернет-ресурсах и «олдфаговым» интернетом. — Примеч. пер.

654

Rushdie S. The Wizard of Oz. New York: Vintage International, 1996. Фрагмент эссе Салмана Рушди «Из Канзаса» («Out of Kansas»), впервые опубликованного в 1992 году в журнале The New Yorker — по книге «Шаг за черту», 2010. Перевод: В. Белов. — Примеч. пер.

655

Nabokov V. Speak, Memory: An Autobiography Revisited. New York: Vintage International, 1989. Р. 109.

656

Эпизод, о котором упоминает Борис Носик: Мир и дар Владимира Набокова. М.: Пенаты, 1995. С. 280-281. Лучшая биография Набокова на английском языке: Boyd B. Vladimir Nabokov. The Russian Years. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990; см. также: Vladimir Nabokov: The American Years. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991.

657

Nabokov. Speak, Memory. Р. 89.

658

В. В. Набоков в своем произведении «Память, говори» так завершил описание сцены встречи на перроне: «Сани неведомо как удалились, оставив беспаспортного шпиона в ботах и теплом плаще стоять на иссиня-белой новоанглийской дороге». — Примеч. пер.

659

Nabokov V. Poems and Problems. New York: McGraw Hill, 1970. Р. 110-111. «Эта тайна та-та, та-та-та-та, та-та, а точнее сказать я не вправе». Перевод на английский язык — мой. Другая интерпретация: Alexandrov V. Nabokov's Otherworld. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991. В этой интерпретации подробно излагается замечание Веры Набоковой о роли потусторонности в искусстве и жизни Набокова. На мой взгляд, слово «потусторонность» лучше всего переводится на английский как «otherworldliness» — как качество, состояние, аура или обусловленность, но вовсе не как «other world». На самом деле, последнее в русском языке — это «иной мир» или «другой мир». Для Набокова, который придавал особое значение точности языка и перевода, разница имеет решающее значение. (Сам профессор Александров признает некоторые трудности, возникавшие при переводе.) Набоков же настаивал на том, чтобы сохранять недосказанность; это была его главная «метафизика».

660

Металитература, метапроза, метафикшен и т. д. — форма литературного произведения, предметом которого является процесс построения текста, исследование его генезиса и процесса кристаллизации литературного произведения. — Примеч. пер.

661

Nabokov. Speak, Memory. Р. 99. Выражение «подложный паспорт» (фальшивый паспорт) появляется в русском тексте, но в другом месте, в конце одиннадцатой главы. «Passportless spy» добавляется к пятой главе английской версии автобиографии в 1966 году, но текст не был добавлен в русскую версию книги «Другие берега» — любопытный жест предосторожности со стороны писателя. Единственным способом совершить путешествие в Советскую Россию в конце 1920‑х и в 1930‑е годы было незаконное пересечение границы. В 1930‑е годы возвращение в Советскую Россию чаще всего означало определенную форму сотрудничества с НКВД, на которую шли многие евразийцы и ностальгические патриоты (например, муж Цветаевой, Сергей Эфрон); в послевоенный период конца 1940‑х и 1950‑х годов многих эмигрантов, вдохновленных победой Советского Союза на войне, соблазняли вернуться назад и обещали безопасность и трудоустройство. Многие из них были арестованы по прибытии или годами жили в страхе быть арестованными. Однако в 1960‑е и начале 1970‑х годов угроза личной безопасности снизилась, и многие эмигранты отважились на поездку в Советский Союз в качестве участников иностранных туристических групп.

662

Здесь игра слов «passport — password». — Примеч. пер.

663

Nabokov. Speak, Memory. Р. 18.

664

Barthes R. Camera Lucida. London: Flamingo Press, 1984. P. 26-27.

665

Набоков В. Переписка с сестрой. Ann Arbor, MI: Ardis, 1985. Р. 93.

666

Игра слов «literal‑literary». — Примеч. пер.

667

Sontag S. On Photography. New York: Penguin, 1977. Р. 15.

668

Ibid. P. 24.

669

Пока настоящие фотоснимки дома оставались еще не доступными, Набоков создавал мнимые фотографии своего покинутого дома: «в сумеречном оцепенении их комнат молодые мои чувства подвергались — телеологическому, что ли, «целеобусловленному» воздействию — как будто собравшиеся в полутьме знакомые предметы стремились создать этот определенный, окончательный образ, повторявшиеся предъявления которого наконец запечатлели его у меня в мозгу.

Сепиевый сумрак студеного вечера середины зимы вторгался в комнаты, сгущаясь до гнетущего мрака. Там и сям, бликом на бронзовом ангеле, блеском на стекле, бельмом на красном полированном дереве, отражался в потемках случайный луч, проникавший с улицы, вдоль срединной линии которой уже горели лунные глобусы высоких фонарей. Вырезные тени ходили по потолку. Нервы заставлял «полыхнуть» сухой стук о мрамор столика — от падения лепестка хризантемы» (Nabokov. Speak, Memory. Р. 89). Это описание напоминает фильм, который мог бы снять Тарковский, с бегущими тенями, ваяющими образ времени из отражений во множестве зеркальных поверхностей. Этот «отраженный в потемках случайный луч», этот рассеянный лунный свет освещает ускользающий образ воспоминания. Сухой звук лепестка хризантемы, падающего на мраморный стол, представляет собой синестетический образ звука, вкуса и запаха, лишенный плоскостной незыблемости фотоснимка. Описание, кажется, превосходит как вербальное, так и визуальное начала. Этот особый чувственный образ утраченного дома из детства едва ли может стать символом потерянной родины.

670

Ibid. P. 256.

671

Это пародийная ссылка на замечания Пушкина о природе и пасторальных образах: «Ох, лето красное! любил бы я тебя, Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи». В философской традиции мухи являются посланниками повседневной банальности. Заратустра у Ницше презирает «базарных мух»: «Беги, мой друг, в свое уединение: я вижу тебя искусанным ядовитыми мухами. Беги туда, где веет суровый, свежий воздух!» Цит. по: Nietzsche F. Thus Spoke Zarathustra / R. J. Hollingdale, transl. New York: Penguin, 1962. P. 79.

672

Nabokov. Speak, Memory. Р. 275.

673

В оригинальном тексте здесь использовано слово «passing», что в американском контексте может отсылать к теме сложного положения в обществе разнообразных представителей меньшинств (расовых, гендерных, политических, сексуальных и т. д.), пытающихся «сойти за своего», «раствориться» в преобладающей массе представителей большинства. Аналогом этого понятия также может служить жаргонное русское понятие «косить под кого-либо» — «косить под блатного» с целью выжить в криминальной среде, «косить под русского» с целью избежать дискриминации по национальному признаку» и т. д. — Примеч. пер.

674

Nabokov. Strong Opinions. New York: Vintage, 1990. P. 34-35.

675

Ibid.

676

В оригинальном тексте здесь, вероятно, игра слов — «passing» — «passages», что можно перевести на русский язык как пару слов «пропуск» (документ) — «проходы» — (соединительные промежуточные пространства), ранее в тексте слово «passing» также употреблялось в жаргонном варианте, в смысле «косить под кого-либо», «казаться кем-либо». Таким образом, паспорт — это документ, который может выдавать обладателя за кого-то другого. В том числе позволить ему получить доступ (проход) в не предназначенные для него места, слои общества, страны и т. д. То есть подложный документ — паспорт — в буквальном смысле позволяет владельцу «косить под кого-то другого» и беспрепятственно проходить в запретные зоны. — Примеч. пер.

677

Ibid.

678

Игра слов: «problem» — англ. «задача», «проблема», «chess problem» — «problem of his life». — Примеч. пер.

679

Набоков В. Машенька. Свердловск: Среднеуральское издательство, 1990. Перевод на английский язык мой.

680

Ганина. — Примеч. пер.

681

Nabokov. Poems and Problems. Р. 46-47. Набоков выбирает забытое название, racemosa, для обыкновенного русского растения черемухи, чтобы сохранить, по его словам, «внутреннюю рифму». «Расимеоза» вторит России фонетически; в русском языке слово, часто являющееся синонимом казни, «расстрел», тоже имеет аналогичную фонетическую связь с Россией. «Но сердце, как бы ты хотело, чтоб это вправду было так: Россия, звезды, ночь расстрела и весь в черемухе овраг».

682

По теме ностальгии в поэзии Набокова см.: Броуде И. От Ходасевича до Набокова: ностальгическая тема в поэзии первой русской эмиграции. Tenafly, NJ: Hermitage, 1990. Разбор произведений Набокова на русском языке см.: Долинин А. «Двойное время у Набокова» от «Дара» к «Лолите» // Пути и миражи русской культуры. СПб., 1994.

683

Набоков В. Подвиг (Слава) // Собрание сочинений в двух томах. Т. 2. М.: Правда, 1990. Р. 158. Набоков утверждал, что мыслил изображениями, что характерно для двуязычных писателей, которые всегда ищут альтернативный, невербальный язык и альтернативные реалии, чтобы вытеснить свою тоску. Однако образы в его текстах часто проблематизированы: изображение не только обрамляет, но и ограничивает опыт. Образ приобретает значимость, когда преобразуется в нарратив с темпоральным измерением и чувственной, тактильной исключительностью.

684

Набоков В. Соглядатай («Глаз») // Собрание сочинений в двух томах. Т. 2. С. 310.

685

Набоков пишет в письме о посещении музея в Ментоне, который был украшен статуями Петра Великого и Пушкина. Это сопоставление поразило его. Разбор см.: Shrayer M. The World of Nabokov's Stories. Austin: University of Texas Press, 1999.

686

Хотя Набоков и критиковал увлечение сюрреалистов психоанализом и символами, его музей заполнен сюрреалистическими найденными объектами и становится идеальным местом для фантастического хеппенинга. Время и пространство в музее являются эксцентрическими и лишенными логики.

687

Nabokov V. The Stories / Dmitri Nabokov, transl. New York: Knopf, 1996. P. 284-285.

688

Nabokov V. A Visit to the Museum. Р. 285. В конце концов, путешествие эмигранта оказывается одним из многих trompe l'œil провинциальной Кунсткамеры, своего рода аллегорией течения времени, которая проявляется в нарушении границ пространства.

689

Сергей Давыдов пожелал вообразить иное окончание — в будущем, когда сама Советская Россия из набоковского рассказа стала бы музейной экспозицией: Посещение кладбища и музея. Диапазон, 1993. С. 36-39.

690

Nabokov. Poems and Problems. Р. 140-141. Я благодарна Елене Левиной за то, что она привлекла мое внимание к этим стихам.

«То prince Kachurin»; подарил его Эдмунду Уилсону, в архиве которого в США хранится этот автограф. Фамилия князя созвучна с просторечными русскими глаголами «окочуриться», «окачуриться», «качуриться» и т. д., что означает «умереть». Этимология этого слова доподлинно неизвестна, но, по одной из версий, глагол может происходить от старого слова «чур», то есть «деревянное идолище, символизирующее предка». Таким образом, окачуриться — одеревенеть, дать дуба, отправиться к предкам, в прошлое, к праотцам, назад, в небытие.

Исследователь творчества Набокова А. А. Долинин во втором томе книги «Владимир Набоков: pro et contra» указывает, что князь Качурин, к которому обращается герой стихотворения, — вымышленный персонаж. Долинин также отмечает, что В. В. Набоков в примечаниях к стихотворению в книге «Poems and problems» помещает придуманную биографию князя: «Качурин Стефан Мстиславович. Мой бедный друг, бывший полковник белой армии, умерший несколько лет тому назад в монастыре на Аляске. Только золотым сердцем, ограниченными умственными способностями и старческим оптимизмом можно оправдать то, что он присоветовал описываемое здесь путешествие. Его дочь вышла замуж за композитора Торнитсена». Качурин впервые встречается в романе «Дар», где главный герой обнаруживает в берлинском книжном магазине «несколько эмигрантских новинок: новый, дородный роман генерала Качурина "Красная княжна"». Долинин также приводит примеры случаев посещения русскими эмигрантами СССР с подложным паспортом. Так путешествовал, например, один из редакторов пражского журнала «Воля России» В. И. Лебедев, описавший позднее эту поездку, а также — Павел Дмитриевич Долгоруков. Последний был в итоге арестован и расстрелян. Набоков сделал авторский перевод стихотворения на английский язык. — Примеч. пер.

691

Nabokov V. Look at the Harlequins. New York: Vintage International, 1990. P. 204.

692

Ibid. P. 211. В отличие от предыдущих выдуманных возвращений в заснеженный Ленинград это, происходящее в период белых ночей, вызывает воспоминания о старых туристических открытках, а вовсе не личного откровения. (Вадим вспоминает, что он никогда не проводил лето в городе.)

693

Nabokov. Strong Opinions. Р. 63. Здесь Набоков вновь сравнивает писателя с редким насекомым. «Национальная принадлежность стоящего писателя — дело второстепенное. Чем характернее насекомое, тем меньше вероятности, что систематик поглядит сначала на этикетку, указывающую на происхождение приколотого образчика, чтобы решить, к какой из нескольких не вполне определенных разновидностей его следует отнести».

694

Nabokov V. The Real Life of Sebastian Knight. New York: Vintage International, 1992. P. 171. Текст В. В. Набокова в переводе С. Ильина. — Примеч. пер.

695

Вероятно, автор указывает на трудно переводимое на английский язык слово «шейка», характерное для хорошо знакомых салонным русским дамам жеманных комплиментов относительно их прекрасной внешности. В соседстве со словом «паук» — это уменьшительно-ласкательное слово становится своеобразной «отмычкой», помогающей раскрыть «маскировку» персонажа. — Примеч. пер.

696

Миметизм — от греч. pipqOT? — «подобие», явление подражания, маскировки, полиморфизма. Например, принятие некоторыми животными окраски обстановки, подражание поведению или форме других видов и т. д. — Примеч. пер.

697

В английской версии рассказа героя зовут Виктор, в русской — Васенька. — Примеч. пер.

698

«Она сидела с ногами в углу дивана, сложив свое небольшое, удобное тело в виде зета». — Примеч. пер.

699

Beaujour E. K. Alien Tongues. Ithaca; London: Cornell University Press, 1989. Р. 97. Собственные переводы произведений Набокова всегда были творческими, а не буквальными. Только когда речь шла о переводе Пушкина, Набоков настаивал на предельной степени соответствия. См.: Grayson J. Nabokov Translated: a Comparison of Nabokov's Russian and English Prose. Oxford: Oxford University Press, 1977.

700

Nabokov. The Real Life of Sebastian Knight. Р. 112. Интересные заметки об этом романе см.: Wood M. The Magician's Doubts: Nabokov and the Risks of Fiction. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.

701

В оригинальном тексте здесь использована фраза «kitsch is an antidote to death», то есть буквально «китч — это противоядие от смерти». Тем не менее среди опубликованных текстов Милана Кундеры, переведенных на английский язык, обнаружить эту цитату не удалось. — Примеч. пер.

702

Nabokov. The Real Life of Sebastian Knight. P. 96.

703

«В Швейцарии, как всегда, дождливо» — фр., Набоков, с присущей ему иронией, далее комментирует: «утверждение, которое некогда доводило Mademoiselle до слез». — Примеч. пер.

704

Устаревшее английское устойчивое выражение, являющееся эквивалентом понятия «пошлость». — Примеч. пер.

705

Nabokov V. Nikolai Gogol. New York: New Directions. P. 66. Перевод Е. Голышевой при участии В. Голышева впервые опубликован в журнале «Новый мир» (1987. № 4). — Примеч. пер.

706

Клемент Гринберг определял китч как «приниженную академическую симуляцию истинной культуры»; Герман Брох видел в китче «сентиментализацию обыденного и конечного до бесконечности». — Примеч. пер.

707

Риторически это приближается к понятию туфу к (от греческого «разрезать»), что подразумевает разделение составного слова или клише для его остранения и для привлечения внимания к его частям. По теме тмесиса см.: Lubin P. Kickshaws and Motley // Triquarterly. 1970. 17. Р. 187-208.

708

Маврикийский дронт, или птица додо, — вымерший вид нелетающих птиц, относящихся к монотипическому роду Raphus. Птицы додо являлись эндемиками острова Маврикий. Дронт стал символом и талисманом острова и государства Маврикий. Птица также получила известность благодаря Льюису Кэрроллу и его книге «Алиса в Стране чудес», превратившись в своеобразный литературный символ. — Примеч. пер.

709

Ibid. P. 116. Его ностальгический нарратив является личным и интертекстуальным. Лебедь — излюбленная аллегорическая птица во французской поэзии рубежа веков. В «Le cygne» Бодлера лебедь становится печальным персонажем эпохи модерна, не находящим себе места посланником vieux Paris. В сонете Малларме «Le vierge, le vivace et le bel aujourd'hui» лебедь, обитающий в забытом и замерзшем озере, является знаком самого изгнания («Exil inutil du cygnet» — «Он скован белизной земного одеянья / И стынет в гордых снах ненужного изгнанья / Окутанный в надменную печаль» — это последние строки сонета). Лебедь (le cygne) и знак (le signe) по-французски произносятся одинаково. Малларме дает образ изгнания и того и другого, отчуждение самого знака. Mallarme S. (uvres completes. Paris: Gallimard, Pleiade, 1945. Р. 67-68; Foster J. B., Jr. Nabokov's Art of Memory and European Modernism. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993. Р. 39-40. Фостер подробно описывает интер текстуальный диалог между Набоковым, Бодлером и Ницше.

710

Nabokov. Speak, Memory. Р. 117.

711

Возможно, непримиримое противодействие Набокова теории Фрейда об эдиповом комплексе связано с тем, что отец писателя был убит по политическим, а не символическим причинам. (Набоков часто высмеивал вульгарных фрейдистов.)

712

American Heritage Dictionary. Boston: Houghton Mifflin, 1985. Р. 1232-1233.

713

The New York Review of Books. 1971. October 7; Nabokov. Strong Opinions. Р. 304-307.

714

В небольшой главе «не для широкого читателя», а «для узкого остолопа» он подчеркивает: «Мое давнишнее (с 1917 года) расхождение с советской диктатурой никак не связано с имущественными вопросами. Со всей полнотой презираю эмигранта, «ненавидящего красных», потому что они «украли» у него деньжата и десятины. Тоска по родине, которую я питал все эти годы, есть лишь своеобразная гипертрофия тоски по утраченному детству, а не печаль по утраченным банкнотам» (Nabokov. Speak, Memory. Р. 73).

715

Ibid.

716

В английском варианте воспоминаний у Набокова фраза заканчивается словами «one locality in Russia», то есть буквально: «одна местность в России». В русском варианте фраза оканчивается более обобщенным словосочетанием «северная Россия». — Примеч. пер.

717

The New Yorker. 1998. December 28; 1999. January 4. Р. 126.

718

В книге «Память, говори» Набоков так описывал эту образную концепцию: «Ни в среде, ни в наследственности не могу нащупать тайный прибор, сформировавший меня, безымянный каландр, оттиснувший на моей жизни некий замысловатый водяной знак, неповторимый рисунок которого различается, лишь когда фонарь искусства просвечивает сквозь страницу жизни». — Примеч. пер.

719

Nabokov. Strong Opinions. Р. 119.

720

Ibid. P. 218.

721

Музей-усадьба «Рождествено» располагается в селе Рождествено Гатчинского района Ленинградской области. — Примеч. пер.

722

Здание, в котором располагается музей «Рождествено», было возведено, предположительно, в конце XVIII столетия как «городничий дом». Авторство проекта традиционно приписывают Н. А. Львову, И. Е. Старову, Ф. И. Волкову. Доподлинно авторство не установлено. Первым владельцем, скорее всего, был надворный советник Н. Е. Ефремов, которому усадьба с парком была пожалована императором Павлом I. На протяжении истории поместье сменило несколько владельцев, вплоть до семьи Рукавишниковых, которая получила имение в 1890 году. В. В. Набоков — родственник Рукавишниковых — стал владельцем лишь в 1916 году. В советское время здесь располагались различные учреждения (техникум, школа, библиотека). Музейная функция появилась в 1957 году в сельской библиотеке. В 1974 году в трех комнатах здания была открыта экспозиция музея-усадьбы, в том числе посвященная жизни Набокова. Современный музей появился здесь в 1987 году. В 1995‑м здание сильно пострадало в результате пожара. Восстановление дома велось под руководством директора музея, архитектора А. А. Семочкина. Новая экспозиция была открыта в 2002 году. — Примеч. пер.

723

В книге «Шум времени» О. Э. Мандельштам писал: «Никогда я не мог понять Толстых и Аксаковых, Багровых внуков, влюбленных в семейственные архивы с эпическими домашними воспоминаниями. Повторяю — память моя не любовна, а враждебна, и работает она не над воспроизведением, а над отстранением прошлого. Разночинцу не нужна память, ему достаточно рассказать о книгах, которые он прочел, — и биография готова. Там, где у счастливых поколений говорит эпос гекзаметрами и хроникой, там у меня стоит знак зияния, и между мной и веком провал, ров, наполненный шумящим временем, место, отведенное для семьи и домашнего архива. Что хотела сказать семья? Я не знаю». — Примеч. пер.

724

Четверо молодых ленинградских поэтов — учеников и последователей Анны Ахматовой: Иосиф Бродский, Анатолий Найман, Евгений Рейн, Дмитрий Бобышев — получили такое своеобразное коллективное прозвище. Принято считать, что это словосочетание возникло и получило известность благодаря четверостишию из стихотворения Дмитрия Бобышева «Все четверо»: «И, на кладбищенском кресте гвоздима / душа прозрела: в череду утрат / заходят Ося, Толя, Женя, Дима / ахматовскими сиротами в ряд». — Примеч. пер.

725

Суд над И. А. Бродским состоялся 18 февраля 1964 года. В протоколе Фриды Вигдоровой вердикт суда, озвученный судьей Савельевой, следующий: «Бродский систематически не выполняет обязанностей советского человека по производству материальных ценностей и личной обеспеченности, что видно из частой перемены работы. Предупреждался органами МГБ в 1961 году и в 1962‑милицией. Обещал поступить на постоянную работу, но выводов не сделал, продолжал не работать, писал и читал на вечерах свои упадочнические стихи. Из справки Комиссии по работе с молодыми писателями видно, что Бродский не является поэтом. Его осудили читатели газеты "Вечерний Ленинград". Поэтому суд применяет указ от 4/V.1961 года: сослать Бродского в отдаленные местности сроком на пять лет с применением обязательного труда». — Примеч. пер.

726

Brodsky J. A Place as Good as Any // On Grief and Reason. New York: Noonday, Farrar, Straus & Giroux, 1995. Р. 35.

727

Brodsky J. On the Condition We Call Exile // On Grief and Reason. Р. 24.

728

Также известно под названием «Путешествие в Стамбул». Текст был изначально опубликован в журнале New Yorker. — Примеч. пер.

729

Brodsky J. Flight from Byzantium // Less Than One. New York: Noonday, Farrar, Straus & Giroux, 1986. Р. 417.

730

Losev L. Home and Abroad in the Works of Brodsky // Under Eastern Eyes: The West as Refected in Recent Russian Emigre Writing. London: MacMillan, with SEES University of London, 1991. Р. 25-41.

731

Ibid. P. 29.

732

Далее Лев Лосев (Лев Владимирович Лифшиц, 1937–2009) добавляет «Ответ может быть прост: поэт любит родину больше, чем чужбину». — Примеч. пер.

733

Brodsky J. Marbles. Р. 38.

734

Brodsky J. Marbles. P. 3.

735

Фр. «тоска по дому», «ностальгия». — Примеч. пер.

736

Шкловский В. Искусство как прием // O теории прозы. М., 1929. На английском языке см.: Shklovsky V Art as a Technique // Lee T. Lemon and Marion J. Reis, eds and transl. Four Formalist Essays. Lincoln: University of Nebraska Press, 1965. Р. 3-24. Подробнее см.: StriedterJ. Literary Structure, Evolution and Value: Russian Formalism and Czech Structuralism Reconsidered. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989.

737

Gesamtkunstwerk, нем. — Примеч. пер.

738

Гинзбург Л. Человек за письменным столом. Л.: Советский писатель, 1989. Р. 59.

739

Шкловский В. Третья фабрика. Л., 1926.

740

Brodsky. Less Than One. P. 7-8.

741

Данило Киш (Danilo Kiš, 1935–1989) — югославский и сербский поэт, прозаик, драматург, переводчик. Переводил литературу с венгерского, французского и русского языков. Автор книг «Homo poeticus», «Жизнь, литература», «Горький осадок опыта» и др. — Примеч. пер.

742

Цит. по: Longinovic T. Borderline Culture. Fayetteville: University of Arkansas Press, 1993. Р. 140. В интервью Киш заявляет, что его поэтика основана на «опосредованном влиянии истории на судьбу евреев».

743

Brodsky J. The Keening Muse // Less Than One. Р. 38. Любопытно, что, упоминая здесь об Ахматовой, Бродский пересказывает формулировку Цветаевой: поэт — это Жид.

744

Brodsky J. Profile of Clio // New Republic. 1993. February 1. Р. 64.

745

Ibid. Эти строчки становятся лейтмотивом эссе. Образ Жида у Бродского напоминает аналогичный образ у Шкловского: того самого блуждающего призрака на полях их текстов. Он преследовал несколько поколений светских и ассимилированных советских евреев, которые не искали ни традиционалистских, ни сионистских путей и для которых после 1930‑х годов еврейская традиция была скорее культурной, чем религиозной.

746

В русскоязычной версии текста на этом месте стоят слова «пресуществление» и «агорафобия». — Примеч. пер.

747

American Heritage Dictionary. Boston: Houghton Mifflin, 1985. Р. 781. Русский эквивалент этого слова — «средостение». — Примеч. пер.

748

Brodsky J. The Child of Civilization. Р. 130.

749

Brodsky J. Less Than One. Р. 5. «Надо сказать, что из этих фасадов и портиков — классических, в стиле модерн, эклектических, с их колоннами, пилястрами, лепными головами мифических животных и людей — из их орнаментов и кариатид, подпирающих балконы, из торсов в нишах подъездов я узнал об истории нашего мира больше, чем впоследствии из любой книги».

750

«В контексте тогдашней русской жизни возникновение Санкт-Петербурга было равносильно открытию Нового Света: мыслящие люди того времени получили возможность взглянуть на самих себя и на народ как бы со стороны. <…> Если верно, что писателю нужно отстраниться от собственного опыта, чтобы иметь возможность прокомментировать его, тогда город, с его услугами отчуждения, позволял писателю сэкономить на путешествии» (Brodsky J. A Guide to a Renamed City // Less Than One. Р. 79).

751

Ibid. P. 139. Для более подробного изучения метафоры изгнания у Бродского в качестве поэтического палимпсеста см.: Bethea D. Joseph Brodsky and the Creation of Exile. Princeton, NJ: University Press, 1994, и Losev L., Polukhina V, eds. Brodsky's Poetics and Aesthetics. New York: St. Martin's Press, 1990. Текст по переводу Дмитрия Чекалова. — Примеч. пер.

752

Brodsky J. On the Condition We Call Exile. Р. 18.

753

Brodsky J. Less Than One. P. 30.

754

Поскольку практически ни один из этих ленинградских внутренних эмигрантов не мог путешествовать, Джотто был известен им по репродукциям, в частности по публикациям в польских или гэдээровских изданиях из серии «Классика мирового искусства». Эти книги имели особый статус, ауру и «западный» дух. Тем не менее произведения в «Классике мирового искусства» не рассматривались как обыкновенные инородные объекты; они были образами иного мира, отраженного в ленинградском зеркале, вдохновлявшем появление миражей на волнах реки Невы.

755

Два формата — ласковая тоска и рефлексирующее отчуждение — связаны с двумя жанрами, переплетающимися в прозе Бродского: поэтической элегией и критическим эссе. Элегия (от elegeia, скорбь) — это жанр греческой поэзии, в которой рассматриваются различные темы, такие как траур по усопшим, состояние войны, изгнание, политическая сатира и ушедшая любовь. Римские поэты Катулл, Правитий и Тибулл печалились о неверности возлюбленных и потерянной молодости, в то время как Овидий расширил пределы элегии, добавив темы изгнания и частных воспоминаний. Элегия позволяет писателю сопоставлять личные воспоминания с культурными формами. Эссе же — литературный жанр, который восходит к Монтеню (от фр. essayer, испытывать, исследовать, экспериментировать) — и побуждает к критическим рефлексиям. По меткому выражению Теодора Адорно, в эссе «утопический образ мысли о попадании не в бровь, а в глаз, соединяется с осознанием собственного несовершенства и условного характера». Критическое эссе посвящено неполноте и незавершенным делам; это не позволяет Бродскому обобщить свое прошлое, превратив его в меланхолическое произведение искусства (Adorno Th. The Essay as Form // Rolf Tiedemann, transl. Notes on Literature. New York: Columbia University Press, 1991. Р. 3-24).

756

В оригинальном англоязычном тексте здесь (и далее в аналогичных контекстах) используется сложно переводимая концептуальная критическая конструкция «not one», являющаяся отсылкой к критике «единичной» идентичности. В этом аспекте критического похода к «единичной» идентичности Светлана Бойм, по мнению американской ученой Джулии Чадага, близка к исследованиям Люс Иригарей (Luce Irigaray, р. 1930) — французского философа и психоаналитика феминистского толка. Иригарей изучала (с критических позиций феминистской ревизии) вопросы гендерной идентичности. Название одной из ее знаменитых работ 1977 года «Ce sexe qui n'en est pas un» в английском издании было переведено как «The Sex that Is Not One». Критика Иригарей, в частности, касалась «единичного» характера гендерной идентичности, которому противопоставлялась множественная (плюралистическая, неединичная) идентичность женщины. — Примеч. пер.

757

Brodsky. Less Than One // Less Than One. Р. 17.

758

В данном случае, вероятно, подразумевается, что для Иосифа Бродского иностранный язык являлся «неединичным» — то есть чем-то большим, более сложным и комплексным, что трудно или вовсе невозможно свести к простой, «единичной» идентичности. — Примеч. пер.

759

Доклад на симпозиуме, организованном «The Foundation for Creativity and Leadership». На русском языке текст публиковался с названием «Кошачье «мяу“». — Примеч. пер.

760

Brodsky. A Cat's Meow // On Grief and Reason. Р. 300.

761

Brodsky. A Cat's Meow. P. 311.

762

Brodsky. In a Room and a Half // Less Than One. Р. 501.

763

Sontag S. On Photography. New York: Penguin, 1977. Р. 15. Текст по книге: Зонтаг С. О фотографии. М.: Ad Marginem, 2012. — Примеч. пер.

764

В русской литературе XIX столетия часто появляется город N, безымянное, богом забытое место посреди Российской империи, где царит беспорядок и правят унылые чиновники, а самозванцы принимаются за представителей власти или ревизоров. Город N у Бродского совершает существенные перемещения во времени и пространстве.

765

Brodsky J. Torso // Howard Moss, transl. A Part of Speech. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1980. Р. 73.

766

Петрификация — от греч. πέτρος, «камень», и лат. Facio, «делаю», — в минералогии: окаменение, состояние вещества, пропитавшегося солями извести; в медицине — известковая дистрофия, обызвествление тканей, кальциноз. — Примеч. пер.

767

«Exegi monumentum» — классическая ода Горация, завершающая цикл из трех од, также известная как ода «К Мельпомене» («Ad Melpomenem»). Строки Горация оказали большое влияние на классическую словесность и на русскую поэзию XIX столетия. В частности, широко известной является прямая цитата этого выражения, использованная в стихотворении А. С. Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…». — Примеч. пер.

768

Brodsky J. Torso. P. 105.

769

Интересно, что Иосиф Бродский неоднократно возвращается к образу «самостоятельного глаза», например в своем эссе о Венеции «Fondamenta degli incurabili (Набережная неисцелимых)» он пишет: «Главное орудие эстетики, глаз, абсолютно самостоятелен. В самостоятельности он уступает только слезе». — Примеч. пер.

770

Я использовала перевод Джорджа Клайна, цит. по: Brodsky's Poetics and Aesthetics. Lev Losev and Valentia Polukhina, eds. New York: St. Martin's Press, 1990. Р. 65.

771

Паламед (Παλαμήδης) — герой послегомеровских троянских сказаний, сын Навплия и Климены, персонаж трагедий Софокла и Еврипида. Вел в Трое переговоры о выдаче похищенной Елены. Трагическая судьба героя связана с его конфликтом с Одиссеем и Агамемноном, которые, задумав его погубить, подложили ему компрометирующие его предметы и деньги, в результате чего он был отдан на побивание камнями. Ему приписывали изобретение маяка, мер, весов, диска, игры в шашки и кости, греческих букв θ, ϕ, χ почитали как выдающегося полководца, ученого и мыслителя. — Примеч. пер.

772

Nagy G. Greek Mythology and Poetics. Ithaca: Cornell University Press, 1990.

773

Brodsky J. Lullaby to Cape Cod // A Part of Speech. Р. 108.

774

Подробнее об этом см.: Polukhina VPoet Versus Empire // Joseph Brodsky: A Poet for Our Time. Cambridge, UK; New York: Cambridge University Press, 1989.

775

Вторая Уитлендская конференция по литературе в Лиссабоне была организована Уитлендским фондом (Нью-Йорк) в мае 1988 года и проходила под покровительством доктора Мариу Соариша, президента Португалии. См.: Лиссабонская конференция по литературе. Русские писатели и писатели Центральной Европы за круглым столом. Стенограмма выступлений / Пер. с англ. Л. Семенова // Звезда. 2006. № 5. — Примеч. пер.

776

Текст дискуссии переиздан в: Cross Currents: A Yearbook of Central European Culture. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1990. Салман Рушди, судя по протоколу конференции, имел в виду тот факт, что из-за тотального доминирования русского языка в странах Восточного блока русские писатели не могли прочесть произведения своих коллег, написанные на местных языках «колоний» советской империи. — Примеч. пер.

777

Calvino I. Invisible Cities. New York: Harcourt Brace, 1974. Р. 165.

778

Ibid. P. 84.

779

Травелогия — путевые заметки, рассказы о приключениях, впечатлениях от поездок, экспедиций и т. п. — Примеч. пер.

780

В оригинальном тексте здесь использовано слово «adulterated», которое часто переводится на русский язык как «фальсифицированный», «нечистый» и т. д. В текущем контексте для перевода больше подойдут русские слова из группы синонимов, отсылающие к «смешанной», «составной», а не «поддельной» природе какого-либо предмета или явления: «смешанный», «спутанный», «неоднородный» и т. д. — Примеч. пер.

781

Aciman A. Arbitrage, лекция прошла в Гарвардском университете, Кембридж, Массачусетс, осенью 1999 года; и то же самое в: False Papers. New York: Farrar, Straus & Giroux, 2000.

782

Brodsky J. Watermark. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1992. Р. 114. Стоит отметить, что образ Пенелопы у Бродского в этом пассаже усиливает его предельно презрительное отношение к современному авангардному искусству: «Возможно, единственная цель коллекции Пегги Гуггенхайм и ей подобных наносов дряни двадцатого века, выставляемых здесь, — это показать, какими самодовольными, ничтожными, неблагородными, одномерными существами мы стали, — привить нам смирение. Другой результат и немыслим на фоне этой Пенелопы среди городов…» — Примеч. пер.

783

Ономатопея (от греч. ὀνοματοποιΐα, от сочетания ὀνόματος — имя и ποιέω — делаю, творю) — звукоподражание, слово, возникающее от фонетического уподобления неречевым звукокомплексам. — Примеч. пер.

784

«Ночь была ветреной, и прежде чем включилась сетчатка, меня охватило чувство абсолютного счастья: в ноздри ударил его всегдашний — для меня — синоним: запах мерзнущих водорослей. Для одних — это свежескошенная трава или сено; для других — рождественская хвоя с мандаринами. Для меня — мерзлые водоросли: отчасти из-за звукоподражательных свойств самого названия, в котором сошлись растительный и подводный мир <…> Привязанность к этому запаху следовало, вне всяких сомнений, приписать детству на берегах Балтики, в отечестве странствующей сирены из стихотворения Монтале. <…> Я всегда знал, что источник этой привязанности где-то не здесь, но вне рамок биографии, вне генетического склада, где-то в мозжечке, среди прочих воспоминаний о наших хордовых предках, на худой конец — о той самой рыбе, из которой возникла наша цивилизация. Была ли рыба счастлива, другой вопрос». — Примеч. пер.

785

Brodsky J. Watermark. P. 135.

786

Ibid. P. 41.

787

Tolstaya T. On Joseph Brodsky // The New York Review of Books. 1996. February 29. Р. 7.

788

Фильм «Белые Ночи» («White Nights»), вышедший на экраны в 1985 году, снял режиссер Тэйлор Хэкфорд (Taylor Edwin Hackford). Михаил Барышников исполняет в фильме главную роль. — Примеч. пер.

789

Volkov S. Conversations with Joseph Brodsky. New York: The Free Press, 1998. Р. 286.

790

Принято считать, что первая крупномасштабная волна эмиграции евреев из Российской империи, связанной непосредственно с так называемыми «антиеврейскими погромами», относится к 1881–1882 годам. Считается также, что первые целенаправленные погромы были зафиксированы в 1820‑е годы — эти события связывают с конфликтами между греками и евреями в Одессе. История «антиеврейских погромов» зафиксирована в 16-томной «Еврейской энциклопедии», изданной в 1908-1913 годах в Санкт-Петербурге. — Примеч. пер.

791

См.: Седакова О. Музыка глухого времени. Вестник новой литературы. 1990. № 2. С. 257-265; БершинЕ. Пророк? Еретик? Дезертир? [Беседа с писателями] // Литературная газета. 1993. 7 апреля. — Примеч. пер.

792

Там же. С. 287.

793

А. И. Солженицын нередко появлялся на телевидении в качестве героя и гостя телепередач. Также по телевидению неоднократно шли документальные фильмы о нем и многосерийные фильмы-экранизации его произведений. Сведений о его работе в качестве ведущего не обнаружено. — Примеч. пер.

794

Brodsky. In a Room and a Half. Р. 461.

795

Художник цитирует писателя Шолома Алейхема, писавшего на идише, произведения которого он иллюстрировал. Илья Кабаков, интервью с автором, Нью—Йорк, январь 1998 года. Переводы с русского языка на английский мои. Цитаты Кабакова, если не указано иное, взяты из двух наших бесед в январе 1998 года и марте 1999 года в Нью-Йорке. Я благодарна Илье и Эмилии Кабаковым за гостеприимство и доброту, за то, что предоставили мне книги, слайды и эскизы прошлых и будущих проектов.

796

Ныне — город Дншро, Украина. До 1796 и с 1802 по 1926 год носил имя Екатеринослав, с 1796 по 1802 год — Новороссийск, с 1926 по 2016 год — Днепропетровск. Город, основанный на месте поселения Половицы и названный в честь святой Екатерины — покровительницы императрицы Екатерины II, был первоначально задуман как третья столица Российской империи. В советское время Днепропетровск был крупнейшим промышленным и научным центром Украинской Советской Социалистической Республики (УССР). — Примеч. пер.

797

Речь идет об инсталляции Ильи и Эмилии Кабаковых, которая включала воссоздание во всех подробностях нескольких ячеек типового советского общественного туалета, одновременно являющихся частью столовой и кабинета в рамках единого интерьера условной квартиры. Советская мебель — стол с тарелками и приборами, лампочка на проводе на потолке и другие характерные уютные предметы обихода советского коммунального быта — составляли с грязным отвратительным общественным туалетом единое целое, наглядно демонстрируя отсутствие границы между частным и общественным в быту обитателей СССР. — Примеч. пер.

798

Кабаков начал разрабатывать эту концепцию в конце 1980‑х годов, еще до распада Советского Союза, но только после 1992 года тотальная ин сталляция стала его основным жанром.

799

Тема мухи присутствовала во множестве работ художника на рубеже 1980–1990‑х годов: инсталляция «Муха с крыльями» (1991), инсталляция «Жизнь мух» (1992) и др. Эти работы в основном представляли собой серии графических работ и таблиц, выполненных в традиционных для книжной графики техниках, которыми отлично владеет Кабаков. Инсталляциями эти проекты делает точное продумывание автором мест размещения и последовательности всей экспозиции. Таким образом, автор одновременно действует как художник и куратор выставки. — Примеч. пер.

800

Термин «романтический концептуализм» принадлежит Борису Гройсу: искусствовед опубликовал в 1979 году статью под названием «Московский романтический концептуализм». Движение прошло в своем развитии несколько этапов, меняя наименование. Изначально, в 1970‑е годы, движение называлось аббревиатурой МАНИ — «Московский архив нового искусства». Аббревиатура была предложена Андреем Монастырским, Львом Рубинштейном и др. Затем, в 1980‑е, появилось придуманное Павлом Пепперштейном название-термин НОМА. По словам автора, НОМА означает «круг людей, описывающих свои края с помощью совместно вырабатываемого комплекса языковых практик». Термин образован от слова «ном», которым обозначались в Древнем Египте части расчлененного тела Озириса. «Номы» — территориальные единицы Древнего Египта, в каждой из которых, по преданию, была захоронена одна из частей тела бога Озириса. В начале 1990‑х по инициативе А. Монастырского наименование сменилось на МОКША — Московская концептуальная школа. В группу входили Андрей Монастырский, Вадим Захаров, Юрий Лейдерман, Лев Рубинштейн и др. — Примеч. пер.

801

Борис Гройс придумал оригинальное название движения: «московский романтический концептуализм». Художники Виталий Комар и Александр Меламид, которые примыкали к движению и эмигрировали в 1979 году, называли свое искусство «соц-артом» (аббревиатура от социалистического реализма). Термин НОМА был предложен младшим концептуалистом Павлом Пепперштейном. Подробнее о НОМА см.: NOMA: Installation. Hamburger Kunsthalle Cantz, 1993.

802

Художники, принадлежавшие к последней неофициальной, а отчасти подпольной, советской группе московских концептуалистов, получили известность в 1970‑е годы благодаря серии квартирных выставок (называемых «апт-арт»), самиздатовских публикаций и событиям, часть которых приводили к прямой конфронтации с советскими правоохранительными органами и даже арестам. (Одна из их уличных выставок была уничтожена бульдозерами.) Вместе с тем Кабаков никогда не занимался ярко выраженной антисоветской деятельностью.

803

Желание поэта, выживающего в формирующемся тоталитарном обществе, — раствориться в окружающем мире, в природе, в быту очень точно описывает стихотворение Александра Введенского «Мне жалко, что я не зверь», написанное в 1934 году. Вот фрагмент из этого стихотворения:

Я вижу искаженный мир,

я слышу шепот заглушенных лир,

и тут за кончик буквы взяв,

я поднимаю слово шкаф,

теперь я ставлю шкаф на место,

он вещества крутое тесто.

Мне не нравится, что я смертен,

мне жалко, что я не точен,

многим многим лучше, поверьте,

частица дня единица ночи.

Еще есть у меня претензия,

что я не ковер, не гортензия.

Одним из лучших стихов, также в концентрированной форме передающих это настроение, стало поэтическое произведение Осипа Мандельштама «Ламарк». В этом стихотворении описывается движение вниз по лестнице эволюции и утрата человеческого начала и связи с природой. В самом начале этого пророческого стихотворения, написанного в 1932 году, есть такое четверостишие:

Если все живое лишь помарка

За короткий выморочный день,

На подвижной лестнице Ламарка

Я займу последнюю ступень. — Примеч. пер.

804

Концептуалисты предпочитали коллективные действия текстовым манифестам и не стремились обособляться, подобно авангардистам, в рамках небольших эксклюзивных партий, которые часто практиковали размежевание. Это была вовсе не секта с лидером во главе, а группа эксцентричных людей, которые разделяли одни и те же риски повседневной жизни, вместе общались и обретали в этом общении чувство идентичности. Неофициальные художники, будучи относительно изолированными от западной арт-сцены, узнавали о каких-либо заграничных художественных тенденциях благодаря незаконно ввозившимся иностранным художественным журналам и другим радостям теневой экономики.

805

П. В. Пепперштейн (Павел Викторович Пивоваров, р. 1966) — художник, теоретик искусства и писатель. Сын известного художника Виктора Пивоварова, являющегося одним из основателей московского концептуализма. — Примеч. пер.

806

Признавая связь с западным концептуальным искусством, Кабаков настаивает на существовании фундаментальных различий в восприятии художественного пространства в России и на Западе. На Западе концептуальное искусство произошло от реди-мейдов. Здесь имел значение тот факт, что самостоятельный художественный объект становился уместным в пространстве Музея современного искусства. Ввиду отсутствия таких институций на «Востоке» объекты сами по себе не имели значения, вне зависимости от того, были ли они обыденными или уникальными; именно окружающая среда, атмосфера и контекст наполняли их смыслом. Атмосфера разговоров на кухнях и братство художников НОМА, в контексте которых все его работы приобретали смысл, — это именно то, чего художнику больше всего не хватает.

807

Kabakov I. On the «Total Installation». Cantz, 1992. Любопытная интерпретация: Storr R. The Architect of Emptiness // Parkett. 1992. 34.

808

Речь идет о работе современного британского художника этнического нигерийца Криса Офили (р. 1968) «Пресвятая Дева Мария», созданной в 1996 году. На картине изображена африканская женщина с характерными стилизованными и примитивизированными чертами лица и в характерном одеянии. При изготовлении произведения использовались слоновьи экскременты. Эту технику художник нередко использует и в других своих произведениях. Кроме того, двухметровое полотно, выставленное в 1999 году в Бруклине на выставке «Sensation» среди других произведений из коллекции Чарльза Саатчи, содержало фрагменты снимков с женскими гениталиями из порнографических журналов. Скандал был инициирован мэром Нью-Йорка Рудольфом Джулиани, который подал в суд на организаторов и грозился оставить галерею без бюджетного финансирования. Скандал привел к кампании в прессе по защите свободы творчества, к рекордному посещению выставки и росту цен на произведения из коллекции Саатчи. Решение мэра об отмене финансирования из-за нежелания музейщиков убрать картину из экспозиции в итоге было опротестовано в суде и аннулировано. — Примеч. пер.

809

В оригинальном тексте здесь используется выражение «it is difficult to figure out what exactly is "off" about it». Эта фраза может представлять собой своеобразную игру слов. C одной стороны, такая формулировка может являться отсылкой к критической концепции офф-модернизма, с другой — применением английского идиоматического выражения «there is something off». Последнее можно перевести на русский язык как «тут что-то не так» и т. п. — Примеч. пер.

810

Kabakov I. Installations 1983–1995. Paris: Centre Georges Pompidou, 1995. Р. 162; см. также: The Toilet. Kassel: Documenta IX, 1992. Специализированные издания книг художника любезно предоставили Илья и Эмилия Кабаковы.

811

Даль В. Толковый словарь великорусского языка. Т. 4. СПб., 1882. С. 275.

812

Трудно себе представить, что писсуар Дюшана, несмотря на его явно провокационное название «La Fontaine», можно интерпретировать как оскорбление французской культуры. Впрочем, переживания, которые испытывал Кабаков, являются частью его образа «советского художника» — роли, которую Кабаков сам выбрал для себя, не без оттенка самоиронии и ностальгического садомазохизма.

813

«Литерализм — буквальность как принцип перевода. Возникающее при этом специфическое своеобразие выражения обычно оценивается отрицательно. Однако при этом часто лучше передается стиль произведения оригинала, стилистические особенности языка, на котором оно написано, специфические культурологические моменты содержания. Вместе с тем в переводе возникает то, что представляется стилистическими отклонениями от норм речи, имеющихся в языке, на который переводят». См.: Панькин В. М., Филиппов А. В. Языковые контакты: краткий словарь. М.: Наука, 2011. — Примеч. пер.

814

Kabakov I. Installations 1983–1995. С. 162-163.

815

Там же. С. 163.

816

Дюшан купил фарфоровый писсуар массового производства, разместил его на пьедестале, подписал объект псевдонимом Р. МУТТ (иронический намек на слово «дурак»). Здесь, вероятно, присутствует отсылка к тонкому ироническому «литературному» слою, связанному с наименованием работы Марселя Дюшана. Есть версия, что название «La Fontaine» — то есть буквально «Фонтан», — данное художником своей провокационной работе, — намек на фамилию известного французского писателя Жана де Лафонтена (Jean de la Fontaine, 1621–1695») — баснописца, поэта и одного из наиболее значительных французских авторов XVII столетия. — Примеч. пер.

817

См.: Perloff M. Lecture at Harvard University. 1998. November.

818

От копрологии (англ. scatology, греч. κόπρος + λόγος) — научных методов исследования испражнений. — Примеч. пер.

819

Жорж Батай (Georges Bataille, 1897–1962) — французский мыслитель, философ левых убеждений, исследователь «запретных» тем в области сакрального и эротического начал. — Примеч. пер.

820

Мишель Лейрис (Michel Leiris, 1901–1990) — французский антрополог, этнолог, поэт и писатель. Мастер дневниковой прозы, участник сюрреалистического движения. — Примеч. пер.

821

Очевидно, подразумевается отсылка к известным живописным полотнам Сальвадора Дали, посвященным памяти и времени: например, работа 1931 года «Постоянство памяти» («La persistencia de la memoria»), на которой изображены знаменитые «текучие часы» — деформированные циферблаты часов, стекающие по поверхностям, как тягучая подвижная масса. — Примеч. пер.

822

Kabakov. On the «Total Installation». Р. 168.

823

«Merde d'artiste» — работа итальянского художника-концептуалиста Пьеро Мандзони, созданная в 1961 году. Проект представляет собой консервные банки, подписанные соответствующей надписью на этикетке. — Примеч. пер.

824

Barthes R. A Lover's Discourse. Р. 177-178. См.: Boym S. Obscenity of Theory // Yale Journal of Criticism. 1991. 4, 2. Р. 105-128.

825

Борис Гройс: Почему у вас нет той самой апокалиптической перспективы? У вас нет ощущения, что все развалится? Илья Кабаков: Замечательный вопрос. С одной стороны, все — это мусор и дерьмо, а с другой, есть определенный оптимизм, который вы очень тонко подметили (Groys B., Kabakov I. Conversation About Garbage // The Garbage Man. Norway: Museum of Contemporary Art, 1996. Р. 25).

826

Кабаков высмеивает лицемерные выпады в адрес музеев, характерные для некоторых западных художников и теоретиков.

827

Панночка — польская девушка-соблазнительница из повести Гоголя «Тарас Бульба».

828

Lyotard J.-F. Domus and Megapolis // Inhuman. Palo Alto, CA: Stanford University Press, 1992.

829

Интервью проводились с мая по август 1995 года преимущественно в Нью-Йорке и Бостоне. Илья Кабаков и Иосиф Бродский высказывались по поводу депрессивной однородности советских интерьеров. Они говорят не столько о белых стенах, сколько о той самой хорошо знакомой синей линии, которая была начерчена на стенах во всех советских учреждениях — это то, что Кабаков называет объединяющей синей линией советского горизонта. Даже когда инсталляцию собирают ассистенты, Кабаков лично возлагает на себя обязанность провести эту синюю линию.

830

Речь идет о так называемой «третьей корзине» Хельсинкских соглашений — одного из итогов Международного совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе 1973–1975 годов. «Корзина» регламентирована ряд гуманитарных вопросов. В том числе там содержалось формальное обоснование для выезда евреев из СССР, а именно воссоединение семей, разделенных Второй мировой войной. — Примеч. пер.

831

В книге указывается англоязычное название фильма «The Passenger». Оригинальное название киноленты 1975 года — «Professione: reporter». Фильм стал последним в англоязычной трилогии Антониони, снятой под эгидой студии «Метро-Голдвин-Майер» в рамках контракта с Карло Понти. Фильм снимался на цветную пленку. Так как съемки проходили в пустыне, производство оказалось чрезвычайно дорогостоящим. В основу фильма положен сюжет рассказа «Фатальный выход» писателя Марка Пиплоу. — Примеч. пер.

832

В тексте использовано более понятное англоязычному читателю словосочетание «Immigration Office». В СССР всеми вопросами, касающимися выезда за границу, в том числе и на постоянное место жительства, занимались так называемые ОВИРы — отделы виз и регистрации. Они же регистрировали приезжавших в СССР граждан других стран. Служба существовала с 1935 по 1993 год. При эмиграции граждане СССР вносили пошлину и после этого лишались советского гражданства, затем им выдавались специальные документы, которые позволяли выехать из страны. Необходимо иметь в виду, что в СССР существовали так называемые выездные визы — документы, которые разрешали гражданам СССР покидать пределы государства. Такие документы выдавались при оформлении командировок и т. д. Таким образом, советский гражданин при выезде за границу должен был получить две визы: советскую выездную от ОВИРа и визу от иностранного посольства или консульства. — Примеч. пер.

833

Здесь в тексте использован английский термин «refuseniks», который, благодаря характерному окончанию, действительно, полностью созвучен распространенному в СССР по отношению к потенциальным будущим эмигрантам неофициальном термину «отказник». — Примеч. пер.

834

Судя по статистике, которую ведут сами евреи и различные еврейские организации, речь может идти как минимум почти о трех сотнях тысяч бывших советских граждан-евреев, покинувших СССР в 1970–1980‑е годы. Преимущественно они получали возможность переехать в Израиль и Соединенные Штаты Америки. «В целом за 1970–1988 годы примерно 291 тысяча евреев и членов их семей покинули СССР», — пишет исследователь еврейской эмиграции Марк Тольц. См.: Постсоветские евреи в современном мире // Институт демографии; Государственный университет; Высшая школа экономики. — Примеч. пер.

835

В кругах городской интеллигенции также ходило множество анекдотов, отлично понятых без всяких объяснения: «Брежнев встречает Брижит Бардо. Брижит Бардо спрашивает: "Леонид Ильич, а что если вы откроете границы, чтобы люди могли спокойно уезжать и возвращаться?" Грозит ей Брежнев пальцем, улыбаясь: "Наедине со мной остаться хочешь, шалунья милая?!"» Или: «Вопрос: "Сколько евреев в России?" — Ответ: "2 миллиона". Вопрос: "Сколько из них уедет, если мы откроем границы?" — Ответ: "Точно не знаю, наверное, миллионов 10-15"».

836

Освоение и принятие индивидом или группой социальных ценностей, установок и стереотипов, термин из области социологии и культурологии. — Примеч. пер.

837

«Пятый пункт» — устойчивое выражение советского периода, обозначающее графу «национальность» в паспорте гражданина СССР. — Примеч. пер.

838

Словосочетание «безродный космополит» было впервые использовано в известной речи А. А. Жданова в январе 1948 года на совещании деятелей советской музыки в ЦК КПСС. «Интернационализм рождается там, где расцветает национальное искусство. Забыть эту истину означает, потерять свое лицо, стать безродным космополитом». Позднее выражение разошлось по официальным публикациям и в поздние сталинские годы, а также при последующих советских руководителях воспринималось как государственное клеймо на советской интеллигенции и выражение, свидетельствующее о наличии в СССР поддерживаемого государством антисемитизма. — Примеч. пер.

839

От שטעטל (идиш) — «городок», еврейское местечко, как правило обозначение мест исторического компактного проживания еврейского населения в странах Европы. — Примеч. пер.

840

Совершенно, по сути, парадоксальное явление, так как еврей — это, прежде всего, вероисповедание. В современном мире оплотом иудаизма служит государство Израиль, построенное на общинном и религиозном единстве и предоставляющее гражданство человеку по вероисповеданию вне зависимости от его национальности. Случай советских евреев особый. После Октябрьской революции активная раннесоветская антирелигиозная пропаганда сделала свое дело. Большевики стремились секуляризировать общество, в агитации противопоставляя, например, набожность и грамотность. Так, для многих евреев, проживавших в Российской империи за чертой оседлости, уход из религиозной общины становился единственной возможностью получить образование и работу. — Примеч. пер.

841

В тексте игра слов «treasures from trash». — Примеч. Пер. Тем не менее книги были приобретены не в России (приезжие не могли их ввозить из-за таможенных ограничений). Более того, Лариса никогда не владела этими полными собраниями сочинений, а лишь мечтала о том, чтобы иметь их, и постоянно брала на время те или иные томики у своих более удачливых друзей. Драгоценные тома русской и зарубежной классики на русском языке, украшающие ее квартиру, были приобретены уже в Соединенных Штатах.

842

Виньковецкая Д. Америка, Россия и я. New York: Hermitage, 1993. Р. 45.

843

«Tchotchke», вариант слова «цацки», как предполагается, пришедшего из идиша и, возможно, имеющего славянское происхождение. Это слово, по наблюдениям филологов и антропологов, имело широкое распространение в среде еврейской эмиграции в Нью-Йорке и ряде других американских городов. В Оксфордском словаре дается следующее определение этого слова: «A small object that is decorative rather than strictly functional; a trinket». — Примеч. пер.

844

Berberova N. The Italics Are Mine / Philippe Radley, transl. New York: Vintage Books, 1993. Р. 338. Более детальный разбор тем диаспоры, космополитизма, родины и иммигрантской поэтики: The journal Diaspora; и Bhabha H. Nation and Narration. London; New York: Routledge, 1990.

845

Берберова далее добавляет в скобках: «Петух был нам прислан в 1928 году из Ленинграда, вышитый "собственными руками" тою, которую позже сослали — может быть, за этого самого петуха? — за "сношения с заграницей"». — Примеч. пер.

846

Большинство людей, с которыми я беседовала, — те, кого социальный работник называл «подстроившимися иммигрантами» (adjusted immigrants), — считали, что изгнание похоже на вторую жизнь или даже на второе детство, где они смогли снова начать играть в заграничную жизнь.

847

Отсылка к названиям программных произведений Иосифа Бродского «Полторы комнаты» и «Меньше единицы», во многом построенных на принципах ностальгического автобиографического нарратива, характерного для «рефлексирующей ностальгии». Концепция «неединичности» в трактовке Светланой Бойм творчества Иосифа Бродского — см. главу 14 данной книги («Иосиф Бродский: полторы комнаты»). — Примеч. пер.

848

В оригинальном тексте здесь использовано слово «poethics», что, по мнению американского исследователя Джулии Чадага, может являться игрой слов, призванной соединить в единое целое «этику» и «поэтику». В целях сохранения этой концепции при переводе было предложено переводить термин «poethics», как «по-этика». Дефис, который нередко используется в подобных случаях при переводе составных философских терминов, позволят отразить заложенный в оригинальный текст оттенок смысла. — Примеч. пер.

849

Эммануэль Леви нас (Эммануил Иехилович Левин, Emmanuel Levinas, 1906-1995) — французский философ-этик, писатель и публицист. По происхождению — еврей из Ковенской губернии Российской империи. Его семья пережила погромы в начале XX века и погибла в Холокосте во время Второй мировой войны. Левинас, эмигрировавший во Францию в 1923 году, являлся последователем немецкой философской школы феноменологии: Эдмунда Гуссерля и Мартина Хайдеггера, занятия которых он посещал в конце 1920‑х годов. — Примеч. пер.

850

Levinas E. Ethics and Politics // Sean Hand, ed. The Levinas Reader. London: Blackwell, 1994. P. 290.

851

Nabokov V. The Real Life of Sebastian Knight. New York: Vintage International, 1992. Р. 25.

852

Недавние исследования по нарративной этике см.: Newton A. Narrative Ethics. Cambridge; London: Harvard University Press, 1995.

853

Nabokov V. Afterword to Lolita. New York: Vintage, 1989. Р. 314-315. См. также: Rorty R. Contingency, Irony, Solidarity. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

854

Arendt H. Eichmann in Jerusalem. A Report on the Banality of Evil. New York: Viking, 1963.

855

Nabokov V. Lolita. New York: Berkeley Books, 1977. Р. 284.

856

См. лекцию В. В. Набокова о Ф. М. Достоевском. — Примеч. пер.

857

Ibid. Lectures on Russian Literature. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1982. Р. 101. Несмотря на частые выпады по отношению к Достоевскому, Набоков, на самом деле, очень многим обязан этому писателю XIX столетия. Набоков-писатель намного больше ценил писателя Достоевского, чем Набоков-критик.

858

Набоков в характерной для него манере пишет следующее: «Так и хочется порой выбить из-под обутых в лапти ног мнимую подставку и запереть в каменном доме на необитаемом острове с бутылью чернил и стопкой бумаги, подальше от всяких этических и педагогических "вопросов", на которые он отвлекался, вместо того чтобы любоваться завитками темных волос на шее Анны Карениной. Но это невозможно; Толстой един, и борьба между художником, который упивался красотой черной земли, белого тела, голубого снега, зеленых полей, пурпурных облаков, и моралистом, утверждавшим, что художественный вымысел греховен, а искусство безнравственно, — борьба эта шла в одном и том же человеке». — Примеч. пер.

859

В оригинальном тексте здесь использована цитата из лекции Владимира Набокова «The Art of Literature and Commonsense», а именно следующее выражение — «asides of the spirit», которое Набоков употребляет, анализируя текст «Алисы в Стране чудес». Русский поэт, литературный критик, филолог и переводчик Григорий Дашевский (1964–2013) при переводе текста этой лекции на русский язык применил выражение «закоулки души». Возможны и иные варианты перевода и трактовки этого выражения. По мнению американского исследователя Джулии Чадага, это выражение Набокова может иметь более тонкую трактовку, связанную не с пространственными ассоциациями («боковые дорожки», «окольные пути», «закоулки» и т. п.), а с художественными приемами как таковыми. Например, со сценическим приемом «театрального шепота» (stage whisper) или литературным приемом «лирического отступления» (digression). То есть «asides», в данном контексте, — это своего рода аналог реплики сценического персонажа, обращенной не к другим героям постановки, а непосредственно к зрителю; или обращенных непосредственно к читателю, а не к другим героям литературного произведения, словам персонажа. То есть это как бы откровенный душевный разговор персонажа напрямую со зрителем или читателем. Таким образом, на русский язык это выражение в таком контексте можно перевести как «театральный шепот души» или «лирические отступления души». — Примеч. пер.

860

В лекции о Ф. М. Достоевском Набоков дает «практический совет», он пишет: «Но книги, которые вы любите, нужно читать, вздрагивая и задыхаясь от восторга. Позвольте мне дать вам один практический совет. Литературу, настоящую литературу, не стоит глотать залпом, как снадобье, полезное для сердца или ума, этого "желудка" души». — Примеч. пер.

861

Brodsky J. Less Than One // Less Than One. New York: Noonday, Farrar, Straus & Giroux, 1986. Р. 18-19.

862

Ibid. P. 31.

863

Brodsky J. On the Condition We Call Exile // On Grief and Reason. New York: Noonday, Farrar, Straus & Giroux, 1995. P. 32.

864

Ibid. P. 34. Остранение дает возможность обрести своеобразную интуицию, которую невозможно перевести на язык какой-либо определенной идеологии или даже религии. Сам Бродский считал, что человек не говорит прямо ни о своей вере, ни о своей любви; в этом отношении он разделял точку зрения Набокова.

865

Предполагалось, что искусство в России станет параллельным правительством, перефразируя еще одного писателя-изгнанника, который вернулся домой, — Александра Солженицына. Бродский, кажется, утверждает нечто совершенно противоположное: из представителя контркультурного параллельного правительства он превращается в образцового демократического индивидуума. Но то, что остается общим для обоих писателей, — это их вера в значимость искусства, даже если каждый из них вкладывает в понимание искусства радикально противоположный смысл.

866

Однако этот бренд эстетического индивидуализма не следует путать с русским романтическим формированием собственного «я» и жизнетворчеством, в котором жизнь индивидуума моделировалась как произведение искусства, а общество мыслилось как «тотальное произведение искусства» — практически в вагнеровском духе. Рефлексирующий эстетический индивидуализм основан на искусстве остранения, наблюдательности и любопытстве, что не позволяет размывать границы различий и скрывать проявления исключительности.

867

Существует и альтернативное видение: переселенцы из России и Германии в начале XX века считали, что они сохраняли свою родную культуру лучше, чем русские и немцы, которые продолжали жить в покинутой ими стране.

868

В оригинальном тексте здесь использовано выражение «more American than thou», что является отсылкой к английскому устойчивому выражению «holier than thou», что часто переводится на русский язык как «быть святее всех святых», «быть святее Папы Римского», «быть святее, чем Господь», «быть лицемерно-благочестивым» и т. д. — Примеч. пер.

869

Владимир Маяковский строго придерживался коммунистических взглядов; почти во всех своих стихотворениях и очерках, посвященных Соединенным Штатам (или просто «Америке»), он жестоко критиковал капитализм, одержимость деньгами, социальное неравенство, обрушивался на «буржуев» и высмеивал их. То, что вызывало неизменное восхищение Маяковского, — так это американские индустриальные технологии: великие стройки и сооружения, Бруклинский мост — вершина инженерного искусства. Маяковский никогда не солидаризировался с американцами и смотрел на них в лучшем случае как «полпред», как он сам любил говорить и писать, советской культуры, истовый коммунист и красный писатель и корреспондент. См.: «Бруклинский мост», «Русские американцы», «Американцы удивляются», «Мое открытие Америки» и т. д. — Примеч. пер.

870

Явная отсылка к известной фразе В. И. Ленина «религия — опиум для народа». — Примеч. пер.

871

В восточнославянских языках наблюдается близкая по генезису этимология — «мастацтва» (бел.), «мистецтво» (укр.), «мастерство» (рус.). — Примеч. пер.

872

Kundera M. Slowness / Linda Asher, transl. New York: Harper Collins, 1995. Р. 39.

873

Из сборника «Хроники Бустоса Домека», впервые опубликованного в 1967 году: «…В той империи Искусство Картографии достигло такого Совершенства, что Карта одной-единственной Провинции занимала пространство Города, а Карта Империи — целую Провинцию. Со временем эти Гигантские Карты перестали удовлетворять, и Коллегия Картографов создала Карту Империи, имевшую размеры самой Империи и точно с нею совпадавшую. Последующие Поколения, менее приверженные Картографии, решили, что столь обширная Карта бесполезна, и безжалостно предоставили ее воздействию солнца и жестоких Зим. В Пустынях Востока еще сохранились кое-где Руины Карты, населенные Животными и Нищими, — другого следа Географических Наук не осталось во всей Стране». — Примеч. пер.

874

«Dot communism» — идея, что абсолютно весь контент в сети должен быть полностью бесплатным для всех. — Примеч. пер.

875

После написания этого раздела я обнаружила эссе Эндрю Салливана о дот коммунизме в New York Times (2000. June 11. P. 30-36).

876

Классическая дилемма-парадокс: «Что было раньше — курица или яйцо?», в аналитике заключающаяся в необходимости установления причинно-следственной связи. — Примеч. пер.

877

Крылатая фраза «The Medium is the Message» — название первой главы книги Маршалла Маклюэна «Understanding Media: The Extensions of Man», ставшей классическим трудом по теории информации. На русский язык эту фразу часто переводят как «Средство коммуникации есть сообщение». Тем не менее есть и вариант транслитерированного перевода, то есть «медиа — это месседж». Собственно, медиа здесь — это глобальная коммуникационная среда, а месседж — это идея, миссия, поручение, первоосновная, направляющая, основополагающая концепция, то есть — нечто большее чем просто сообщение. Впрочем, колоссально возросшая в 2010‑е годы роль приложений-мессенджеров придает этой фразе вполне пророческий оттенок. — Примеч. пер.

878

Префикс из латинской буквы «Е» — от англ. «electronic». Стиль наименований, в котором перед каким-либо словом ставилась латинская буква «e» с дефисом после нее — например: e-mail, e-book, e-lover, e-world и т. д., — сложился на рубеже 1980–1990‑х годов. Ближе к середине 2000‑х годов этот стиль постепенно начал выходить из моды, уступая место новым интернет-трендам. — Примеч. пер.

879

Роман Евгения Ивановича Замятина «Мы» был написан в 1920 году и стал одной из классических литературных антиутопий XX века наряду с произведениями Оруэлла, Хаксли, Ф. К. Дика и др. — Примеч. пер.

880

Имя художницы — Natalie Jeremijenko (New York Times. 2000. June 11. Р. 25).

881

Джеффри Нанберг (Geoffrey Nunberg, р. 1945) — современный исследователь, лингвист, профессор в школе информатики в Беркли, автор книг «The Way We Talk Now», «Going Nuclear», «Ascent of the A-Word» и др. — Примеч. пер.

882

Interview with Jeoffrey Nunberg on National Public Radio. All Things Considered. 1998. November 13.

883

Хаб — термин, часто применяющийся для обозначения транспортно-пересадочных узлов, где пассажиры могут в перерыве между пересадкой с одного вида транспорта на другой воспользоваться магазинами, кафе, залами ожидания и прочими торгово-развлекательными функциями. — Примеч. пер.

884

Вероятно, шутливый намек на традиционное для советской и российской пропаганды заявление о «вставании с колен». — Примеч. пер.

885

В настоящее время популярен термин «джанк-фуд» — от англ. junk-food, то есть вредная тяжелая пища, содержащая «пустые калории». Активисты современных гастрономических движений, такие как веганы и др., протестуют в том числе и против джанк-фуда, к которому относят продукцию сетей быстрого питания. В молодежных заведениях в 2010‑е годы стали популярны домашние «крафтовые» — от англ. craft — блюда и напитки. Что касается ГМО, то на эту тему в сети было несколько волн мемов и шуток (например, знаменитый «бык ГМО»). — Примеч. пер.

886

В оригинальном тексте здесь использовано слово «speedomania», от англ. speed, скорость, то есть — буквально «мания скорости», «одержимость скоростью». — Примеч. пер.

887

Caproni G. Poesie 1932–1986. Milano, 1989. Р. 392. Перевод на английский Томы Тасовац и Светланы Бойм.

Ritorno

Sono tornato là

dove non ero mai stato.

Nulla, da come non fu, è mutato.

Sul tavolo (sull'incerato

un quadretti) ammezzato

ho ritrovato il bicchiere

mai riempito. tutto

è ancora rimasto quale

mai l'ho dimenticato.

Перевод с итальянского языка Александра Стругача. — Примеч. пер.

888

Джорджио Капрони (Giorgio Caproni, 1912–1990) — итальянский поэт, критик, переводчик, специалист по переводу с французского языка. Капрони более полувека являлся широко признанным итальянским писателем и получил несколько национальных наград за поэтическое творчество, в том числе — за ранее неопубликованные произведения. — Примеч. пер.

889

Линда Хатчеон (Linda Hutcheon, р. 1947) — современный канадский исследователь, специалист в области теории литературы, литературной критики, канадских исследований. Внесла существенный вклад в постмодернистские исследования, в теорию адаптации. Автор книг «A Poetics of Postmodernism», «A Theory of Adaptation», «Narcissistic Narrative» и др. — Примеч. пер.

890

Hutcheon L. Irony, Nostalgia and the Post-modern, публикация по материалам конференции Modern Language Association conference. San Francisco. 1997. December.

891

Ibid. P. 9.

892

В оригинальном тексте здесь использовано слово «doublespeakers», образованное от глагола «to doublespeak», то есть буквально «изъясняться намеками», «говорить двусмысленно», «говорить обиняками». В русском языке существует редко употребляемый глагол, который является полным аналогом глагола «to doublespeak» — «закомуривать», «говорить закомурами», образованный от слова «закомура» — «двусмысленность», «хитрость», «мудреное высказывание», «непонятное высказывание»; а также — отглагольное прилагательное «закомуривавший», то есть — «говоривший двусмысленно», «говоривший намеками». — Примеч. пер.

893

Burton R. The Anatomy of Melancholy: What it is, with all the kinds, causes, symptomes, prognostickes & severall cures of it / Lawrence Babb, ed. 1651; reprint, East Lansing: Michigan State University Press, 1965. Р. 9.

Content

Светлана Бойм
Будущее ностальгии

Предисловие переводчика

Светлана Бойм Будущее ностальгии

Благодарности

Введение. Табу на ностальгию?

ЧАСТЬ I Ипохондрия сердца: ностальгия, история и память

Глава 1 От излечившихся солдат до неизлечимых романтиков: ностальгия и прогресс

Глава 2 Ангел истории: ностальгия и эпоха модерна

Глава 3 Динозавр: ностальгия и популярная культура

Глава 4 Реставрирующая ностальгия: конспирология и возвращение к истокам

Глава 5 Рефлексирующая ностальгия: виртуальная реальность и коллективная память

Глава 6 Ностальгия и посткоммунистическая память

ЧАСТЬ II Города и пере-выдуманные традиции

Глава 7 Археология метрополиса

Глава 8 Москва, русский Рим

Глава 9 Санкт-Петербург, космополитическая провинция

Глава 10 Берлин, виртуальная столица

Глава 11 Эрос Европы

ЧАСТЬ III Изгнанники и воображаемые родины

Глава 12 Про диаспорическую близость

Глава 13 Подложный паспорт Владимира Набокова

Глава 14 Полторы комнаты Иосифа Бродского

Глава 15 Туалет Ильи Кабакова

Глава 16 Иммигрантские сувениры

Глава 17 Эстетический индивидуализм и этика ностальгии

Выводы Ностальгия и глобальная культура: из космического пространства в киберпространство

Возвращение

Примечания