Тёмный путь

Пролог

— И-и-и-вэй! — разнесся над степью задорный клич. — Э-э-э-у-ха!

Из-за невысокого холма вылетел человек на лошади, несущейся в бешеном галопе к утоптанному тракту. Позади послышался дробный перестук копыт — двое преследователей стремительно догоняли убегающего, но все еще отставали на добрую сотню шагов.

Из травы, громко голося и шумно хлопая крыльями, вспорхнула встревоженная стайка пичуг, из-под куста выскочил испуганный заяц и метнулся прочь, спасая свою серую шкурку от возможной опасности.

Но всадникам не было дела до степной живности. Их полностью захлестнул азарт непрекращающейся погони. Мчавшийся первым оглянулся на всем скаку, нимало не заботясь о том, чтобы следить за дорогой, и полностью доверившись чутью животного. Ветер донес до остальных его радостный смех:

— Не догоните! Не сможете, и-и-и-у-у-вэй!

Красивая серая в яблоках кобыла перемахнула коварную расселину в земле так легко, будто летела на крыльях. Степной ветер со свистом подхватывал светлые волосы всадника, льнул к телу, забираясь под тонкий хлопок рубашки, прохладным дыханием касался разгоряченного лица. Мгновение — и буйное разнотравье под лошадиными копытами сменилось гладкой бежевой лентой наезженной дороги. Наездник расслабленно откинулся назад, сдерживая неистовый бег лошади, постепенно переводя её на неторопливую рысь.

— Ты безумна! Совершенно безумна! — донеслось сзади.

— Не более, чем вы оба. Просто я легче, и Крисги отлично чувствует землю под ногами.

— Если свернешь себе шею, отец меня убьет!

— Не сверну, — беспечно пожала плечами девчонка, поджидая отставших друзей. — Вряд ли моя смерть будет такой скучной.

— Йорунн! — в голосе старшего из троицы, парня, на вид едва перемахнувшего семнадцатую весну, послышалась угроза. — Еще одна такая выходка — и вернемся домой без разговоров.

Но его спутницу, в крови которой еще бурлил азарт погони, ничуть не проняли ни суровый тон, ни грозный вид друга.

— Сначала поймай, — рассмеялась она. — Иначе как возвращать будешь?

— Надо будет — поймаю, — пообещал парень, недобро сощурив глаза.

— Глядите! — голос третьего отвлек спутников от пререканий. — Мы уже близко. Если поторопимся, до вечера успеем.

Воодушевленная троица направила лошадей к показавшейся из-за очередного холма роще. Заходящее солнце золотило ажурную кромку деревьев, под которой уже расползалась синеватая вечерняя дымка. Чем ближе подъезжали всадники, тем яснее они видели высокие белые стволы, подпирающие полог из густых, сплетающихся ветвями крон. Уставших путников, измученных долгой дорогой под палящими лучами степного солнца, манила густая тень и влажная прохлада леса.

Когда-то давно, во времена, о которых сохранились лишь немногочисленные легенды, здесь находилось святилище. Теперь же о почитаемом в древности месте напоминали каменные истуканы, наполовину вросшие в землю.

Время не пощадило огромные фигуры, стоящие по обе стороны от тонкой тропинки, ведущей в рощу. У изваяний давно уже не было лиц. Ветер, морозы и солнце стерли следы мастерства неизвестных скульпторов — и вместо грозных идолов путников встречали каменные глыбы, лишь очертаниями напоминающие людей со сложенными на животах руками.

К удивлению друзей, кое-какие детали оказались не по зубам ни стихиям, ни минувшим столетиям. То здесь, то там на изваяниях угадывались остатки орнаментов, выбитых в камне украшений или оружия. Впрочем, глаза фигур давно уже опустели, и разглядывать редких путников им было нечем.

Народ Великой Степи не знал, кто и когда поставил этих стражей у дороги, не знали об этом и люди побережья, что жили на юго-востоке. Но и те и другие относились к древним идолам с уважением и почтением, как к старикам или гостям из далеких краев.

Когда всадники достигли рощи, солнце уже закатилось за горизонт, весеннюю степь укрыли сумерки. Погасли освещенные последними косыми лучами алые маки, поблекли сиреневые и белые россыпи гвоздик, закрылись до утра золотые солнцелисты. Степь сонно вздохнула, наполняя воздух пряным запахом полыни, нагретой пыли и свежих трав.

Дорога нырнула в овраг, изогнулась, цепляясь за крутые склоны, и уперлась в маленькую круглую поляну. Ветви деревьев смыкались вверху, через ажурный лиственный полог проглядывали первые звезды. На прогалине всадники спешились, привязали коней и стали готовиться к ночлегу, когда старший резко выпрямился и выхватил свой кинжал. Двое других мгновенно подняли луки и развернулись вслед за товарищем, стараясь понять, что его так напугало.

На краю поляны, опираясь спиной о ствол дерева, стоял человек в плаще и внимательно рассматривал троицу. Его фигура была расслаблена, но в воздухе повисло ощутимое давление от пристального взгляда. Наконец чужак поднял раскрытую ладонь вверх в приветственном жесте, и сгустившееся напряжение развеялось, словно дым от костра.

— Доброго вечера, путники. Я не желаю вам зла, опустите свое оружие.

Троица на мгновенье замешкалась, потом старший убрал кинжал в ножны и поклонился в ответном приветствии.

— И тебе доброго вечера, странник, — заговорил старший. — Мы тоже не желаем тебе зла. Если хочешь, раздели с нами этот вечер. Это место — приют для всех, кому нужен отдых. Меня зовут Эйдан, это мои спутники — Лид и его сестра Йорунн. Мы из Витахольма.

— Приветствую тебя, Эйдан, тебя, Лид, и тебя, Йорунн. Мое имя Териарх, я родом из Дуны, — человек склонил голову и прижал руку к сердцу. — Это маленький город в многих-многих днях пути отсюда. Сейчас я возвращаюсь домой после долгого путешествия и не откажусь от доброго разговора и спокойного ночлега, — Териарх еще раз поклонился.

— У него странные глаза, — шепнула Йорунн брату, — как будто насквозь видит.

Лид слегка пожал плечами, мол, не стоит лезть в душу незнакомцу. Териарх ненадолго скрылся за деревьями и вернулся на поляну, неся с собой походную котомку и что-то длинное и широкое, обёрнутое темной тканью. Быстрыми и уверенными движениями он высек огонь, и внутри каменного круга посреди поляны расцвел пламенный цветок. Его жаркие лепестки осветили природный шатер, сразу стало уютнее. Териарх закрепил над костром небольшой котелок и оставил его нагреваться, а сам тем временем извлек из сумки нехитрую снедь, напевая себе под нос.

Эйдан расседлывал лошадей, Лид и Йорунн развернули на земле дорожные одеяла, готовясь ко сну. То и дело все трое поглядывали на странного путешественника.

Одет он был необычно для этих мест: под плащом — тонкая хлопковая рубашка, на запястьях широкие браслеты из грубой кожи, украшенные сложным цветочным рисунком. На ногах невысокие сапоги хорошей выделки, уже порядком потрепанные. Вокруг талии чужака кольцами обвился широкий тканый пояс, голова тоже была покрыта тканью так, что полностью скрывала волосы, только скрученные жгуты пересекались надо лбом чужестранца. Ни оружия, ни даже кольчуги или кожаного панциря у него не было. Только травы, в которых Териарх явно разбирался лучше всех собравшихся.

Из объемной котомки один за другим появились маленькие мешочки с чем-то ароматным. Териарх достал из каждого щепотку листьев или несколько ягод и отправлял в закипающий на костре котелок. Над поляной поплыл нежный, чуть сладковатый запах с незнакомыми острыми нотками.

Почистив и стреножив лошадей, троица друзей присоединилась к Териарху из Дуны, с довольным видом вдыхающему клубящийся над котелком пар, у костра.

— Я долгое время провел на юге, — заговорил Териарх, — так далеко от родного города, что мало кто поверит в мои рассказы о чудесах, которым я стал свидетелем. Там люди живут по-другому: не только одежда и речь отличает их от нас, вся их жизнь, обычаи и традиции совершенно не похожи на наши северные. Даже еду они готовят не так, как мы. В тех краях много солнца, песка, голых безжизненных скал, и капля воды ценнее золота. Там я научился беречь каждый глоток живительной влаги, там же перенял привычку готовить чай из трав и специй, способный согреть в холодную ночь и утолить жажду в жаркий полдень.

Териарх разлил по маленьким деревянным чашкам прозрачную красноватую жидкость, угощая новых знакомых.

— Три долгих года не был я дома, три года не видел зелени лесов и туманных гор севера. Они снились мне ночами, тревожили душу на рассвете, когда в легком утреннем ветре мне чудились запахи полыни и мяты. Но теперь, когда я возвращаюсь к родным краям, закрыв глаза, вижу бескрайнее море песка, безжалостно-синее небо и палящее белое солнце, готовое иссушить неосторожного путника. По ночам там светят другие звезды, которые не поднимаются над нашим горизонтом, и блестят, подобно алмазам. В тех странных краях ночи поют совсем как птицы, мелодичный звон монет, которыми расшивают одежду, слышен в темноте. Люди там смуглы, темноволосы и темноглазы, они закрывают головы и лица, спасаясь от сухого пустынного ветра, одежды их свободны и похожи на развевающиеся стяги. Когда ласковые сумерки ложатся на землю, жители пустыни часто собираются вместе и разговаривают, играют, танцуют, поют. Хотите послушать их песни?

Три пары глаз с искренним любопытством наблюдали за каждым его жестом. Териарх бережно поставил чашку на землю и потянулся за черным свертком. Распутал узелок, развернул ткань и взял в руки странный инструмент: округлый, с длинным грифом и всего с четырьмя струнами. Пальцы путешественника пробежали по ладам, извлекая в тишине ночи странно тягучий мотив, словно наполненный легким жарким ветром и щемящей тоской.

Эйдан и его спутники, словно завороженные, вслушивались в каждую ноту. Мелодия то замедлялась, наполняя сердце пустотой, то уносилась вперед, рассыпаясь на сотни коротких торопливых ударов. Трещали поленья в костре, мерцали звезды в небе, ночные насекомые завели свою неумолчную трель, только люди у огня не заметили этого. Когда вершины деревьев посеребрил свет восходящей луны, Териарх в последний раз коснулся струн и замер, любуясь ночным светилом. А затем обратился к своим случайным знакомым:

— Расскажите мне, кто вы и откуда? Что за дело привело тебя, Эйдан, и твоих благородных спутников в это место? Вы странствуете налегке, но с оружием, у вас хорошие лошади, но скромная одежда. И все-таки на плаще у Лида я вижу знак летящей ласточки, символ правящего дома Великой Степи, а в косах Йорунн лента, вышитая редкими символами-оберегами. Что вы делаете ночью в степи одни, без сопровождения?

Эйдан, повинуясь чуть заметному кивку Лида, ответил.

— Ты верно заметил, Териарх из Дуны, мои спутники близки дому, правящему степью. В наших землях принято, что знатные семьи отдают детей на воспитание менее выдающимся родам, чтобы, когда придет время, наследники знали жизнь и простого пахаря и гордого воина. Мой отец держит под своей рукой сотню всадников, поэтому ему выпала честь взять в свой дом Лида и Йорунн. Теперь мы часто путешествуем вместе.

— Я просила Эйдана показать нам древних идолов и их святилище, — вступила в разговор Йорунн. — Я много слышала о них в раннем детстве: сказки, легенды. Никто не знает всей правды, но, говорят, каменные фигуры хранят память о своих создателях, наших праотцах. Иногда в их святилищах находят старинные вещи: кольца, монеты, рукояти кинжалов, то, что сохранило неумолимое время. Я хотела бы взглянуть сама… — щеки девушки неожиданно вспыхнули, и, смутившись собственной горячной откровенности, она умолкла.

Лид улыбнулся, глядя на сестру, но не проронил ни звука. В глазах Териарха заиграли лукавые смешинки.

— Вот так двое воинов, один из которых принадлежит правящему дому, а второй отвечает за безопасность остальных, сбегают в ночь по желанию девы с косами? — теперь вспыхнули оба парня — Эх, юность! Такое безрассудство заслуживает хорошей песни! — он вновь взял в руки инструмент, на этот раз мелодия вышла более привычной, хотя и грустной.

Казалось, будто деревья придвинулись ближе, чтобы тоже послушать. А странный человек меж тем начал напевать, и звуки плавно текли, наполняя вечер ощущением древней тайны. Териарх пел о юной деве, что полюбила степной ветер с такой силой, что покинула отчий дом и странствовала по миру, следуя за возлюбленным. Но чувства ее остались без ответа, и в тоске она отреклась от самой себя. Стихии услышали ее и обратили в высокое дерево с белым стволом и длинными, гибкими ветвями, украшенными светло-зелеными листьями. Так появились первые деревья Ивви, и никакому ветру не под силу вывернуть их из земли.

Песня почти стихла, превратившись в плавный перебор, а Териарх из Дуны начал новый рассказ:

— Говорят, что каменные изваяния и поныне стерегут тайны своих создателей, что они хранят Великую Степь и скрепляют воедино нити, которыми прошит мир. Опасно брать их дары, ведь сила тех, кто их создал, сокрыта от нас.

Териарх умолк, глядя в огонь. Воздух наполнился уютной тишиной, которая бывает только тогда, когда каждому из присутствующих есть, о чем подумать. Но вот магия момента рассеялась, нарушенная требовательным голосом Йорунн:

— Я хочу увидеть его. Увидеть святилище, — пояснила она в ответ на недоуменные взгляды друзей.

— Сейчас? Среди ночи? — уточнил недовольно Эйдан.

— Именно сейчас! Или ты боишься? — с вызовом произнесла девушка и встала. — В таком случае, я пойду одна.

— Я не боюсь, — Эйдан очень по-взрослому качнул головой. — Но не хочу тревожить древних духов ночью. И тебе не советую.

— Я не нуждаюсь в твоих советах! — Йорунн гордо вскинула голову. — И сделаю так, как захочу.

С этими словами она направилась в густую, словно чернила, темноту. Лид опрометью бросился за не в меру упрямой сестрой, Эйдан тоже встал, но в отличие от своих спутников задержался, чтобы вынуть из костра горящую ветку. За ними неслышно, словно и не касался земли вовсе, последовал Териарх.

Йорунн гнала вперед странная одержимость. Остановись девушка хоть на миг и задумайся, что так сильно влекло её к старому капищу — ответит искать пришлось бы очень долго. Неведомая сила тянула по неприметной тропинке вниз, в самое сердце оврага. Несколько раз оступившись в темноте и зацепившись за торчащие из земли корни, она все-таки сбавила шаг, искренне обрадовавшись Эйдану и свету факела. Через минуту четверо гостей древней рощи оказалась на крохотном, окруженном со всех сторон каменными изваяниями клочке земли, в центре которого из-под земли бил ключ. Вода наполняла скромную чашу источника до краев и, переливаясь через них, тонким ручейком стекала под ноги истуканам.

— Здесь нет ничего, Йорунн, — тихо обронил Лид. — Только эти старые глыбы. Пойдем к костру, вернемся сюда днем, может, тогда хоть что-то разглядим.

Но девушка, не слушая брата, подошла прямо к источнику и опустилась перед ним на колени. Повинуясь наитию, она протянула руку и зачерпнула пригоршню воды.

— Теплая, — с удивлением прошептала Йорунн. — Будто и не из-под земли вовсе.

И только поднесла воду к лицу, словно хотела попробовать ее на вкус, как Териарх бросился вперед и перехватил ее руку.

— Я уже видел такие теплые источники раньше, — пояснил он, не дожидаясь вопросов. — Многие из них были непригодны ни для питья, ни для прикосновений. Не стоит рисковать, — и он разжал пальцы.

Йорунн с сожалением стряхнула с ладони прозрачные капли. По поверхности крохотного озерца разошлись круги, играясь с отражениями звезд, но девушке показалось, что среди серебрянных бликов вдруг вспыхнуло золото. Не раздумывая, она вновь опустила руку в воду и подняла со дна что-то тяжелое.

— Смотрите, — зачарованно прошептала она, протягивая спутникам тонкий витой браслет.

Те с интересом разглядывали искусно выполненное украшение: словно пряди в сложной прическе, переплетались друг с другом нити черненого серебра, а среди них, будто змея среди виноградных лоз, извивался тонкий золотой шнурок. Йорунн могла бы поклясться, что золотая нить была теплой и светилась изнутри.

Эйдан склонился поближе, чтобы лучше рассмотреть.

— Никогда не видел такой работы, — признал он. — Скорее всего, его обронил кто-то из странников, останавливающихся здесь на ночлег.

Лид протянул руку, чтобы взять украшение у Йорунн. Она отдала неохотно и продолжала буравить находку жадным взглядом, пока брат вертел его в руках.

— Красивый, — признал юноша. — Надо показать отцу, может, он знает, где такие делают.

— Вот еще, — сморщила носик девушка. — Это я его нашла, и мне решать, кому его показывать, а кому нет.

С этими словами она выхватила браслет и надела себе на руку. В ночной тишине что-то щелкнуло, словно захлопнулась ловушка.

— Нельзя вот так присваивать чужое, — заметил Лид. — Тем более тебе. Пожалуйста, отдай.

Йорунн только головой мотнула и отступила на шаг назад.

— Сними, — требовательно сказал Лид. — Ты не знаешь, что это за вещь, и чья она. А если мы встретим его владельца? Ты хочешь, чтобы тебя прозвали воровкой?

— Я не украла, а нашла, — непримиримо ответила Йорунн. — Вы сами говорите, что раньше не видели такой работы. Хозяин нездешний и, скорее всего, никогда сюда не вернется.

— Я приказываю: сними его немедленно! — разозлился Лид.

— Нет! Я сестра тебе, а не подданная, не смей мне приказывать!

— Что за глупости? У тебя украшений мало дома? — изумился Лид. — Вцепилась, как сорока в монетку.

— Я не сорока, — голос Йорунн обиженно зазвенел. — Раз я нашла его, значит, он — мой!

— Оставь ее, прошу, — поморщился Эйдан. — Пусть забирает себе… вот небо! Как ребенок малый, хотя, впрочем, ты действительно ещё дитя.

Минуту брат с сестрой мерялись тяжелыми взглядами, но мало помалу злость схлынула. Йорунн провела рукой по лицу, словно снимая что-то липкое, а затем растерянно обронила:

— Прости, брат, не знаю, что на меня нашло, — и попыталась стянуть украшение с руки.

Вот только то никак не поддавалось. И девушка, несколько раз тщетно прокрутив ободок, протянула руку брату и с удивлением признала очевидное:

— Он застрял, не снимается. Наверное, замок заело.

Втроем с Эйданом они попытались стянуть странный браслет, но тот сидел плотно, а маленький замочек словно испарился. Ветка понемногу догорала, становилось темнее с каждой минутой.

— Думаю, вы не сможете его снять, — голос Териарха заставил вздрогнуть всех троих. — Мне кажется, я видел такие вещи раньше. Не в здешних местах, а за много дней пути отсюда на запад и север, в землях за горами, да и очень давно. Позволите?

Он мягко коснулся ладони Йорунн, изучая черно-золотистую полоску на ее коже. Друзья же выжидательно смотрели на странника. Териарх, словно не замечая вопросительного молчания, разглядывал вещицу, затем провел по ней пальцами.

— Да, та же работа. Однажды я видел человека с таким браслетом, он был… — Териарх осторожно подбирал слова, — не уверен, что он был просто человеком.

— Как это?

— Возможно, что он был из тех, кто управляет силами стихий, но я всего лишь странствующий собиратель легенд, мало знаю о магах, могу и ошибаться. В любом случае, тут я вам не помощник, — он развел руками.

Юные путешественники с тревогой переглянулась. Магов они не знали вовсе, но вот страшные сказки про их силу и могущество рассказывали детворе почти в каждом доме. Истории эти далеко не всегда заканчивались хорошо, а дети слушали и запоминали. В Великой Степи управляющих стихиями не видели очень давно, и угадать, что в разговорах о магах правда, а что вымысел, было сложно.

— Что же теперь делать? Если это принадлежит настоящему магу, то как мне быть? — голос Йорунн слегка дрожал.

— Никак, — мрачно обронил Эйдан. — Магов здесь нет, а вот свет сейчас точно погаснет. Пойдем обратно.

К костру возвращались в молчании, да и у радостно лижущего сухое дерево огня не спешили нарушать тишину. Никто больше не разговаривал и не пел, настроение у всех было подавленным. Йорунн, словно осознав наконец, какой глупой была эта затея с самого начала, завернулась в одеяло, легла спиной к огню и уснула, так и не взглянув ни на кого. Вскоре уснули и Лид с Эйданом. Только Териарх еще долго сидел неподвижно у красных углей и смотрел в небо.

Рассвет пришел сырой и туманный. Он пробрался под одеяла и одежду и разбудил всех почти одновременно. Собирались наскоро — даже костер не стали разводить. Эйдан седлал лошадей, Йорунн нетерпеливо поглядывала на тропу между деревьями: девушка хотела как можно скорее покинуть странное место. Только Териарх никуда не спешил, и вещи его всё так же разобранными лежали на земле. Когда всадники поднялись в седла, собиратель легенд подошел к Йорунн и тронул ее за рукав:

— Ты должна знать, юная дева, что ничто не происходит без причины. Быть может случайность привела тебя в это место, а может, дорога судьбы. Никогда не сдавайся, верь, что наступит новое утро, каким бы ни был твой вечер.

— Прощай, Териарх из Дуны, — тихо ответила та. — И благодарю за песни.

— Если когда-нибудь тропы судьбы приведут тебя в Витахольм, то знай, во дворце конунга будут рады тебе, — добавил Лид и вежливо склонил голову.

— Благодарю, но едва ли нам суждено встретиться еще раз.

Всадники умчались, растворяясь в утреннем тумане. А одинокая фигура человека так и застыла на краю рощи. Териарх молча смотрел вслед троице, глаза его постепенно темнели. Прошло несколько минут, туман стал редеть, словно потревоженный внезапным ветром, затем засветился, впитывая лучи солнца.

— Вот и все. Дорога была долгая, но теперь я свободен.

Териарх из Дуны улыбнулся утреннему свету, затем фигура его стала зыбкой, подернулась черной дымкой — и развеялась по ветру, только легкий вздох прошелестел в травах и замер навеки. На поляне не осталось ни вещей, ни странного музыкального инструмента, ни даже котелка для чая. Териарх из Дуны исчез, будто и не существовал вовсе.

2

А где-то очень далеко, в гордом и прекрасном белом городе, отважно цепляющемся за горные склоны, на тот же рассвет смотрел совершенно иной человек.

Случайный прохожий, встретивший его впервые, не сумел бы определить его возраст. Телом мужчина был в самом расцвете сил, но взгляд, тяжелый, как камень, таил в своей глубине отпечаток прожитых лет. Таким взглядом смотрят на мир только люди с большим и тяжелым опытом за плечами, те, кто видел смерть так часто и так близко, что потерял к ней всякое уважение и страх перед ее могуществом. Его жесты, походка, речь — всё выдавало человека, уверенного в себе и своих суждениях, привыкшего повелевать и получать в ответ беспрекословное повиновение.

Но сегодняшнее утро выбило его из привычного спокойного ритма. Сегодня он получил послание, сотканное из образов и воспоминаний, послание о том, что судьба и магия сделали свой выбор.

Человека звали Хальвард Эйлерт Эйнар, однако мало кто осмеливался называть его по имени. Под его рукой находились обширные и богатые земли герцогства Недоре, долины Миаты, а также Зеленые острова. Красивейший и богатейший сумеречный край, со всех сторон окруженный горами и лесами, жемчужина Золотой Империи, недосягаемый для многих, принадлежал Хальварду целиком и полностью, как бы ни старался император утверждать обратное.

Причиной тому было не наследное право, не традиции или военная мощь, истинная причина лежала глубже.

Земли империи всегда наполняли своими силами магов разного происхождения. Были тут маги Стихий, управляющие огнем, водой, воздухом и землей, встречались природные — те, кто чувствовал силы окружающего мира, текущие во всех живых существах, начиная от растений и животных и заканчивая людьми. Земли же Недоре издревле питали тех, кто владел магией изначальной — Тьмой.

Хальварду повезло родиться со смешанным даром, поэтому его часто называли не герцогским, а иным титулом — Носящий пламя и Повелевающий тенями. Он был опасным противником, он был непростым человеком, он был искусным правителем, что много лет сохранял шаткий и хрупкий баланс в империи. Но этим утром стало ясно: установленный порядок продержится не слишком долго. Сила Тьмы нашла себе преемника.

“Что же мне делать с тобой, глупый маленький воробушек?" — размышлял герцог Недоре, в десятый раз вызывая в памяти образ степнячки, только-только перешагнувшей порог между детством и юностью.

Она была почти ребенком, слишком неопытным для того, чтобы ввязываться в игры, сминающие человеческие жизни. Однако невидимые нити судьбы уже начали сплетаться в предначертанный узор, лишая права выбора не только ее, ничем не примечательную девчонку, но и самого Хальварда.

Пожалуй, впервые за многие годы герцог был в растерянности. Ведь если от судьбы еще можно было пробовать убежать, но от предначертанного Тьмой — никогда.

1. Витахольм

В этом году весна ворвалась в Великую Степь с такой силой, будто хотела в один день исправить все, что натворила долгая зима. С моря подул крепкий теплый ветер и нагнал тяжелых туч, самые низкие из которых окутывали вершины холмов. Дождь, обрушившийся на поля, превратил белое снежное покрывало в серую грязь, а затем обнажил рыже-черную землю.

Степь сделала первый после зимы вздох, и воздух мгновенно наполнился запахами: талой воды, прелых трав, горькой полыни. Повсюду начали оживать деревья, ветви их окрасились в зеленоватый и красный. Затем среди прошлогодних растений пробились желтые и сиреневые звездочки первоцветов, робкие лепестки пошли в рост, и не минуло и пары недель, как свежая звенящая радостью поросль заполнила опустевшие за месяцы морозов просторы. Рощи укутались нежным полупрозрачным кружевом, между корней деревьев разлилась синева крокусов. С каждым днем солнце поднималось все выше, отогревая замерзший мир ласковым теплом.

А затем степь зацвела: алыми маками, сиреневыми стрелками гиацинтов, золотистыми эремуросами, звездчатыми гвоздиками. Везде, куда можно было кинуть взгляд, поля покрылись яркими лоскутами. Воздух наполнился ароматами и звоном тысяч насекомых, стремящихся собрать драгоценный нектар. Жизнь вновь победила.

Минувшая зима стала самой долгой за все время, которое люди могли вспомнить. Снег лег на поля еще в конце первой осенней луны и продержался луну после весеннего равноденствия. Для всех жителей степи и тех, кто поселился на берегах внутреннего моря, это стало настоящим испытанием. Холода были настолько ужасны, что прибрежные воды покрылись толстыми слоями льда, который гнал на берег пронизывающий зимний ветер. Лед ломался и крошился, но неотступно шаг за шагом отвоевывал сушу.

Многие рыбаки, чьи дома высились у самой воды, были вынуждены бросить жилища на растерзание стихии и потянуться в поселения, стоящие в отдалении. Пришлось оставить не только дома, но и все заведенное хозяйство. Не все смогли выжить в этих суровых условиях.

В городах тоже настали сложные времена. Глубокий снег затруднил сообщение между поселениями, когда метель в степи насмерть засыпала два отряда, люди прекратили выходить за пределы частокола.

В середине зимы оказалось, что холода — не самое страшное, что пришло в Великую Степь. Жителей начала косить Черная Хворь. Один за другим люди погибали от лихорадки, которую было невозможно унять ни травами, ни молениями. Кто-то справлялся, иные — нет. Почти в каждом доме болезнь унесла чью-то жизнь.

Беда не миновала даже семью конунга Канита из рода Хольда. Сначала заболела младшая дочь, затем ее старший брат и наследник. Мать не отходила от детей ни на шаг, стараясь облегчить их страдания и молясь, чтобы дети ее остались живы. Небо услышало ее просьбы, брат и сестра пошли на поправку, но, к сожалению, силы женщины оказались подорваны — она сгорела от лихорадки всего за один день. Конунг пережил ее лишь на несколько часов.

Столицу окутал траур. Хоронить умерших было некому: те, кто еще стоял на ногах был не в силах насыпать курганы над мерзлой землей, а предавать тела огню не решились из-за опасения потратить все запасы дров. И хотя это совершенно противоречило всем традициям степняков, мертвых пришлось отнести и сложить в небольшой известняковой пещере, вход в которую чудом не замело снегом. Уже позже над разломом в земле насыпят курган и поставят каменные столбы с начертанными именами тех, кто покоится внутри. Погибшему Каниту и его жене по традиции принесут в жертву свежий хлеб, колосья пшеницы, вино и конскую упряжь, а на вершине кургана установят отдельный камень в память о них.

Наследником дома конунгов стал молодой Лид, его сестра Йорунн осталась единственным претендентом на трон хольдингов в случае смерти Лида. Многих лишилась Великая Степь этой суровой зимой.

Наступление весны принесло людям и облегчение и новые сложности: надо было возделывать поля. Все, кто был в силах подняться на ноги, встали у плуга. Простые фермеры, воины, даже сам конунг проводили у земли столько времени, сколько могли. В этом году не было ни шумных праздников в честь засева, ни радостной встречи летнего солнцеворота. Урожай, словно в насмешку над зимними бедами, был огромен. Деревья сгибались под тяжестью спелых плодов, травы в полях оставались зелеными и сочными, поэтому хольдинги держали коней и прочих животных на вольном выпасе до глубокой осени. Когда окончилась жатва и амбары заполнились едва не доверху, люди наконец почувствовали себя спокойнее. Боль утрат за минувшие месяцы поутихла, пришла пора начинать жить дальше.

В начале осени короновали Лида. Теперь он стал полноправным конунгом. Он был молод, горяч, но умел вовремя остановиться и оказался достаточно рассудителен, чтобы понять, что сам не сможет управлять всей степью. Он собрал подле трона сторонников отца, чьем слову верил, как своему.

Осень пришла мягкая и нежная. Незаметно и спокойно остывали травы под солнцем, небо лишь иногда закрывали легкие облака, ночи становились длиннее и прохладнее. Когда рощи вдоль рек стали окрашиваться в багряный и золотой, устроили праздник окончания сбора урожая. Пылали костры под яркими и холодными ночными звездами, в больших котлах грели вино, над углями дымилось мясо, кто-то играл, кто-то пел, кто-то танцевал.

Лид, как и положено правителю, праздновал вместе со всеми, но вот Йорунн довольно быстро исчезла из виду. Утром брат искал ее и не мог найти, а потом внезапно понял, куда стоит сходить. Девушка действительно оказалась около кургана родителей. Лид тихо подошёл к сестре, сидящей на траве, и мягко коснулся ее плеча. Она обернулась и конунг увидел влажные дорожки слез на ее щеках. Он опустился рядом на мерзлую землю и крепко сжал Йорунн в объятиях.

— Я тоже скучаю по ним.

Немного помолчали, затем Йорунн произнесла:

— Это так несправедливо, так горько. Они могли бы увидеть эту волшебную осень, эту постылую красоту, будь она проклята!

И девушка разрыдалась, спрятав лицо на плече последнего родного в мире человека. Лид тихо гладил сестренку по волосам и что-то ласково говорил ей на ухо, пока она, утомленная и высушенная горем, не замерла неподвижно. А затем закутал ее в свой плащ и как малого ребёнка бережно держал на руках, даря защиту и тепло. Во дворец конунгов вернулись они уже вдвоём, но с тех пор Лид старался не отпускать сестру никуда надолго одну.

Вскоре холода укутали землю белой пеленой. По санному пути начали сновать торговцы рыбой, пушниной, грибами, резной костью, зерном, лошадьми и многим другим. Витахольм наполнился гостями из обширных южных земель, теми, кто пришел большим трактом около Гилона.

Нет-нет, да и вспоминали тех, кто не дожил до этого момента, и тогда в память об ушедших крошили на землю свежий хлеб и чуть плескали вино, принося душам символическую дань. Лид понимал, что сестра его пока не оправилась от утраты. Ему жаль было видеть в бледной, изможденной девушке с уставшими красными глазами ту, кто ещё год назад сиял внутренним светом. Йорунн словно потеряла смысл жизни и бездумно выполняла все то, о чем ее просил брат: ни возражений, ни благодарности, ни интереса. Иногда она и вовсе застывала на месте, задумчиво вращая на запястье загадочный браслет.

Тогда молодой конунг обратился к старому другу, а сейчас одному из подданных — Эйдану — в надежде, что тот придумает, как вернуть Йорунн к жизни.

Эйдан был немного старше Лида, лицо его украшала аккуратная золотисто-русая бородка под цвет волос, глаза смотрели твердо и ясно. Вчерашний мальчишка внезапно возмужал и превратился в полного жизни мужчину. У пояса Эйдан носил короткий меч, не самое частое оружие для хольдинга, но говорят, мало кто мог с ним потягаться подобной схватке. Впрочем, как и в метании копья и в искусстве наездника. Черная Хворь не пощадила и его семью, теперь он, как и Лид, остался самым старшим в роду. Однако, на счастье, вместе с ним уцелели четыре брата и две сестры. Сейчас Эйдан прибыл в столицу хольдингов по зову конунга, покинув на время свои немалые владения.

Йорунн очень обрадовалась приезду старого знакомого. В тот вечер они втроем засиделись почти до рассвета, вспоминая, как вместе постигали воинские премудрости, как без позволения удрали от наставника, как получили за это наказание: неделю вычищали стойла с утра до вечера. Йорунн оттаяла и смеялась, совсем как тогда, в ранней юности, а Эйдан смотрел на неё тёплыми глазами и удивлялся, почему раньше видел в ней только друга.

— А когда вы собираетесь проехать по городам? — неожиданно сменил он тему разговора. — Я понимаю, что до коронации это было неуместно, а потом дела не отпустили вас из столицы. Но сейчас поля убраны, до весны еще много времени, погода стоит чудесная. Вы могли бы поприветствовать подданных. Да и вам самим не помешает развеяться и отдохнуть.

— Брат, а ведь он прав, — лицо Йорунн озарилось предвкушением. — Тебя должны официально представить во всех наших поселениях. И заодно ты сможешь своими глазами оценить все, что происходит в степи. А потом нанесем визит в лесные чертоги. Поедем?

— Вы могли бы немного погостить у меня, — добавил Эйдан, любуясь тем, как сияют глаза Йорунн.

— Кроме того, мы слишком засиделись. Если так пойдет и дальше, то ты скоро растолстеешь, и твой конь откажется тебя нести, — лукаво поддела Йорунн брата.

— Не страшно, — отмахнулся Лид. — Передам власть тебе и стану булочником. Лавку открою у южных ворот, — он откинулся на спинку кресла и мечтательно прикрыл глаза, — найму десяток помощников и прославлюсь на всю степь. Посмотрим еще, у кого из нас дела пойдут лучше!

Все трое рассмеялись искренне и от души. Лид впервые за последние месяцы видел сестру такой жизнерадостной, а потому решил, что действительно стоит попробовать оставить грустные воспоминания позади. На следующее утро конунг отдал приказ начать приготовления к путешествию.

2. Вдоль линии прибоя

Через неделю отряд во главе с новым конунгом покинул столицу и отправился в Великую Степь. Племя хольдингов предпочитало строить поселения на значительном расстоянии одно от другого, а города разделяло не менее дня пути вскачь. Зачем ютиться на маленьком клочке земли, когда даже пятилетний ребенок уже неплохо справлялся с верховой ездой, а в восемь-десять лет дети свободно носились по степи?

Много кто жил на берегах Внутреннего Моря, где Великая Степь резко обрывалась вниз на высоту до сотни метров, оставляя перед линией воды широкую, более двух гонов песчаную равнину.

Говорят, в древности внутреннее море было совсем не морем, а пресным озером, которое вобрало в себя воды окружающих рек. Тогда о хольдингах в этих местах еще не слышали, а, может, это было задолго до появления каменных изваяний. А потом с неба пришел великий гром и огонь, земля содрогнулась под его ударами и, застонав, лопнула, открыв озеру проход в бескрайнее море на востоке. Пресные воды хлынули вниз, обнажая то, что раньше было линией берега, а теперь стало обрывистыми склонами над песчаными землями.

Тогда реки потеряли свои русла и проложили новые. О прошлом напоминали только широкие старицы, что плавно извивались по степи, а со временем поросли деревьями. Озеро обмелело и уменьшилось, постепенно смешиваясь с морем через узкий пролив. Все, что было живым в чистой и прозрачной воде, погибло из-за соли, оттого на дно навсегда лег мутный и вязкий слой буро-зеленого ила, окрашивающего волны в коричневатый цвет. Вскоре мелкая морская рыба в обилии заполнила новые владения, на песчаных отмелях с удовольствием селились птицы, позже сюда пришли и люди. Они строили себе лодки из дерева, а борта обвязывали скрепленными в толстые жгуты камышами — ни опрокинуть, ни потопить.

Пришедшие в степь хольдинги предпочли заключить мирный союз с рыбацкими поселениями, найдя больше выгоды в дружбе, чем в завоевании. Со временем оба народа смешались, породнившись и объединившись в одно племя.

Йорунн нравились эти места. Ее очаровывали широкие лиманы и мелкие заводи. Весной и осенью они набирали воды и становились ярко-алыми или темно-розовыми, а летом покрывались блестящей корочкой соли. Берега густо заросли вереском, камышом, тростником, осокой, рогозом и колючим ежеголовником.

Когда Йорунн с братом были маленькими, отец иногда брал их с собой на побережье. Там малыши весело играли в прибое, бегали по бело-розовому песку, собирали ракушки и даже помогали рыбакам на берегу разбирать сети. А потом Лид достиг возраста десяти лет и его отправили далеко на юг, в дом отца Эйдана. Йорунн ужасно скучала и все время уговаривала родителей отпустить ее к брату. И хотя традиции хольдингов не предписывали обучать женщин военному делу, Канит внял просьбам дочери. Дети конунга оставили отчий дом, вернуться в который им было суждено лишь через долгих четыре года.

Побережье было красивым даже зимой. Невысокие волны, украшенные белыми гребнями, мерно разбивались о берег, а высохшие метелки тростников раскачивались, вторя движению ветра. Соленое дыхание наполняло воздух свежестью и теплом. Лид специально повел отряд этой дорогой, чтобы сестра могла полностью насладиться величием и пустотой этого места.

И Йорунн наслаждалась. Она откинула меховой капюшон и подставила нежное лицо под удары сырого ветра. Длинные распущенные волосы ее тут же набрали влаги и спутались, на одежде блестели капли воды и крошки соли. Иногда девушка закрывала глаза и позволяла лошади нестись по своему разумению. Умная Крисги, почуяв настроение хозяйки, радостно притопывала: ей тоже нравился резкий ветер и мягкий песок под копытами.

К вечеру уставший и порядком замерзший отряд остановился в небольшой рыбацкой деревушке, чем изрядно переполошил местных жителей. Однако неожиданность, с которой путешественники нагрянули к хозяевам, полностью искупалась веселым настроением, щедростью и хорошим вином. Когда дневное светило спряталось за темнеющий вдали обрыв, люди конунга и рыбаки уже распевали песни у очага в самом большом доме деревни.

Когда звенит в ночном покое неба

Призывный голос воина в дозоре,

Тогда встает, сияя, наше солнце,

Окрасив алым светом травы, степи.

Проснется пламя радостью невольной,

Обнимет край небес широкой дланью.

Начнется битва, славная победой…

Кроватей на всех не нашлось, поэтому спали на полу на разложенных шкурах. Лид, закрывая глаза, внезапно подумал, что именно этой походной простоты ему не хватало последний год.

На следующий день поднялись обратно в степь и очень скоро добрались до ближайшего города. Танасис был одним из крупнейших торговых перекрестий королевства хольдингов. Сюда стремились те, кто не боялся странствовать морем, да и южане из-за гор захаживали не так уж редко.

Лиду и Йорунн оказали самый теплый прием, и более недели в городе в их честь гремело торжество. Лид долго разговаривал с градоправителем и его ближайшими сторонниками. Молодой конунг хотел знать, как много найдется людей, желающих вернуться на военную службу с наступлением тепла. Некоторые воины, увы, были вынуждены остаться с поредевшими семьями, чтобы поддержать хозяйство. Однако хольдинги никогда не были особо мирным и домашним племенем, поэтому немалое число подрастающих юнцов, получивших одобрение родителей или наставников, обещали посетить столицу к исходу весны.

У Лида немного отлегло от сердца, ведь Великую Степь населяли разные воинственные народы. Несомненно весть о том, как долгая зима подорвала силы немалого и небедного королевства хольдингов, не осталась незамеченной. Значит, отчаянные разбойники или даже целые кочевые племена могли нарушить границы уже этой весной. Лид всерьёз опасался, что давать им отпор будет некому.

Отряд простился с Танасисом и отправился дальше в Гилон. Круговерть встреч и расставаний поглотила молодого конунга и его сестру без остатка. К середине зимы путники проехали все крупные поселения юга, а самые северные города — Астарте и Теритаку — решили навестить после краткого отдыха в Витахольме.

Йорунн словно подменили. Теперь девушка часто улыбалась, и все больше молодых людей задерживали на ней восхищенные взгляды. Однако сама она не замечала этого, для неё свобода просторов, радость скачки и свежий ветер были в сотни раз дороже разговоров о домашнем очаге, семье. Перед возвращением в столицу Лид позволил себе неделю отдыха от всех забот. Вместе со спутниками они остановились в поместье Эйдана, удаленном от большого тракта. Тут конунг провел в праздности несколько дней, а затем отослал гонца в столицу — предупредить о скором возвращении.

В предпоследний день их пребывания в гостях, Эйдан завёл с молодым конунгом необычный разговор.

— Что ты думаешь о планах на будущее?

— Ты же знаешь, весной приедут новички, их надо будет вооружить и одеть. Затем провести учения, думаю, что к концу лета нам удастся собрать силы, достаточные для охраны границ.

— Ты не так понял мой вопрос, — усмехнулся Эйдан. — Да и с чего бы. Но ты теперь правишь людьми, не забывай, ничто человеческое тебе не должно быть чуждо. Я спрашиваю, что будет с твоей семьей? Вы с Йорунн — все, что у нас осталось. Знаю, ты ещё молод, но, возможно, стоит подумать о том, чтобы выбрать себе жену и дать стране наследников?

Лид удивленно приподнял брови и взглянул на друга.

— Вот уж что не пришло бы мне в голову, так это мысли о любви. Особенно теперь.

— Возможно сейчас еще слишком рано, но хотя бы запомни мои слова.

— Ты сам ещё не женат, хоть и старше меня на четыре года.

— Я не конунг, могу вообще не искать себе женщину. А все, что есть у моей семьи, передам младшим братьям или детям сестры.

— Отчего так? — искренне удивился Лид. — Я наблюдал за тобой, ты — завидная добыча. Думаю, многие девушки с радостью согласятся стать тебе парой.

— Боюсь мое сердце уже занято, — вздохнул Эйдан. — Вот только я ей не подхожу.

— Не понимаю тебя, друг. Хотя… Уж не о моей ли сестре ты говоришь? Отчего же не подходишь? Я не стану препятствовать вам, если вы оба этого желаете.

— Благодарю, конунг. Но я вижу, что Йорунн влечет совсем иное. Мирный очаг, дети и домашний уют — не то, к чему стремится ее душа. Возможно, позже, когда твоя наследница насытится вольным ветром, она и будет смотреть на кого-то так, как положено девушке в ее возрасте. Но отчего-то мне кажется, что ее судьба иная, и ей предстоит больше, чем мы сейчас можем увидеть.

— Может, ты и прав, — не стал отрицать Лид. — Она сильно изменилась. Я больше не узнаю ее, хотя продолжаю любить всей душой. Словно в ней пробудилось что-то огромное и древнее, могучее, но непонятное. Ты помнишь, в каком восторге она была при виде бушующего зимнего моря? Не всякому возлюбленному достается такое обожание.

— И я о том же. Время покажет, были мы правы или ошиблись.

Ни один из них не произнес вслух то, что камнем лежало у обоих на сердце — что возможно, предчувствие не обманывает Эйдана, и судьба Йорунн уведет ее куда дальше, чем они могут вообразить.

Между тем, краткое время отдыха было окончено. Конунгу надлежало возвращаться домой и готовиться к встрече весны. Простившись с Эйданом и получив от него уверения, что он обязательно посетит их до лета, отряд стрелой понесся к Витахольму — столице хольдингов.

3. Праздник посвящения

Наступила весна, и завертелся круговорот дел. В столицу стали прибывать новобранцы, практически сразу же начались учения. Хольдинги всегда уделяли немалое внимание подготовке мальчиков к жизни воинов, хотя и не было тех, кто жил только ремеслом войны.

Как и всякие жители Великой Степи, подданные конунга были отличными наездниками и копейщиками, некоторые носили у поясов короткие мечи с плавно загнутыми навершиями в виде рогов или серпа луны. Однако самым любимым оставался короткий лук, из которого было удобно стрелять прямо в седле. Это умели все: и мужчины, и женщины, и даже дети.

Конунг никогда не содержал постоянного войска, кроме тех людей, что требовались для охраны городов и границ. Тем не менее в каждом доме было не только оружие, но и обученные, сильные и тренированные кони. Поэтому в случае нападения тихая мирная жизнь вмиг сменялась всеобщим ополчением, в котором также могли быть и женщины.

Не удивительно, что в этом году Йорунн наравне со многими другими встала в ряды тех, кто учился сражаться с товарищами бок о бок. Вместе с новичками они мчались по команде вперед или останавливались в считанные секунды, выстраивали непробиваемую стену из живых тел или рассыпались в стороны, просачиваясь между противниками, будто вода сквозь камни. Лид вспомнил, как часто говорил отец Эйдана:

— Воин в степи должен быть как сталь и кнут: сталь тверда и упруга, кнут мягок и гибок. Если ты будешь идти напролом, то погибнешь как герой. Если будешь бежать от боя, то умрешь как трус. Если будешь сражаться с умом, то будешь жить как человек.

К середине лета Лид и его советники решили, что молодежь уже готова к первому посвящению. Конечно, настоящими воинами они станут лишь после того, как омоют кровью свои стрелы и сойдутся с противником в открытом поле, но к чему торопить судьбу? Ещё ни одно поколение хольдингов не избежало столкновений. Йорунн и сам Лид уже прошли такое посвящение в доме Эйдана, но вот остальные ждали заветного дня с трепетом и восторгом.

Испытание назначили на день середины лета. Каждый, кто выдерживал его, получал из рук старших специальный знак — кованую подвеску в виде лошади, застывшей в прыжке над скрещенным копьем и луком. И пусть это украшение не было ни дорогим, ни даже искусно выкованным, но почиталось в степи, как знак зрелости и возмужания.

Были, хотя и редко, те, кто проваливал проверку. Таких ждал позор и насмешки, однако уже на будущий год посвящение можно было повторить или же избрать более мирный путь, отказавшись от звания воина. Накануне заветного дня новички не спали, обменивались историями, высмеивая друг друга, стараясь скрыть страх и предвкушение. Всякое ожидание изматывает, но хороший воин должен уметь остановить мысли, мешающие ему наложить стрелу на тетиву и взять верный прицел. Летние ночи коротки и светлы, а рассветы полны надежд.

С самого утра задымили ритуальные костры. Били барабаны, пели рожки и горны, ветер хлопал вымпелами и лениво полоскал стяги с гербами дома Хольда и его вассалов, кони фыркали и переступали подкованными копытами. В воздухе висела тревога и надежда.

На огороженной площадке расставили мишени, натянули веревки, сложили тяжелые бревенчатые преграды. Вокруг поля собралось все население Витахольма. Пришли друзья и родственники новобранцев, простые горожане, бывалые воины от рядовых до военачальников, женщины и старики. Между взрослыми крутились и сновали дети. Мелюзга изо всех сил протискивалась поближе к ристалищу, самые удачливые и проворные повисали на туго натянутых канатах ограждения, а те, кому повезло меньше, пробовали забраться на телеги повыше или на любое подвернувшееся деревце, лишь бы увидеть, как же новички пройдут проверку. Отовсюду слышался смех, степенные разговоры или детские возгласы, где-то мать громко отчитывала своенравное чадо, кто-то наигрывал ритмичную мелодию, более всего напоминающую перестук копыт быстрого коня.

Здесь же возле поля стояли Лид с сестрой, Эйдан, пожилой Лонхат из рода Сагар — соратник прежнего конунга, ставший наставником наследника и его сестры после смерти Канита, и ближайшие союзники самого Лида. Когда солнце поднялось над крышей дворца, Лид дал знак для начала состязаний. Протяжно взвыл одинокий рог, призывая к тишине. По толпе прокатился и смолк шепот, а затем гулко и тяжело ударил огромный барабан.

Йорунн смотрела на поле во все глаза, чувствуя, как в груди в такт барабану бьется и ее сердце. Вот на ристалище выехала первая десятка юнцов. Они послали коней прямо на преграды. Те, кто видел испытание впервые, изумленно вскрикнули, но смельчаки один за другим перемахнули высоко сложённые бревна. Их скакуны, словно крылатые птицы, взлетали ввысь и пропускали под собой коварное дерево, а всадники, прижавшись к шелковым заплетенным гривам, стали с могучими животными одним целым. Один, второй стук сердца — и вот уже следующая десятка новичков устремилась вперёд. Земля дрогнула под ударами копыт, где-то за городским частоколом сорвались в небо перепуганные птицы.

Барабан бил и бил, звук его поглотил все посторонние слова и мысли, только ребятня ахала испуганно и восторженно, приветствую очередную десятку смельчаков. Удар барабана, разбег, прыжок, всадник, будто замерший на бесконечную секунду в воздухе, а затем снова удар ног о землю. И снова, снова, снова. Йорунн не заметила, когда вцепилась обеими руками в перила, как подалась вперёд, всем существом своим приветствуя этот танец силы и красоты. Она шумно дышала и щеки ее разрумянились. Утреннее солнце сияло золотыми искрами на вышивке одежды. В этот момент девушка была непередаваемо прекрасна.

Затем наступил черёд испытания на меткость. И тут тоже было на что посмотреть, ведь всадники стреляли из луков на ходу, целясь и прямо, и обернувшись через плечо, и даже свесившись из седла вниз, или пропуская над головой веревки, натянутые так, чтоб под ними едва могла промчаться лошадь.

Толпа приветствовала новобранцев возгласами и хлопками, бой барабана стал ускоряться, теперь уже люди, не скрывая азарта, громко кричали и размахивали руками, поддерживая всадников. Блестела на солнце наполированная упряжь, звенели обшитые стальными колечками куртки и кольчуги, наконечники копий бросали во все стороны золотые искры. Барабаны совсем обезумели, гулкий ритм звучал, казалось, отовсюду. Йорунн вынужденно сдерживала дыхание, чтоб хоть немного дать сердцу успокоиться. В бесконечном танце молодости, силы, ловкости и смелости теперь плескалась не только тревога, но и радость. Поднявшийся ветер не смог сбить точность прицела, кони не подвели седоков, и зрители ликовали.

К радости Лида, сегодняшнее посвящение прошли все. Дневное светило едва миновало зенит, когда стало ясно, что в этот раз не будет тех, кому придется скрыться под насмешки толпы. И это было хорошо — нет ничего, что объединяет сердца людей больше, чем общее успешно завершенное дело. Лид с нескрываемой гордостью и облегчением поздравил всех прошедших посвящение, а затем вручил каждому памятный знак. Новобранцы стояли все вместе в самом центре поля: уставшие, взъерошенные, но бесконечно счастливые и гордые.

Йорунн досталась честь объявить о начале пира. На улицу выкатили бочки с вином, накрыли столы, над ристалищем потек манящий запах горячего хлеба. На смену барабанам пришли свирели и рожки поменьше, зазвучали песни. Хольдинги праздновали день середины лета.

Для Йорунн оставшийся вечер смешался в одно облако из улыбок, танцев, смеха и веселья. До самого заката желающие проверяли на поле свою ловкость, кто-то в шутку устраивал состязания по скорости скачки, точности стрельбы или даже боя на коротких мечах. Она ещё помнила, как позволила увлечь себя в безумный хоровод между кострами, как пела вместе со всеми песни о славе жизни воина и радости боя. Как тяжело дышала, переводя дух после дикой скачки, в которой одержала победу над кудрявым темноволосым парнем. Он мялся и краснел, ему стыдно было проиграть девчонке, пусть даже и сестре конунга, но уходить не спешил.

— Есть ли среди вас храбрец, способный пустить стрелу на другой берег реки? — озорно спросила Йорунн, оглядывая своих новых знакомых.

— Я попробую, — вызвался кто-то, и его тут же поддержали еще несколько добровольцев: — и я, я тоже!

— Тогда на берег за мной! — она взмахнула рукой, указав в сторону широкого речного разлива.

— А награда? — крикнул светловолосый юноша из задних рядов. — Что достанется победителю?

— Ты что, наемник с большой дороги? — ехидно хохотнул кто-то. — Без монеты уже не готов с места подняться?

— Хочу награду, чтобы осталась на память, — упорствовал тот.

— Это верно! — поддержал говорившего высокий плечистый парень. — Жаль уходить с праздника, если ничего не получишь в итоге. И пусть обязательно вручит госпожа Йорунн!

Девушка вспыхнула, как маков цвет. Вино и события этого дня уже слегка ударили ей в голову, и она решительно дернула кончик косы, распуская волосы.

— Я отдам эту ленту победителю! Кто готов поспорить с остальными за такой дар?

Раздался одобрительный свист и хлопки в ладоши.

— Идем!

Пока землю не окутал вечерний сумрак, шумная компания спустилась к воде. За ними потянулись любопытные, в итоге на берег высыпала огромная многоголосая толпа. Один за другим под одобрительные крики собравшихся лучники стали демонстрировать свои навыки. Зрители ревниво следили за белыми росчерками, которые оставляли на воде стрелы участников. Кто-то приветствовал своих фаворитов, кто-то разочарованно вздыхал. В конце концов победитель определился. Им оказался светловолосый юноша, ещё по-детски нескладный с виду. Гордый и одновременно смущенный, он под одобрительные крики и хлопки товарищей прошествовал к девушке и, опустившись на одно колено перед ней, склонил голову в жесте, полном почтения. Йорунн демонстративно медленно распустила единственную ленту, которая удерживала над лицом плетеный ободок косы, и подняла вышитую полоску ткани повыше, чтобы все желающие могли ее рассмотреть. Золотые узоры засияли настоящим огнём под лучами заходящего солнца.

— Назови своё имя, воин конунга, — торжественно произнесла она.

— Меня зовут Кит из рода Кеттингов, — ответил парень. — И для меня честь быть здесь и принять этот дар из ваших рук, миледи, — дерзко добавил он.

— Тогда при свидетелях объявляю тебя, Кит из рода Кеттингов, победителем. В награду за умение и на долгую память вручаю тебе эту ленту. И пусть каждый, кто увидит ее у тебя знает, что получил ты этот дар в день середины лета, день воинского посвящения.

И под громкие одобрительные хлопки Йорунн привязала ленту к колечку на одежде Кита. Парень вспыхнул и склонился еще ниже.

Меж тем сгустились темные, как чернила, и густые, как патока, сумерки. В травах застрекотало невидимое воинство кузнечиков и сверчков, где-то бледно мерцали зеленоватыми огнями светлячки. В воздухе пахло нагретой за день землей, пылью и травами, над головой сиял молочный путь — все, что осталось от первого в мире пролитого кувшина. И горели костры на земле, споря со звездами в небе. И звучала музыка, снова били барабаны. Йорунн нашла в толпе брата и вместе с ним, рука об руку, начала древний танец.

Шаг назад, шаг вперед, почти вплотную прижаться к партнеру, затем развернуться, взмах — и руки скрещиваются, точно клинки, снова поворот. Ноги отбивают ритм, тело кружится, намечая сложный рисунок сближений и отступлений. Волосы Йорунн, распущенные по плечам, сияют в свете костров. А рядом Лид, сейчас не конунг, а лишь добрый любящий брат. Он молод, красив, его чистые серо-зеленые глаза похожи на закатную степь. Короткие чуть вьющиеся пряди уже спутаны ветром, на одежду налипли мелкие соринки и пыль — видимо молодой конунг уже не раз садился на землю или даже успел прокатиться по травам. Лид полон жизни, гибок и силен одновременно, на него смотрят сотни глаз. Кто-то с обожанием, кто-то с интересом, а кто-то с усмешкой. А мелодия набирает ритм, ускоряется, двое в центре уже не видят никого вокруг, стараясь не сбиться и не потерять друг друга. Люди смотрят, затаив дыхание. Шаг, поворот, прикосновение, поворот, шаг. И тут музыка стихает, а танцоры замирают, тяжело дыша. Спина к спине, но руки касаются друг друга ладонями. Толпа взрывается криками одобрения, а Лид обходит сестру, опускается перед ней на одно колено и целует ее руку в благодарность за танец.

Ночь в небе горит тысячами огней, а под небом внизу нет никого счастливее этих двоих.

4. Пробуждение

Следующий день начался для Йорунн очень поздно. После бурной ночи девушка спала так крепко, что пропустила и утреннее пение петухов, и щебет птиц на рассвете, и даже звуки просыпающегося дворца не потревожили ее. Из дремы вырвала духота, когда солнце пробилось в окно комнаты. Лето в степи редко бывает прохладным и свежим, а уж обеденные часы вовсе наполняются знойным безумием.

Йорунн с трудом приподнялась на локтях и со стоном тут же опустилась обратно на постель. После ночных танцев болело все тело, даже привычка часто и подолгу находиться в седле сегодня не спасла, а может причиной всему было вино, выпитое сверх меры. Но летняя жара была беспощадна, и пролежав недвижно еще несколько минут, девушка все-таки заставила себя встать, открыть окно, пустив в комнату немного ветра, и посмотреться в зеркало. Из отражения хмуро выглянул кто-то взъерошенный, бледный, в помятой одежде, с колосками и сухой травой, застрявшей в совершенно запутанных волосах, на щеке темнел длинный серый след то ли пыли, то ли копоти.

— Да, подобающий вид для сестры и наследницы конунга Великой Степи, — прокомментировала она увиденное, пытаясь вынуть мусор из волос.

Руки тоже не отличались чистотой, но это хотя бы было понятно — вчера они с новыми знакомыми на спор держали раскрытые ладони над костром — кто дольше выдержит. Выиграл, кажется, Хала — высокий плечистый парень, один из тех, кто прибыл из Гилона. Остальные только зря пожгли руки искрами и перемазались сажей. Наверное именно после этого она случайно провела пальцами по лицу, отбрасывая надоевшие пряди назад, и испачкала щеку.

К слову, почему эти пряди мешались вообще? Ведь еще перед праздником она заплела косу, уложив ее подобно венцу на голове, оставив свободными волосы только на затылке. Тогда какого демона сейчас от прически и следа не осталось? А потом вспомнила, что сама затеяла состязание на меткость и подарила свою ленту парню из рода Кеттингов, как его звали? Кит или Тид?

От смущения Йорунн покраснела и со стоном опустилась на край кровати. Боги, какое бесчестье! Сама, своими руками, повязала незнакомцу ленту на куртку, касалась его груди, еще и смеялась потом. По традициям, распространенным в степи, незамужняя девушка может подарить парню что-то только в одном случае — если принимает его ухаживания. А вчера, помнится, речь не шла ни о симпатиях, ни тем более о серьезных намерениях. То есть люди могли подумать, что Йорунн навязывает себя. Девушка почувствовала, как от стыда даже уши стали пунцовыми, а шею и грудь покрыли красные пятна. Подобного позора она не испытывала никогда.

Но деваться было совершенно некуда. Рано или поздно ей придется покинуть эту комнату, чтобы пойти повиниться к брату и повелителю. Отец всегда учил, что за собственные проступки надо уметь отвечать. А значит надо привести себя в порядок и, хочется или нет, искать Лида.

В соседней комнате, служившей умывальней, уже стояла вода — значит, слуги не проспали, в отличие от госпожи. Йорунн тщательно вымылась, переоделась, привела голову в порядок, собрала волосы в сложную, строгую прическу. Глубоко вздохнув, решительно открыла дверь в коридор и отправилась искать брата.

Дворец уже проснулся и суетился, как растревоженный улей. На улице грузили подводы, ржали кони, кто-то отдавал зычные команды, кто-то бранился, кто-то отшучивался. Сегодня уезжали те, кто приехал на посвящение. Многие военачальники и сотники из Танасиса, Гилона, Теритаки и Астарте останавливались во дворце по приглашению конунга. По коридору постоянно сновали слуги, кто-то нес сундуки с вещами, кто-то спешил налегке.

Один раз Йорунн пришлось вжаться в стенку, чтобы пропустить двоих парней, тащивших что-то большое, и по-видимому, тяжелое, замотанное в промасленную кожу. Другой раз ее чуть не сбила с ног служанка с огромным подносом грязной посуды, из-за которой даже носа прислуги видно не было. Йорунн в последний момент успела перехватить гору тарелок, что угрожающе накренилась и поехала в сторону. Девчушка испуганно пискнула, а потом облегченно вздохнула, когда сестра конунга поставила все на место.

— Спасибо, госпожа! С добрым утром, госпожа! — изобразив головой что-то, напоминающее кивок, мигом исчезла в направлении кухни.

Остаток пути до большого зала Йорунн проделала с примерной осторожностью, стараясь уберечь ноги, руки и плечи от неожиданных столкновений. Лишь войдя в просторный зал, облегченно вздохнула: тут никто никуда не спешил, не суетился, да и вообще людей было меньше, чем в коридорах.

Лид уже был тут. В простой белой рубашке, темных штанах, непокорные волосы падали почти на плечи — на брате не было ни венца, ни какого-то другого знака отличия. Конунг о чем-то разговаривал с наместником Гилона. Чуть поодаль на скамье сидел Эйдан. По-видимому, он уже обедал, по крайней мере перед ним на столе стояла целая армия тарелок с разной снедью. Напротив него небрежно откинулся на спинку широкого кресла Лонхат. Они о чем-то увлеченно беседовали, но заметив Йорунн, встали и поклонились. Девушка, преодолевая смущение, подошла к ним и поздоровалась. Эйдан усмехнулся в бороду, но промолчал, а вот Лонхат не стал скрывать осуждения:

— Миледи, я рад, что вы наконец почтили нас своим присутствием. Как ваше самочувствие?

— Благодарю, уже лучше.

— Садитесь к столу, вам надо подкрепиться после вчерашнего…празднования.

Йорунн не смогла выдавить из себя никакого ответа, и молча села за стол рядом с Эйданом. Тот сразу же пододвинул девушке чистую тарелку, заботливо налил воды. Живот Йорунн издал вовсе неподобающий звук, напоминая, что уже давно пора было поесть. Стараясь не поднимать пылающее лицо на Лонхата, она принялась усердно жевать завтрак.

— Госпожа, вынужден напомнить вам, что как сестре конунга и его единственной наследнице, вам следует более внимательно относиться к своему поведению, — пробурчал седовласый воин, буравя бывшую подопечную взглядом. — Я понимаю, что молодость часто ударяет в голову, но вы не крестьянка, чтобы так просто поддаваться душевным порывам.

— Простите, учитель, — выдавила из себя Йорунн. — Мне невыносимо стыдно за все, что произошло вчера на праздновании. Вино ударило мне в голову, похоже, я натворила глупостей.

— Отчего же сразу глупостей? — Эйдан был весел. — Скорее, ты, наконец, вела себя как положено девице в твоем возрасте. Все вполне закономерно и, не будь ты наследницей, тебе бы и слова не сказали. Лонхат, не ругай ее сильно. Все мы были юны, все ошибались.

— В любом возрасте можно оступиться, — смягчился старый воин. — Но проделки моей дорогой воспитанницы не обошлись без последствий. Я оставлю ей самой право разбираться с результатами. В качестве полностью заслуженного наказания, — добавил он с хитрой усмешкой.

Йорунн даже есть перестала и с изумлением перевела взгляд с одного собеседника на другого.

— Какие последствия? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Самые что ни на есть реальные, — Лид уже простился с наместником, подошел к столу и невозмутимо придвинул к себе корзину с хлебом.

— Я не понимаю, — на Йорунн жалко было смотреть. — Ну я вчера погорячилась, но не допустила ничего страшнее пары танцев и одной сомнительной награды. Или я что-то пропустила?

— Скорее забыла, — Лид выглядел на удивление свежим и отдохнувшим, будто вовсе не было накануне безумной ночи под звездами. — Или не придала значения. К примеру, что вчера за право получить от тебя награду чуть не передралось несколько наследников благородных семейств. И что ты сама достаточно неплохо заткнула за пояс парней, которые хотели похвалиться перед тобой силой и ловкостью. В общем, сестра, я тебе теперь не завидую.

— А? О чем ты? — Йорунн казалось что все присутствующие смотрят на неё с осуждением.

— Нууу, — Лид демонстративно сунул в рот булку и начал жевать, не отвечая на немую мольбу в глазах сестры.

— Да что тут происходит в конце-концов? Пояснит мне кто-то внятно?

Мужчины, наконец, не выдержали и рассмеялись. Лид хохотал так, что слезы из глаз брызнули. Йорунн переводила растерянный взгляд с одного на другого, а затем в раздражении отодвинула тарелку и поднялась на ноги:

— Прекратите немедленно! Нашли повод…

Но унять смех было не так просто, даже старый Лонхат поддался веселью, глаза его потеплели.

— А происходит тут вот что, — пояснил все-таки конунг. — Сегодня утром ко мне заявилась компания из нескольких весьма воинственно настроенных молодых людей и, размахивая в воздухе лентой с моими родовыми узорами, потребовала немедленно позволить им присягнуть на верность тебе. Не только мне, понимаешь? А именно “прекрасной воительнице из рода Хольда”. Вчерашняя клятва как бы остается в силе, но эти наглецы заявили, что отныне они будут служить тебе, поскольку одна лишь ты достойна стать их госпожой.

Лид налил в бокал воды, пододвинул поближе к сестре.

— Еще они добавили, что если я не разрешу им поговорить с тобой, то они не смогут жить спокойно, что их гордости будет нанесена неизлечимая рана и они навечно отправятся в изгнание. Мол, только мое позволение и твоя милость удержат их от того, чтобы навсегда отринуть родных и близких.

— В общем, дорогая моя воспитанница, вся эта троица отчаянно влюблена и как следует уязвлена всеми вчерашними событиями, — продолжил Лонхат. — Но они поклялись, что не станут мешать друг другу добиваться твоей благосклонности. Что ты можешь выбрать любого из них, а остальные признают его самым достойным. Проигравшие в этом поединке обещают хранить, оберегать, защищать…и что-то в этом роде еще довольно долго.

Йорунн с невнятным шипением опустилась обратно на лавку и спрятала лицо в ладонях.

— Что ты им ответил, брат?

— А что мне отвечать? — Лид улыбался открыто и жизнерадостно. — Как правитель я не мог допустить, чтобы сыновья верных моему дому семей уехали в добровольное изгнание. По законам Степи они в праве принести вторую клятву служения, если я даю на то одобрение. А я его даю. Но чтобы быть до конца честным, я предупредил, что ты свободна в любых своих решениях, а значит можешь отказать им всем.

— На что эти мальчишки тут же клятвенно заверили конунга, что их верность трону в целом и вашей семье лично, ни в коей мере не зависит от того, что решишь ты, — закончил Эйдан.

— Лучше бы я вчера вовсе осталась дома, — тихо подытожила Йорунн. — Где они сейчас?

— Я отправил их позавтракать на кухне, — ответил Лид. — А теперь они сытые, хоть и не выспавшиеся, терпеливо ждут аудиенции в соседней комнате.

— Прямо тут? — изумилась девушка.

— Ну не отправлять же их с глаз подальше. Еще решат штурмом брать дворец. Так что давай, сестра, доедай поскорее и готовься принимать клятвы вечной верности от тех, кого так неосторожно обнадежила вчера, — Лид был неумолим и Йорунн пришлось молча кивнуть, соглашаясь с наказаним, которое, по правде говоря, наказанием-то особо не было.

Однако девушке было мучительно стыдно за то, что она выставила всех троих дураками, дав им ложную надежду. Она и имен-то их не запомнила, а они готовы стать ее прямыми вассалами. «Больше не прикоснусь к вину, никогда в жизни», — мрачно думала она, глаз не поднимая от тарелки.

5. Во имя неба, трав и ветра. Клянусь!

Закончив трапезу Йорунн нерешительно встала.

— Я провожу, — предложил Эйдан. — Хочу узнать, чем все закончится.

Отказывать смысла не было, как и возмущаться или спорить.

— Ты с нами? — Эйдан обернулся к Лиду.

— Нет уж, второй раз за день любоваться этой компанией мне не хочется. Мое согласие было озвучено раньше, так что, сестра, иди сама, не заставляй своих рыцарей томиться ожиданием. Меня ждут на дворе, хочу проводить наместника Астарте, он отбывает после обеда. Кстати, раз уж ты, Йорунн, теперь обзаведёшься личной гвардией, думаю, тебе полезно присутствовать на советах. И с завтрашнего дня будешь выполнять некоторые мои поручения, хочу, чтобы ты поменьше занималась глупостями. В конце концов, Лонхат прав, ты не крестьянка, должна соответствовать своему статусу.

— Как скажешь, брат, — покорилась Йорунн.

Троица вчерашних знакомых оказалась в одной из боковых комнат. Широкие окна ее частично выходили на площадь около дворца, откуда было прекрасно видно и сборы, и суету, царящую перед отъездом. Услышав шаги, двое парней как по команде отвернулись от окна, третий вскочил с лавки, на которой, по всей видимости, успел задремать. А затем все они преклонили колени, коснувшись пальцами правой руки земли — старинный жест почтения и уважения, именно так в древности приветствовали конунга. Йорунн чуть не споткнулась, однако взяла себя в руки и твердо произнесла:

— Встаньте, воины. Назовите свои имена и то дело, что привело вас сюда.

Первым ответил светловолосый коротко подстриженный парень. Он поднялся с колена и дерзко шагнул вперед, не сводя взгляда с сестры конунга. Сейчас Йорунн смогла как следует рассмотреть его.

Простая, ладно скроенная одежда, украшенная по вороту и рукавам нехитрым рисунком, напоминающим о волнах под ветром. Синие темные глаза, с примесью серинки у краев, руки сильные, натруженные тяжелой работой, хотя парень был явно младше всех в этой комнате. Меч в простых кожаных ножнах, лишь на конце отделанных металлическим навершием. Зато рукоять была заботливо обернута лентой, которая еще вчера украшала косу Йорунн. Лука при нем не оказалось, но девушка отлично помнила, как парень упрямо сжимал губы, каким сосредоточенным было его лицо, когда он посылал в речные воды три стрелы. Он был одного роста с Йорунн, широкоплеч, но все еще казался мальчишкой — слишком торчат скулы и ключицы, словно он разом за одну ночь вырос, а тело не успело набрать ни силы, ни мощи.

Эйдан рассматривал молодого человека со снисходительным одобрением. Пройдет немного времени и этот невзрачный подросток должен превратиться в сильного воина и мужчину. И пусть сейчас на его щеках играет румянец тревоги, а в жестах так и сквозит скованность, вчера ему хватило силы духа отбросить все сомнения и страхи, чтобы вырвать победу у соперников. А еще ему достало дерзости принять в награду ленту, расшитую узорами рода Хольда. Да, он определенно заслуживал не только уважения, но и пристального внимания.

— Меня зовут Кит из рода Кеттингов, госпожа. Моя семья живет на побережье, рыбачит во внутреннем море и строит быстроходные и устойчивые лодки. Мой отец не воин, обычный мастеровой, но в наших краях его хорошо знают и уважают. Всю жизнь я помогал ему в морском деле. Прошлой зимой, узнав, что ваш брат созывает всех желающих под свои знамена, я с позволения отца решил прибыть в Витахольм. Вчера я с легкостью прошел первое посвящение. И кроме знака воина я также получил нечто более важное — цель, понимание, почему судьба позвала меня сюда. Я хочу служить вам, госпожа. Примите ли вы мою клятву верности и позволите ли при всех назвать вас своей повелительницей?

— Для меня это будет честью, Кит из рода Кеттингов. Разумеется, я принимаю твою клятву. Вчера ты показал себя превосходным лучником и отличным воином. Отныне ты можешь считать себя моим подданным.

Кит просиял и коротко поклонился, а затем отошел в сторону, уступая место товарищам. Теперь вперед шагнул другой воин. Высокий, плечистый, с плавными и мягкими движениями, видимо, он был неплохим охотником. Хмурый лоб его пересекала неглубокая морщинка, которая делала его на вид старше своих лет. Светло-русые волосы коротко острижены, глаза отливали холодным серо-зелеными цветом. По одежде сразу и не скажешь, из какого он рода, но ткань рубашки была не самой простой, вытканной из ровной гладкой нити, на ногах — обувь на добротной кожаной подошве, а на шее поблескивала серебром витая цепочка.

— Мое имя Хала, — коротко представился он. — У меня нет рода, госпожа. Еще младенцем меня подбросили в приют всех Богов в Гилоне. Родителей я не знал, детство провел при храме, а по достижении десяти лет меня отдали на обучение в городскую стражу. Мне нравилась моя судьба, и я всегда знал, что буду служить в войсках конунга. Я благодарен учителям, за то, что имею возможность быть здесь. Однако вчера, когда я увидел вас на ристалище, понял, что жизнь моя не станет полной, если я не смогу посвятить ее вам. Примите ли вы мою клятву служения?

— Сочту это честью. Мне жаль, Хала из Гилона, что судьба лишила тебя дома и семьи. Как своему подданному я обещаю тебе покровительство и защиту. Прошу, останься в Витахольме и служи мне так, как велит твое сердце.

— Я не смею мечтать о большем, миледи, — поклонился Хала. — Отныне ваше слово для меня — закон.

— Во имя неба, трав и ветра, — Йорунн произнесла часть ритуальной фразы, которой скрепляли в древности подобные договоренности.

Хала склонился в глубоком поклоне, и лицо его разгладилось, будто он сбросил с души тяжкий груз.

Третьим был темноволосый и кудрявый юноша с веселыми карими глазами. При взгляде на него невольно хотелось улыбнуться, так много в нем плескалось жизнерадостной силы. Казалось, что усмешка родилась раньше, чем он сам. Он был без оружия, темные кудри опускались почти до самых плеч. Невысокий, но крепко сбитый, он словно камень, наполовину вросший землю, стоял так уверенно, будто и сам вырос из земли. Вчера Йорунн победила его на скачках, но сама она точно знала, что причиной тому было не ее особенное искусство наездницы, а юность и легкость тела. И то, что таких кобыл, как ее серая в яблоках Крисги, во всей степи было не слишком просто найти. Так что заслуженное второе место было, скорее, первым. Однако из почти детского тщеславия сестра конунга так и не признала ничью. Теперь вчерашний поступок казался ей самой недальновидным и не совсем достойным. Впрочем, судя по лукавому взгляду этого человека, он не держал на Йорунн обиды.

— Меня зовут Агейр, прекрасная госпожа. Агейр из рода Арне. Моя семья живет в небольшом поселении к северу от Витахольма. Сюда меня, как и моих товарищей, привело желание служить конунгу Лиду и вам, его несравненной сестре. Если бы мои уста были так же проворны, как жаворонки в степи, а речи так же сладки, как аромат трав весной, то я бы воспел вашу красоту, силу и ловкость, подобно тому, как прекрасные маковые цветы прославляют солнце. Но увы, я всего лишь человек, стоящий в начале длинного пути. Позвольте мне выразить все, что лежит у меня на сердце тем, что я буду служить вам верой и правдой, а, если потребуется, отдам жизнь, защищая вас.

— Я принимаю и вашу похвалу и ваше служение, Агейр из рода Арне. Знайте, что вчера вы бы победили, если бы соревнование было честным. К сожалению, мне не хватило мудрости, чтобы показать себя достаточно благородно в этом состязании. Мне стыдно и жаль, что я лишила вас законной победы.

— Но вы дали мне гораздо большее, моя госпожа, — блеснул темными глазами Агейр. — А теперь я счастливейший человек во всей степи, ибо буду служить вам.

— Ну, раз со знакомством мы закончили, — подал голос Эйдан, — то можно перейти к присяге. Если готовы, опуститесь на одно колено и повторяйте за мной: я пришел сюда по доброй воле, чтобы принести клятву служения Йорунн, дочери Канита, последней из рода Хольда, с позволения моего повелителя Лида, сына Канита, конунга Великой Степи. Здесь и сейчас клянусь я кровью своей, сердцем своим и рукой своей, что буду защищать и оберегать свою госпожу, буду верен ей, буду следовать за ней по слову ее. Отныне и навеки передаю я свой лук и стрелы, копье и щит, меч и седло в руки ее. Клянусь хранить верность, клянусь отдать жизнь свою за нее. И даже смерть не в силах освободить меня от обещания моего. Да будет слово мое твердо, во имя неба, трав и ветра.

— …во имя неба, трав и ветра, — словно эхом откликнулась троица.

— А я, Йорунн, дочь Канита, последняя из рода Хольда, слышу и принимаю вашу клятву. Отныне ваша жизнь и честь под моей защитой. Да будут мне свидетелями небо, травы и ветер, — торжественно закончила девушка. — Встаньте, воины.

Агейр встал на ноги первым, за ним Хала и Кит. Было заметно, что они взволнованы и довольны произошедшим. Йорунн же бросила на Эйдана быстрый взгляд, как бы спрашивая, как надо поступить дальше. Старый друг все понял верно и пришел ей на помощь:

— Что ж, я поздравляю вас. Не так много сейчас людей, принесших двойную клятву служения. Теперь вы обязаны быть все время рядом с конунгом и его сестрой, а потому вероятно не сможете покинуть надолго Витахольм. Если госпожа даст вам несколько дней, то вы могли бы вернуться к родным или друзьям и рассказать обо всем, что произошло тут.

— Разумеется, вы можете уехать. Вы должны закончить свои дела до того, как вернетесь в столицу, — не стала возражать Йорунн.

— Через луну вы должны вновь прибыть в Витахольм, и более не покидать его без разрешения госпожи Йорунн. Вам есть где жить тут?

Из всех ответил лишь Агейр:

— У нас нет тут ни родных, ни друзей, готовых принять нас под свой кров.

— Тогда вы останетесь жить вместе с людьми конунга здесь, во дворце, точнее в доме воинов. Вам выделят комнаты, оружие и содержание. Вы должны продолжить обучение. Я лично займусь этим и подберу для вас троих хороших наставников.

— Мне нет нужды уезжать, госпожа. В храме предвидели, что я захочу остаться тут, а потому дали мне все наставления еще до посвящения. Если позволите, я бы хотел приступить к своим обязанностям немедленно, — Хала вновь был строг и сосредоточен.

Йорунн кивнула, соглашаясь.

— Что ж, думаю, вы можете уже сегодня перебраться в дом воинов. Милорд Эйдан прав, вам лучше всего продолжить обучение. Ступайте, о вас позаботятся.

Внезапно с улицы раздался громкий звук: трубили в рога. Это словно вернуло всех в реальность. Йорунн вспомнила, что должна бы попрощаться с наместником Астарте, иначе это могло выглядеть как неуважение. Пожалуй, за минувшие сутки нарушений обычаев было уже и так слишком много. Потому девушка отпустила всех троих и вместе с Эйданом поспешила во двор. Хала, слегка помявшись в нерешительности, отправился следом, надеясь разузнать, где же искать дом воинов при дворе конунга.

Проводы прошли спокойно, Йорунн пожелала отбывающему наместнику легкой дороги и пообещала посетить город, когда появится возможность. Лид тепло обнял градоправителя, на том они и расстались. Брат с сестрой стояли на мраморных белых ступенях и смотрели, как один за другим в воротах исчезают всадники и зеленых плащах, как пыль от копыт лошадей поднимается в воздух, пронизанная лучами жаркого послеобеденного солнца. И никто не знал, что где-то в невообразимой дали стронулся тот крохотный камешек, которому суждено было обрушить лавину.

6. Решение императора

Дармсуд, столица Золотой Империи

— Итак, советник, я хочу знать твое мнение.

В кабинете царили тишина и спокойствие. Не было ни секретарей, ни охраны, ни просителей, ни слуг. Огни были погашены, только в камине слегка вздрагивали тусклые красные угли, да на рабочем столе сиятельного правителя Золотой Империи Сабира Ахунда вар Наиль из рода Фаррит горела одинокая лампа. Ее свет вырывал из полумрака две фигуры: самого императора и его ближайшего советника, лорда Ундеса.

Впрочем, даже такого скудного освещения хватало, чтобы понять — собеседники обсуждали что-то совсем не простое. Слишком сосредоточенным выглядело лицо Сабира, да и вся его фигура была напряжена.

На столе между двумя мужчинами лежала развернутая карта, искусно начертанная выверенными, тонкими штрихами. Советник Ундес потянулся к резной шкатулке красного дерева и вынул оттуда несколько крохотных золотых фигурок.

— Если позволите говорить откровенно, то у нас есть все шансы добиться результата, если получим контроль над восточными землями. Лесные поселения не представляют для нас интереса, они малочисленны и лежат в стороне от наиболее удобного пути, — он аккуратно опустил на поверхность карты первую фигурку, — вот тут, на побережье Внутреннего Моря хорошие гавани. Если брать севернее, — вторая статуэтка покорно заняла положенное место, — мы откроем себе проход к архипелагу Зеленых Островов. А так перекроем путь на юг, — третья фигурка обосновалась на тракте, уходящем за пределы карты.

Император мазнул по столу взглядом.

— Слишком большая территория, мы не сможем удерживать ее без постоянной поддержки из столицы.

— Не сможем в одиночку, — поправил советник.

— Даже если я добьюсь поддержки всей старой знати, это будет непросто. Хотя ты и сам понимаешь, что они не пойдут за мной без оглядки.

— Понимаю, поэтому предлагаю искать союзников в другом месте.

— Недоре? — скривился Сабир. — Исключено. Не хочу впутывать раньше времени герцога в наши дела.

— Вы напрасно забыли о народах самой степи, — Ундес вновь склонился над картой. — Конечно, я покинул те края очень давно, но, думаю, в некоторых вопросах ничего не поменялось. Мы можем использовать застарелую ненависть между кочевниками и королевством Хольда, натравив степняков друг на друга. Пусть сражаются хоть до последней капли крови. Тогда мы с легкостью возьмем то, что захотим.

— Хольдинги достаточно сильный народ, — Сабир не спешил хвататься за предложенную идею, — и привыкший к стычкам. Да и твои родичи из кочевников никогда не предавались праздности, они хорошо знают, где у меча острие, а где рукоять.

— Тем лучше для нас, — по тонко очерченным губам советника скользнула довольная улыбка. — Меньше своих людей придется посылать. Конечно, один-два малых кагота мы выделим, но, думаю, этого хватит.

— Две тысячи человек на все эти земли? Звучит сомнительно.

— Лишь потому, что вы не интересовались жизнью Великой Степи в последний год, — Ундес склонился в шутливо-угодливом поклоне.

— Ну так просвети меня, — сухо и холодно приказал Сабир. Ему не нравилось, когда советник даже в шутку позволял себе такой вот покровительственный тон.

— Королевство Хольда переживает не лучшие времена, — Ундес верно оценил интонации повелителя, придав голосу самое почтительное выражение, на которое только был способен. — Им пришлось пережить суровую зиму, многие погибли, сейчас к власти пришел новый конунг. Он молод, неопытен, за его спиной осталось не более половины соратников его отца.

— Откуда сведения? — поднял бровь император.

— У меня свои люди в степи. К сохранению старых связей я всегда отношусь трепетно.

— Похвальная предусмотрительность. Может, попросишь награду за умение предугадать потребности империи?

— Милость сиятельного — наибольший дар.

— Хорошо, — смягчился Сабир. — Что там с конунгом? Как его имя, кстати?

— Лид. Как я уже сказал, он почти мальчишка, ему всего семнадцать. Наивен, недальновиден, к тому же в глубоком трауре из-за смерти родителей. Любимец толпы, не глуп, но опыта мало. Совсем уж легкой мишенью не станет, но и сложную интригу, особенно если ее плести разными руками, распознает не сразу.

— И ты хочешь столкнуть его с кочевниками? Кто у тебя на примете?

— Трое. Я брал кланы, что более всего враждуют с королевством Хольда. Удвар, Дэлгэр и Талгат возглавляют самые многочисленные племена. Удвар силен, решителен, опыта ему не занимать. Его я помню и знаю лично. Единственный минус — почтенный возраст. Не уверен, что ему хватит сил и жара души на долгую и серьезную войну.

— А остальные двое?

— Дэлгэр напротив очень молод, хотя о нем идет добрая слава. Скорее всего, нам стоит начать с Талгата. Никогда не видел его лично, но мои осведомители говорят о нем, как о человеке, подающем надежды. И что немаловажно — он и без нас подумывает о том, чтобы отомстить хольдингам за прошлые обиды.

— Сколько людей под его рукой?

— Более четырех тысяч.

— Мало, — Сабир в задумчивости провел пальцем по карте, очерчивая границы королевства Хольда. — Даже с нашими людьми — мало. А что, если ему предложить объединить все кочевые племена? — внезапная мысль пришлась императору по душе.

— Это будет сложно, — честно признал Ундес. — Но и результат может оказаться впечатляющим.

— Так мы уравняем шансы сторон, — улыбнулся своей затее сиятельный. — И наше вмешательство будет столь незначительным, что даже малый совет не посмеет упрекнуть меня.

— Они и так не станут, если получат в итоге новые богатые территории, — презрение сочилось в каждом слове советника. — Из всех этих знатных лордов лишь пара человек видит дальше своего носа.

— Трудно спорить, — хмыкнул Сабир. — Наверное, лишь поэтому они еще живы. Лучше держать подле трона глупцов и корыстолюбцев, которыми легко управлять, чем амбициозных выскочек. Но к тебе это не относится, твоя мудрость незаменима для империи.

— Благодарю за высокую оценку.

— Ты ее заслужил за все эти годы.

— Тогда могу ли я смиренно просить вас об одной услуге?

— Попробуй.

— Окажите поддержку Талгату, а не Лиду, — темные глаза Ундеса на мгновение вспыхнули.

— Ого, дорогой советник, да в тебе все еще спит древняя обида твоего народа? — изобразил удивление Сабир. — Хочешь отыграться за прошлое или тут более личные мотивы?

— У меня нет иных желаний, кроме как приносить пользу вам. И в моей просьбе есть смысл. Лид, как и все хольдинги, слишком прям, он руководствуется понятиями о чести и верности народу. Если в его руках окажется власть над степью, он не станет ею делиться. Люди с охотой пойдут за ним, такие мечтатели всегда привлекают симпатии толпы. С годами он и сам поверит в выдуманную сказку о благородном правителе, а значит, не будет покорен вашей воле. Такова ли ваша цель?

— Думаешь, второй кандидат, Талгат, лучше?

— Кочевники — более прагматичный народ. Их земли бедны, а людям надо выживать. К тому же, Талгат будет вынужден хранить равновесие между разными племенами, а это, поверьте, непросто. В таких условиях любой правитель более сговорчив.

— И то, что вы с ним одного рода, ни при чем?

— Совершенно, — ровный тон Ундеса обманул бы кого угодно, но император не был глуп.

— Я подумаю над твоими словами и дам ответ позже. Оставь мне все записи о Великой Степи, что у тебя есть, и покинь меня. Я хочу побыть один.

Двери кабинета бесшумно закрылись, оставляя императора наедине со своими мыслями. Советник же отправился прочь, чувствуя, что в этой схватке он победил. Не важно, как долго будет думать сиятельный, решение он примет правильное. И пусть сам Ундес никогда не вернется в степь, не взглянет на бескрайнее зеленое море трав, не вдохнет порывистый ветер, пахнущий грозой и полынью, мысль, что к падению дома Хольда приложил руку он, безродный подкидыш, кочевник из племени хулайд, согреет даже в самые холодные ночи.

7. Последняя весна

г. Острая вблизи Витахольма, 3 года спустя

— Зря я вас послушал, — хмуро пробурчал Хала, внимательно рассматривая силуэты трех всадников на горизонте.

— Зато ты выполнил просьбу своей госпожи, — философски заметила Йорунн, — и, поверь мне, я очень тебе за это благодарна.

Вдвоем с Халой они разместились на вершине странного каменного сооружения посреди степи. Огромные, почти в человеческий рост, округлые серо-розовые камни громоздились друг на друга, оставляя ветру широкие и удобные зазоры, через которые просматривали степные дали. Поверхность камней была покрыта коротким жестким лишайником, переливающимся от золотисто-беловатого, до сине-серого, зеленого и даже красного. Замысловатые узоры испещряли всю поверхность камней, а ближе к земле, где ветра уже успели насыпать тонкий слой почвы, сияла россыпь золотистых цветов, похожих на крохотные лилии, раскачивали белыми головками видсекии, пахучие сизые иллисы, розовые звездочки мирфы.

Йорунн блаженно закрыла глаза и удобно устроилась на нагретой весенним солнцем шероховатой поверхности. Ей нравилось приезжать сюда, забираться на самую вершину каменных исполинов и наблюдать, как ветер играется цветущими травами, превращая Степь в волнующееся море. И пока Хала напряженно осматривал окружающее пространство, его госпожа предавалась плавному и неспешному течению мыслей.

Таких странных каменных насыпей в степи было всего пять, и все они стояли рядом, очерчивая почти идеальный круг. Легенды гласили, что их построил в незапамятные времена могучий воин, имя которого стерло время. Он вроде бы прогневил богов и те назначили ему наказание, приказав сложить горы на равнине.

Кое-кто из мудрецов, правда, посмеивался, и говорил, что возраст этих “гор” во многие разы больше человеческого и появились они, когда и Степи-то еще не было, а земля кипела, как вода в котелке. В любом случае, хольдинги давно заметили, что валуны сохраняют тепло много лучше обычных камней, даже глубокой осенью казалось, что их каменная толща отогревает любого, кто прикоснулся к ее поверхности.

Сегодня Йорунн забралась на самую высокую гору. Ее называли Острая, дальше по кругу шли Вдова, Воин, Мышь и Водяная. Склоны Водяной нависали над небольшим озерцом, глубоким и синим, тут часто останавливались путники, но сегодня было безлюдно.

Хала отошел чуть в сторону и замер над Йорунн. Молодой воин иногда позволял себе задержать взгляд на госпоже, когда был точно уверен, что его никто не заметит. Ветерок растрепал волосы Йорунн, и теперь светлые, пронизанные солнцем пряди, слегка покачивались, свисая с края камня. Кожа девушки, тронутая щедрым степным солнцем, стала чуть золотистой, щек слегка коснулся румянец. Усилием воли Хала заставил себя отвернуться.

Минуло почти три года с того момента, как Хала начал нести службу в Витахольме. Сколько раз за это время образ его госпожи — порывистой, смелой до дерзости, но чуткой и доброй, решительной, острой на язык, и в то же время рассудительной — посещал его в минуты тишины и уединения. Йорунн, еще не до конца миновавшая пору юной горячности, не понимала, что многие из ее окружения смотрят на нее влюбленными глазами.

Однако какое-то древнее женское чутье подсказывало ей вести себя одинаково приветливо и ровно со всеми близкими. Ни Хала, ни Лид, ни Эйдан, да и вообще никто ни разу не почувствовал, что девушка выделяет кого-то одного, отдавая ему даже на минуту больше своего внимания, нежели остальным. Многие подруги ее возраста уже вовсю проявляли знаки внимания молодым людям, некоторые даже покинули отчий кров, чтобы дать начало новым семьям, однако сестра конунга неизменно оставалась далека от этого. Ее поведению были чужды игривость и мягкая нежность, но искренность и простота в манерах покоряли всех, с кем ей пришлось столкнуться.

Закономерным итогом стало то, что она — всеобщая любимица, рядом с которой были сотни людей — иногда чувствовала себя одинокой. В такие минуты ей нравилось убегать в Степь, где ветер и скачка прогоняли из головы смутные и непонятные мысли. Утомленная скорой ездой, разгоряченная солнцем, Йорунн добиралась до вот таких уединенных мест, как вершина Острой, и позволяла себе просто наслаждаться свободой.

Впрочем, когда Лид понял, куда и как исчезает его сестра, у них состоялся крайне эмоциональный и неприятный разговор. Результатом перепалки стало то, что Лид потребовал от Йорунн никуда не выезжать без охраны и сопровождения. Йорунн согласилась, поскольку по сути Лид был прав. И все же то ли из чувства противоречия, то ли из неосознанного желания избежать лишних глаз, выбираться в поездки она стала в сопровождении одного Халы. Лид лишь головой покачал, но настаивать на большом эскорте не стал. Мысли Халы и вовсе остались тайной. То ли наказание, то ли награда?

— Что там, Хала? Кто-то едет к нам? — спросила Йорунн, приподнимаясь на локтях.

— Возможно, но очень далеко, не вижу гербов, — ответил верный спутник.

Йорунн поднялась и встала рядом с Халой, прикрывая глаза от яркого света рукой.

— Знакомые кони, — удивленно заметила она, — неужели Эйдан?

— Скоро узнаем. Смотрите, нас заметили, чуть повернули вправо.

— Похоже, наша передышка окончена, — вздохнула она, выбирая из волос застрявшую сухую травинку. — Если это Эйдан, то значит, будут важные новости: мы не ждали его до осени.

— Хотите спуститься?

— Да, в любом случае было бы невежливо не поздороваться. И нам все равно пора отправляться домой, пока брат не отправил никого нас искать.

Вместе они спустились к подножию, перелезая через камни, а иногда и просто спрыгивая с них. К подножию Йорунн с Халой и всадники добрались одновременно. Эйдан, а это был действительно он, приветливо помахал рукой:

— Я вижу, вы все так же неосторожны, моя госпожа.

— А вы все так же приветливы и неизменно шутите, мой господин, — солнечно улыбнулась Йорунн. — Рада тебя видеть, старый друг. Каким ветром ты к нам?

— Да вот, соскучился по столичному шуму, — уклончиво ответил воин, — а заодно и радостью поделиться хочу: у меня сын родился!

— Да пошлет небо ему долгую и счастливую жизнь! Да будут шаги его легки, как ветер, мысли чисты, как рассвет, а сердце жарче летних костров, — склонила Йорунн голову. — Мои поздравления, Эйдан. Как назвали?

— Маис. Он совсем не похож на меня, весь в мать — и глаза, и волосы, и лицо. Но силен, как я, — довольная улыбка осветила его лицо. — Уже держит голову и если чего-то захочет, то обязательно получит, такой крикливый.

— Примите и мои поздравления, — учтиво поклонился Хала. — Теперь в вашем роду есть наследник и опора дому.

— Спасибо за добрые слова, уверен, что однажды верну их тебе, — Эйдан хлопнул Халу по плечу. — Ну что, едем вместе! Или вы еще погреете старые кости на этой каменной сковородке? — он кивнул в сторону высокой горы.

— Не шути, это особенное место, — слегка нахмурилась девушка. — Но ты прав, нам действительно пора, а дорога короче в хорошей компании. Ты расскажешь нам, что слышно в твоих землях?

— Пожалуй да, хоть потом все равно буду повторять Лиду все в подробностях, — лицо Эйдана стало серьезным.

Всадники неспешным шагом ехали по дороге, а вершина Острой плавно оседала у них за спинами.

— Так что слышно на юге, Эйдан?

— Разное, моя госпожа, — отозвался он. — В основном все тихо и спокойно, я бы даже сказал, подозрительно тихо. Ни заезжих гостей, ни путешественников. Ты же знаешь, мои земли лежат рядом с южным трактом в предгорье. Раньше по нему часто ходили лесные караваны, а сейчас нет никого, пусто, только трава растет. С одной стороны это и понятно, не все еще оправились после Черной Хвори, видимо, пока свое хозяйство поднимают никому не досуг ехать в дальние дали за приключениями. Изредка проходят только отряды странно вооруженных людей, не наши, и не из лесов, видимо пришлые. Приходят и уходят, как тени. Это тревожит меня: куда идут эти люди, что заставило их покинуть родные края? Недавно к нам заглянул Скиитле Вокон, старейшина одного лесного селения, он часто заезжает к нам, чтобы купить лошадей или кожи, а мы берем у него дрова к зиме. Так вот он рассказывает, что в лесах стало неспокойно: звери злятся, на селения нападают, в стаи собираются, будто гонит их что-то с насиженных мест. Просил у меня людей, чтобы защиту для селения строить. Я послал три десятка мужчин покрепче, вместе с людьми Скиитле они хороший частокол поставили.

— От зверья частокол? — удивился Хала. — Неужели дичь в лесу настолько перевелась, что звери к людям вышли?

— В том то и дело, что не только от зверья, — вздохнул Эйдан. — От пришлых людей. В лесу теперь небезопасно, то тут, то там на местных нападают. Пожгут дома, что могут — заберут, остальное изломают. Приходят из ниоткуда, уходят в никуда. Мы проследили за одним таким отрядом, спугнули их случайно. Они, как поняли, что легкой добычи взять не смогут, сразу отступили, рассеялись по лесу. Мои люди к лесам непривычные, быстро упустили, но отступали разбойники в сторону южных перевалов.

— Это которые к Золотым Землям ведут? — удивилась Йорунн. — Туда, где империя стихийных магов?

— Не совсем, — поправил Эйдан. — Сначала там простираются леса, в которых отдельными племенами живет обособленный лесной народ. Затем на несколько дней ходу тянутся дикие земли, холмы и скалы, поросшие редким леском, ничья земля. Потом только горы начинаются, а за ними уже Золотая Империя. Похоже, что разбойники облюбовали пустынный край между лесами и перевалами, там и скрываются. Только вот что там делать? Теми землями никто не путешествует, грабить некого, не селятся там, хотя вроде была когда-то дорога у подножия гор, говорят, она вдоль всего хребта вилась на север и по ней путешествовали те, кто хотел добраться до внутреннего моря, но не хотел блуждать по степи. Это легенды, правды никто не знает, может и нет там ничего.

— Может, кто-то выгнал этих людей с земель империи и теперь они ищут, где бы осесть?

— Не знаю, мы теми делами не интересовались, последние годы нам своих забот хватало. И вот оно как выходит, что зря.

— Может, стоит проверить, что там происходит? Послать кого-то?

— Я думал об этом, — чуть скривился Эйдан. — Вот только теперь чтобы безопасно пройти лесными владениями, маленького отряда мало будет, да и местные жители напуганы, встречают стрелами и капканами, и только потом разговаривают. Это Скиитле нас знает и рад нашему приезду, а главы других родов относятся к гостям настороженно. Пока с каждым о безопасном проходе договоришься, лето закончится. Да и нужно ли? Это не наши земли, мы на них права не заявляли.

— Ты потому с Лидом хочешь встретиться сейчас?

— Да. Хочу узнать, что на севере страны происходит.

— У нас тихо, вроде бы, — растерянно протянула Йорунн. — Но ты же знаешь, дальше на север — только кочевники.

— Хорошо бы, чтобы так и оставалось, — вздохнул Эйдан. — Ну ладно, хватит о непонятном. Расскажи, что нового в Витахольме? Не приглядела ты себе еще жениха, моя госпожа?

— Эйдан! — щеки девушки покрыл румянец. — Даже брат, а он старший в роду, не взял еще себе жены, куда уж мне спешить? Или ты забыл, что мне только девятнадцать?

Эйдан бросил косой взгляд на Халу, но тот молчал и рассматривал дорогу под ногами коня.

— Понятно, — вздохнул старый друг. — Что ж, я уже говорил конунгу, что ему стоит задуматься о судьбе рода.

— Успеется еще. Смотри, впереди видно ворота, — воскликнула она. — А давай, как раньше, кто первый доскачет, тот выиграл желание?

В глазах ее заплясали шальные огоньки и не дожидаясь спутников, она рванула вперед. Хала и Эйдан переглянулись и бросились догонять свою госпожу.

***

Конунг Лид встретил Эйдана на ступенях дворца. Радость от встречи была взаимной. Несмотря на то, что Эйдан все больше отходил от столичных дел, он всегда готов был прийти на помощь советом или просто побыть внимательным слушателем. За спиной конунга уже стояли Лонхат и Орик, так же прибыл начальник городской стражи Соммер Кат. Лид тепло приветствовал друга, и когда все, включая Халу и Йорунн, разместились в просторном зале, начал расспрашивать Эйдана о новостях. Внимательно выслушав, конунг только вздохнул и покачал головой.

— Что бы там ни было, я не могу сейчас распылять силы хольдингов. Нас и так осталось мало, чтобы без видимой причины отправлять отряды в пустынные земли, которые даже не граничат с нами. Если в том будет нужда, мы можем помочь лесным племенам, по крайней мере поможем отстроить укрепления. Но, Эйдан, прости, у меня слишком мало людей даже для того, чтобы охранять собственные границы. Дай мне время, чтобы укрепиться тут, думаю, год или два, и лишь потом, когда я буду уверен в безопасности своего родного дома, наши люди отправятся дальше.

— Быть может, стоит послать разведчиков? — подал голос Хала. — Возможно, для хорошо обученного охотника путь через леса будет не столь опасен? Одиночка проскользнет незамеченным там, где большой отряд наделает шума.

— Боюсь, что сложностей с лесными племенами это не уменьшит, — вздохнул Эйдан. — Лес — их территория и даже без пришлых людей он опасен. Добавь к этому непривычно обозленных зверей и получишь достаточно рисковую затею. Но быть может, нам все же стоит попробовать договориться о свободном проходе? Я мог бы отправить на переговоры кого-то из своих вместе с людьми Скиитле.

— Пожалуй, это имеет смысл, — согласился Лид. — Как думаешь, сколько времени это займет?

— Сложно сказать, — Эйдан задумался, — ближайшие к моим владениям — семьи Скиитле, Ворхос и Чианы. Со Скиитле я знаком давно, двое остальных, думаю, не станут препятствовать. О других я знаю мало, но пробовать можно. В конце концов, мы просим только указать нам безопасные тропы, не более. Луны полторы, может две или чуть дольше.

— На том и решим, — подытожил Лид. — Отправишь кого-то из местных?

— Да, им будет легче других. Как только что-то решится, я дам тебе знать.

— А те разбойники, которых видел твой отряд, как они выглядели? — подал голос Лонхат.

— По-разному, но сказать наверняка, к какому народу они принадлежат, я не смогу, — честно признался Эйдан. — Одеты кто во что горазд, но не по нашему. У некоторых длинные мечи и луки, только большая часть с ножами и топорами. В основном темноволосые, но встречаются среди них и рыжие и даже русые, говор незнакомый, и мы не смогли близко подобраться, чтобы определить точно. Скиитле говорит, нападающие были не из лесных родов, не было на их одежде ни вышивок, ни амулетов, без которых, как вы знаете, никто в лес не выйдет.

— А те отряды, что по тракту около твоих земель проходят? Они откуда?

— Те больше похожи на вольных или кочевников из степи. В основном верхом, но оружия немного, или они хорошо его прячут. Что, впрочем, и понятно, мои земли не дети охраняют, приучены уже не доверять странникам, а потому мимо нас стараются ходить только те, кому в драки ввязываться не хочется.

— Жаль, что мы так мало знаем сейчас о том, что происходит на границах, — посетовал Лонхат. — Боюсь, до добра это не доведет.

— Ты знаешь, мы делаем, что можем, — конунг положил руку на плечо старика. — Но посылать необученных детей в дозор я тоже не могу, а опытных воинов осталось не так много. Черная хворь наделала беды больше, чем мы могли предположить, однако новое поколение уже входит в силу и скоро снова можно будет организовать достойное войско.

— Будем надеяться, что это время у нас есть, — вздохнул Лонхат.

— Если на сегодня больше ни у кого нет никаких новостей, то все могут отдыхать, — Лид обвел окружающих усталым взглядом и жестом позволил всем покинуть зал. — Эйдан, задержись немного.

Йорунн бросила недоуменный взгляд на брата, но тот улыбнулся одними глазами, словно говоря “не о чем тревожиться, сестричка”. Йорунн вышла последней и плотно прикрыла за собой дверь. Эйдан по-хозяйски налил пару бокалов воды и пододвинул один из них конунгу, заслужив благодарный взгляд усталых глаз.

— Что с тобой? — участливо спросил старый друг, присаживаясь прямо на стол рядом с креслом конунга. — Ты сам не свой. Выглядишь изможденным и расстроенным. Неужели мои новости настолько встревожили тебя?

— Сам не знаю, что тебе сказать. Нет, вроде бы в том, что ты узнал я не вижу прямой угрозы, но что-то терзает меня, из этих мелочей я не могу сложить единую картину. Хочу, чтобы ты выслушал меня и сказал, что я упускаю.

— Почему тогда остальных прогнал? — искренне удивился друг. — Совет более опытных людей не был бы лишним.

— Наверное, не хочу сеять в них сомнения, пока. Многое из того, что я сейчас расскажу, покажется тебе странным, но прошу, не перебивай и дай мне закончить.

— Слушаю, — серьезно кивнул Эйдан.

— На самом деле, не одного тебя терзают опасения в том, что на границе что-то зреет. С севера приходят подозрительные вести, там стали появляться какие-то бродяги-проповедники. Пока они забредали в города лишь пару раз, но их речи полны ненависти и злобы.

— Что за речи?

— О наследии древней крови и праве на власть над Степью. Что, мол, власть рода Хольда идет от новой крови, а потому сама Великая Степь отвергает ее, насылая мор и войну. Как ты помнишь, граница королевства сейчас пролегает немногим севернее Астарте, дальше до самого Великого Моря лежат полупустынные земли кочевников, мы их не контролируем, но иногда торгуем с самыми мирными из них. Так вот, недавно все становища отошли вглубь пустошей. Даже те, кто раньше селился по берегам редких в том крае водоемов. Степь словно обезлюдела — ни людей, ни зверей, ни птиц. Я дважды отправлял отряды, чтобы они отыскали новые становища, но увы, все вернулись с пустыми руками. Пара смельчаков дошла до самого побережья в надежде найти кого-то из рыбаков, но и там пустынно. Лишь на горизонте были видны странные силуэты, будто бы лодки, но огромные, таких не строят у нас. Впрочем, мои люди могли ошибиться — они родом из Теритаки и даже побережье внутреннего моря видят нечасто.

Лид прервался, Эйдан терпеливо ждал продолжения.

— А недавно мне начали сниться странные сны, — неожиданно добавил конунг. — Такие, словно живые, и всегда об одном и том же. Словно я стою посреди пустой степи, со мной никого, ни людей, ни коней, только травы от горизонта до горизонта. А потом на севере поднимается ветер, он несет пылевую бурю, и она поглощает небо и землю. Иногда в этих снах я бегу, иногда стою на месте, но конец всегда один и тот же: когда буря добирается до меня, земля вокруг начинает проваливаться и рушиться, а я остаюсь на тонкой перемычке над беспросветной черной бездной, словно на тонком мосту над рекой. Эти сны не дают мне покоя. Что, если на нас в самом деле надвигается угроза? Ты говоришь, что на юге происходит что-то необычное, но и в пустошах неспокойно. Что, — он понизил голос до шепота, — если все это — части одного узора. Сейчас мы слепы и глухи, мало знаем о том, что творится в мире кругом. К западу и югу от нас лесные племена и Золотая Империя. И если первые иногда торгуют с нами, то вторым до нас не было дела никогда прежде. Они — дети магии, у них другие обычаи, чаяния, стремления, а в Великой Степи никогда не было магических источников. На севере — кочевники, которых мы некогда вытеснили в безлюдье. На востоке — внутреннее море и за ним непроходимые горы, которые столетиями хранили нас от непрошенных гостей. Я не вижу единой связи, но, похоже, какие-то силы привели в движение то, что казалось прежде незыблемым.

— Ты всерьез веришь, что сны тебе пытаются что-то сказать? — Эйдан скептично поднял бровь. — Скорее, они отражают твою собственную тревогу.

— Они кажутся ужасающе реальными: запахи, ощущения, звуки.

— Ты же сам понимаешь, как это звучит со стороны.

Конунг в волнении встал и прошелся по комнате, словно раздумывая, говорить ли дальше.

— Знаю, потому не хочу рассказывать всему совету. Хватит им неопытного правителя на троне. Безумца страна не переживет.

— Ты не более безумен, чем любой из них. Просто на твои плечи легла слишком большая ответственность, — вздохнул Эйдан. — Тебе нужен отдых.

— Мне нужны люди! Опытные воины, а не мальчишки, вроде нас с тобой.

— Но их мало, Лид, и нам надо опираться только на собственные силы. Да и вчерашние дети уже выросли, больше доверяй им. Ты можешь рассчитывать на Халу, Агейра, малыша Кита, как я слышал, он уже стал лучшим лучником всего королевства. В конце концов, пошли Орика — у него всяко опыта больше, чем у нас с тобой.

— Лонхат на меня скоро волком смотреть будет — он сына не видит, тот, как мне кажется, уже ест и и спит в седле, — Лид рухнул в кресло и прикрыл глаза руками. — Как же я устал от этой невозможности разорваться!

— Хочешь, я останусь на некоторое время в столице?

— Не откажусь, но сильно тебя задерживать не могу, у тебя тоже ведь дела на юге.

— Домой я отправлю гонца сегодня же. Пусть начнут переговоры о свободном проходе без меня, думаю, месяц я могу себе позволить.

— Спасибо тебе, мне очень важно знать, что ты поддерживаешь мои решения, — искренне поблагодарил конунг и как-то очень по-человечески улыбнулся. — Хватит о делах, лучше расскажи мне о доме, о сыне и о жене, хочу послушать о простых радостях.

8. Разведка

Через два дня из Витахольма на север отправился небольшой отряд под предводительством Халы. С собой он взял только двоих людей — Кита и Агейра — и трех сменных коней. Эйдан поручил им добраться до побережья и проследовать вдоль края пустошей на максимальное расстояние.

Земли эти не принадлежали хольдингам, а были территорией так называемых “вольных” — людей, живущих по своим законам и не признающих ничьей власти. Помимо них в этих местах издревле проходили дороги кочевий, путешествующих по необъятным равнинам, с трех сторон омываемых морями — Внутренним, Великим Северным и Восточным, о размерах которого можно было только строить догадки. Земли эти были просторными, но бедными, часто встречались соленые озера и каменистые полупустынные участки, а потому жизнь тут была однообразной, сложной и не сильно радостной. Местные жители впитали в себя суровые правила выживания и любых путешественников встречали сперва стрелами, и лишь потом — разговорами.

Хала уже несколько раз бывал тут и неплохо ориентировался в однообразных невысоких холмах и равнинах. Кит и Агейр выбрались сюда впервые и теперь с интересом осматривались, стараясь запомнить ориентиры.

— Смотрите, — Хала указал рукой вперед, — видите на вершине холма небольшая пирамидка? Это путевой знак. Если доберемся до него, нам будет видно следующий такой же. Иногда их отмечают копьями с завязанными разноцветными тканями. Каждый цвет — отдельная дорога, так кочевники находят путь, не теряясь в этом однообразии даже в дурную погоду. Но так помечают только основные направления, малые направления указывают только камнями, да и то не всегда эти знаки можно разобрать.

— Сколько нам добираться до побережья? — спросил Кит, цепким взглядом ощупывая горизонт.

— Около трех дней на сменных конях, если не заплутаем.

— Немало, — присвистнул Агейр. — И что? Вот такой пейзаж до самой воды?

— По большей части, — вздохнул Хала. — Только за полдня до цели станет интереснее.

— А что за дичь тут водится? — деловито уточнил Кит.

— Я видел только диких коз, мелких грызунов, лис и птиц.

— Лучше чем ничего, — Кит тронул поводья, неспешно спускаясь с холма. — Будем искать следы стойбищ или сразу на север?

— Сразу, — чуть помедлив, ответил Хала. — Конунг уже отправлял сюда людей, они никого не нашли, думаю, мы втроем вряд ли окажемся удачливее. Но все равно держите глаза и уши открытыми. Наша основная цель — берег.

— Как прикажете, командир, — Агейр склонился в седле в шутливом поклоне. — Тогда не будем медлить.

Три всадника вихрем пронеслись по степи, распугивая мелких пташек. За всю дорогу им не попалось никаких признаков человеческого присутствия: ни дыма в небе, ни следов на земле, ни света от костров ночью.

Побережье встретило их ветром и криками чаек. Огромные ровные волны, что под углом бежали от горизонта к земле, с равномерным шумом накатывались на берег, щедро рассыпаясь хлопьями белой пены, и неторопливо катились широкими валами, расчерчивая бело-синими полосами пологий и долгий спуск в воду.

Агейр застыл с открытым ртом, Кит присвистнул, даже Хала весь напрягся и подобрался, словно открывшийся вид настораживал его. На внутреннем море тоже бывали и волны, и прибои, но никогда не было таких вот длинных валов, вдоль которых можно было бы нестись десяток гонов, не пересекая белопенной линии. Всадники остановились на невысокой песчаной дюне, мягко спускающейся к самой воде. Небогатая растительность тут и вовсе превращалась в редкие травинки и кустарники, отчего общее ощущение пустоты только усиливалось.

— Это непередаваемо красиво! — решился прервать молчание Агейр. — Стоило того, чтобы мчаться сюда сломя голову.

— Одиноко-то как, — тоскливо протянул Кит. — И птицы плачут так печально, что мне не по себе.

— Наверное, потому никто и не хочет жить в этих местах. Слишком неуютно. Но красиво, ничего не скажешь.

Хала направил коня неспешной рысью вдоль линии прибоя на восток. Друзья последовали за ним.

— И что дальше? — уточнил Кит.

— Найдем место для ночлега, — слегка пожал плечами Хала, — а утром двинемся вдоль воды. Где-то же кто-то должен быть, не могли же люди просто так взять и раствориться? Куда-то же они делись? Будем искать. Если за десять дней ничего не обнаружим, вернемся обратно.

Привал они сделали в уютной ложбинке между дюнами. По ее дну извивался небольшой ручей, берега которого заросли густой зеленой травой. Лошади приободрились и с удовольствием пощипывали свежее угощение. Агейр принес с берега остовы каких-то деревьев, в изобилии выброшенные на песок неустанными волнами. Ночь путники встретили около уютного костра, любуясь звездами и слушая шелест волн, но дежурных все-таки выставили, сменяя друг друга через два часа. Утром, тщательно замаскировав следы лагеря, двинулись дальше.

Несколько дней они пробирались на восток, то приближаясь к берегу, то удаляясь от него, в надежде наткнуться на какие-то следы. В конце-концов повезло Агейру — он заметил остатки волока от линии прибоя к реденьким зарослям низеньких деревьев метрах в ста от берега. И хотя рыбачья стоянка оказалась покинутой еще осенью, это был первый след за многие дни пути.

Друзья приободрились и устремились вперед, стараясь оставаться незаметными. Вскоре им попалось еще одно брошенное стойбище, несколько разбитых лодок и наконец-то относительно свежие следы. Судя по ширине оставленной на песке цепочки, в этом месте прошло немало людей, все пешие, ни повозок, ни верховых животных.

— Странно это все, — Агейру перестало нравиться происходящее. — Чтобы высадить на берег столько народу сюда надо было бы пригнать целую флотилию лодок.

— Если таких, как у нас в деревне рыбаки делали, то не меньше трех десятков, — растерянно прикинул Кит. — Но наши лодки не подходят для долгих путешествий. Если я хоть что-то понимаю в водных путях, то штормы в этом море должны быть куда сильнее наших.

— И кочевники не строят лодок вообще, — хмуро подытожил Хала. — А рыбаков тут отродясь не было столько. Несколько семей, что предпочли воду кочевьям, да и все.

— Что же получается? Кто-то еще приплыл сюда? Но откуда? — недоуменно поднял брови Агейр. — Что вообще к северу отсюда?

— Вроде бы какие-то острова, — честно постарался вспомнить Хала истории, которые ему рассказывали в Приюте всех Богов. А дальше к западу так и вовсе горы, на которых никто не живет. Но все это очень далеко, никогда не слышал о людях оттуда.

— Наверное, нам стоит пройти по этим следам, чтобы понять, куда они ведут, — предложил Кит. — Мне неуютно оттого, что столько чужаков может оказаться у нас за спиной.

— И хотелось бы узнать, для чего они тут высадились, — поддержал Агейр.

— У нас есть еще четыре дня, потом придется возвращаться. Но, если обратно пойдем не вдоль побережья, а рискнем пересечь пустоши на юго-запад, то можем выиграть день или даже два, — прикинул Хала. — В любом случае, пока есть время, мы должны сделать все, что можем.

И они помчались по следу. Чем дальше от побережья уходили всадники, тем чаще стали попадаться признаки жизни — оставленные стоянки, забытые вещи, в одном месте они нашли обрывок полотна, по-видимому, чьей-то одежды. Неизвестная коричневая ткань, плотная и вытканная так, как в Степи не умели.

На утро второго дня всадники приметили впереди дым, поднимающийся в бездонное синее небо. Теперь троица двигалась медленно, скрываясь по оврагам и изгибам местности. Пару раз Кит видел вдалеке мчащихся всадников, явно кочевников. К вечеру никем не замеченные Хала со спутниками подобрались к огромному становищу. В вечерних сумерках, оставив лошадей в неприметной ложбинке под холмом, хольдинги, пригибаясь и словно сливаясь с землей, выбрались на вершину и смогли рассмотреть людей внизу.

Агейр тихо присвистнул, Хала тяжело вздохнул, Кит выругался.

— Непохоже на одно племя, — тихо прокомментировал лучник. — Вообще ни на что не похоже.

— Но по крайней мере мы теперь знаем, куда ушли все те семьи, которые обычно жили ближе к нам.

— Интересно, как они находят себе пропитание? — Хала удивленно рассматривал бесконечные ряды юрт и повозок, что тянулись насколько было видно в сгущающейся темноте. — Смотрите, тут и дети, и женщины. Тяжело прокормить столько ртов в этих бедных местах.

— Я не вижу никого, кроме кочевников, — заметил Агейр. — Да, их странно много, но где те неизвестные люди, по чьим следам мы шли?

— Быть может где-то дальше? — предположил Хала. — Интересно другое: похоже, что разные племена объединились тут. Смотрите, те юрты с острыми навершиями — это ойра, вон те круглые — хулайд, повозки с кибитками — тайгута. У них даже языки разные настолько, что ойра и тайгута друг друга не поймут, как бы ни старались.

— Значит, их объединило что-то большее, нежели желание поболтать, — мрачно пошутил Агейр. — Что, если я попробую спуститься вниз и послушать их разговоры? Я неплохо знаю язык ойра, да и на хулайд пойму больше половины.

— Исключено, — тихо прошипел Кит. — Тебя убьют, как только увидят.

— Не думаю, — отмахнулся парень. — Я немного похож на них внешностью, глаза, конечно, не такие раскосые, скулы у них шире, но если стащить вон с той веревки куртку и шапку, то вполне сойдет. А ты прикроешь сверху и дашь знать, если мне будет что-то угрожать.

— Ты же понимаешь, что в такой темноте я могу и тебя случайно подстрелить? — рыкнул Кит.

— Агейр дело говорит, — вмешался Хала. — Мы с тобой слишком приметные, а у него может получиться. На каком расстоянии ты сможешь бить прицельно?

Кит нахмурился и внимательно осмотрел пространство внизу.

— Четвертый ряд, максимум пятый. Если надо, достану до седьмого, чтобы отвлечь внимание, но не дальше. И влево не уходи, там обзор хуже.

— Понял. У костра достанешь?

— Легко, там и свет хороший.

— Если услышишь совиный крик, значит немедленно возвращайся. Если чаячий — уходи без нас, — шепнул на прощанье Хала.

— Значит я пошел, — и Агейр тихой тенью скользнул по склону вниз.

Крадучись, он добрался до первого ряда повозок и слился с тенями кругом, потом вынырнул правее, стащил с колышка чью-то лохматую шапку и куртку и накинул на себя, затем ссутулился и прихрамывая двинулся к веселой компании у костра. Хала замер наверху, внимательно следя, чтобы на их холм никто не пробрался, Кит смотрел на товарища внизу, приготовив лук и разложив перед собой стрелы, чтобы в случае нужды бить максимально быстро.

Но время шло, а все было спокойно. Агейр незаметно присел к компании, оставаясь чуть в стороне от освещенного костром участка, на него никто не обратил внимания. Люди внизу смеялись, о чем-то говорили, ужинали, занимались своими делами. На небо тем временем выкатился тонкий месяц и народ стал расходиться спать. Агейр дождался, пока костер прогорит и тихо двинулся обратно, оставив себе шапку и куртку.

— Ты решил сделаться грабителем? — возмутился Кит.

— Решил подкрепить слова доказательством, на всякий случай, — тихо огрызнулся друг, — не уверен, что мне поверят, когда расскажу. Скажут, что выдумал.

— Что именно?

— Все эти люди пришли сюда по зову хана Талгата, — пояснил Агейр. — Он вроде как обещал отвести их в новые богатые земли, только я не понял, где. Но среди этих людей только и разговоров, что об обещании хана. Кстати, они его назвали Великим.

— Красиво, — протянул Хала. — Я думаю, что нам больше не стоит испытывать судьбу, надо убираться отсюда. И рассказать обо всем в Витахольме.

Тихо, чтобы не потревожить коней, они спустились в ложбинку, затем, ведя их в поводу, отошли от лагеря кочевников, и только убедившись, что даже случайный наблюдатель не заметит их, решились забраться верхом и пуститься вскачь. Все трое хотели как можно скорее принести новости конунгу.

9. Я никогда не оставлю тебя, брат

Эйдан гостил в Витахольме ровно месяц, как и обещал конунгу. Неприятное открытие, сделанное Агейром и его друзьями, насторожило Лида. Какие земли мог обещать своим новым подданным Талгат, если не земли хольдингов? Вряд ли речь шла о далеких и неведомых островах, хотя и такой вариант полностью нельзя было откинуть. За минувший месяц конунг с Эйданом несколько раз выбирались в недолгие рейды на север, ища признаки того, что Талгат собирается двинуться на юг войной. Но ни намеченных дорог, ни указателей к родникам, ни каких-либо иных знаков найти не удалось. Тревога Лида поубавилась, хоть и не прошла окончательно.

Жизнь шла своим чередом, весна уступила права лету, с юга пришли вести: жена Эйдана писала, что им удалось договориться с первыми тремя лесными родами, что давало хольдингам возможность свободнее путешествовать сквозь леса. Однако Скиитле настаивал, что на дальнейших переговорах должен присутствовать кто-то их ближайшего окружения конунга, и Лид, скрепя сердце, простился с другом.

Тем временем настала пора очередного посвящения. Конунг в душе радовался, глядя на то, что поколение, принявшее звание воинов всего несколько лет назад, уже может учить молодняк. В начале лета Лид утвердил Халу в звании третьего всадника дворцовой стражи. Теперь на плечи Халы легли заботы о безопасности всего дворца.

Первые дни Йорунн, совершенно неожиданно для брата, стала проводить больше времени в зале советов и библиотеке, нежели в прогулках на свежем воздухе, больше напоминающих попытку сбежать. Это было крайне удачно, потому что давало возможность Хале привыкнуть к новым обязанностям. Лид объяснял себе поведение сестры явной симпатией к новому третьему всаднику, но держал свои мысли при себе, не желая подталкивать единственного близкого человека к принятию такого важного решения.

Лето вошло в полную силу, наполнило степной воздух знойным звоном. На дорогах королевства царило оживление — торговцы спешили в город с первыми в этом году дарами земли, а многие жители города с удовольствием покидали пыльные улицы, перебираясь на лето в маленькие селения к родственникам. Удушающая жара еще не началась, но хольдинги хорошо знали, что в городских стенах она переносится тяжелее, чем на открытой земле.

Лид пребывал в приподнятом настроении, пока все складывалось относительно удачно. Дела на юге потихоньку продвигались, Эйдан всегда славился умением слушать и слышать. Тем неожиданнее было то, что кошмары конунга вернулись. Точнее, вернулись они один-единственный раз, но Лид вскочил, весь покрытый холодным потом. С трудом успокоив дыхание и омыв лицо водой, конунг решительно направился к сестре.

Йорунн тоже спала неспокойно, волосы ее разметались по подушке, слабый лунный свет из окна бросал на лицо бледные тени. Лид аккуратно присел на край кровати и положил руку на плечо сестры. Та, почувствовав прикосновение, вздрогнула и проснулась.

— Лид? Что ты тут делаешь? — сонно пробормотала она, кутаясь в покрывало и подтягивая колени к груди. — Разве уже утро?

— Нет, ночь только в середине, — конунг убрал руку, чтобы не пугать сестру. — Но мне стало беспокойно за тебя, решил проверить, как ты.

— Мне снился сон, — сонно ответила она, — дурной и долгий. Хорошо, что ты пришел.

— Мне тоже снился кошмар.

Йорунн отметила, что черты лица брата слегка искажены смятением и печалью. Встревоженно она провела пальцами по его щеке, убрала за ухо непослушную русую прядь волос.

— Посидим немного вместе? — тихо предложила она. — Как в детстве.

— С удовольствием, — по лицу брата скользнула легкая улыбка.

— Забирайся, — Йорунн подвинулась, освобождая место. — Знаешь, мне гораздо спокойнее, когда ты рядом. А что тебе приснилось?

— Ты — неожиданно ответил Лид и Йорунн с удивлением поняла, что в его глазах плещется тщательно скрываемый страх. — И я. И буря, которая рушила все кругом. А потом нас с тобой словно оторвало друг от друга и понесло в разные стороны.

— А эта буря была в степи? — осторожно уточнила Йорунн. — Пылевая буря, как бывает летом, но гораздо сильнее?

— Откуда ты…? — изумился конунг. — Мы же не могли видеть этот сон оба? — полувопросительно, полуутвердительно воскликнул он. — Опиши, что было дальше!

— Земля под ногами проваливалась, было очень страшно. Мы с тобой стояли очень близко и держали друг друга за руки. А потом нас разделило, как будто ветром в разные стороны потащило.

— И я потерял тебя из виду, — хмуро закончил Лид. — Скажи, ты видела что-то подобное прежде?

— Нет, ни разу, мне вообще кошмары редко снятся. Как думаешь, почему мы видим один сон на двоих?

— Не знаю, сестра, не знаю, — тихо сказал Лид, крепко сжав ее руку. — Но будь аккуратна. Сердцем чувствую, что-то должно произойти очень скоро.

Йорунн непонимающе моргнула и прижалась щекой к плечу конунга.

— Я никогда не оставлю тебя, брат. Ни по своей воле, ни под принуждением. Буду рядом столько, сколько потребуется.

— Спи, родная, — Лид погладил ее по волосам. — Спи, пока есть время. Я буду охранять тебя вечно, — тихо прошептал он, глядя, как закрываются ее глаза.

Вокруг них сгустилась и застыла ночь, пронизанная блеклым светом заходящей луны. На какое-то мгновение Лиду показалось, что браслет на руке Йорунн мягко пульсирует еле заметным светом, но додумать эту мысль конунг не успел — сон сморил и его.

10. Смутные времена

Сегодняшний день вымотал Халу до состояния, когда хочется только одного: развернуться и ускакать за горизонт, послав в бездну всякого, кто осмелится подойти к третьему всаднику дворцовой стражи ближе, чем на полет стрелы.

Утро не предвещало беды и началось вполне мирно. Как всегда на рассвете запели петухи, как всегда Хала поднялся и быстро привел себя в порядок. Уже около полугода у него была своя комната прямо во дворце. Пусть небольшая, пусть окна ее выходили на задний двор и были маленькими, но это была по-настоящему его собственность.

Впервые за всю жизнь молодой человек не делил спальню ни с такими же сиротами, что жили, как и он сам, в приюте Храма всех Богов, ни с товарищами по службе, которых он обрел в Витахольме. Теперь в его распоряжении была широкая кровать, сундук для одежды, несколько полок для личных вещей, пара кресел и стол для книг. Возможно, кому-то обстановка в комнате показалась бы небогатой, даже аскетичной, но третий всадник дворцовой стражи не был избалованным и привык к простоте.

Покинув комнату, Хала привычно отправился в сторону кухни, где уже вовсю пыхтели печи, булькала вода в кастрюлях, пахло суслом и свежим хлебом. В такое раннее время никто, кроме слуг, еще не суетился, все только начинали просыпаться, но Хала следовал привычке, приобретенной при храме: в это время начиналась первая утренняя служба, и все воспитанники должны были присутствовать на ней.

Одна из поварих, милая полноватая женщина средних лет, заметила его и тут же поставила на стол две тарелки. В одной была щедро пересыпанная сухими грибами ароматная каша, на второй лежал свежий хлеб, еще теплый после печи. Вслед за этим на столе оказалось белое масло, кувшин воды, настоенной на травах, и несколько ломтей холодного мяса. Хала втянул носом дразнящий аромат и блаженно улыбнулся, а затем принялся за еду, молча слушая разговоры на кухне.

Сегодня кухонная прислуга обсуждала две новости: вчерашнюю драку, которую затеяли на улице пришлые люди, и странную речь, которую произнес один странствующий жрец, невесть как пробравшийся в Витахольм. Нет, разумеется в городе было множество странствующего народа, торговцев, бродячих музыкантов, наемных воинов или просто любопытных, но таких, как этот жрец, не видели уже давно.

— Он сам похож на лесное чудище, — рассказывала одна служанка, тщательно вымешивая тесто на столе и щедро подсыпая его мукой, — в шкурах, лохматый, руки как те корни, что повылазили из земли после дождя: кривые и черные от грязи. Шапка на волосах, такая, что и глаз не видно. И говорит он странно, как булькает, и все время под ноги смотрит. И палкой своей корявой тычет везде, будто собак разгоняет. А уж говорит-то…. и слушать гадко такое.

— Что говорит? Чего ему тут надобно? — не поворачиваясь от большого котла спросила другая женщина. Она была новенькой на кухне, готовила прилично, а потому ее поставили одной из помощниц главной кухарки. Хала не знал еще ее имени и про себя называл ее “цветочной” из-за любви к вышитым цветами передникам. Почти не поворачивая головы, она нащупала на столе коробку с травами и стала добавлять что-то в котелок, усердно размешивая еду и постоянно пробуя ее на вкус.

— Недоброе говорит, и странное. Говорит, что все мы неправильно живем, что позабыли себя и богов, что путь нам только в огонь да в искупление. И что есть еще время одуматься, скинуть ложных правителей и последовать путем праведным.

— А путь этот, стало быть, он и покажет? — хмыкнула старшая повариха. — Да за пару медяков небось?

— Про то не знаю, — поджала губы первая служанка, — не слыхала. Только не понравилось мне это. Я чту богов, и господина Лида чту, а до него — Канита, а как же иначе? И семья моя лиха не делает никому, так что мы искупать должны?

— Не слушай ты его, видимо, всю жизнь под пнем просидел, вот и умом потемнел, — утешила ее та, что возилась с травами.

— А еще что говорил тот лесной кликуша? — поинтересовалась старшая повариха.

— Много чего, но я не стала слушать. Люд около него странный собираться начал. Всё больше бродяги немытые да лентяи, кому дела настоящего нету, языки бы почесать.

— Да, такие и станут слушать, а потом еще повторять начнут. Вот принесло дурака нам на голову. И как таких в город пускают, — пробурчала толстуха и стала вынимать из печи пироги. — Готовы, можно новые ставить.

— А та драка, ну в харчевне которая, она из-за чего началась? — спросила главная кухарка, когда женщины начали вдвоем раскатывать по столу тесто, и Хала сдвинулся к краю, чтобы не мешать им.

— Мне зеленщик сказал, что из-за пришлых драка-то и началась, — охотно поделилась “цветочная”. — Приехал откуда-то отряд целый, то ли восемь их было, то ли десять. Без командира, но видно, что к оружию привычные. Все сильные, неразговорчивые, в одежде боевой, один, говорят, с топором, как ты с вилкой, легко обращается. А в харчевне как раз наши гуляли, торговцы, что мясо возят. Котлиг, Фрего и их подмастерья. Те еще балагуры и пьяницы, а тут как раз сделку провернули какую-то. Ну в общем не знаю, то ли они над теми пришлыми потешаться стали, то ли пришлые первыми начали, но скоро у них от слов до дела дошло. Торговцы кричали, что нечего в зал к порядочным людям сброд при оружии пускать, а те в ответ сказали, что порядочных людей тут не видят. Ну, вы же знаете Котлига, он и трезвый нравом крут и на язык несдержан, а тут еще и вино в голову ударило. В общем драка вышла. Пришлые-то наших разметали в итоге, но тут стража городская подошла, разбираться не стали, всем досталось. А трактирщик, весь от страха зеленый и трясущийся, потом до полуночи объяснял, что там к чему.

— А ты-то откуда знаешь? — недоверчиво спросила самая младшая служанка.

— Так живу я на той улице, — пояснила “цветочная”. — Вчера как раз домой шла, а тут крики, звон оружия, пыль столбом. Испугалась я шибко, да муж меня встречать вышел, спокойно до дому дошли.

— Злое дело, — задумчиво протянула старшая, — чтобы пьяные друг другу уважение кулаками вбивали, то всегда было, а вот с оружием на того, у кого руки пустые, уже и не упомню такого. Злые времена, злые.

Тем временем новые пироги уже были готовы, на кухне стали появляться служки и заспанная домашняя челядь, и Хала понял, что солнце уже высоко над горизонтом. Поблагодарив за вкусный завтрак, он отправился к своим людям, рассудив, что расспрашивать болтливых женщин не станет. Мало ли что они видели, а что придумали. Вечером, когда он сменится со службы, сам разузнает подробности в городе.

11. Дыма без огня не бывает

Неприятности начались сразу после завтрака. На утренней проверке выяснилось, что вчерашняя драка в харчевне оказалась лишь первой из нескольких. И каждый раз начиналось вроде бы из-за глупости или сущей ерунды. Однако вряд ли это было случайностью. В городе с утра усилили патрули. Хала зашел к начальнику городской стражи и выяснил, что теперь в Витахольм будут пускать после усиленной проверки, а чужакам было приказано не носить оружие в открытую.

До обеда Хала проверял посты стражи, зашел договориться с кузнецом о перековке лошадей, затем вернулся к своим людям, и вместе они провели тренировку, после короткого обеда ненадолго увиделся со своей госпожой, но сегодня не было запланировано ни официальных встреч, ни выездов, поэтому Йорунн уединилась в библиотеке, изучая по просьбе брата какие-то старые хозяйственные записи.

Хала решил наведаться в город, раз сегодня его услуги не будут нужны. И вот тут его ждала очередная неприятность: старший помощник казначея, Рихрост, крайне неприятный человек с бегающими глазками, увязался за третьим всадником дворцовой стражи, сославшись на то, что им вроде как по пути в город. Приятная прогулка тут же превратилась в мучительную пытку. Рихрост затеял совершенно пустой разговор, от которого так и клонило в зевоту. Он словно игнорировал мрачный вид собеседника и его молчание. Наконец Хала не выдержал и остановился, развернувшись к Рихросту всем телом:

— Послушай, к чему это всё? Говори, что хотел, и избавь меня от необходимости выслушивать твои рассказы.

— Так я и говорю, — суетливо закивал младший казначей, вмиг став похожим на закорючку от пролитых чернил, — надо бы чтобы твои люди охраняли теперь и мой кабинет. Там столько записей, и все на вес золота. И хорошо бы мне охрану, мало ли.

— С чего бы кому-то понадобился твой кабинет или записи?

— Ну как же, господин? Это ж учет, порядок, планирование. Я же о конунге беспокоюсь. Войско же денег требует, кони ваши едят в три горла, оружие вечно ломается, доспехи, одежда всякая, сбруя нужны. А это все я должен подсчитать да сохранять.

— Так и считай, — мрачно буркнул третий всадник. — Кто тебе мешает? Мое дело охрана дворца и личная безопасность леди Йорунн.

— Вы будто не слышали, что в городе говорят, — замотал головой казначей. — Мне б всего пяток человек, или десяток.

— А почему ты ко мне пришел, а не старший казначей? Его охранять не надо, что ли?

Рихрост скривился, словно набрал в рот кислого:

— А он из-за книг своих носа не кажет. И не видит ничего кругом. Вот я и пекусь о всеобщем благе, больше-то некому.

— Странно, мне старший казначей кажется человеком взвешенным и разумным, — Хала был внешне спокоен. — Если есть нужда в охране, то пусть он даст мне знать. Да что с вами всеми?

— Но господин!.. — попытался возразить Рихрост.

— Я свое слово сказал. Теперь оставь меня, дальше я пойду один.

И развернувшись спиной к человеку-закорючке Хала довольно быстро зашагал вниз по улочке. Но не прошло и пары минут, как его путь вновь был прерван. На этот раз это был посыльный от главы городской стражи, он принес короткую записку с просьбой явиться вечером к южным воротам. До заката было еще несколько часов, поэтому третий всадник все же решил добраться до дома, где жили его друзья.

Кит и Агейр уже давно перебрались в город и теперь состояли не на попечении казны конунга, а обустроились на свои собственные средства. За минувшие три года троица сильно сдружилась. Сначала совместная служба, потом Хала перешел в дворцовую стражу и получил звание третьего всадника, что фактически означало, что старше него во дворце был только главный начальник стражи и сам конунг. Кит по приказу Йорунн теперь занимался подготовкой лучников, служивших в войске конунга, и вечно пропадал в разъездах, Агейр остался в охране сестры конунга.

Когда Хала перебрался во дворец, Кит и Агейр нашли в городе уютный небольшой дом, который за небольшую плату им согласилась сдавать одна вдова. Мужа ее не стало в год Черной Хвори, дети выросли и уже жили своими семьями, а ей самой такой дом было содержать тяжело. Сюда и направился Хала в надежде застать друзей на месте.

***

Глава городской стражи Соммер Кат был человеком уравновешенным и спокойным. Он мало говорил, внимательно слушал и отличался особенным чутьем на приближающиеся неприятности. Подчиненные даже говорили, что старик был бы прекрасным предсказателем погоды, если бы не пошёл на службу в войско. И вот сейчас чутьё Соммера говорило, что что-то назревает. С одной стороны, в пьяных драках не было ничего нового и необычного, в городе было много разного народу, потому конфликты возникали часто.

Но вот фанатичных проповедников Соммер встречал впервые. Великая Степь всегда была вольной территорией, тут уживались народы с очень разными взглядами на богов, божков, духов. Были и те, кто вовсе отрицал существование высших сил, полагаясь только на самих себя. Обычно всех это устраивало, и мало кто пытался обратить остальных в свою веру. В конце концов, разные боги редко мешали людям жить, воевать, торговать или заключать браки.

Соммеру Кату решительно не нравилось быть в неведении относительно мотивов поступков других людей. А фанатиков он не понимал. Зачем посвящать свою жизнь тому, чтобы убедить кого-то, что именно твоё видение высших сил верно, если на самом деле знать наверняка этого не мог никто? Лучше научиться сражаться или овладеть ремеслом, чем впустую молоть языком на площади с утра до вечера.

Отложив на некоторое время в сторону своё беспокойство по этому поводу, начальник городской стражи вернулся к более конкретной проблеме. Ему важнее было понять, почему в окрестностях Витахольма стало так много одиночек или маленьких группок людей, вроде бы бесцельно странствующих по землям степи, но упорно стекающихся к городу.

Сейчас в столице было спокойно, никто не собирал войска, не нанимал охрану для торговцев, значит спрос на услуги наемников был низок. Власть Соммера ограничивалась городом, а гулять за стенами и собирать слухи старику уже не позволяло здоровье. В чем он был уверен наверняка, так этов том, что минувшие несколько лет стали самыми спокойными за пару прошедших десятилетий.

Но дыма без огня не бывает, значит, надо разбираться дальше. Кто мог знать больше о скрытых от посторонних глаз делах? Сам конунг и его приближенные. С конунгом Соммер пока говорить не хотел, потому что ничего, кроме подозрений не имел. А вот с окружением Лида поговорить стоило. И в первую очередь с теми, кто чаще остальных путешествовал по окрестностям. Самым подходящим кандидатом казался Хала — он в последнее время часто покидал город по поручению конунга, да и жил во дворце, значит мог знать больше остальных.

Хорошо бы было поговорить и с Ориком, но он сейчас снова отсутствовал и вернуться должен был не ранее, чем через пару недель. Хала же сегодня как раз заходил по служебным делам, но Соммер хотел поговорить наедине, а потому решил перенести разговор на вечер. Быстро набросав записку, начальник стражи вызвал дежурного и отослал его на поиски третьего всадника дворцовой стражи.

12. Проповедь

Агейра на месте не оказалось, зато Кит был дома и очень обрадовался приходу друга.

— Ты вовремя, — махнул Кит рукой, приглашая Халу разделить с ним свой восторг. — Только сегодня доставили. Смотри, какая красота.

На столе посреди комнаты лежал лук, но крайне необычный. Длинный, выше роста человека, верхнее плечо лука было заметно больше нижнего. Странная и несимметричная конструкция вызывала больше вопросов, чем восхищений.

— И как это работает? — скептически спросил Хала.

— Ещё не знаю, — глаза Кита светились истинно детским восторгом. — Но скоро попробую и поделюсь. Мне о таких рассказал один торговец с востока. Говорит, видел их в деле, стреляют далеко. Я не поверил, попросил привезти. Ждал всю зиму и, завидуйте, — первый в наших краях экземпляр принадлежит мне.

— Выглядит так, будто из него можно стрелять, только стоя на месте.

— Да, с таким не поскачешь и не побегаешь. Зато если тот торговец не наврал, то и подойти к лучнику будет непросто — очень уж этот красавец дальнобойный и точный. Впрочем, — Кит вернулся из мечты в реальность, — ты же пришёл не на это диво посмотреть? Пошли на двор, там сейчас дышится легче, и после обеда кое-что осталось, присоединишься?

— Не откажусь, — улыбнулся третий всадник дворцовой стражи. — Тем более, что мы давно не виделись, расскажи, как твои учения?

Двое друзей перебрались на свежий воздух и расположились за столом, уютно спрятавшимся в кружевной тени небольшого дерева. Приятный ветерок перебирал листву на ветках, умиротворительно нашептывал что-то на своем древнем языке. В высокой кроне порхали и суетились мелкие птички, оживленно болтали между собой, обсуждая, без сомнения, важные птичьи дела. Кит принес из подвала холодный кувшин и с видом довольного жизнью кота расселся на лавке.

— Как обычно: забрались подальше от людей и просидели по оврагам и холмам три недели кряду. Нашпиговали местные кусты стрелами, как застоявшееся озеро — комарами. Потом собирали правда эти стрелы по полдня, хорошая это была идея — покрасить учебные перья ярче, иначе снова больше половины растеряли бы, а так — не больше пары десятков на человека, да и то часть просто разбили о камни.

— Когда следующий рейд?

— Через луну. Новички осваиваются, им и стрельбища тренировочного пока хватает. А ты как тут?

— Скучно, — честно признался Хала. — Никаких событий, никаких визитов. С весны тихо, никаких выездов, сижу в городе. Рутина и однообразие уже месяц. Леди Йорунн пропадает под ворохом бумаг, конунг столицу не покидает, мне остаётся слушать сплетни кухарок и стоять под закрытыми дверями, в ожидании приказаний.

— И впрямь невесело, — согласился друг. — А что в городе? Я только вчера приехал и не успел осмотреться.

— В городе полно пришлого люда, вчера драка большая была, какие-то фанатики бродят, про веру свою рассказывают, народ смущают.

— Это не в шкурах, лохматые такие, немытые? — Кит чуть склонил голову к плечу, как делал всегда в минуты задумчивости.

— Сам не видел, но по описанию похожи. Ты их, что ли, знаешь?

— Видел парочку, даже слушал немного. Неприятное зрелище, а речи так и вовсе полубезумны. Мы встречали подобных, ходят от поселения к поселению, народ смущают. Хотели и новобранцев мне развлечь своим представлением, но я не позволил, выгнал взашей. Хотел по хорошему, но они странные, словно специально ссоры ищут.

— А где это было? — что-то в словах друга не понравилось Хале.

— К северу отсюда, и чуть западнее, около старой крепости. И второй раз около Серых ручьев, в деревне Мирво.

— Далеко от столицы.

— Пожалуй, но уже и сюда добрались.

— Интересно, откуда они идут? И зачем.

— Фанатики, — Кит пожал плечами, — а вот откуда, это я и сам хотел бы знать.

— Может пройдемся по городу, послушаем? А затем зайдем к начальнику городской стражи, он что-то хотел от меня, все утро мялся, не знал, как разговор начать, а теперь к себе вызывает, записку передал.

— Пойдём, только плащ накину.

Долго гулять не пришлось, искомый святоша обнаружился на первой же торговой площади, удобно расположившись прямо на земле. Рядом с ним в пыли лежала корявая палка, видимо выполняющая роль посоха, и куча грязного тряпья. Человек был в огромной мохнатой шапке, надвинул поглубже на лоб, несмотря на ласковое тёплое солнце. Лица было толком не разглядеть, но руки проповедник мыл с полгода назад, под обломанными ногтями скопилась грязь, да и вообще пахло от него пылью, потом и старым вином. Хала поморщился и чуть придержал друга за руку, чтобы остаться в стороне и не привлекать к себе внимания. Рядом с бродягой уже собралось кольцо из слушателей, а вещал он так громко, что даже прохожие оглядывались и прислушивались к странным речам.

— Вы спросите, почему именно сейчас? — вопрошал проповедник у слушателей, — я отвечу вам, что свящённое время настало. Мы долго блуждали во лжи и служили тем, кто обманом захватил власть. Мы забыли о славной крови предков, что обитали в этих местах до нас. И славно они жили! Не ведали страхов, сомнений, хворей. Они жили так, как завещал им истинный бог, а потому беды обходили их стороной. Годами, десятилетиями внушали нам, что их путь был темный и мрачный. Но я говорю, что идущий истинным путём пойдёт им и во тьме ночной, не отступая ни на шаг. Братья мои, вспомните о своих корнях! Берите в руки оружие и ведите других за собой, верните себе то, что принадлежит вам по праву рождения!

Из кольца слушателей вышел невысокий мужчина с крепкими и сильными руками. Хала узнал его — это был кузнец с Крутой улицы, что над рекой. Хороший, работящий и толковый мастер, некогда служивший в войске конунга, но вышедший на покой из-за ранения ноги.

— Ты призываешь нас взяться за оружие и отобрать у других то, что мы посчитаем своим? — мрачно спросил он, глядя из под нахмуренного лба. — Никто не должен зариться на чужое добро, если сам его не заработал.

— Право рода и крови священно! Оно выше людских законов! А мы — те, кого истинный бог избрал своими детьми.

— То, что ты предлагаешь — обычный грабеж и разбой, — упорствовал кузнец.

— Разве вернуть своё — это воровство? — проповедник склонил голову и обвёл всех присутствующих внимательным взглядом. И кое-кто в толпе даже был с ним согласен. Правда были и те, кто опустил глаза, соглашаясь с кузнецом. — Разве восстановить утраченную честь — это разбой? Защитить свои права — грабеж? Эта земля исконно наша, а не самозваных властителей. Пусть ответят мне, по какому праву они забрали ее себе?

— А по какому праву требуешь ее себе ты? — спросил кузнец.

— По праву первородства, по праву наследия, как и любой из вас! Ибо нет ничего, священнее древней крови!

— Что ты можешь знать о первородстве? — поддержал кто-то кузнеца. — Мы все получили трудом, своим трудом, своим потом и кровью. Почему ты хочешь забрать у нас наше?

— Значит ты, — грязный палец проповедника указал прямо на говорившего, — тоже погряз в обмане и ложном служении. Но время ещё есть, ты можешь открыть своё сердце истине.

— Ты безумен, речи твои — речи смутьяна и предателя. Уходи отсюда и не смущай горожан, не то позову стражу.

— Откажешь мне в праве свободно говорить? — святоша встал и с вызовом поднял руки к небу. — О истинный бог, дай мне терпения! Ибо видишь ты, как невежественны в своём неверии эти люди! Я — истинный сын Великой Степи, уста мои рекут волю бога, а тебе, деревенщина, не место рядом с потомком великих. Ступай отсюда в свой хлев и служи тем, кого называешь хозяином. И вы все, — гневно обвел он рукой собравшихся, — ступайте ползать на брюхе, как побитые псы, перед господами своими. Если не хотите для себя свободы, если вольные ветра не овевают вашу душу, вы останетесь рабами до тех пор, пока не признаёте истинного Бога и путь его!

Толпа неодобрительно загудела, однако нашлись и те, кто поддержал бродягу возмущенными выкриками:

— Не позволим сделать из себя рабов!

— Долой господ! Мы сами себе хозяева!

Хала с неудовольствием отметил, как настроение слушателей колеблется. Вместо того, чтобы просто прогнать бродягу, люди задумались и даже поверили части услышанного. Проповедник, почувствовав поддержку, решительно пошёл в атаку на кузнеца.

— Вот ты, ты сам чего достиг в этой жизни?

— Я честно служил своему конунгу, и не тебе рассказывать мне о достижениях!

— Продажный наёмник! — презрительно сплюнул себе под ноги проповедник. — Ты ждёшь подачки от своих хозяев и других учишь тому же. Такие как ты и привели нас к тому, что мы имеем сейчас. Чёрная Хворь, войны, набеги — это все кара истинного бога за то, что мы отринули его и выбрали себе новых идолов. Ты почитаешь своего конунга, а он и знать тебя не знает. Ни он, ни его сестра, что ведёт себя как девка! — глаза бродяги метали молнии. — Женщина должна быть хранительницей очага, должна ждать мужа, растить детей и беречь дом. А те, кто забывает о своем долге и берет в руки меч — не женщины, и ведет их вперед лишь гордыня и жажда славы, похоть и глупость. Истинная женщина должна быть смиренна, кротка и тиха. Нет! Род конунга давно утратил право вести вас за собой. Лид и его сестра — пятно, короста на теле степи! Сотрем их и очистимся!

Хала всем существом своим почувствовал, что хочет размазать по земле этого крикуна. Если раньше разговоры его были странными и опасными, то теперь он открыто призывал к мятежу. Третий всадник дворцовой стражи не мог оставить такие речи безнаказанно. Хала шагнул вперёд, за его плечом возмущенно сопел Кит, видимо, его тоже зацепило за живое.

— А вот за эти слова ты ответишь, — мрачно пообещал лучник, проталкиваясь между плотно стоящими людьми.

— Смотрите, смотрите! Вот то, о чем я говорил, — взвизгнул проповедник, отступая от двоих воинов. — За правду, за слова истины эти рабы конунга готовы убить меня. Смотрите и запоминайте, ибо дела их громче моих слов!

Хала спиной почувствовал полные сомнений взгляды собравшихся, а потому обернулся к людям и кратко сказал:

— Разве не видите вы, что перед вами безумец? Безумец и подстрекатель. Расходитесь, тут не на что смотреть.

Но бродяга не желал сдаваться:

— Безумен не я, а все, кто идёт по слову конунга на убой!

— А должны идти по твоему слову, так выходит? — встрял Кит, но Хала придержал его и вновь обратился к толпе:

— Этот человек нуждается в помощи лекарей. Я отведу его, ступайте.

Немного помявшись народ стал расходиться. Убедившись, что слушатели уходят, Хала повернулся к проповеднику и тихо прошептал:

— Собирай свои вещи и иди за мной, если не пойдешь добром — силой отволоку.

Проповедник, лишившись поддержки, разом растерял свой пыл, подобрал с земли палку и лохмотья и поплёлся за Халой, тяжело опираясь на посох. Кит, старательно сдерживая свое негодование, замыкал шествие. Глядя в сгорбленную спину бродяги он даже подумал, что, может, тот и впрямь безумец и зря они с Халой так обозлились. Но тут бродяга бросил быстрый взгляд за спину, кинул Киту в лицо свои вонючие тряпки и бросился бежать в боковой переулок.

— За ним! — рявкнул Хала и устремился следом.

В два счета настигнув бродягу, Хала сбил его с ног сильным ударом в спину. Бродяга кубарем полетел в дорожную пыль, но тут же извернулся, встал на четвереньки и зашипел, как разъярённая кошка. Из-за поворота послышались быстрые шаги и топот — подоспела стража. Однако бродяга не пожелал остановиться и с тонким визгом бросился на Халу, увлекая того на землю и стараясь добраться до его горла. Завязалась драка, но уже через минуту третий всадник дворцовой стражи прижал безумца к земле и заломил ему руки за спину. Проповедник извивался в пыли и кричал уже что-то совсем неразборчивое. Подоспевшие стражники связали его и поволокли в сторону городских ворот, где располагались склады и крепкие подвалы. Кит протянул руку другу, помогая встать.

— Видимо, нам надо навестить Соммера Ката прямо сейчас, — констатировал он очевидное.

— Да уж, и разговор будет гораздо интереснее, чем я думал, — проворчал Хала, рассматривая порванный в нескольких местах рукав. — Пошли.

13. Беспорядки в городе

Соммер Кат даже почти не удивился рассказу Кита и Халы. Он сам допросил пойманного святошу, но так и не смог с уверенностью сказать, безумен тот или нет. Послали за лекарем, проповедник лекаря к себе не подпустил. После получаса бесплодных попыток, тот махнул рукой и ушёл, сказав, чтобы бесноватому дали успокаивающий отвар. Теперь начальник городской стражи, третий всадник дворцовой стражи и один из лучших лучников конунга молча сидели за столом в кабинете и обдумывали, что делать дальше.

С одной стороны, был факт прилюдного оскорбления конунга и чести его сестры. С другой, наказать виновного по всей строгости было нельзя — он бы сразу превратился в мученика. Дело решили отложить и дать пленнику возможность успокоиться и прийти в себя. Но на этом неприятности не окончились. Перед закатом прибежал гонец с сообщением, что в ремесленном квартале началась большая драка — какие-то люди напали на дом кузнеца. Они кричали, что кузнец — наемник и убийца, а сами начали грабить его дом.

На шум сбежались соседи, началось побоище. Нападающих связали, но кто-то опрокинул жаровню, начался пожар. Все, кто был свободен, бросились тушить огонь, и к ночи пламя стихло и потеряло силу. Однако хозяйство сгорело почти все. К счастью, здание кузницы стояло чуть в стороне от остальных, а день выдался почти безветренный и пламя не перекинулось на соседние дома, но все равно урон был нанесен значительный. Среди нападавших Хала и Кит опознали несколько людей с площади, о чем сразу сообщили Соммеру.

Старый вояка выругался и покачал головой, ему решительным образом не нравилось развитие событий. Назначив дополнительные ночные патрули, начальник стражи пригласил двоих друзей разделить с ним ужин. Но Хала уже торопился во дворец, ему было не спокойно за свою госпожу, а Кит просто откланялся, сославшись на усталость. Разговор опять откладывался.

Следующее утро не принесло Соммеру облегчения. Город гудел, как растревоженный улей. Несколько раз в день к начальнику в кабинет заглядывали разные люди, спросить, все ли хорошо в Витахольме. Но Соммер не мог сказать наверняка. Предчувствие беды грызло его всю ночь, не смотря на усиленные меры безопасности. Утром он послал весть во дворец конунга, чтобы просить об аудиенции, но ответа пока не было. Зато явился Хала и передал на словах, что конунг занят — срочные вести из провинции. Оказывается, не только в Витахольме начались волнения и беспорядки.

За пару недель беспокойство расползлось и затронуло почти все крупные поселения. Где-то проповедников сразу выгнали взашей, не пустив в стены города, где-то слушали с удвоенным интересом. Конунг пребывал в напряжении и недовольстве, однако решительных действий не предпринимал.

Лекарь все-таки признал бродягу с площади нездоровым. По его словам человек этот был истощен, болен по меньшей мере несколькими заболеваниями, и дух его находился в упадке. Наказать безумца конунг не мог, отпустить на свободу не хотел. После некоторой заминки было принято решение выдворить этого человека за пределы страны без права вновь появляться в городах.

Бродягу под конвоем увезли к северной границе королевства Хольда и там прогнали, запретив возвращаться.

— Если кто-то из воинов конунга увидит тебя вновь в пределах нашего королевства, то тебя убьют на месте, — предупредил проповедника командир охраны. — Не знаю, почему тебя вообще пощадили, но не советую пренебрегать милостью Лида.

Бродяга не ответил, лишь плюнул воинам под ноги, перехватил поудобнее котомку и неспешным шагом отправился прочь.

Тем не менее скоро стало ясно, что ситуация несколько сложнее, чем казалось раньше. Фанатики вовсю старались и в других городах, подбивая людей на мелкие погромы или просто вызывая недовольство.

Хала тщательно собирал все новости и старался найти им логическое объяснение. Но как он ни пытался, связать появление проповедников с оживлением в стане Талгата он не мог. Проповедники были не из кочевников, на языке хольдингов говорили идеально, а откуда на самом деле они взялись, не знал никто.

Сдавшись, Хала направился к Соммеру и вдвоем они принялись обмозговывать ситуацию. Соммер внимательно выслушал все, о чем успел узнать третий всадник дворцовой стражи, затем поделился своими наблюдениями. По его словам выходило, что основной идеей новых проповедников был возврат к какими-то старым корням и древней крови, вроде бы дающей им право на владение землей и богатствами. В речах то и дело проскальзывали призывы к свержению власти конунга, прямые оскорбления его чести или даже обвинения в жестоких и бессмысленных убийствах.

На равне с этим часто упоминалось имя некоего «истинного бога», который благословлял войну против захватчиков и обещал милость ко всем, вернувшимся к своим истокам. Для Халы это все звучало как бессмысленный набор ничем не подтвержденных слов, но вместе с тем он был вынужден признать, что много кому эти речи пришлись по душе. Больше других за проповедниками шли те, кто не смог добиться в жизни лучшего — наемники, пьяницы, бездельники или проворовавшиеся жулики. Следом за ними подтянулись те, в ком жили давние обиды или зависть к более богатым или более славным соседям. Потребовалось меньше месяца, чтобы в воздухе повисло ощутимое недовольство. Люди разбились на два лагеря, и теперь любая неосторожная фраза могла спровоцировать неожиданную ссору.

Хала упорно не желал понимать, отчего так происходит. Ему казалось, что все в руках человеческих, что если кто-то хотел изменить свою жизнь к лучшему, то ему стоило лишь начать это делать вместо того, чтобы искать оправдание на дне кружки. И все-таки надо было признать, что новые идеи цепляли самые темные струны человеческих душ даже там, где казалось темноты вовсе нет. Это расстраивало и лишало внутреннего равновесия, а поделиться своими переживаниями было почти не с кем: Кит снова уехал, а Агейр пропадал на службе днём и ночью.

Соммер Кат же сосредоточился на другом. Он расстелил на столе карту и стал отмечать флажками каждое новое происшествие. Со временем вырисовалась любопытная картина: больше всего возмущений было на севере и северо-востоке, там, где королевство граничило с пустынными землями. На западе и юге, ближе к лесам, было совсем спокойно, восточное побережье было менее заселено и там количество столкновений было невысоким. Значит, сделал вывод начальник городской стражи, тот, кто стоит за всеми этими разговорами, находится севернее.

В вольных землях обитали разные племена, но все они в основном уступали хольдингам и в числе, и в организованности, многие даже сохраняли родовой уклад и кочевали с места на место. Однако были и те, кого сбрасывать со счетов не стоило. Сейчас эти племена объединились под рукой местного хана Талгата. Уж не его ли интересы стояли за всеми недавними событиями?

Эта мысль сильно не понравилась Соммеру, особенно тем, что чутье при мысли о Талгате громко и радостно согласилось, а чутью своему Соммер Кат привык верить. Немного поразмыслив, старик пришел к выводу, что надо поделиться своими соображениями не только с Халой, но и с конунгом. Если его сочтут старым дуралеем, это будет грустно. Но если он сейчас промолчит, а после окажется прав, то молчание его будет сродни преступлению.

Спустя месяц от начала первых беспорядков, старый вояка добился встречи с Лидом. Конунг выслушал с должным вниманием, а не не высмеял старика, вопреки его опасениям. Вместе со сведениями, принесенными Агейром, получалась вполне завершенная картина. Недоставало только одного штриха: даже ослабленные хольдинги были для кочевников серьезным противником, а ресурсов для долгой войны у Талгата не должно было быть.

Так или иначе, Лид понял, что время на подготовку утекает неумолимо, как вода сквозь пальцы. Если война идет к ним, то встретить ее придется теми силами, что есть сейчас, не дожидаясь помощи извне. Конунг разослал по Степи приказы быть наготове всем, кто умеет носить оружие, на север выехали дозорные отряды с единственным заданием — следить, не появятся ли разведчики Талгата.

14. Начало конца

Беду все-таки не удалось предотвратить. С севера в Великую Степь ворвались орды кочевников. Никто не объявлял войны, не было обмена послами, угроз или предложений сдаться, не было ни разведчиков, отмечающих путь для войска, ни малых отрядов, разведывающих удобные стоянки для людей и лошадей. Враги пришли одной огромной волной, и для людей Лида стало полной неожиданностью, как им удалось преодолеть огромные расстояния, лишенные даже питьевой воды. Враги же вторглись на территорию королевства Хольда, сметая все на своем пути. Кочевники шли не воевать, они шли уничтожать и сжигать.

Первыми пали небольшие деревушки на границе, их просто сровняли с землей, вырезая всех жителей от мала до велика. Кое-кто успел скрыться в Степи, но за ними тут же отправили погоню. Дальше войско двинулось практически без остановок, понимая, что самое главное их преимущество — это внезапность. Они шли, как чёрная туча, не встречая сопротивления, а за ними оставалось пепелище сожжённых и разоренных пастбищ и домов. На второй день захватчики встретили первый заслон, собранный наместником Астарте: именно его дозорные первыми поняли, что происходит, и передали грозную весть дальше в столицу. Однако времени было катастрофически мало.

Северная провинция успела сформировать небольшой отряд того, чтобы сдержать неприятеля, пока собираются основные силы для обороны, но вот успеть вывезти и спасти всех мирных жителей, а тем более их припасы и имущество, было практически непосильной задачей. Небольшой заслон выиграл для наместника целые сутки, но живым не вернулся никто, и кочевое воинство продолжило свой путь на юг.

К моменту, когда враг подошел к Астарте, люди ещё втягивались в город, кто-то верхом, кто-то просто бежал, спасаясь от скорой смерти. Наместник держал ворота открытыми до последнего человека, захлопнув створки перед самым носом нападающих. Однако силы были неравны, оставалось только ждать помощи и держаться, сколько будет возможность.

Кочевники с дикими криками носились вдоль городских стен, наводя ужас на мирных обитателей. Затем над войсками взметнулись стяги, украшенные изображением круглого шлема с тройным навершием из острых зубцов, гербом самого жестокого человека в северных землях. А потом на поле перед городом появился хозяин этих знамён.

Хан Талгат, человек, объединивший под своей рукой множество кочевых народов, которые даже разговаривали на разных языках, молча рассматривал хан город перед собой, только реяла по ветру выкрашенная в красный цвет длинная кисть из конского волоса, что крепилась к самому высокому из трёх зубцов его шлема. Красный — цвет войны, цвет крови. Хан явился, чтобы убивать.

Астарте не продержался и нескольких дней. Неистовым ударом кочевники просто смели защитников со стен, прорвались в город и открыли ворота изнутри. Воздух наполнился криками отчаяния, проклятиями, стонами раненых. Затем к этим звукам прибавился гул огня и треск рушащихся домов. К рассвету следующего дня города не стало, на его месте была лишь груда пепла и мертвые тела хольдингов. Хан двинулся дальше.

Потеря всей северной провинции в столь короткий срок стала тяжелым ударом для хольдингов и для конунга Лида. Вести о скорой гибели целого города добрались до Витахольма через день. Людей охватили страх и скорбь. Все, кто успел выскользнуть из-под тяжелого удара хана, собрались в следующем городе — Теритаке. Именно туда и отправился конунг с войском, спешно собранным за четыре дня, прошедшие с начала вторжения.

В этот раз хольдинги успели вовремя и дали достойный отпор кочевникам. Завязался бой, в котором малочисленные подданные конунга смогли одержать победу, поскольку отлично знали эти места и были готовы использовать любой холмик, любую скрытую ложбинку для того, чтобы сломить и отбросить противника. Потери хана были такими огромными, что к ночи он дал приказ отступить и встал лагерем в нескольких гонах к северу.

Лид, оценив обстановку, понял, что вторичного столкновения на открытом месте ему не выдержать, поэтому он дал приказ отойти в Тиритаку. Сидеть за стенами города в ожидании нового нападения было глупо, и конунг разослал небольшие отряды в поиск по Степи. Основная задача этих отрядов была в том, чтобы внезапными и частыми атаками обескровить воинство Талгата, запугать их и не дать их разведчикам даже носа высунуть из лагеря.

И началась долгая охота. Хольдинги, словно падающая с небес хищная птица, атаковали внезапно, а затем так же внезапно скрывались от погони, умело лавируя среди высоких холмов. Отряды, посланные за ними, часто сами становились жертвами, и к Талгату возвращались единицы уцелевших. Хана это злило, как злило и собственное бессилие. Утратив преимущество внезапного нападения, он был вынужден двигаться наощупь, все время натыкаясь на засады и ввязываясь в мелкие стычки.

Так продолжалось четырнадцать дней, но потом произошло нечто, полностью изменившее ход этой войны. К Талгату пришло подкрепление, только теперь это были не дикие степные народы, а хорошо обученное и снаряжённое войско тайного союзника, на которого хан очень рассчитывал, хотя и не был в нём уверен. Почувствовав новые силы, хан осадил Теритаку.

Нападающие не лезли на стены сотнями и не пытались прорваться в хорошо укреплённый и готовый к обороне город, вместо этого конница кружила под стенами, осыпая осажденных градом стрел, вокруг города во множестве рыли подкопы, насыпали земляные валы и ставили заграждение. Талгат приказал, чтоб в этот раз даже мышь не ускользнула из города. Однако, к его неудовольствию, осада затягивалась.

Теритака стояла на существенном возвышении, стены города выстроили на скалистых выступах. К тому же, в городе были значительные запасы зерна и еды, было множество источников пресной воды, и в довершение всего за стены вело несколько выходов, в том числе через пещеры, о которых мало кто из кочевников знал, если знали вообще.

Прошло ещё десять дней. В войске хана начали раздаваться недовольные голоса: распаленные легкой победой, а затем, униженные бесцельным блужданием по глуши, воины требовали немедленной атаки. Талгат колебался, не желая принимать опрометчивых решений, и тут внезапно удача вновь улыбнулась хану: город сам распахнул ворота. Сначала кочевники не поверили своим глазам, решив, что это очередной трюк хитрого конунга. Однако, когда из за стен донеслись крики и звуки сражения, стало ясно, что кто-то из людей Лида решился на предательство. Хан атаковал, бросив на прорыв тяжелую конницу и пехоту, завязались ожесточенные уличные бои.

Пока шло сражение, Талгат мерил шагами смотровую площадку под стенами города и изо всех сил пытался понять, почему в городе случился мятеж. Разгадка оказалась простой и изящной и пришла в виде военачальника войска союзников. Он поведал, что уже несколько месяцев его люди проникали в Великую степь под видом проповедников, торговцев и вольнонаемных людей. Основная задача их была в том, чтобы посеять сомнения в робких духом, смутить неуверенных, испугать слабых, зародить недоверие в сердцах сильных и чистых. Эти люди говорили о разном, но суть послания была одна — потомки Хольда несут гибель, власть их незаконна, а слова и деяния — обман.

Кто-кто из слушателей купился на идею о величии предков, кто-то — на обещание скорого и легкого богатства, кто-то просто остался в стороне, вместо того, чтобы идти в бой, защищая родные места. И сейчас, испугавшись за свою жизнь, трусы сдались первыми. Им казалось, что они идут по дороге, ведущей к славе. На деле они лишь открыли путь врагам, привели свой город к гибели, стали свидетелями того, как кочевники насилуют их жен и убивают их детей.

Собрав вокруг себя самых верных людей, конунг Лид был вынужден отступать, спасаясь от преследователей. Дорога его теперь лежала в Витахольм, но сзади, наступая на пятки, неслись отряды хана. Им был дан строжайший приказ — убить всех, покинувших город. Предательство больно ранило конунга, он замкнулся в себе, не желая говорить ни с кем. В голове его звучали слова Соммера Ката, сказанные всего месяцем ранее: «Что-то близится, и придет оно с севера. Не спускайте глаз с северной границы, мой конунг, но и не забывайте смотреть под ноги. Иногда достаточно маленького камня, чтобы упасть даже на ровной дороге».

Дни шли за днями, до Витахольма доходили рассказы о войне на севере. Сначала люди изумленно и потрясено приняли известие о падении севера, затем с радостью — о первой крупной победе, со скрытой тревогой — о начавшейся осаде. Лид, покидая город, забрал с собой только регулярные войска и ополчение, оставив городскую и дворцовую стражу на местах. Не взял он с собой и сестру, решительно заявив, что той нечего делать на поле боя. Такое решение поддержали и Лонхат, и Хала, хотя его слово было менее весомым в глазах конунга.

Словно предчувствуя дурное, Лид оставил сестре свой перстень — знак властителя и реликвию их рода. “Если я вернусь с победой, то заберу его назад, — сказал он тогда, — Если же погибну, то этот символ не должен сгинуть вместе со мной”.

Теперь Йорунн металась по городу, как разъяренная кошка. Ее душу разрывали страх за брата, тревога о благополучии горожан, а также необходимость ежеминутно скрывать свои эмоции от окружающих. Впрочем, вскоре ей стало не до своих переживаний, так как Витахольм готовился принять беженцев. С одной стороны, в город стекались люди, потерявшие кров, и их надо было приютить и обустроить. С другой, Йорунн понимала, что если Лид потерпит неудачу, то Витахольм станет следующим на пути Талгата, значит, всех мирных жителей надо было как можно скорее отправить в сторону юга.

Чем дальше на юг, тем чаще поверхность Степи рассекали глубокие речные овраги с отвесными склонами, а холмы чаще украшались каменными коронами и скалистыми выходами, словно готовя путников к тому, что впереди их ждали горы. В южных краях можно было скрываться и обороняться дольше, чем в плавных и пологих изгибах Степи северной части королевства. Именно туда, ближе к Гилону, Йорунн и готовилась отправить из города всех, кто не мог помочь при обороне.

Теперь дни напролёт сестра конунга в сопровождении верного Агейра и неизменного Халы занималась подготовкой каравана для уходящих. Старый Лонхат на пару с Соммером занялся проверкой обороноспособности города. Прошла неделя — и повозки с людьми потянулись на юг. Йорунн выделила для них внушительное сопровождение, рискнув ослабить городской гарнизон. Возглавлял колонну уходящих начальник городской стражи, Соммер Кат. Старик долго уговаривал госпожу оставить его в городе, напоминал, что имеет немалый опыт сражений и знает стены Витахольма, как свои пять пальцев, но Йорунн ответила отказом.

— Люди будут нуждаться в руководстве и защите. Кому, как не вам, они смогут доверить свою жизнь и жизнь своих близких? Когда доберётесь до безопасных мест, можете передать дела Эйдану или кому-то по своему выбору и вернуться сюда. Большего я вам предложить не могу.

В основном город покидали старики, женщины с детьми, больные, торговцы, ремесленники и те, кто не смог справиться со страхом подступающей войны. Люди шли с грустными лицами, многие плакали, прощаясь с родными и близкими. Но Йорунн вздохнула спокойнее, теперь на ее плечах не лежала ответственность за тех, кто сам не мог себя защитить.

А с севера стали приходить все более тревожные вести. Сначала пришло письмо от Лида, в нем брат писал, что к Талгату пришло сильное подкрепление. Это были не кочевники, а хорошо обученные войска в темно-коричневой форме, украшенной золотыми знаками. Среди них были и конные, и пешие. Вооружены они были длинными и ровными, непривычными для степняков мечами, а так же высокими луками. Потом примчался курьер на взмыленной лошади, он привёз словесное послание — город в осаде, но выстоит. Лид просил сестру сохранять спокойствие и не рваться ему на выручку, однако предупреждал, что связь с Витахольмом может затрудниться. Следом настало молчание.

Измученная неизвестностью, Йорунн отправила к Теритаке нескольких гонцов и разведчиков, чтобы те описали ей происходящее в городе. Увы, ни один из них не смог пробраться через лагерь Талгата. Вернувшись, все они говорили одно и то же — осада не приносит видимых результатов.

Лонхат посоветовал отправить туда постоянные разъезды, чтобы те регулярно слали вести в Витахольм, и Йорунн согласилась. Так прошло ещё несколько дней, а потом на горожан обрушилось неожиданная и злая весть: Талгат вошёл в Теритаку. Никто не знал, как так вышло, никто не знал, смог ли конунг Лид прорваться из города или уйти тайными тропами.

Йорунн весь день провела на стенах и у ворот, расспрашивая каждого гонца лично, но те не могли сказать ничего конкретного о судьбе конунга. Кое-кто видел издали конные отряды без знамен и знаков, но подобраться близко и понять, кто это, не удалось из-за людей Талгата, наводнивших степь. Йорунн мучилась от неизвестности и тревоги за Лида, до последнего надеясь, что брату удалось выбраться из котла битвы целым и невредимым.

Ночью девушку мучили кошмары. Ей снилось, что она бредет по бесконечным почти безжизненным пустошам, раскинувшимся под сизо-багряным покровом облаков. Во сне она куда-то спешила, боялась опоздать, спотыкалась и падала, чтобы вновь встать и нестись вперед. Внезапно на увидела впереди знакомый силуэт человека в доспехах, но кто это был и почему ей было так важно вспомнить его имя, Йорунн не знала. И в тот момент, когда человек услышал ее крики и обернулся, девушка проснулась. Она вся была покрыта противным липким потом, а сердце колотилось так, словно она только что скакала галопом, а не лежала в постели.

Не желая смотреть продолжение этого сна, Йорунн поднялась и отправилась к дозорным, надеясь застать там кого-то из друзей. Разумеется, все трое тоже оказались на стенах. Хала был хмур, Кит и Агейр не отходили от наследницы Хольда ни на шаг. У всех на уме был один и тот же вопрос: что делать теперь, если конунг Лид погиб? С рассветом небо на севере стало затягивать дымом и пылью, бывалые воины хмурились, ибо это был знак приближающегося великого воинства. И все же хольдинги ждали и верили, что конунг успеет ускользнуть от врага и вернуться в свою столицу. Что еще оставалось им, кроме как цепляться за призрачную надежду?

15. Ожидание

Вечером стало ясно, что ждать возвращения Лида с всадниками уже нет смысла. Всюду, куда только можно было бросить взгляд, виднелись отряды кочевников. Они носились по полю, поднимая в воздух пыль и песок, их воинственные крики резали вечернюю тишину. Чуть вдали от города кто-то уже ставил шатры, там царила суета и десятки темных фигур копошились около костров. С укреплённых стен было видно, как в некотором отдалении от города выкатывают и ставят в неровную линию повозки, крытые шкурами. Повозки не были запряжены, видимо, их собирались толкать вручную, но давали неплохую защиту лучникам, позволяя тем оставаться под защитой и подойти к городу почти вплотную.

Защитники города могли лишь бессильно наблюдать за приготовлениями. На закате дали отбой, отправив всех, кто не стоял на посту, ужинать и отдыхать. Люди были молчаливы и подавлены. Долгое ожидание выматывало, но и близящийся штурм не радовал. Когда степь укутало синими сумерками, Йорун поняла, что больше не может сидеть в четырех стенах и ждать неведомо чего. Рассудив, что в одиночестве и в темноте ей все равно покоя не будет, она перебралась на одну из смотровых площадок и просидела там почти до рассвета, наблюдая за мигающими во тьме огоньками костров. От вида дозорных, мерного звука шагов караульных и треска масляного светильника становилось немного легче. Страх за Лида и его людей поутих и слегка отступил, а к рассвету Йорунн даже уснула прямо тут, завернувшись в плащ.

Когда взошло солнце, на стену поднялся Хала. Он аккуратно тронул девушку за плечо. Йорунн вздрогнула и проснулась, в глазах ее на мгновение вспыхнула надежда, но Хала отрицательно покачал головой: никаких вестей от конунга не было, да и как их теперь получить, разве что птицей пролететь через осадное кольцо.

— Я принёс еды, надо подкрепиться, пока есть время. Не думаю, что они весь день просидят под стенами без движения, — грустно кивнул он в сторону лагеря кочевников.

— Спасибо, — Йорунн приняла из рук третьего всадника тарелку с похлебкой и два куска хлеба. — Где Лонхат?

— На южных воротах, устанавливает дополнительные завалы из повозок. Если ворота рухнут… — он сделал многозначительную паузу, — нам придется цепляться за каждый клочок земли. Пара укрытий там точно не помешает.

— А Кит и остальные?

— Лучников Лонхат распределил по всей стене, думаю, Кит будет там, куда придется самый жестокий удар. Агейра с утра ещё не видел, но вчера он до полуночи провозился в кузнице. Вам бы вернуться в комнаты и нормально поспать. Если надо будет, за вами пришлют.

— Не могу, — Йорунн поставила пустую тарелку на низкий парапет и стала растирать холодные пальцы. — Мне страшно там одной, неизвестность хуже боя, ждёшь, ждёшь, не знаешь чего, а ждёшь. Тут спокойнее. И, Хала, зови меня на “ты”, я думаю время для церемоний уже прошло.

— Это непросто, но я попробую, — слабая улыбка озарила его лицо. — Когда начнётся битва, нам понадобится каждый воин, каждый лук, каждый кинжал. Нельзя, чтобы у тебя руки дрожали, — нахмурился он, перехватывая ее ладони своими и согревая их дыханием. — Госпожа, не показывай своего страха, как бы страшно тебе ни было. На тебя будут смотреть, от тебя будут ждать слов поддержки. Спрячь свою слабость.

Йорунн вскинула голову и лицо ее тут же приняло строгое выражение.

— Я знаю свои обязанности, третий всадник дворцовой стражи. Но спасибо, что напомнил, — добавила она чуть тише.

— Простите, миледи, — Хала отпустил ее пальцы и чуть склонил голову в извиняющемся поклоне. — Могу я хотя бы дать один совет?

— Говори.

— Пока есть возможность, отдохните и наберитесь сил. Возможно, это последний раз в вашей жизни, когда можно спокойно умыться или поспать.

— Ты как всегда прав, верный друг, — грустно улыбнулась девушка, — прости мою грубость. Да, я пойду. Пришлите ко мне человека, если…начнётся.

16. Склонись передо мной

Внутри дворца было тихо и пусто. Немногочисленные слуги не суетились, никто не спешил коридорами. Кто-то спал, кто-то ушёл поближе к стенам. Йорунн с некоторым облегчением подумала, что вовремя отправила обоз с детьми и женщинами из города, сейчас они уже наверняка нашли приют в южных провинциях. Девушка прошла в свою комнату и немного полежала на кровати, рассматривая потолочные балки. Сон не шёл совсем, слишком много напряжения висело в воздухе.

Тогда Йорунн все же встала и с особым усердием привела себя в порядок. Волосы заплела в косы надо лбом и убрала так, чтоб ни один волосок не выбивался на ветру. Сегодня она будет сражаться, не хватало ещё следить за тем, чтобы никто не схватил ее за косы, или чтобы русые пряди не намотались на тетиву. Затем она переоделась: убрала в сундук привычное платье, а вместо него надела штаны, длинную рубашку, сверху накинула и застегнула на все пуговички тонкую куртку без рукавов, перетянула талию узким кожаным поясом. На левое предплечье пристроила плотную крагу, чтобы защитить нежную кожу от случайного удара тетивы. К поясу справа подвесила колчан, тщательно проверила все свои стрелы, ровно ли приклеены перья, нет ли изъянов на древках, плотно ли стоит тяжёлый кованый наконечник.

Затем Йорунн достала из ножен короткий меч, осмотрела его и, удовлетворенная, привесила его к левому боку, проверив, чтобы он не мешал ходу лука. Немного помедлила, затем все же надела на палец кольцо Лида с символом правящего дома. Тонкий лёгкий венец остался позабытым в шкатулке: ему не место на поле боя. А затем Йорунн решительным шагом покинула свою комнату. Сейчас ее место было среди ее людей, тех, кто сегодня пойдет умирать за своего конунга и за нее. Она твёрдо решила до последнего мига быть примером, вдохновлять людей не сдаваться, а если будет нужно, то и сама станет в ряды защитников стены. Тихо закрылась дверь комнаты за ее спиной, Йорунн даже не обернулась, еще не зная, что вернуться сюда ей будет суждено лишь через долгие годы.

К восьми часам в городе не спал уже никто. В лагере противника тоже суетились, туда-сюда сновали всадники, группы людей развалились прямо у линии повозок, ожидая приказа наступать, но Талгат медлил.

К обеду защитники стены увидели небольшой отряд под желтыми длинными стягами, который неторопливой рысью направился к городу. Первыми ехали знаменосец и глашатай, за ними следовало полтора десятка всадников, в чешуйчатых доспехах, остроконечных шлемах, с длинными кривыми саблями. Когда до города осталось чуть более полёта стрелы, отряд остановился и загудели рожки: глашатай двинулся вперед.

— Слушайте, люди Витахольма! Слушайте и трепещите! Хан Талгат желает говорить с вами. Пусть выйдет тот, кто будет говорить от вашего имени, ибо хан Талгат милостью своей хочет одарить вас и спасти от смерти.

Йорунн переглянулась с Лонхатом и тот чуть заметно кивнул. В абсолютном молчании Йорунн, Лонхат, Хала и Агейр спустились со стены. Кит остался наверху и разложил перед собой стрелы так, чтобы каждую из них можно было наложить на тетиву за время, что проходит между двумя ударами сердца. Со стены было хорошо видно, как подвели коней, и Йорунн одним уверенным движением взлетела в седло Крисги. Лошадка чувствовала общую тревогу, нервно переступала копытами и косила глазом на свою хозяйку, что, мол, не так? Йорунн нежно потрепала верную четвероногую подругу по холке и замерла. Когда остальные поднялись в седла, Лонхат дал знак открыть ворота. Первым выехал Агейр, в руках его на древке развевалось знамя Хольда. За ним следовала сестра конунга, Лонхат, Хала и полдесятка человек охраны. Неторопливым шагом они двинулись вперёд и остановились, не доезжая до кочевников нескольких метров.

— Назовитесь, кем бы вы ни были, — потребовал глашатай Талгата.

— Не тебе приказывать нам, сын степи, — холодно отозвалась Йорунн. Взгляд ее безошибочно выделил среди остальных коренастого мужчину в доспехах, богато украшенных золотом. Он был немолод, темноволос, с раскосыми глазами. Во всей позе его сквозила абсолютное спокойствие и уверенность в своём превосходстве. — Я приветствую Талгата, хана Великой Степи на своей земле. Мое имя — Йорунн, дочь Канита из рода Хольда. Зачем ты позвал нас? Говори, я слушаю.

— Значит, ты и есть та самая наследница конунгов и последняя из своего рода? — Талгат окинул ее оценивающим взглядом. — Рад встрече, хоть и не так представлял ее.

— Я тоже не так думала приветствовать хана Великой Степи. Не с оружием под стенами своего города, но за столом во время пира как дорогого гостя. Отчего ты пришёл сюда с мечом и зачем стоишь теперь на земле моих предков?

— Твоих предков? — хохотнул хан. — Эта земля принадлежала моим отцам и дедам задолго до того, как сюда пришли хольдинги. А теперь я возвращаю себе то, что должен был забрать уже давно. У тебя и твоего народа нет более будущего тут, примите меня своим повелителем — и я пощажу ваши жизни. Вы станете моими подданными, а тебе я обещаю достойную судьбу и долгую безбедную жизнь.

Йорунн усилием воли сдержала раздражение.

— Ты рано стал думать о себе как о победителе. Ты выиграл лишь сражение, но не войну. Сейчас сила на твоей стороне, но нам терять нечего, а потому мы будем сражаться насмерть. Прежде, чем ты войдёшь в город, мы лишим жизни половину твоих воинов, а остальным достанется лишь пепелище. Ты никогда не получишь от моего народа ни признания, ни верности, ни любви.

— Мне не нужна их любовь, только покорность. Одумайся, тебе не выстоять. Ты ждёшь возвращения своего братца? О, так я скажу тебе: жди ветра в поле, ибо ветер поможет тебе больше, чем юный конунг. Три дня назад я разбил его войско. Никто не уцелел.

— Мы не станем верить тебе, — вмешался в разговор Лонхат. — Где доказательство правдивости твоих слов? Покажи нам тело мертвого конунга, а до тех пор слова твои будут значить не более, чем шум листьев в лесу.

— Ты будешь просить у меня доказательств, старик? — Талгат подался вперёд и лицо его стало похожим на оскаленную морду дикого зверя. — Кто ты такой, чтобы я, хан всех вольных народов степи, оправдывался перед тобой и доказывал свою правоту? Когда я возьму город, я повешу тебя на том, что останется от ваших ворот. Я лишу жизни всех воинов, а затем заберу себе ваших женщин и сделаю рабами ваших детей. Никто не явится вам на выручку, и к ночи вы захлебнетесь своей кровью, если не примите мое предложение.

— Не спеши, хан вольных народов, даже если слова твои верны, то пока ты не в стенах Витахольма, а под ними. Чего именно ты хочешь? — вновь заговорила Йорунн.

— Откройте ворота, сложите оружие. Затем пусть твои люди покинут город. Я обещаю отпустить всех, кто не выступал против меня. Тех же, кто служил в твоём войске, я оставлю в живых, но пусть десять лет прослужат мне верой и правдой. По прошествии этого срока я верну им свободу и право жить в моем государстве так же вольно, как и остальным. Ты, девочка, прилюдно откажешься от своей власти для себя и своих потомков, трон хольдингов будет низвергнут, а для тебя я выберу судьбу, достойную красивой и юной женщины.

— Твои предложения неприемлемы, хан. Я не позволю обращать свободных людей в рабов. И милость твоя меня не интересует, — голос Йорунн был холоден и бесстрастен.

— Это твоё последнее слово? Подумай, я не прошу тебя отвечать сейчас, вернись к себе и взгляни в глаза тем, кого ты хочешь отправить на смерть. Вы все обречены, но ещё не поздно спастись. Ты молода и не видела, во что превращается поле боя и что остаётся от захваченных городов. Стольких злых смертей ты можешь избежать лишь тем, что примешь очевидное — вы уже проиграли. Даю тебе время до обеда завтрашнего дня, когда солнце встанет в зените, я пришлю человека, чтобы он передал мне твоё решение. Не ошибись, последняя из рода Хольда.

С этими словами Талгат развернул коня и, не прощаясь, покинул поле, вслед за ним ускакали и его люди. Йорунн, не глядя ни на кого, повернула в сторону ворот.

— Не верьте его словам, — тихо сказал Агейр. — Не могут погибнуть все, кто-то должен уцелеть. Я верю, что конунг жив. Нам надо продержаться до его прихода.

Но Йорунн думала о другом и не слушала, в ее голове звучал издевательский голос: «Стольких смертей ты можешь избежать». Да, возможно, многие погибнут, но если сдаться на милость хана, то чем эта жизнь будет лучше смерти? Десять лет рабства — огромный срок, до конца которого доживут сто из тысячи, а может, и меньше. Долгая, позорная, мучительная смерть. Не лучше ли покончить все разом? Умереть, как подобает воинам? Даже если Витахольм падет, то Талгат не получит той добычи, на которую он рассчитывает, ведь многие люди успели скрыться на юге, а значит, рано или поздно они смогут восстать и прогнать захватчиков.

Девушка не поверила, что конунг мёртв. Сердце сжималось от тревоги, но не от боли. Может, Лид ранен? Может, даже жив и здоров, но не успел пробиться сюда? Тогда он вынужден будет отступить и отвести свой отряд в безопасное место, чтобы вновь начать свою борьбу. Жаль только, что самой Йорунн этого уже не увидеть, как и всем, кто спрятался за этими стенами. Она не сомневалась, что никто не поддержит добровольную сдачу, а значит, будет битва на смерть, до последнего живого человека, способного держать оружие. Что ж, значит они будут держаться столько, сколько в силах человеческих.

К обеду следующего дня герольд Талгата вернулся на поле. По приказу Йорунн Кит выпустил ему под ноги стрелу, выкрашенную в красный цвет, в цвет крови. Витахольм не принял милость хана.

17. Первая атака

Бой был скор и ужасен. Сначала в сторону стен полетели стрелы, град стрел. Кочевники стреляли с коней на ходу, оперенная смерть падала чаще, чем капли воды во время летней грозы. Многие древки были пропитаны маслом и горели. За стеной начались пожары, которые тушили все, кто был не занят на стене.

Йорунн стояла с лучниками над воротами, стараясь не отвлекаться на злое шипение и свист, с которым наконечники рассекали воздух в опасной близости от неё. Теперь сестра конунга была частью войска, передав командование Лонхату. Из всех оставшихся в городе защитников у седого воина был самый большой опыт ведения сражений. Однако кочевников было во много раз больше, на место одного убитого тут же вставал другой, а ведь основной штурм ещё и не начался.

Вслед за лучниками двинулись обшитые кожей повозки, за которыми скрывались пешие воины. Они несли с собой лестницы, длинные тяжелые копья и окованное железом бревно тарана. Словно волны прибоя надвигались они на стены почти по всей их длине. Конечно, подойти вплотную им было сложно, в сотне шагов от частокола пришлось бросить телеги: они застряли во рвах, опоясывающих город. Но вот раздался грохот тяжелого барабана, и кочевники с громкими криками бросились вперед, не считая потери. Сейчас им важно было добежать до стен, взобраться наверх и смять, снести или хотя бы связать ближним боем тех, кто мог защищать ворота.

Витахольм ответил нападающим градом камней и кипятка. Воздух заполнили вой и жуткие крики раненых и обожженных. Люди на стенах отталкивали осадные лестницы длинными рогатинами, не давая врагу укрепиться наверху. Однако в одном месте кочевникам все же удалось перебраться через частокол. Закипел лютый бой.

Кит приказал лучникам отойти вниз, чтобы их не смело новой волной штурма, а сам с десятком добровольцев подобрался снизу к самому эпицентру боя и почти в упор расстрелял нападающих. Затем сбросили лестницу, отсекая новые волны нападающих, получив несколько мгновений передышки.

С площадки за стеной было не видно, что происходит снаружи, лучники просто стояли и ждали приказа, не в силах что-то предпринять. Йорунн расстреляла уже более сотни стрел и чувствовала, что руки и плечи начинают наливаться усталостью. Взглянув на свои руки, девушка поняла, что пальцы слегка дрожат. Изо всех сил стиснув зубы, Йорунн старалась сохранять спокойствие. Кит, стоящий теперь с ней в одной шеренге, почувствовал ее дрожь, тихо коснулся ее плеча и сказал одними глазами: “Держись, не дай страху поглотить тебя”.

Первая атака Талгата захлебнулась, его люди завязли под стенами, не в силах пробиться через отчаянное сопротивление хольдингов. Таран пришлось бросить прямо в поле: тех смельчаков, что тащили его, перестреляли. Воины с большими деревянными щитами, прикрывающие основную атаку на ворота, не выдержали ударов тяжелых длинных копий, которые метали со стены, и в ужасе разбежались. Наконец, оставив под стенами сотни убитых, кочевники отступили.

Защитники Витахольма слегка воспряли духом. Лонхат дал людям разрешение передохнуть и поесть, но почти никто не покинул стены. Пожары в городе удалось успокоить, теперь просто выгорало то, что спасать было поздно. Зато нового огня видно не было. К вечеру небо стало затягивать облаками и горький едкий дым прижало к земле.

Однако хан не собирался давать хольдингам время на восстановление сил. На поле выкатили метательные орудия и в осаждённых полетели тяжелые камни. Часть из них упала, не достигнув стены, но те, что попали точно, снесли все и всех на своём пути. Трещало дерево, рушились щиты, люди падали на землю изломанными соломенными куклами. Деревянный частокол, венчающий каменную часть стены, подался под мощными ударами, кое-где перекрытие затрещало и провалилось, погребая под обломками защитников города.

Однако ворота пока держались. Лонхат приказал всем отойти под защиту домов, не желая терять людей попусту. Обстрел продолжался ещё около часа, а после снова ударили барабаны. Вперёд хлынул настоящий поток из тяжело вооруженных всадников. Жестким клином они шли в атаке на ворота, за их спинами бежали пешие.

Вторая волна штурма оказалась гораздо страшнее первой. Теперь защитники были вынуждены пробираться среди обломков, во многих местах внутренняя терраса за частоколом провалилась, лишив людей возможности быстро добираться к особо опасным участкам. В этот раз лестницы сделали своё дело и воины Талгата пробрались за стену.

Завязался жаркий и безнадежный бой. Сражались за каждый шаг, за каждый клочок стены. Теперь в ход шли и копья, и стрелы, и короткие мечи. Впрочем, стрелы уже подходили к концу. В сгущающихся сумерках перед Йорунн внезапно выскочил кто-то и замахнулся кривым изогнутым мечом. Тело среагировало раньше головы, Йорунн пригнулась, пропуская удар над собой, а затем со всей силы вогнала рукой древко стрелы в шею нападающего. Тело тут же обмякло и завалилось на бок, увлекая за собой девушку. Чья-то сильная рука выдернула Йорунн в последний момент, она оглянулась и увидела рядом Агейра.

— Стой за мной, — прорычал он и снес очередного нападающего.

Под ноги девушке откатился шлем с острым навершием, украшенный развевающимся чёрным хвостом из конской гривы. Йорунн от души пнула его ногой. Рядом кто-то вскрикнул, и на землю осел ещё один кочевник. Девушка огляделась — на площадке под стеной остались только хольдинги. Она тут же воспользовалась крохотной передышкой, чтобы отстегнуть опустевший колчан, и вынула меч.

— За мной! — раздался ее приказ. Рядом с ней тут же собралась группа воинов, и все вместе они ринулись в бой.

И тут ворота сотряс оглушительный удар: таран все таки добрался до цели. Кто-то кричал, люди побежали к воротам, мелькнул на стене Кит и ещё двое лучников — у них ещё остались стрелы, которыми они надеялись проредить атакующих. Снова пустили в дело кипяток, в воздухе отвратительно мешались запахи крови и дыма, в ушах стоял звон мечей, вопли атакующих, визг и брань раненых.

В жутком котле сражения Йорунн почти не понимала, что надо делать, кроме как продолжать убивать атакующих, не давая тем спуститься со стены и подобраться к замкам и засовам. Выручил Хала, невесть как нашедший ее в этом месиве из людей и стали. Словно вихрь, он снес и сбросил через частокол двоих нападающих, а затем крикнул так, что голос его перекрыл все остальные:

— На стены! Сбросить их всех!

И хольдинги бросились за ним, в отчаянном, почти невероятном усилии возвращая себе всю линию за частоколом.

К ночи среди народа конунга не осталось никого, кто не получил бы ран и ссадин, а многие погибли еще до того, как солнце скрылось за горизонтом. Ночная темнота озарялась красно-оранжевым заревом пожара, выдергивая из темноты изможденные лица защитников. Люди видели, что следующая атака станет последней. Надежда таяла так быстро, что даже самые стойкие воины выглядели подавленными.

Когда на землю опустилась тьма, штурм на время прекратился, и нападающие отошли назад. Эта неожиданная передышка дала хольдингам возможность осмотреться и перевести дух. Лонхат обходил стены, измученные воины опускались на землю там, где стояли, не в силах добраться до ближайших домов, чтобы получить заслуженный отдых или снять доспехи. Раненых и убитых унесли подальше, кто-то разбирал завалы. Лонхат отдал приказ провести перекличку в отрядах. К полуночи стало ясно, что хольдингов осталось не более половины живых и здоровых, тех, кто еще мог оборонять столицу.

Заметно похолодало, из степи налетал резкий порывистый ветер, над горизонтам показались вспышки молний, на город надвигалась гроза. Агейр, Кит, Йорунн и Хала сидели прямо на голых бревнах стены, стараясь разглядеть, что скрывает мрак в лагере Талгата.

С неба упали первые капли воды. С громким шумом разбивались они о поверхность дерева, стучали по наплечникам и заклепкам на одежде, барабанили по брошенным щитам. Всего несколько минут, и воздух наполнился шелестом падающей воды, ливень стеной встал вокруг, скрывая от любопытных все, кроме вспышек молний и грохота грома. Струи дождя залили пожарища, над обугленными остовами заклубился дым вперемешку с паром. Все свободные от вахты поспешили укрыться от ненастья.

Йорунн с друзьями спустилась по скользким от воды ступеням вниз, чтобы спрятаться под крепкой крышей дома городской стражи. Тут, в тепле, у очага, девушка отчетливо почувствовала усталость, которая накатила внезапно и с силой обвала обрушилась на плечи. Йорунн с тихим стоном опустилась на застеленную шкурой лавку и блаженно прикрыла глаза. Однако позволила она себе не более пяти минут отдыха — надо было встать и обойти выживших.

Эти люди сражались сегодня не только за Витахольм, но и за неё, последнюю в своём роду. Дочь Канита задолжала им как минимум несколько часов жизни, и должна была показать свою благодарность. Вместе с верной свитой она обошла весь дом, разговаривая с выжившими.

Йорунн улыбалась и держала спину так ровно, словно и не ей вовсе пришлось выдержать многочасовую битву. Сейчас не время проявлять слабости, сейчас время вдохновлять на дальнейшую борьбу, чего бы это ни стоило. Ей дали подогретого вина с мёдом, принесли хлеб и сыр. Йорунн не стала отказываться, лишь разделила трапезу с друзьями. Сегодняшний день стер последние остатки почтительной отчужденности, сроднив всех четверых.

18. Отступление

Подкрепившись, Арен, Кит, Хала и Йорунн отправились искать Лонхата. Старик оказался легко ранен в левую руку — зацепило дротиком, и был вымотан, но стоял на ногах твердо и крепко.

— Гроза сыграла нам на руку, теперь поле перед городом станет мокрым и вязким, а рвы наполнятся водой. По сырой земле сложно бежать, а уж измазавшись в грязи на стену не заберёшься, — сказал он. — Будь я на месте Талгата, сосредоточился бы на воротах. Скорее всего, его следующий удар придётся сюда.

— Если прорвут ворота, то надо будет отступать наверх, на холм, — тихо продолжил Хала.

— Ты хотел сказать не «если», а «когда»? — уточнил Агейр.

— Надеюсь все же, что «если». Пока Талгат оказался больше болтлив, чем успешен. Если удержим стену и вымотаем людей хана, то ему придется начать осаду. Это наш единственный шанс. Если конунг жив, ему нужно время, чтобы собрать силы и пробиться к нам.

— У нас осталось половина людей, да и те устали.

— Других все равно нет.

— Мы не станем удерживать столицу, — внезапно сказала Йорунн, и все в удивлении замолчали, повернувшись к ней.

— Нам не удержать Витахольм, — спокойно продолжила девушка. — Протяженность стен слишком большая, мы будем растянуты. Нас мало, все устали. В лучшем случае мы заставим хана начать осаду. Пока враг не вошёл в город мы можем долго обороняться, но что потом? Осада вытянет из нас последние силы, а у хана масса возможностей дать своим воинам отдохнуть и восстановиться. Путь от Танасиса неблизкий, до Гилона ещё дальше, пока подойдут наши люди, хан успеет организовать хорошую оборону лагеря. Да, он будет между двух огней, но он будет готов к этой встрече. Я боюсь, что нашим войскам не одержать победу при штурме лагеря Талгата, а пробиться в город иначе они не смогут. К тому же, потери могут оказаться для королевства Хольда фатальными. Наша сила не в этих стенах или залах, хотя по ним и ходили наши отцы. Если сохраним людей, то сможем организовать прочную границу южнее и позже отбить город обратно. Если погибнем — ничего уже не будет. Витахольм богатый и большой город. Если Талгат войдёт сюда, то его люди останутся в стенах до тех пор, пока не обыщут каждый подвал в поисках добычи, на разграбление уйдёт много дней, может неделя. Это время нужно нам, чтобы отступить и найти тех, кто ещё жив. Астарте и Теритака пали, Танасис стоит в достаточно удачном месте, его можно сохранить. Остаётся также Гилон, там можно обороняться даже небольшим отрядом. В любом случае гибнуть, защищая пустой дворец, глупо.

— Госпожа, это не просто дворец, это символ дома Хольда, — Лонхат выглядел задумчивым. — Если разрушить символ, то что останется простым людям?

— Жизнь, добрый друг, — твёрдо ответила Йорунн. — И вера в то, что мы сможем вернуться. К тому же, у хана есть свежие войска, союзники, которые еще даже не начинали боя, и мы не знаем, на что они способны.

— Я согласен с миледи, — подал голос Кит. — Надо выводить людей, пока кольцо осады не замкнулось. С северной стороны пока тихо, мы можем спуститься к реке и отойти от города под прикрытием оврагов на два гона, прежде, чем нас увидят на открытом месте. Если выдвинемся затемно, то у нас будет запас в несколько часов.

— Талгат заметит, что люди покинули стены, — Хала задумчиво взъерошил короткие волосы. — В городе должен остаться заслон, чтобы была видимость готовности к обороне. Нужны добровольцы, которые прикроют отступление.

— Зажжем костры вдоль стен, можно сделать из шлемов и лат подобие стражников, пусть на одного живого человека придется две-три куклы. Этого хватит ненадолго, но все же до того, как встанет солнце, может помочь. Миледи, — Агейр развернулся к Йорунн, — вы должны покинуть город вместе с отступающими.

— Нет, Агейр, — Йорунн покачала головой и грустно улыбнулась, — я должна быть на виду, возможно даже начать переговоры, тогда Талгат не заподозрит, что его добыча ускользнула прямо из под носа.

— Это опасная затея. Те, кто останется в городе, могут не успеть выйти, — возразил старик.

— Но маленькому отряду будет легче скрыться в сумятице, которая неизбежно начнётся, когда падут ворота, — не сдавалась девушка.

— И все же, я бы предпочел прикрывать людей, зная, что вы с ними. Если конунг погиб, то вы, миледи, теперь все, что у нас есть.

— Не говорите так, — голос Йорунн дрогнул, — я верю, что брат жив, я чувствую это.

— Дай небо, чтобы это было так.

— Я остаюсь и более мы не станем это обговаривать. Хала, я приказываю немедленно оповестить людей. Нам нужно не более сотни добровольцев. Остальные должны немедленно начать собираться и через два часа покинуть город. Бросайте все, что замедлит в пути. С собой брать только оружие, еду. Для раненых нужны повозки, подберите максимально быстрые, сейчас наше спасение в скорости и скрытности. Кто готов возглавить отступление?

— Я останусь с вами, моя работа — защищать вас, таков приказ конунга и только конунг может его отменить, — мрачно ответил Агейр.

— Я тоже остаюсь, вам понадобятся на стенах лучники, — продолжил Кит.

— Третьему всаднику дворцовой стражи положено защищать дворец, — равнодушно заметил Хала. — Я остаюсь.

— Если вы думаете, что я оставлю вас без надзора, — пробурчал Лонхат, — то сильно ошибаетесь. Да и в мои годы бегать по кустам не к лицу.

— Но кто-то должен повести людей, — возразила Йорунн. — Лонхат, ваш старший сын, Орик, он не ранен?

— Его задело, но это всего лишь царапина. Хотите отправить его?

— Да, прикажи ему прийти к нам, я сама попрошу его об этом.

— Он может не согласиться.

— Он не сможет отказаться, поверь мне. В конце концов, я все же из рода Хольда и мое слово весит больше, чем чье бы то ни было. А теперь все идите готовить людей и лошадей, времени мало.

За Ориком послали, он явился быстро и, выслушав Йорунн, опустился перед ней на колено:

— Миледи, позвольте мне остаться и сражаться или погибнуть рядом с вами, как позволили моему отцу.

— Нет, прости, не позволю. Я хочу, чтобы ты сохранил моих людей, ибо наступит время и мне понадобится каждый человек, каждое копье, стрела или меч. Ты опытный воин, можешь сам понять, как действовать, если что-то пойдёт не так. Вы должны прорваться в Гилон. Если конунг жив, то он найдёт вас там.

— Но у вас мало шансов выбраться живыми.

— У меня будет больше шансов, если вы выйдете не теряя времени. Чем скорее вы отойдёте от города, тем скорее те, кто останется в заслоне, смогут скрыться.

— Тогда сделаю все возможное. Разрешите идти?

— Ступай, и пусть небо будет милостиво к вам.

В комнату зашел Лонхат.

— Миледи, вам нужен хотя бы краткий отдых.

— Не больше, чем всем остальным, — грустно ответила она.

— Поспите хотя бы пару часов, иначе свалитесь раньше времени.

— Лонхат, — Йорунн остановила бывшего наставника, пока тот не успел уйти. — У вас еще есть время уйти с сыном.

— Мое место здесь.

— Вы так спокойны, так уверены, рядом с вами мне не так страшно. Но я все равно боюсь. Боюсь того, что ждет нас завтра, — она обняла себя, сжимая ледяными пальцами предплечья.

Лонхат подошел поближе и сел рядом с ней почти вплотную.

— Страх — это нормально. Особенно страх смерти. Бесстрашные гибнут первыми, те, кто боится имеют шанс выжить.

— А мы? У нас есть этот шанс?

— Хотите правду?

— Да.

— Почти нет. Слишком неравны силы. Но то, что мы сделаем завтра, может спасти страну. Верьте хотя бы в это.

Йорунн уставилась в темное окно.

— Я не хотела, чтобы сложилось так…

Лонхат по-отечески обнял ее за плечи.

— Знаю.

За час до рассвета первые отряды во главе с Ориком начали покидать город. Шли через старые северные ворота. Впрочем, воротами из можно было назвать только по доброй памяти. С севера под стенами города тянулось ущелье реки, глубина его местами достигала пары десятков метров. Склоны тут состояли из слоистой каменистой породы, словно нож вспарывающей мягкую степную почву. Слоистый камень выходил из земли слегка под углом, а ветер и дожди выкрошили его, превратив в некое подобие мелких ступеней.

Обычно этими воротами пользовались только прачки: внизу на камнях вода была чистой и бурлила, взбивая пену. Для всадников или гостей города самый удобный въезд располагался на юге города, поэтому про ворота прачек знало существенно меньше людей. По-видимому, лазутчики Талгата пропустили их или просто не придали значения калитке, шириной на двоих верховых. Спуск был довольно крутой, камни под ногами стали скользкими после дождя, но все же эта дорога была намного более надежной, чем земляные валы под стенами.

Стараясь не шуметь, в полном молчании, цепочка людей и коней пробиралась вперед, спустилась до самой реки, а затем медленно потянулась на север, к выходу из ущелья. Повозки решили не брать, тяжелораненые не вынесли бы дороги. Их решили не мучать, проявив последнее, жестокое милосердие войны. Тех, кого можно было еще спасти, разместили на носилках, прикрепленных к спаренным коням. Легкораненые ехали сами. В некоторых местах тропа была такой узкой, что два всадника с трудом умещались рядом, это существенно замедлило отступление, люди растянулись длинной узкой цепочкой, но деваться все равно было некуда, и люди шли вперёд так быстро, как только могли.

Огней не зажигали, чтобы не выдать своего присутствия. Чуть впереди основной колонны Орик выслал разведчиков, однако хольдингам пока везло — навстречу не попалось ни одного человека. Когда небо на востоке посерело, передовые всадники добрались до места, где ущелье раздавалось в стороны, мелело и постепенно растворялось в степных холмах. Пока позволяло время, сделали короткий привал, поджидая тех, кто ещё только отходил от города.

Когда солнце показалось из-за горизонта, от хвоста колонны прислали гонцов — все отступающие прошли ущелье и теперь были готовы мчаться прочь от гибнущего города. Орик кивнул и оглянулся, чтобы в последний раз окинуть взглядом родной город. Серая и темная гряда крыш и стен темнела на фоне светлого неба, а потом на самом верху дворца конунга вспыхнул ослепительной белизной стяг, вышитый золотыми и зелёными нитями. Орик резко отвернулся, чувствуя, как болезненно сжалось сердце в груди, и коротко приказал:

— На север, потом обойдем город с востока, свернем к побережью и пойдём под прикрытием приморского обрыва на юг. В бой не ввязываться без нужды, наша надежда в скорости и выносливости наших коней.

В это время в городе тревожно и гулко забил колокол. Звук его раскатился во влажном от утреннего тумана воздухе на много гонов кругом. За колоколом где-то далеко загудели рога, в небо поднялся черный столб дыма. Заслон, оставшийся в городе, сделал все, чтобы приковать к себе внимание Талгата. Многие отступающие оглядывались, но никто не сказал ни слова. Орик дал знак рукой и послал своего коня в галоп, увлекая остальных за собой.

В первых лучах восхода всадники были отчетливо видны на равнине, потому мчаться пришлось изо всех сил. Даже кони с ранеными летели вперед как на крыльях. Но никто их не преследовал, никто не заметил отступающих, никто не бросился вдогонку. Все силы Талгата были брошены к южным воротам, хан заглотил наживку намертво, ему хотелось только одного — растоптать, сжечь, уничтожить гордую наследницу Хольда.

19. Падение Витахольма

Атака началась, как только алый диск солнца показал свой край из-за изогнутого плавной дугой края холма. В этот раз Талгат не стал распылять свои силы, сосредоточив всю свою мощь на воротах. Всю ночь он наблюдал за мельтешением теней на стенах Витахольма, проклинал упертых хольдингов, которые вместо того, чтобы принять его своим правителем, упорно продолжали цепляться за свою свободу. Дурачье, теперь все погибнут, а ему, великому хану степей, нужно будет положить еще сотни своих людей под стенами.

О, будь эти люди только его, он бы и глазом не моргнул, кидая их в огонь и мясорубку битвы. Но в этом походе были не только его подданные. Вместе с Талгатом на эти земли пришло много мелких царьков и просто свободного люда, лишь недавно вставших под его руку. Сюда их влекла жажда наживы, ведь о богатстве народа Хольда в степи не говорили только немые, и жажда занять новые плодородные и возделанные земли. С одной стороны, когда они пришли, войско Талгата увеличилось почти вдвое. Но с другой, первые же трудности заставили толпу обратиться против своего господина.

Минувшей ночью Талгату пришлось усмирять не только мелких князей, но и самолично снести головы двум крикунам, осмелившимся заявить, что он, великий хан Талгат, не способен взять эту крепость. Тела бунтовщиков протянули на веревках через весь лагерь и бросили на потеху воронам. После этого люди поутихли, но мрачное и молчаливое недовольство висело в воздухе и мешало великому хану свободно дышать. Талгат мерял шагами свой шатер, проклиная жадность и трусость этих дикарей. Он с трудом дождался начала рассвета, когда стало достаточно светло, чтобы оценить обстановку.

Лазутчики донесли, что ночная гроза наполнила рвы вдоль стен водой, превратив земляные валы в совершенно непроходимые горы скользкой грязи. Это означало, что атаковать стены не получится до тех пор, пока вода не просохнет, а значит оставался только один вход в город — через главные ворота по широкой мощеной камнем дороге. Именно туда Талгат и отправил свою тяжелую конницу с мощными щитами, обтянутыми мокрыми кожами. Эти щиты нельзя было пробить копьями и стрелами, даже пролитое и подожженное масло не брало их сразу. Щиты несли всадники, потому что пеший бы не смог поднять такую ношу. Зато под прикрытием этих щитов кочевники вновь атаковали ворота тараном.

Чтобы усилить отчаяние осажденных и не дать им сплотиться для защиты ворот, катапульты вновь начали обстреливать город горящими зарядами. Откуда-то повалил едкий черный дым, в городе отчаянно забил колокол. С арки ворот беспрерывно сыпались камни и лилась потоками горячая вода, со стен летели стрелы, но в этот раз хольдингам было не устоять. С громким треском подалось окованное железом дерево врат, кочевники издали жуткий крик и, словно безумные, ринулись вперед, сминая, топча, раскидывая людей вокруг.

За стенами начался хаос. Дым и гарь висели в неподвижном после грозы воздухе, застилая глаза, забивая легкие. Пожары в городе никто не тушил, со всех сторон летели искры, они больно жалили даже сквозь одежду. Бой теперь перекинулся на улицы, защитники города рассыпались, скрываясь за каждым уступом, за каждым углом, упираясь с отчаянием загнанного зверя. Однако все они были обречены.

Сначала у лучников закончились стрелы. Все, что удалось собрать за эту ночь было уже выпущено. В ход пошли мечи, кинжалы, копья, и все, что могло подвернуться под руку. В какой-то момент Йорунн внезапно поняла, что они не успевают оттянуть людей к спасительной калитке прачек и речному ущелью. Отбросив очередной отряд из особо быстрых кочевников, хольдинги почти бегом бросились к самой высокой части города — дворцу конунга.

Из полутора сотен добровольцев к высокой мраморной лестнице живыми добрались не более пятидесяти человек. Агейр схватил Йорунн за руку и почти силой втащил ее под прикрытие широких белых колонн. По лицу его катился пот, белый рукав на левом плече стал красным и мокрым, противно прилипая к коже. Хала был цел, но тяжело хрипел и натужно кашлял — он еле успел выбраться из-под обломков полусгоревших ворот. Если бы не люди Лонхата, он бы задохнулся в дыму под упавшими балками.

Старик Лонхат тоже пока держался. Здесь на вершине гарь от пожаров была не такой плотной, и солнце, выбравшееся из дымовой завесы, больше не казалось кровавым. Утренний туман рассеялся, обнажив нежно-зеленые травы холмов. Плавными волнами изгибалась Степь, сияя изумрудным блеском под нестерпимо синим небом. “Как же прекрасен это рассвет, — отрешенно подумала Йорунн, не сводя глаз с горизонта. — Мне жаль, что он станет последним для меня”.

Ворота пали слишком быстро и в этом было что-то неправильное. Талгат не сразу понял, что именно его насторожило. Вроде бы надо радоваться успеху, но отчего-то стало тревожно. Вчера оборона шла яростно, а сегодня словно выдохлась. Хан нахмурился и взгляд его замер на воротах, в которые вливалась человеческая река. Талгат привык доверять себе, иначе ему не удалось бы стать великим ханом. Что-то ускользнуло от его внимания, теперь он понял это. Внезапное озарение заставило его практически застонать от унижения и злости. Стараясь сдержать свой гнев, он послал за разведчиками и велел тем обойти город по широкой дуге с востока и запада. Удивленные всадники умчались, не понимая, что именно должны искать.

Прошло не менее часа, прежде, чем один из них вернулся. Человек почти упал с лошади под ноги хану, и рухнул лицом в грязь:

— Великий хан, мы нашли следы, много следов, совсем свежие. Всадники, большой отряд, они…, - человек сглотнул ком в горле, собираясь с силами, — они ведут от города. Похоже, кто-то смог ночью покинуть город по руслу реки, там широкий овраг, скрытый отвесными стенами. Мои люди пошли по следу вперед, но судя по всему, мы упустили хольдингов, — скорбно добавил он и низко опустил голову в ожидании расправы.

Талгат внутренне взвыл. Так глупо! Он подошел к победе почти вплотную, но упустил ее. Разумеется, наследницу конунга вывезли из города, и теперь искать ее — что ловить комара над рекой. Проклиная свою недальновидность, великий хан сжал кулаки до хруста, а человек на коленях, что стоял перед ним, вздрогнул и вжал голову в плечи.

— Пошел вон, — процедил сквозь зубы Талгат, понимая, что сам совершил эту ошибку. Разведчика как ветром сдуло. — Коня мне, сейчас же!

Перепуганная ночными событиями свита хана бросилась за своим господином, не сказав ни слова. Талгат мчался в город. Мчался и пытался понять, как его смогли обмануть. Все утро он видел на стене знакомый стяг дочери Канита, несколько раз видел ее стройную фигуру то на стене, то у ворот. Конечно, глаза на таком расстоянии могли ошибиться, но ведь он не один смотрел.

Лазутчики всю ночь были под стенами, кое-кто смог даже подкрасться так близко, что слышал разговоры часовых. И все, кто вернулся в лагерь, в один голос утверждали, что видели Йорунн. Подмена? Переодели двойника и выдали за сестру конунга? Непохоже на хольдингов. Прямые, как и их стрелы, они терпеть не могли обман, а честь ценили больше жизни. Тогда кто покинул город? Неужели, наглой девчонке хватило силы духа отослать своих людей, оставив себя как приманку? Если это так, то хан хотел лично убедиться в своей правоте. Но если все-таки девчонку вывезли, то Талгат готов был разнести этот город по камню.

Скоро, однако, хану пришлось смирить свой пыл — врываться в город, сметая своих же людей, было глупо. Разумеется, те расступались, пропуская господина вперед, но в городе было опасно из-за рушащихся зданий и едкого дыма. Постепенно пробираясь вверх, хан все больше убеждался в верности своей второй догадки. Впереди был слышен звук боя, значит, кто-то еще сопротивлялся. Когда конь вынес Талгата на площадь перед дворцом, сражение было почти окончено.

Белые ступени были залиты кровью, повсюду валялись убитые, как хольдинги, так и кочевники. На площадке перед колоннами стояла кучка израненных человек. Вот кто-то из них бросился вперед и сполз на плиты, получив удар в бок. А потом хан увидел тонкую девичью фигурку с мечом в руке. Вот она замахнулась на очередного наступающего, движения ее были медленны, было видно, что она устала.

Выпад, поворот, подсечка, косой удар. Девушка шатается, но стоит на ногах. Нападающий отступает на полшага, а затем с неистовой яростью бросается вперед всем телом и просто выбивает меч из рук Йорунн. Сцепившись, они катятся по земле, вот его перчатки смыкаются на тонкой шее. Великий хан поднимает руку и тут же, повинуясь молчаливому приказу, его люди разнимают нападающего и сестру конунга.

Девушку резко поднимают на ноги, она сопротивляется и выкрикивает что-то оскорбительное. Но сделать уже ничего не может. Ее руки связывают жесткой веревкой, на голову накидывают мешок, затем поднимают и волокут прочь. Остальных людей на ступенях ждет та же участь. Кто-то из кочевников добирается до стяга на крыше и одним ударом сносит знамя конунгов. Витахольм пал.

20. Коронация

Пленников согнали в одну кучу и оставили под охраной на площади перед дворцом. Это было самое высокое место в городе и южные ворота были видны отсюда как на ладони. Йорунн с бессильной яростью смотрела на колонны врагов, въезжающих в стены города. Рядом стоял Агейр, кровь из рассеченного виска стекала по его лицу, превращая его в жуткую маску.

Седой Лонхат тоже стоял тут, с ненавистью взирая на захватчиков. Хольдинги видели и кочевников, и союзников Талгата — высоких людей, одетых в коричневое и золотое. Они явно не были жителями Великой Степи, их одежда, оружие, да и просто внешность разительно отличались от привычной хольдингам. Воины расползались по городу, как ржавчина по металлу, начались грабежи.

Внимание Йорунн внезапно приковал небольшой отряд людей, неспешно пробирающийся от ворот ко дворцу. Их было мало, но остальные расступались перед ними, давая дорогу, склоняясь в почтительных поклонах. Всадники в вороненых кольчугах, надетых поверх темно-синей формы, черные плащи, длинные тяжелые мечи в ножнах, украшенных сложной серебряной вязью. Лица у всех скрыты под шлемами, только глаза можно рассмотреть.

Во главе отряда на вороном скакуне ехал предводитель. Его голова не была покрыта ни кольчужным капюшоном, ни шлемом. На плече его сверкал знак, напоминающий свернувшегося в кольцо дракона. В том, как этот человек сидел в седле, в каждом скупом жесте, даже во взгляде, читалась сила и привычка повелевать. Это был воин и правитель, рядом с которым многие рыцари смотрелись бы детьми.

Руки больно стягивала жесткая веревка, но Йорунн словно не замечала ничего вокруг, не в силах отвести взгляд от всадника. Вот он спешился, передал повод коня одному из охранников и внезапно поднял глаза вверх на связанных пленников, безошибочно находя ее взгляд. Всего минута, но из Йорунн словно душу выпили. Ноги стали мелко подрагивать и она почти упала, в последний момент успев опереться о стоящих за спиной товарищей.

Никто не подошел к ним, больше никто не смотрел в их сторону, будто их и вовсе не было. Охрана молча пинками загнала всех пленников в подвал рядом с конюшнями. Раньше в нем хранили запасы еды для лошадей и бочонки с водой, тут было прохладно, хорошо, что пол покрывал толстый слой соломы. Лязгнул замок на двери и пленники остались в полной темноте.

Все молчали, никто не произнес ни одного слова. С трудом, но все-таки распутали веревки на руках. Это обнадеживало, со связанными руками много не повоюешь. На ощупь пробираясь вдоль стен, измученные люди старались найти место для отдыха. Кто-то тихо стонал, кто-то, не выдержав тяжести минувшего дня, провалился в сон.

Йорунн молча села в углу на охапку сена, еще сохранившего сладкий запах горячего лета, обхватила руками колени и уткнулась в них головой. Ей было невыносимо больно от ощущения поражения и бессилия. Рядом примостился Агейр с Халой, Кит растворился в темноте, надеясь найти бочонок с водой, чтобы напоить раненых.

Старик Лонхат сохранял спокойствие, пытаясь помочь остальным хоть как-то. Его тихие приказы помогли растерянным людям на некоторое время отвлечься от горьких мыслей. Те, кто еще стоял на ногах, помогали устроить раненых. В дальнем углу действительно нашлись две бочки воды и несколько чашек, но ни чистых повязок, ни лекарств пленникам не дали, видимо, решив, что нечего расходовать на них ценные запасы снадобий.

И все же люди умылись и попили, кто-то порвал остаток плаща на тонкие бинты, чтобы перевязать кровоточащие раны. Света в подвале хватало ровно на то, чтобы не натолкнуться друг на друга. Возможно, это было и к лучшему, Йорунн не знала, как теперь смотреть в глаза людям, потерявшим свободу, а завтра, по-видимому, могущим потерять и жизнь.

Из темноты вынырнул Кит и заставил ее выпить несколько глотков воды. Руки Йорунн дрожали, а зубы стучали о деревянный край чашки. Хала молча обнял ее за плечи, пытаясь хоть немного согреть, но девушка даже не заметила. В голове ее в безумном хороводе метались мрачные мысли. Что теперь будет с ними? Как вышло так, что они потерпели столь сокрушительное поражение? Неужели Лид погиб так же, как завтра погибнет она?

При мысли о брате Йорунн не выдержала и разрыдалась, размазывая предательские слезы по щекам. “Соберись, дочь конунга, соберись, девочка! Люди же смотрят, ты должна быть сильной! Ты не имеешь права показывать свою слабость!” — твердила она себе, но остановить поток горя, который словно прорвавшая плотина сметал все преграды, не могла. Хала крепко прижал ее к своему плечу, стараясь утешить. Так она и уснула, обессилев от слез, но даже в забытье тихо всхлипывала сквозь сон.

Стараясь не разбудить свою госпожу, Хала аккуратно уложил девушку у стены и прикрыл плащом. А затем чуть в стороне от остальных пленников собрался небольшой советт: старый Лонхат, Хала, Кит, Агейр и еще несколько легкораненых.

— Я не знаю, чего ждать от завтрашнего дня, — тяжело вздохнул седой воин. — Возможно, уже утром нас казнят, но, возможно, у Талгата найдутся дела поважнее. Сейчас мы слишком устали, раненым надо дать отдохнуть, сколько сможем. Опыт подсказывает мне, что завтра хан устроит грандиозный праздник по случаю своей победы. Если мои надежды сбудутся, то они перепьются. И если мы будем еще живы к этому моменту, то это единственное время, когда можно будет попытаться сбежать. Сейчас темно, но утром мы сможем как следует осмотреться. Двери тут крепкие, выбить не удастся, но мы можем попробовать снять их с петель. Нам понадобится надежный рычаг, ищите все, что может пригодиться: доски, лавки, полки. Если нет, то попробуем разобрать кровлю.

— Хала, что с девочкой? Ехать сможет?

— Думаю, да, только пусть поспит, слишком много ей сегодня пришлось пережить.

— Наша основная задача — вывезти отсюда Йорунн. Пока мы не знаем, какая судьба постигла Лида, Йорунн может оказаться единственной законной наследницей конунга. А поэтому спасти ее надо любой ценой, — Лонхат обвел всех внимательным взглядом. Никто не стал возражать.

— Нужны лошади, — подал голос Агейр. — В конюшне должны быть, если нет, я смогу увести их коней, хотя они и не так быстры, как наши. Но что делать с теми, кто серьезно ранен? Оставить их тут — означает просто послать на смерть. А если заберем с собой, то не все переживут скачку.

— Мы никого не бросим, — тихо ответил Лонхат, — а кого призовут духи, уже не нам решать.

— Продовольствие и оружие? — спросил Кит. — Долго с пустым животом не проскачешь, а охотиться, думаю, будем не мы, а на нас.

— На конюшне должно быть что-то из оружия, хотя бы луки, — задумчиво протянул Агейр. — Кроме того, рядом караульня, если мне поможет пара крепких ловких парней, то я смогу пролезть в окно второго этажа и тихо забрать пару мешков с провизией.

— Сам перебьешь стражу? — даже в темноте было понятно, что Хала сомневается.

— Зачем же сам? Ты мне поможешь.

— Буду жив — помогу, — пообещал друг.

— Тогда наша главная задача — пережить завтрашний день. Будьте очень аккуратны, возможно, другого шанса у нас не будет, — тихо закончил совет Лонхат. — А теперь спать. Дежурных не оставляем, всем нужен отдых.

Все тут же разошлись по своим местам и стали устраиваться на ночь. Хала внимательно прислушался к дыханию Йорунн, и только убедившись, что она крепко спит, тихо спросил у Кита:

— Ты рассмотрел знамя у тех, кто в черном? Никогда не видел этих знаков. Кто они?

— Не знаю, — так же тихо ответил Кит. — Но это точно не подручные Талгата. Кони другие, доспехи такие в степи не носят. И не из тех пришлых, что мы видели раньше. Лонхат прав, нам надо быть осторожнее, а с теми в черном и вовсе.

— Согласен, — и помолчав немного, тихо попросил: — если меня завтра убьют, постарайся защитить Йорунн.

— Я отдам за нее жизнь, — тихо ответил Хала. — Как и каждый здесь.

Кит молча пожал его руку, и на этом друзья закончили разговор.

Утро для пленников началось с восходом солнца. Первый серый сумрак пробился в подвал через вентиляционные проходы, и хотя света было мало, мрак перестал быть совсем уж непроглядным. А вот снаружи утро наступило довольно поздно, утомленные боем и грабежами захватчики отсыпались до позднего утра. По крайней мере к тому моменту, как до хольдингов стали доноситься первые звуки просыпающегося лагеря, внутри подвала уже успели проверить все уголки и дальние помещения.

Пленникам удалось обнаружить немало полезного, видимо, в спешке кочевники не очень внимательно обошли помещение. Нашлось несколько крепких длинных досок, чтобы сделать рычаг, три бочонка с водой, начатый мешок зерна, мука, корзина с яблоками, даже несколько комплектов упряжи для коней, заготовки факелов и кремень. Ножей или оружия, правда, тут не хранилось. Однако люди все равно воспряли духом.

Кит, с самого утра стоявший под дверью, дал знак своим товарищам как только услышал шаги снаружи. Суета внутри подвала в секунды сменилась тишиной, люди внутри замерли, чтобы не выдать себя раньше времени. Но в подвал никто так и не зашел.

Йорунн проснулась чуть позже остальных. Она чувствовала, что силы понемногу возвращаются к ней, но глаза немилосердно резало после долгих слез. Стараясь ни на кого не смотреть, она подошла к бочке с водой и, зачерпнув немного кружкой, с наслаждением умылась, смывая следы прошедшей слабости. Затем переплела длинные волосы, выбрав из них по возможности траву и прочий мусор. Когда лагерь наверху уже начал просыпаться, седой Лонхат отвел ее в сторону и они долго о чем-то шептались, причем щеки девушки иногда вспыхивали румянцем гнева. Но слушала она внимательно, приняв доводы умудренного воина полностью.

А затем потянулись долгие часы ожидания. Несколько раз пленникам казалось, что они слышат чьи-то шаги у дверей, но каждый раз шаги стихали или уходили в сторону и снова наступала тишина. Люди встревоженно молчали, никто не решался прервать тишину разговором. Когда солнце поднялось в зенит, с улицы начали доноситься хриплые звуки рожков, радостные крики, возгласы на незнакомом языке, затем кто-то начал бить мечами в щиты, ударили барабаны. Начался праздник победы.

А во дворце конунга у окна стоял высокий человек в черном плаще. Он задумчиво смотрел вниз, на улицы, запруженные кочевниками. Лохматые люди, в одеждах из шкур, многие уже пьяны, хотя солнце едва добралось до зенита, бурно праздновали свою победу. Из подвалов выкатили на улицы бочки с вином, которое черпали даже руками, если рядом не находилось подходящей посуды. Повсюду разложили костры, жарили мясо.

Кочевники почти не признавали крытых жилищ, потому мебель и убранство домов вытаскивали прямо на улицу, бросая в дорожную пыль. Хольдинги никогда не были богатым народом, но в домашнем уюте понимали толк, как никто другой. В их домах было много красиво выточенных из дерева вещей, ковров и вышитых тканей. Какой-то кочевник завернулся в белую льняную скатерть, укрытую витиеватой вязью узоров, словно в плащ, и теперь плясал безумный, дикий танец под одобрительные вопли товарищей. По лицу человека в черном скользнула мимолетная презрительная улыбка и тут же погасла.

В глубине дома раздались тяжелые шаги, и в комнату ввалился великий победитель племени хольдингов, сам Талгат, великий хан степей, своей собственной персоной. Он был очень широкоплечим, одна щека и шея были густо покрыты татуировками, крепкое тело его напоминало камень, мощные руки заканчивались огромными ладонями, ноги повелителя кочевников, наоборот, были короткими и словно искривленными постоянной ездой в седле. Одежда по случаю праздника была чистой и относительно новой, но все равно грубой. Ростом Талгат сильно уступал человеку в черном, но вот бахвальство его было поистине безмерным. Он слегка поклонился, однако в черных глазах его не было ни грамма почтения.

— Я вижу, милорд, вы уже любуетесь праздником, — он с удовольствием рассматривал картину за окном. — Уверяю вас, к вечеру будет еще веселее. Мои славные воины заслужили награду, а в городах хольдингов нам удалось поймать много женщин, — глаза его стали маслянистыми, и по губам пробежала гаденькая улыбочка. — Пришлю вам одну посимпатичнее.

— Ни к чему беспокоиться, — по лицу человека в плаще пробежало нескрываемое отвращение. — Мне не было нужды проделывать столь длинный путь ради подобного развлечения, — он отвернулся от окна. — К делу! Ты знаешь, что мне нужно.

— Королевская кровь? — Талгат изобразил на лице нечто, что должно было выглядеть, как насмешка, но в глазах его промелькнул тщательно скрываемый страх. — Я отдам вам ее, как и обещал. Но сперва я хочу показать всем, кто теперь правит степью. Пусть строптивая девчонка перед смертью полюбуется короной своего брата на моей голове, — в голосе его сочилась ненависть. — Хольдинги заслужили свою судьбу, они лишили мой род власти и величия, вытеснив в безводные пустоши, хотя в нас течет родственная кровь. Мы более трехсот лет скитаемся от одной реки к другой, надеясь вернуть то, что принадлежит нам по праву. Но теперь справедливость восторжествовала, больше им не править этими землями. А ваша империя получит проход к морю и мою вечную благодарность, — он издевательски поклонился. — Если хотите видеть мой триумф, то до начала осталось меньше получаса. Мне надо готовиться к коронации, поэтому я оставлю вас. Но жду вас в тронном зале, чтобы вы сами могли засвидетельствовать императору это историческое событие.

Человек в плаще резко развернулся и глаза его замерли, мгновенно приковав Талгата к месту.

— Не твое дело решать, где мне следует быть и что именно я скажу императору, — сказал он тихо, но так, что у кочевника холод по спине пробежал. — Мне нет дела ни до твоих амбиций, ни до ваших распрей. Я пришел сюда за тем, что нужно мне, а вовсе не тебе, твоим подданным или императору.

Талгат смолчал, явно не желая провоцировать собеседника еще больше. Пробормотав что-то невнятное, он поспешил вон из комнаты.

А через несколько минут он вышел на ступени дома конунга, и люди приветствовали его громкими криками:

— Слава Талгату! Да правит он вечно!

— Слава кочевникам!

— Долой коневодов! Сжечь хольдингов! В пламя их!

— Слава победителю!

Пьяные люди кричали и били в щиты и барабаны, кто-то дул в визгливые рожки, кто-то просто кричал, создавая поистине неописуемый шум и гомон. Талгат наслаждался славой и любовью своего народа, принял из чьих-то рук огромный кубок и, осушив его до дна, разбил о ступени дворца. А затем поднял правую руку вверх, показывая, что желает говорить. Толпа начала стихать, почтительно внимая своему лидеру.

— Вчера, друзья мои, мы одержали великую победу. Более трехсот лет прошло с тех пор, как проклятый бродяга без роду и племени, захватчик и разрушитель Хольд пришел в эти земли, прогнав наших предков от моря до гор. Из-за него и его потомства, которого он наплодил, как бродячий пес, мы остались один на один с жестокой судьбой. Из-за хольдингов мы лишились домов и своих богатств, скитались по безлюдным землям, добывая пищу там, где другие сдохли бы от голода. Пока коневоды нежились на зеленых травах Великой Степи, мы, отвергнутые всеми, прозябали в беззвестности и нищете. Но это не сломило нас, наоборот, сделало сильнее, чем корни деревьев, — в толпе послышался одобрительный рокот.

— Мы стали непредсказуемее ветра! — повысил голос Талгат, кто-то в толпе закричал и вскинул вверх меч. — Злее зимней бури в степи! Наши руки — тяжелее меча, наши стрелы — быстрее молнии. Наш приход — сила моря, наша кара — страшнее пожара! Мы отомстили за триста лет унижений, оскорблений и бедности! — толпа уже ревела, почти заглушая его слова. Талгат вновь поднял руку, призывая к тишине.

— Мы уничтожили или рассеяли всех хольдингов, не оставив жизни ни юнцу конунгу, ни его сестре! Сегодня вы увидите, как я завершу дело, начатое моим отцом! Я уничтожу последнюю кровь дома Хольда и стану единственным владыкой Великой Степи! Приведите пленницу, — бросил он стражам у ступеней.

Повинуясь знаку Талгата, люди двинулись внутрь дворца конунга. Захватчиков было так много, что все желающие, разумеется, в сам зал не поместились, но те, кто остался на улице толкали более удачливых товарищей, стремясь протиснуться поближе к главному залу.

Сам Талгат уже восседал на троне конунга. В зале оборвали все штандарты и знамена конунгов, заменив их на пестрые ленты кочевников. Однако сам резной трон, украшенный золотом, остался на своем месте в дальнем углу зала. Сейчас он был застелен лохматыми шкурами, а перед ним были свалены в кучу изломанные копья, порванные стяги и иссеченные доспехи воинов конунга.

Когда в зал под конвоем ввели Йорунн, толпа взорвалась улюлюканиями, проклятиями и оскорблениями. Йорунн была бледной, в изорванной одежде, но шла с ровной спиной, не опуская головы, будто и не было вокруг толпы, готовой разорвать ее голыми руками. Однако, увидев на полу оскверненные знамена, всего на одну секунду маска безразличия дала трещину и глаза ее вспыхнули нескрываемой ненавистью. Кто-то бросил в девушку объедками, но Йорунн вновь овладела собой и даже не повернула головы.

Ее схватили за руки, кто-то больно ударил сзади под колени, и ей пришлось опуститься на пол. Стража тут же приставила к ее горлу копья, не давая возможности подняться. Толпа бесновалась.

Затем Талгату поднесли венец. Красивый витой обруч, украшенный по центру зелеными камнями. Золото и изумруды, как степные травы на закате. Талгат взял обруч и поднял его над собой:

— Узрите все! Настал конец эпохи народа Хольда, отныне провозглашаю себя, Талгата из рода Арвай, Великого Хана, единственным полноправным правителем Великой Степи.

С этими словами он опустил корону себе на голову. Кочевники взорвались одобрительными криками. Кто-то топал, кто-то бил в ладоши. Йорунн сохраняла молчание, ни жестом, ни словом не выдав свои чувства.

Новоявленный правитель степи спустился с трона и подошел к ней вплотную.

— Что касается тебя, то я хочу, чтобы сегодня ты веселилась вместе с моими людьми. Тебе выпала честь быть здесь, так что милости прошу к столу.

Все остальное походило на дурной сон: ее выволокли на улицу, где уже стояли накрытые длинные столы и усадили напротив Талгата. На руках и ногах тут же защелкнули кандалы, лишающие возможности не только встать, но и почти не оставившие шанса пошевелиться. Стол ломился от еды, от запаха жаренного мяса сводило желудок, но Йорунн даже не взглянула на стол. Ее взгляд был направлен куда-то вдаль, словно сквозь всех этих людей. Кто-то плеснул в нее вином, по одежде растеклось алое пятно. Над столом раздался громогласный хохот.

— Угощайте нашу гостью, пусть наестся досыта, — крикнул хан.

И в Йорунн полетели объедки, вино, кто-то кинул даже вилкой, поцарапав ей щеку. Но девушка сидела, словно высеченная из мрамора статуя.

Пир длился несколько часов, и лишь когда небо окрасилось в розовый, Талгат милостиво позволил Йорунн покинуть стол и вернуться в подвал. Уже с трудом стоя на ногах, он сам приковылял к ее краю стола и попытался ухватить ее за подбородок. И хотя девушка сидела не шелохнувшись, удалось это ему только со второго раза. Вздернув ее голову кверху, он прошипел прямо в лицо Йорунн, обдав ту запахом перегара:

— Я б оставил тебя себе, строптивая девка, будь ты не такой холодной ледышкой. Сохранила бы жизнь, возможно, стала бы законной женой, если б родила мне здорового наследника. Но ты не заслужила такой чести, чтоб делить со мной постель. Насладись этим закатом, он последний в твоей жизни. Завтра я предам тебя одному очень интересному человеку. Ты уже видела его сегодня, но не знала, на кого смотришь. Он маг, истинный маг, а не ярмарочный заклинатель. Его называют Носящим пламя и Повелевающим тенями, и не зря. Под его рукой — сотни людей и земли таких размеров, что ты и вообразить не можешь. Но все это ничто в сравнении с тем, что ему покорны Огонь и Тьма. Знаешь, а ведь магам тоже иногда что-то нужно для своих…ритуалов. У нас говорят, что королевская кровь обладает особыми силами. Похоже, что не врут, ибо сам сумеречный лорд прибыл сюда, чтобы получить тебя.

Йорунн молчала, никак не показывая этому человеку свой страх. Талгат пришел в ярость и добавил:

— Ты не королева, но, может, последняя в роду конунга сгодится для кровавой жертвы на алтаре тьмы.

Йорунн не выдержала и плюнула ему прямо в лицо. И тут же полетела кубарем на землю, сбитая тяжелым ударом огромной руки.

— В подвал ее, — утираясь приказал Талгат.

Как только за ее спиной щелкнули замки двери, девушка без сил сползла на пол. Никто не решился подойти к ней, но это и не понадобилось. Не прошло и минуты, как Йорунн подняла голову, и твердым голосом произнесла:

— Еще через пару часов они будут мертвецки пьяны. Готовьтесь выступать.

21. Битва на ступенях

Лонхат оказался прав: дверь удалось легко снять с петель. Караульные оказались пьяны настолько, что даже не проснулись, пока с них стаскивали оружие и связывали. Повсюду на улицах догорали костры, вокруг них вповалку спали пьяные кочевники, откуда-то доносились визги и хриплое пение, ближе к дворцу конунга веселье шло полным ходом. Но тут, около складов, было уже почти тихо. Света было слишком много, приходилось быть очень осторожными. По одному, перебежками от одного темного угла до другого, бывшие пленники стали пробираться к конюшне. Хала и Агейр молча переглянулись и исчезли у заднего окна караульной башни. Несколько минут ничего не происходило, потом раздался звук упавшего тела и оба воина, живые и невредимые, показались из открытой двери.

— Тут есть еда и оружие, — одними губами сказал Агейр. — Берем, сколько сможем унести, но так, чтобы кони не слишком уставали.

Йорунн тоже скользнула в приоткрытую дверь башни и с наслаждением переоделась в чистую одежду, которую хранили тут караульные. Залитые вином и измазанные объедками тряпки она с ненавистью зашвырнула в дальний угол. Собрав самое необходимое, троица двинулась к остальным. Но, видимо, судьба решила просто посмеяться над беглецами, отняв последнюю надежду тогда, когда им казалось, что свобода уже рядом.

Их все-таки заметили. Если бы храбрецам повезло чуть больше, если бы темноту не разорвали резкие крики дозорных, одетых в черные плащи… Беглецы не учли в своих планах, что странные всадники не станут участвовать в общем веселье и тем более будут охранять пленников, выставив свои собственные дозоры. Еще всего несколько минут, и хольдинги бы успели вывести коней к тайному ходу. Но пламя немилосердно вырвало из тени силуэты людей и коней, раздался чей-то голос, возвещающий тревогу, за ним прозвучал сильный и резкий звук сигнального рога, и последняя надежда на спасение исчезла.

Кит и Хала переглянулись, затем вышли вперед и обнажили мечи. Они решили защищать свою госпожу до последнего вздоха. Хала бросил взгляд на Йорунн, уже зная, что в последний раз видит свою единственную повелительницу, и так же точно зная, что ему уже не суждено будет увидеть ее смерть. Йорунн молча сжала губы и лишь кивнула, не давая ни одной слезинке выкатиться из глаз.

Один за одним ее спутники отпускали коней и выходили вперед, создавая живую стену. А затем свистнули стрелы. Лучники били жестко, сразу насмерть. Расстояние было до смешного малым, а света хватило бы даже неопытному новобранцу. Первые несколько стрел удалось отбить, следующие уже нашли свои цели. Агейр рухнул одним из первых, приняв на себя удар почти десятка черных наконечников.

А затем пленники бросились в последнюю, яростную и безнадежную атаку. Они сражались так, как никогда ранее, и все же погибали, ведь на одного хольдинга приходилось не меньше трех противников. Удары сыпались со всех сторон. Невозможно было уследить, кто смог избежать коварного удара, а кто рухнул на землю, отдавая ей последние капли крови вместе с жизнью.

Йорунн, Хала, Кит и десяток оставшихся в живых отступили к ступеням, ведущим на небольшую дозорную площадку, неистовым усилием отбросив врагов на десяток метров. Хала опрокинул на ступени чаши с маслом, и жидкий огонь потек по белому камню, выжигая все на своем пути.

Нападающие в ужасе отшатнулись. Хольдинги бросились вверх, к развалинам стен, надеясь успеть занять удобную позицию, но с другой стороны уже замелькали факелы, были слышны хриплые отрывистые команды и вот-вот должны были подоспеть растревоженные кочевники. Беглецы оказались отрезанными от всех дорог. Йорунн последним усилием толкнула чашу наверху лестницы и горючее масло растеклось по площадке полукругом, не давая кому-либо подойти к хольдингам.

Всего несколько минут — и по другую сторону выстроились лучники.

“Теперь уже недолго”, - мелькнула мысль. Но стрелы так и не сорвались, нападающие застыли, повинуясь чьему-то приказу. Уставшие и растерянные беглецы огляделись по сторонам, стараясь понять, что происходит. Хала тяжело дышал, зажимая рукой окровавленную рану в боку, но все еще закрывал Йорунн своим плечом.

А затем сквозь гул огня раздались чьи-то тяжелые шаги. Йорунн сделала шаг вперед, обходя своих спутников, и увидела, как пламя притихло, языки огня прижались к земле и отступили под ногами человека, вошедшего в полукруг света. Огонь не тронул ни его сапог, ни его одежды, а через секунду пламенная стена за его спиной взвилась в полный человеческий рост, опаляя хольдингов нестерпимым жаром.

Тот самый человек, которого она видела всего лишь раз, и взгляд которого лишил ее воли к сопротивлению, остановился в нескольких шагах от беглецов. Он не вынул оружия, но каким-то звериным чутьем люди чувствовали, что ему совершенно не обязательно обнажать меч, чтобы убить.

— Остановите бой, — спокойно сказал он на языке народа Хольда, рассматривая беглецов, ярко освещенных языками огня. — Вы могли надеяться сбежать от Талгата, но против меня у вас нет ни малейшего шанса.

Хольдинги молчали. А человек продолжил, по-прежнему негромко, но все остальные звуки словно стихли и отступили на задний план.

— Разумеется, я ожидал, что вы не сдадитесь на милость победителей и попробуете вырваться из города. Однако странно, что никто из вас не вспомнил про мой отряд, и не подумал о том, кто мы и с какой целью явились сюда. А уж ты, девочка, могла и вовсе догадаться. Я проделал долгий путь, чтобы встретиться с тобой, — он помолчал. — Ты напугана?

— Я не знаю тебя, — ответила Йорунн. — И с чего мне вдруг бояться человека, который даже имя свое стыдиться назвать?

— Так наш новый повелитель степи не сказал тебе, кто я? — голос незнакомца был слегка задумчив. — Быть может, он и прав, мое имя мало значит для вас.

— А мое имя значит. Перед тобой Йорунн, дочь Канита, и вновь повторяю, я не знаю тебя. Уйди с моего пути.

— Сложите оружие, — голос человека в чёрном был спокоен, — если хотите сохранить себе жизнь.

Йорунн не пошевелилась, лишь крепче сжала рукоять меча. Ответила она со всей дерзостью, что еще оставалась в запасе.

— Жизнь? Зачем сохранять то, чего уже нет? Нам не для чего жить больше! У нас нет дома, у нас отобрали свободу, но право умереть, сражаясь за свою честь, никто не может отнять. Отдай приказ, пусть стреляют.

— Право умереть? — губы человека изогнула неприятная улыбка. — Ты ошибаешься, девочка. Это право вы утратили так же, как и все остальное, — едва уловимое движение пальцами, и в его руке соткалась тонкая плеть из переплетенного огня и тьмы. Всего мгновение, и плеть, словно живая, взвилась в воздух и оплела и сдавила горло Халы. Тот упал на колени, силясь разорвать руками почти призрачную нить, но его пальцы лишь беспомощно скользили по горлу. Хала задыхался.

Раздались удивленные восклицания, кто-то в ужасе попятился, кто-то выругался. В Великой Степи о магах только слышали, но не видели. Йорунн в ужасе смотрела на смерть своего верного друга. И, не выдержав, воскликнула:

— Хватит! Довольно!

Человек жестом развеял удавку, Хала, хватая ртом воздух, оперся обеими руками о плиты пола и зашелся в хриплом кашле. А неизвестный тем временем продолжил.

— Смерть может быть разной, и поверь, если ты окажешься в руках императора, то все, что ты видела тут, покажется тебе детским сном. Тебя не лишат жизни, нет. Это было бы слишком просто. Тебя, как дикое животное, проведут на веревке через весь город, будут показывать на ярмарках, унижать и растаптывать, в назидание непокорным. А когда твоя воля обратится в прах, когда ты даже перестанешь мечтать о смерти, тогда тебя отдадут в руки палачей. О, у императора прекрасные палачи: ты будешь чувствовать свою смерть долгие часы, а может, даже дни. А когда все будет кончено, то твое тело еще долго будет выставлено под городской стеной, рядом с телами убийц и воров. Никто не придет, чтобы предать твои останки земле, никто не насыплет курган и не вложит в твои руки хлеб, чтобы ты могла покормить коня, уносящего душу к предкам. Ты исчезнешь из мира, как исчезают даже нерушимые скалы, и ни одна живая душа на земле не осмелится назвать твое имя.

Йорунн дрогнула, а потом почувствовала, как пусто и тихо стало внутри. Она слишком устала бояться и убегать, оказывается, предел есть даже у страха, а за этим приделом не остается ничего, кроме равнодушного безразличия. Она отвернулась и дала товарищам знак, чтобы те помогли Хале подняться.

— К чему эти речи? — обратилась она к человеку в черном, — если ты хочешь убить нас, то убивай. Если хочешь передать в руки своего императора или отдать хану, то попробуй взять нас живыми. Если же нет, то говори, зачем пришел.

Незнакомец молчал и просто смотрел на отчаянную девчонку. В разорванной одежде, проигравшая, но не сломленная, она все еще пыталась сопротивляться.

— Мне нет дела до них, — он кивнул в сторону уцелевших спутников Йорунн. — Пожалуй, я даже могу сделать тебе приятное, подарив им жизнь и свободу. Но платой за это станешь ты. Ты добровольно и без сопротивления сдашься мне, и только я буду решать твою дальнейшую судьбу. В тебе течет древняя кровь, и мне нужна ее сила. Одна жизнь в обмен на многие. Разумеется, если ты откажешься, то я все равно получу желаемое. Но я никогда не убиваю без нужды, твои люди не интересны мне, они могут уйти.

Он неотрывно смотрел ей в глаза. И снова, как тогда при первой встрече, Йорунн не смогла отвести взгляд, чувствуя, как что-то внутри нее выгорает, ломается, уничтожает ее волю к сопротивлению. А потом она повернулась и долгим взглядом окинула своих спутников. Их жизнь, в обмен на ее смерть. Не такая уж большая плата, ведь иначе погибнут все.

— Нет! Не смей! — сзади раздался хриплый шепот Халы.

— Госпожа, — взмолился Кит. — Не верьте ему, это ловушка, — голос его был тверд. — Мы не предадим вас, не купим себе жизнь, ценою вашей.

— Йорунн, — Лонхат говорил хрипло, рывками, видимо, минувший бой не прошёл бесследно для его сердца. — Нам незачем жить, если род Хольда прервется. Вы — последняя в роду, мы не можем покинуть вас.

Остальные хольдинги одобрительно зашумели, не собираясь складывать оружие. Но Йорунн молчала и вновь смотрела только на человека в черном.

— Если они останутся, то погибнете все, — пожал плечами тот.

— Отпусти их сейчас. Они заберут с собой мечи, луки и стрелы, все, что сейчас при них. Никто из твоих людей или людей Талгата не посмеет прикоснуться к ним. Пусть им дадут коней, поклянись, что за ними не отправят погоню. Тогда я сложу оружие и приму свою судьбу.

— Даю слово, что никто не тронет твоих друзей, — человек медленно кивнул, не сводя глаз с Йорунн, и требовательно протянул руку — меч!

— Йорунн, остановись!

Но та лишь гневно сверкнула глазами, затем сорвала с руки перстень брата и вложила в руку Лонхата.

— Вы уйдете немедленно, найдете моего брата или докажете, что он умер. Тогда хольдинги изберут себе нового конунга, и отныне он будет носить этот символ власти, — она повернулась к Хале, коснулась кончиками пальцев его лица, улыбнулась мягко и нежно. — Если я была тебе хоть немного дорога — выживи. И выполни мою волю. Это мой последний приказ. Я пока ещё дышу, значит, ты должен мне подчиняться. Уходи.

А затем она отвернулась, подошла к человеку в черном и вложила рукоять своего меча в ладонь, затянутую темной кожей перчаток. Он принял меч, с легким удивлением осмотрел и одним движением перебросил его через стену огня позади себя, затем второй рукой перехватил запястье Йорунн и резко развернул ее спиной к себе. Йорунн почувствовала его жар, который опалял даже сквозь одежду и доспех.

— Смотри, я всегда выполняю данные обещания, — голос его был бесстрастен.

Огонь, окружавший площадку и ступени, внезапно потух, повинуясь неслышному приказу. Несколько фраз на неизвестном Йорунн языке, и лучники опустили стрелы, откуда-то появились люди с конями.

— Уходите, вы свободны, — кивком головы указал на коней. — Вы уже ничего не измените.

Йорунн смотрела, как темнота скрывает фигуры маленького отряда, слышала крик Халы, которого пришлось уводить силой, почти физически ощутила боль разлуки, ощущала жар рук, что держали ее запястья, и всей душой отчаянно хотела проснуться, но увы, это был не сон. А затем она почувствовала, что ее руки стали свободны и пламя, что так жгло спину, отодвинулось. Незнакомец отошел назад, затем медленно обошел Йорунн и стал напротив нее.

— Ты сделала правильный выбор. Незачем толкать людей на бессмысленные жертвы.

А Йорунн внезапно поняла, что все действительно закончится сейчас. Тут, на этом месте. Что-то глухое и темное шевельнулось в ней и последняя надежда погасла. Человек в черном стоял в паре шагов от неё и внимательно изучал, пронизывая темными глазами, отражающими зарево пожара.

— Не хочешь спросить, кому отдаёшь свою жизнь?

— Разве это теперь важно?

— Я хочу чтобы ты знала, что твою кровь и силу заберу я, Хальвард Эйлерт Эйнар, Правитель сумеречных земель, герцог Недоре, Миаты и Зеленых островов, Носящий пламя, Повелевающий тенями.

На миг в глазах Йорунн вспыхнуло что-то, похожее на слабый интерес, но тут же угасло.

— Мне даже жаль, что вышло так. Мне нравится твоё упорство и самообладание. Возможно, не будь мы врагами, я бы дал тебе шанс. Но сейчас тебя оставлять в живых было бы глупостью.

Йорунн молчала, в душе она уже умирала и теперь думала лишь о том, чтобы этот кошмар закончился скорее. Повелевающий тенями маг возвышался над ней глыбой мрака.

— Смотри на меня, — раздался суровый приказ. — Я хочу, чтобы ты видела свою смерть, — его руки коснулись лица Йорунн, заставляя ее поднять голову. Серебряные заклепки на рукавах обожгли кожу неожиданным холодом.

Йорунн показалось, что огонь вокруг них вновь взвился стеной, но жара не было, как не стало и звуков и всего остального мира. Только черная кожа перчаток на ее лице и суровый голос, заполнивший ее разум.

— Смотри на меня, — вновь повторил правитель Недоре. — Тебе уже нечего бояться.

— Уже нет, — эхом ответила она и подняла взгляд.

Она еще успела запомнить тьму и искры, что смотрели на нее из глаз мага, а потом провалилась во мрак без мыслей и памяти.

22. Горный дом

Процессия, наконец, достигла ворот и медленно втягивалась в не очень просторный, но уютный дворик. Здесь, высоко в горах на краю леса и неба, небольшой дом выглядел почти игрушечным. Всего три этажа, резные башенки, несколько переходов, конюшня, кузница и пара амбаров для снеди. Снег в окрестностях ложился рано и держался до середины весны, торговцы из деревень в долинах иногда не приезжали сюда по нескольку лун, поэтому хозяева горного дома всегда держали полными кладовые. В этом году до первых метелей оставалась еще пара недель, но холодный ветер с вершин успел надоесть всем в отряде. И люди, и кони хотели в тепло, к огню, подальше от сырости близких облаков.

Человек, ехавший во главе отряда, спешился, отдал повод коня конюху и подошел к хозяину дома, ждущему на крыльце. Поздоровался, произнес несколько отрывистых фраз, после вручил письмо с тяжелой черной печатью. Хозяин вскрыл письмо сразу же, прочел, кивнул, махнул рукой слугам, чтоб те помогли путешественникам расседлать коней и внести поклажу в дом. После взял посланца под руку и вместе с ним подошел к крытой повозке.

— Это наша гостья? Милорд пишет, вы расскажете, как нам себя вести с ней.

— Да, это она. Пока крепко спит, заклятие забвения. Девочка слишком много пережила в последние дни, ей нужен отдых, много отдыха. Когда проснется — не будет помнить ничего, даже собственного имени. Пусть пока живет здесь в безопасности и покое, в сложившейся ситуации это самое важное. Она нуждается в защите, пускай почувствует семейное тепло и уют домашнего очага, тогда прошлая жизнь растает ночным кошмаром. У правителя планы относительно нее, он спас ее физически, но чужое сознание неподвластно никому. Если к весне ее воля и разум пробудятся, она будет жить. Однако пока раны слишком глубоки, постарайтесь удержать ее от непоправимых поступков. Не стоит расспрашивать о прошлом, да и, скорее всего, память будет изменять ей некоторое время — это побочный эффект забвения. Впрочем, возможно, это даже к лучшему.

— Как мне называть гостью? Она понимает наш язык?

— Нет, пока нет. Она говорит на всеобщем, а имя придумайте сами. Весной за ней прибудут, тогда решится ее дальнейшая судьба.

Хозяин дома смотрел на бледное измученное лицо с глубоко запавшими глазами, девочку было жалко. Родных детей у старого воина не было, хотя всю жизнь ему хотелось завести большую семью. К сожалению, не сложилось, что теперь говорить? В восемнадцать лет он, тогда еще рядовой воин по имени Агвид, поступил на службу в глухом и забытом богами уголке империи. Судьба повернулась так, что провести в армии ему пришлось почти тридцать пять лет.

Уходил на покой Агвид в звании начальника крепости, окруженный всеобщим уважением и любовью подчиненных. Оставив службу, он ненадолго перебрался в город, на собственные средства купил двухэтажный дом с садиком, женился на всеми уважаемой вдове, завел хозяйство. Но, прожив в городской толчее и суете около пяти лет, стал уговаривать жену продать дом и перебраться в место потише.

Жена слегка удивилась такому желанию, однако, поразмыслив, решила, что можно уехать поближе к родственникам в деревню. Супруги уже начали присматривать новое место в одной из многочисленных деревень в зеленой и полноводной долине Миаты, как однажды вечером к ним в дверь постучал давний друг, увидеть которого на своем пороге ни старый вояка, ни тем более его супруга уж никак не ожидали.

Тем не менее нежданный гость не всегда оказывается нежеланным. Стройный темноволосый красавец склонился в изящном поклоне над пухлой ручкой хозяйки, смутив ее долгим и лукавым взглядом чистых и зеленых, словно море в летний вечер, глаз. Биргитт, хозяйка дома, залилась румянцем смущения, но не забыв о приличиях, пригласила гостя к столу: в доме как раз подали ужин. Стол был накрыт белой накрахмаленной скатертью, на окнах в горшках горделиво высились диковинные сиренево-оранжевые цветы из южных краев империи, в буфете тускло сверкала наполированная посуда, а в камине уютно потрескивал огонь.

Что-что, а готовить добрая женщина умела и любила. Сегодня на столе дымился горшок с рассыпчатой грибной кашей, в корзине теснились, соблазнительно выставив румяные золотистые бока, свежие булочки, на тарелках лежало нарезанное мясо и овощи, а в небольшом кувшине темно-зеленого стекла по центру стояла можжевеловая наливка, которую хозяин дома делал по рецепту, выведанному у одного хитрого старика в северных горах еще во времена службы.

То ли благодаря этой самой наливке, то ли благодаря гостеприимству хозяев, ужин превратился сначала в очень поздний ужин, а потом уж и вовсе в ночные посиделки. Когда часы пробили полночь, Биргитт пожелала мужчинам доброй ночи и поднялась к себе.

Агвид потушил лишние свечи и пригласил гостя перебраться в низкие плетеные кресла поближе к камину. Немного помолчав и прислушиваясь к шороху деревьев за окном, старый воин начал разговор:

— Я благодарен тебе, что не забываешь старого друга. Ты изменился и стяжал немалую славу за прошедшие годы, а я вот, — он развел руками в слегка извиняющемся жесте, — грею дряхлые кости у огня. Много воды утекло с того момента, как ты, тощий и напуганный, но не по заслугам дерзкий, переступил порог моего кабинета в крепости. И все же некоторые вещи я сейчас вижу даже лучше, чем в молодости, хоть глаза мои и не так остры, как раньше. Ты же не просто проведать старика зашел, так ведь?

Зеленоглазый гость ничуть не смутился.

— А если и просто так? Где я еще смогу посидеть в тепле и уюте, как не в твоем доме?

— Что-то не верится, — засомневался Агвид, — что некому приютить у себя первого воина герцогства. Рассказывай, зачем пожаловал, время уже позднее.

— Все так же не любишь разговоры ни о чем?

— Все так же не терплю, когда важное дело на потом откладывают, — буркнул хозяин и поставил бокал на низкий столик перед камином. — Давай о главном поговорим, а после и полюбезничать не зазорно будет.

Гость сдался.

— У меня есть предложение. Говорят, тебе надоела городская суета и ты собираешься перебраться на покой в какую-то глухую провинцию?

— Кто говорит? — сощурился Агвид. Но его собеседник лишь усмехнулся.

— Люди, старый разведчик, люди. Ты же тайны не делаешь из своей жизни, и жена твоя тоже. Да и зачем бы?

— И то верно, — бывший комендант потер переносицу. — Прости, не о том думаю.

— Думаешь, я слежу за тобой? — уже серьезно спросил вечерний гость. — Нет, Агвид, ты — мой наставник и верный друг, помог мне, когда, казалось, весь мир обернулся против меня. И ты один из самых честных людей, которых я встречал. А потому хочу кое-что тебе предложить.

— Слушаю с интересом.

— Ты хотел бы вернуться в некотором роде на службу? — и упреждая удивленные вопросы, он поднял руку. — Дай закончу. Знаю, что для жизни в гарнизоне ты уже слишком осел и оброс хозяйством, да и славная Биргитт не одобрит. Но что, если бы я, скажем, предложил вам купить новый дом не в деревне в долине, а в горах к востоку от столицы? Места там красивые, дичь в изобилии, воздух целебный. Людей, правда, маловато, всё больше в низинах селятся. Зато и вас зря не будут беспокоить.

— Снова в горы? — поднял брови Агвид. — И что там интересного я должен увидеть?

— Скорее, кого, — поправил его собеседник. — Мне нужно тихое безопасное место вдали от столицы, где я бы иногда встречался с разными людьми. Или чтобы некоторые путешественники могли там передохнуть и обменяться новостями, а может, и чем-то посущественнее.

В глазах Агвида зажглись искорки интереса, и он подался вперед.

— Таможня без границы или приют для шпионов?

— И то и другое, — улыбнулся гость. — А заодно и твой новый уютный дом. Всем необходимым тебя обеспечат, а ты просто держи двери открытыми для тех, кому это будет нужно.

— И как часто ко мне будут приходить “гости”? — поинтересовался вояка.

— Редко, но зато встречи будут любопытными.

— Скажи мне, — Агвид снова потер переносицу, — только честно. Этот, назовем его приют, нужен тебе лично или твоему господину?

Зеленоглазый улыбнулся и расслабленно откинулся на спинку кресла.

— Ценю твое умение задать правильный вопрос. Ответ да, и да. Думаю, что вскоре вы сможете побеседовать с правителем лично, если ты конечно согласен на переезд в глушь.

— Ты хоть знаешь, сколько времени занимает постройка нового дома?

— Много, потому я начал готовиться заранее, — хитро улыбнулся собеседник. — Рискну предположить, что тебе понравится мой выбор. Не на самой вершине, река рядом, водопад красивый, тишина. И перевал в получасе езды всего. Вид оттуда потрясающий, — мечтательно закончил он.

— Послушай, я ведь еще не согласился. Я уже не молод, чтоб играть в подобные игры. Да и с женой надо поговорить.

— Поговори, разумеется. Госпожа Биргитт может даже прогуляться туда и осмотреть новое место, я выделю ей карету и сопровождающего. Заодно изучите окрестности, в соседних селах скоро будет ярмарка.

— А почему именно я? Я свое отслужил, сердце иногда колотится без причины, колени на погоду болят… да и, уверен, среди твоих парней нашлись бы достаточно не болтливые и надежные люди.

Зеленоглазый немного помолчал, будто тщательно подбирая слова, а затем ответил:

— Среди моих ребят много ловких, умных и сообразительных. А слишком разговорчивых и вовсе нет. И все же я хочу, чтобы ты подумал над моим предложением. У тебя очень зоркие глаза, командир Агвид, — последние слова он выделил особой интонацией, — и видишь ты гораздо больше многих других. Ты опытный человек, если ситуация потребует быстрого принятия решений, то в твоих действиях я уверен, пожалуй, больше, чем в своих собственных. Не хочу тебя смущать, но наступает беспокойное время, вести иногда приходят странные, порой пугающие. Что-то назревает, что-то немалое и дурно пахнущее. Поэтому мне нужны глаза и уши везде, где только можно. Но один я не справлюсь, мне нужна помощь человека с опытом, прошедшего не через одну передрягу, и, надо сказать, прошедшего целым и невредимым. Я помню, как ты гонял нас, еще совсем зеленых юнцов, по лесам вокруг заставы, как учил нас искать подсказки даже в движении воздуха и шелесте листвы. Твоя наука мне сильно пригодилась. Я понимаю, что предлагаю тебе отказаться от заслуженного покоя и отдыха, и пойму, если вы с женой решите остаться в какой-нибудь деревне.

— А что скажем соседям? — поинтересовался он. — Ведь без причины заводить постоялый двор в стороне от дороги никто не станет, а хозяйство, я так понимаю, будет не маленьким.

— Дом, конюшни, кузница, склады для припасов. И еще птицы, на случай, если вести надо будет отправить очень быстро, — Агвид присвистнул. — И, конечно, небольшой садик, чтобы очаровательной Биргитт не было грустно.

— Не очень-то похоже на тихую жизнь в глуши.

— Ты начальник гарнизона в отставке, богатый человек. Имеешь право на некоторые причуды, можешь хоть коров разводить, хоть цветы продавать.

— Значит, чудаковатый вояка?

— Вроде того.

— Сам я не управлюсь с таким ворохом дел. А уж кузницей и вовсе должен заведовать хороший мастер, тебе ли не знать.

— Знаю, потому людей будем подбирать вместе. У меня есть на примете несколько. И с содержанием дома Биргитт понадобится помощь: прачка, кухарка, пара служанок, садовник, конюхи. Устраивает тебя такое предложение?

Старый воин укоризненно покачал головой.

— С таким напором поди ответь “нет”, ты же все уже продумал и решил, мне только согласиться осталось.

— Нет, командир Агвид, — покачал головой зеленоглазый. — Решение принимать только тебе. И отказом ты не оскорбишь ни меня, ни кого-либо иного. Поговори с супругой, можешь рассказать ей все, как есть. Она умная женщина и поможет принять решение.

— Как скоро тебе нужен ответ?

— А как скоро ты сможешь его дать?

Агвид задумчиво постучал пальцами по подлокотнику.

— Думаю, пары недель хватит. И я действительно хочу посмотреть на это место прежде, чем решу окончательно.

Вечерний гость кивнул и поднялся с кресла.

— Я буду ждать твоего ответа, старый друг. Завтра же пришлю вам человека, который покажет дорогу.

Агвид тоже встал и крепко пожал руку бывшему подчиненному, а ныне первому воину и военачальнику Недоре и Миаты. Проводив гостя, старик еще некоторое время посидел перед камином, прикрыв глаза и вспоминая что-то, давно ушедшее, а потом поднялся к жене в спальню. Госпожа Биргитт сонно потянулась, и, не открывая глаз, прижала мужа к себе. Агвид обнял супругу и, вдохнув ее тепло, расслабленно подумал, что, может, и неплохо было бы удрать ото всех подальше и провести остаток жизни в объятиях любимой женщины.

На следующее утро старый разведчик долго молчал за завтраком, не зная, как подступиться к нелегкому разговору о службе. Он упорно и сосредоточенно размешивал мед в чашке с чаем, не замечая, как жена прячет лукавую усмешку в глазах, и делает вид, что ничего не происходит. Когда молчание затянулось на неприличное время, госпожа Биргитт не выдержала и, сев напротив мужа, отобрала у него ложку вместе с чашкой.

— Да не молчи уже, хватит мучать это фарфоровое создание. Вижу же, что поговорить хочешь, а с чего начать не знаешь. Что такого предложил тебе Ульф, что теперь ты глаза от стыда прячешь?

Агвид как в воду холодную нырнул:

— Предлагает вернуться к работе, в должности небо знает кого, то ли главы разведки, то ли контрабандиста.

Биргитт усмехнулась:

— С вас двоих станется сговориться за моей спиной. И что ты ответил?

— Что мне надо подумать и обсудить с тобой.

— Так обсуди, — глаза ее улыбались. — Я знала, за кого замуж шла. Разведчики никогда не бывают бывшими. Вопрос был лишь в том, сколько времени ты выдержишь без авантюр. Так что именно тебе предложили?

— Переезд в горы, дом, хозяйство и гостей, о которых никто не должен знать.

— Всегда хотела пожить в горах, — мечтательно протянула Биргитт. — А старость рядом с родственниками может подождать еще лет десять-пятнадцать. Ты уже был в том месте раньше?

— Нет, даже проездом. Но мы можем отправиться туда и посмотреть вдвоем.

— Пожалуй, это хорошая мысль.

Агвид с удивлением взирал на обычно сдержанную и такую домашнюю Биргитт. Сегодня у нее демонята в глазах прыгали.

— Так ты не сердишься на меня? — уточнил он, бережно сжав ее нежные руки.

— Ни капли, мой старый вояка. Я люблю тебя, — улыбнулась жена.

Вот так и вышло, что почтенное семейство перебралось на новое место меньше, чем за месяц. Дом госпоже Биргитт понравился, садик ее просто очаровал. За суетой города супруги не скучали совершенно, до ближайшей деревни со всем необходимым было менее часа на повозке. Правда на перевале быстро менялась погода, а зимой прогулки и вовсе становились затруднительными. Но зато в доме никогда не бывало скучно.

Сначала их уединение не нарушал никто, кроме Ульфа, который часто приезжал на один-два дня и постоянно рыскал по округе вместе с Агвидом. Но минуло два месяца и, когда в воздухе запахло осенней прохладой, в дом на перевале стали захаживать неожиданные гости. Временами это были посыльные в форме гвардейцев, иногда гонцы правителя, реже — люди в невзрачной одежде, но с хорошим оружием и на породистых лошадях.

Кто-то путешествовал в одиночку, кто-то целыми отрядами. Случалось, что в большой гостиной у камина собиралось до двадцати человек за раз. Госпоже Биргитт нравились эти люди. В большинстве своем они были не болтливы, но с охотой отвечали на расспросы обо всем, что происходило во внешнем мире.

Иногда кто-то из гостей развлекал собравшихся песнями или диковинными байками, тогда госпожа Биргитт откладывала в сторону рукоделие и слушала, затаив дыхание. Глаза ее блестели, а на лице застывало особое выражение, которое так нравилось Агвиду. Постоянные посетители “горного дома”, как между собой прозвали это место разведчики и гонцы, относились к госпоже Биргитт с уважением, а она в свою очередь старалась превратить временный приют в настоящее убежище, где уставших путешественников всегда ждет чистая постель, теплая еда, покой и отдых.

В этих нехитрых заботах теперь протекали дни почтенного семейства. Люди из деревни внизу не особо интересовались жизнью новых соседей, а частые гости умели оставаться незамеченными и не привлекали к себе излишнего внимания местных.

Однажды, когда осенние вечера стали особенно долгими, а небо висело так близко, что казалось вот-вот рухнет на голову, в двери постучались двое в низко надвинутых капюшонах и плащах. Встречать их вышла только хозяйка дома, Агвид как раз был в отъезде вместе с кузнецом: им надо было закупить в деревне материалы.

Люди, стоявшие на пороге, промокли, с одежды ручьями на пол лилась холодная осенняя дождевая вода, но оба, словно не замечая этого, почтительно поклонились хозяйке. Когда они сняли капюшоны, то Биргитт лишь судорожно вздохнула. Вместе с Ульфом к ним пожаловал сам правитель, перепутать его с кем-то было бы очень сложно. От смущения женщина не знала, как себя вести: то ли кланяться и ждать повеления, то ли проводить гостей в дом и подогреть им ужин. Из неловкого положения ее вывел сам Хальвард:

— Рад знакомству, почтенная госпожа Биргитт. Ульф много рассказывал мне о вас и вашем гостеприимстве. Если позволите, мы хотели бы немного согреться и переодеться.

Щеки Биргитт вспыхнули, и она поспешила обустроить путников. Пока сонная прислуга накрывала на стол в гостиной и готовила спальни, Хальвард молча прошел к камину и легким движением пальцев заставил дрова вспыхнуть теплым желтым пламенем. От огня по комнате тут же поползло блаженное тепло, а с кухни уже доносились ароматные запахи разогретого пирога с зайчатиной и печеной картошки. Биргитт хотела было удалиться сразу же, как только убедилась, что гости обустроены, но Ульф пригласил ее остаться и поужинать с ними.

Хозяйка во все глаза рассматривала правителя, которого до этого видела лишь издали во время городских праздников, но много слышала самых невероятных рассказов о нем. Хальвард показался ей странным: на вид обычный человек, но рядом с ним воздух словно подрагивал, как над полем в знойный день. Впрочем, ей могло просто почудиться.

— Благодарю вас, госпожа, — произнес Хальвард, старательно не замечая того, что хозяйка даже есть забывает от любопытства. — Простите нас за вторжение без предупреждения, но непогода заставила нас несколько изменить привычный маршрут. И, кроме того, есть один деликатный вопрос, который я хотел обсудить с вами.

— Со мной? — Биргитт удивилась совершенно искренне. — Но всеми делами ведает мой муж, я лишь обеспечиваю вкусную еду и чистые комнаты.

— Мои люди говорят, что именно благодаря вам они находят здесь отдых и истинно семейное радушие. Знаете, когда жизнь состоит из бесконечных странствий, тепло домашнего очага начинаешь ценить больше, чем деньги или славу.

— Спасибо на добром слове, милорд. Рада, что могу помочь.

— Возможно, в недалеком будущем я буду просить вас оказать мне особую услугу. Судьба может сложиться так, что одному человеку, с которым я связан, скажем так, определенными обязательствами, вскоре понадобится приют на длительное время. Сейчас еще слишком рано говорить, когда именно это произойдет, но произойдет непременно в течение ближайшего года.

— Разумеется, любой ваш друг может рассчитывать на нашу помощь. Да и правду сказать, мне приятно общество людей, которые приходят сюда. Я уже не так молода, как раньше, детей мне небо не послало, а что пугает больше, чем необходимость встречать закат жизни в забвении и одиночестве?

— Госпожа Биргитт, в этот раз все сложится иначе. Человек, о котором я говорю, будет нуждаться в помощи практически во всем. К сожалению, сам я не в силах предоставить ему кров и защиту по целому ряду обстоятельств. Но не подумайте, что я преувеличиваю, возможно именно от вас будет зависеть его жизнь или смерть.

— Но ведь я не целитель, — растерялась Биргитт. — Если вам нужен врачеватель, то, возможно, стоит позвать кого-то более опытного из города или храма Семиликой Богини?

— Увы, почтенная госпожа, я не могу этого себе позволить. Во-первых, мне совершенно ни к чему лишние глаза и уши, а вы с супругом уже зарекомендовали себя наилучшим образом. Во-вторых, если говорить о ранах и болезнях, то со многими из них я справлюсь сам. Но третья причина, пожалуй, самая важная — мой гость сам не захочет видеть около себя никого. Потому я обращаюсь именно к вам. Мне нужно, чтобы вы создали атмосферу доверия, семьи, заботы и поддержки для абсолютного незнакомца. Возьметесь?

— Сделаю все, что будет в моих силах, милорд, — кивнула Биргитт. — Позволите спросить?

— Разумеется, постараюсь ответить, насколько это возможно.

— О ком мы сейчас говорим? Что это за человек?

Правитель долго молчал, не сводя глаз с хозяйки дома, словно изучая ее. Наконец, когда Биргитт уже мысленно пожалела о проявленном любопытстве, ответил:

— Думаю, вам должно быть достаточно того, что этому человеку больше некуда будет идти, и который к тому же будет считать меня злейшим врагом. Однако все-таки есть определенные обязательства, они не оставляют свободы выбора ни мне, ни ему. Если быть точнее — ей. Моим гостем будет женщина.

Глаза Биргитт удивленно распахнулись, но больше уточнять ничего она не решилась.

Утром правитель и Ульф уехали, не дожидаясь возвращения Агвида. Старый разведчик, выслушав рассказ супруги, задумчиво покачал головой и пробормотал, что все это выглядит странно. Что может заставить правителя огромной страны скрываться и прятать кого-то так тщательно? Одно дело иметь тайных осведомителей и секретных посланцев, но давать приют врагу, да еще и против его воли? С таким бывший командир гарнизона не сталкивался ни разу.

Впрочем, дни шли за днями, осень быстро сменилась зимой, затем пришла весна, и семейство стало забывать о том странном разговоре. Но внезапно на исходе весны Хальвард прислал письмо, в котором напоминал госпоже Биргитт о данном обещании и просил Агвида выделить в ее распоряжение отдельный этаж в дальнем крыле дома. Потом до самой осени не было ни единой вести, и лишь когда природа окончательно утратила яркие краски, в двери постучал гонец и передал коротенькую записку с личной печатью правителя: “Через три дня”.

На сердце Биргитт стало неспокойно. Что за странные дела творились кругом, она уже не понимала. Однако, когда в ворота въехала неторопливая вереница всадников с крытой повозкой, взяла себя в руки и вышла на улицу следом за мужем. Процессию возглавлял Арен, один из приближенных правителя. От мужа Биргитт знала, что Арен входит в ближайший к Хальварду круг и является гвардейцем личной охраны герцога, однако в горный дом он всегда приезжал в неприметной одежде без каких либо знаков отличия.

Пока Арен обсуждал что-то с ее мужем, Биргитт спустилась с крыльца и заглянула в повозку. Внутри на ложе из теплых шкур лежала девушка. Лицо ее было бледным и изможденным, под глазами виднелись темные круги, губы были обветрены и приобрели нездоровый синеватый оттенок. На скуле был заметен уже заживающий порез. Незнакомка была настолько неподвижна, что Биргитт немного испугалась и поднесла к ее лицу руку, стараясь уловить дыхание. Грустно качнув головой, она дала знак слугам, чтобы те занесли гостью в дом.

23. Виви

Девушка не пришла в себя ни к вечеру, ни даже утром. Изможденная, едва живая она не реагировала ни на прикосновения, ни на звуки. Арен предупредил, что действие заклятия должно было закончиться еще ночью, но странная гостья все еще не подавала признаков жизни. Немного поразмыслив, Биргитт перенесла свое рукоделие в ее комнату и устроилась в изголовье кровати, тихо напевая что-то себе под нос.

Осеннее солнце лениво карабкалось по небосводу, освещая унылый пейзаж за окном, осень уже растеряла пестрое очарование, оставив цветными только зеленые островки сосен, но даже те выглядели темными и грустными. Биргитт принесла в комнату горячий бульон и очень аккуратно, словно малого ребенка, начала кормить девушку. Раньше Биргитт не приходилось выхаживать таких больных, но в детстве она часто помогала маме с сестрами и братьями, если те простужались и лежали в горячке, поэтому кое-какие навыки у нее еще оставались. Возможно это была только игра света, но Биргитт показалось, что после еды щеки девушки утратили землистый оттенок. “Значит, я на правильном пути”, - подумала хозяйка дома.

К вечеру в комнате разожгли огонь, задернули шторы, стало совсем уютно. Несколько раз к жене заглядывал Агвид, но только тяжело вздыхал и снова уходил. Когда на небе погасли последние отблески дня, старый разведчик решительно прогнал жену из комнаты, чтобы та хоть немного передохнула, а сам устроился у огня с книгой, которую начал читать вслух.

К удивлению прислуги, заглянувшей проведать больную, книга оказалась сборником сказок и легенд. Агвид читал негромко, но с выражением, голос у него был приятный, а сами истории погружали в мир волшебства и магии, и, конечно же, герои легенд всегда выходили победителями из самых сложных переделок.

Так продолжалось несколько дней, Биргитт уже всерьез начала подозревать, что они так и не разбудят свою странную гостью, но однажды утром, когда хозяйка дома уже привычно направилась с вязанием в свое кресло у окна, девушка пошевелилась. Она слабо застонала, приоткрыла глаза и кулаки ее сжались, словно она с кем-то боролась. Биргитт тут же отложила свои дела и бросилась к девушке.

— Не бойся, милая, ты в безопасности, тебя никто не обидит, — мягко и успокаивающе сказала добрая женщина на всеобщем языке.

Незнакомка лишь вздрогнула и сделала попытку отодвинуться. Попытка вышла неудачной и словно исчерпала все силы больной, девушка тряпичной куклой откинулась на подушку.

— Милая, все в порядке, просто ты еще очень слабая: долго была без сознания, но силы скоро вернутся к тебе, раз ты наконец проснулась.

Биргитт помогла девушке подняться повыше и подложила ей под спину подушки.

— Меня зовут Биргитт, а это мой дом. Сейчас я позову кого-нибудь, чтобы тебе принесли поесть. Это придаст сил.

На зов тут же прибежала служанка с подносом, но девушка словно и не заметила чашу с ароматным питьем. Глаза ее снова подёрнула пелена, а взгляд был направлен в пустоту. Биргитт вздохнула и, взяв чашку в руки, аккуратно поднесла ее к губам девушки, заставив ту сделать пару глотков.

— Я не знаю, что приключилось с тобой, девочка, но, уморив себя голодом, ты ничего не исправишь. Ты очень молода, а значит, что бы ни произошло, ты сможешь это пережить. Давай, выпей этот отвар, он сладкий, с медом, придаст сил и согреет. Тебе обязательно надо поесть, хотя бы чуть-чуть.

Девушка была настолько слаба, что не смогла спорить и покорно проглотила несколько ложек супа. Видимо, это усилие оказалось чрезмерным, и она снова провалилась в сон, но хозяева дома облегченно вздохнули: незнакомка будет жить. Тем же вечером Агвид отправил весть правителю. В ответ пришло всего два слова, но старый разведчик чувствовал в них больше искренности, чем в долгих пышных посланиях: “Спасибо вам!”.

Весь остаток осени и начало зимы Биргитт неустанно заботилась о своей подопечной. Одинокое женское сердце, лишенное радостей материнства, привязалось к новой гостье сразу и крепко. Мысленно Биргитт называла незнакомку дочкой, а поскольку та упорно хранила молчание, ни разу не ответив ни на один вопрос, даже имени своего не назвала, стала называть ее Виви, что значило "живая".

Незнакомка никак не возразила и не отказалась от нового имени, хотя и интереса в ее глазах не появилось. Она часами могла смотреть в одну точку, иногда, когда думала, что ее никто не видит, тихо плакала в подушку. Ночью ее мучили кошмары и она вскакивала с криком, а потом долго еще сидела, обхватив колени руками и раскачивалась из стороны в сторону, стараясь успокоиться. И все же молодость и жизнь брали свое.

Когда на землю легли белые снега, Виви уже могла вставать с кровати и медленно, но все-таки самостоятельно, делать несколько шагов по комнате туда и обратно. По просьбе Биргитт Агвид поставил на балконе пару небольших плетеных кресел и столик, чтобы Виви могла выбираться на морозный воздух и вдыхать целительную горную свежесть.

С балкона открывался вид на горный склон, поросший соснами, и частично был виден внутренний двор дома. Биргитт упорно пыталась заинтересовать девушку хоть чем-то: носила в комнату вязание и плетения, напевала Виви песни на разных языках, на всех, которые знала, читала ей вслух, рассказывала о жизни деревни внизу в долине. Но девушка хранила молчание, и Биргитт видела, что почти ничего не вызывает в ней интереса к жизни.

Изменить такое положение дел помогла случайность: однажды, когда Биргитт с Виви по обыкновению сидели на балконе после завтрака, Агвид вывел из конюшни свою лошадь. Зима выдалась снежной и дороги расчищали лишь настолько, насколько было необходимо. Лошадь Агвида уже застоялась и настойчиво требовала дать ей размяться. Она нетерпеливо била замерзшую землю копытом и недовольно фыркала, жалуясь хозяину на несправедливость.

И тут Виви, которая обычно просто смотрела в пустоту, повернула голову и с интересом стала рассматривать длинногривую красавицу. Лошадь у Агвида была очень статная: серая в яблоко, с длинной шелковой темно-серой, почти черной гривой и таким же длинным хвостом. Ноги лошади тоже отливали черным, отчего на фоне зимнего пейзажа она приобретала некоторую схожесть с заиндевевшим деревом. Виви смотрела, явно очарованная грациозностью животного, что не укрылось от хозяйки дома.

— Хочешь, я помогу тебе спуститься вниз? — спросила она мягко. — Тут недалеко совсем, ты уже справишься.

И, получив согласный кивок, Биргитт радостно подскочила.

— Подожди нас, — крикнула она мужу, перегнувшись через перила балкона.

А затем помогла Виви преодолеть путь по коридору, лестнице, и через внутренний дворик. Где-то по дороге Биргитт прихватила яблоко, и теперь решительно сунула его в ладошку девушки. Агвид с удивлением наблюдал, как на прежде безразличном и безжизненном лице Виви загорается интерес, как ее бледные щеки покрываются легким румянцем восторга.

Девушка мягко и спокойно подошла к лошади, которая покосилась на незнакомого человека с недоверием, но вполне дружелюбно. Рука Виви ласково похлопала пышногривую красавицу по шее, затем прошлась по холке. Лошадь с интересом потянула носом, учуяв лакомство, которое тут же было ей предложено. Довольно хрустя сладким осенним яблоком, лошадь ткнула Виви носом, спрашивая, есть ли еще, и тут девушка впервые за все время слабо улыбнулась и тихо произнесла:

— Прости, больше нет. Но в следующий раз я принесу тебе два яблока.

Биргитт тихо ахнула, и Агвид увидел, как по ее щекам потекли слезы радости. Он крепко обнял жену и погладил ее дрожащие плечи. А Виви стояла рядом с лошадью и тихо разговаривала с ней, забыв обо всем на свете. Через несколько минут девушка почувствовала, что силы оставляют ее, и отойдя от четвероногой умницы на несколько шагов, тихо обратилась к супругам:

— Спасибо, что помогли мне. Я хочу прилечь. Вы позволите мне завтра спуститься и проведать вашу красавицу?

— Конечно, — Агвид улыбался по-настоящему теплой улыбкой. — Если хочешь, дочка, мы даже сможем прокатиться, когда ты достаточно окрепнешь.

Виви поблагодарила и ушла в дом. В этот день она первый раз спустилась ужинать в общую столовую. Теперь по утрам после завтрака, Виви стала спускаться в конюшню. Ей нравилось чистить лошадей, расчесывать им гривы, разговаривать с ними. И лошадки быстро стали выделять девушку из всей домашней челяди. Как только Виви подходила к стойлам, раздавалось приветственное ржание и лошади тянули к ней теплые бархатные носы. Конюхи с удивлением перешептывались, наблюдая за тем, с какой заботой девушка прикасается к животным. А через пару недель Виви попросила разрешения выехать верхом.

— Конечно, дорогая, — сразу поддержала ее идею Биргитт. — А Агвид тебе поможет, покажет окрестности, так ведь? — повернулась она к мужу.

— Разумеется, для меня это будет удовольствием.

Утром Виви сама оседлала лошадку, невысокую, золотистой масти, одну из самых смирных на всей конюшне. От помощи она отказалась, хотя некоторые детали упряжи явно вызвали у нее удивление. Вдвоем они с Агвидом медленно и неторопливо пробирались по глубокому снегу, постепенно поднимаясь выше и выше. Дорогу Агвид выбрал ту самую, что вела на перевал. И, хотя в тот день было морозно и ветрено, небо окрасилось лазурью впервые за много недель.

Виви с наслаждением чувствовала, что тело постепенно вновь становится послушным и крепким. За долгие недели в постели она стала самой себе напоминать дряхлую старуху, и это пугало. Когда лошади выбрались на перевал, то девушка восхищенно ахнула: все пространство под ногами, насколько было видно, было укутано сияющей белой периной облаков, только цепочка горных вершин, тоже белых, усыпанных снегом, но с темными пятнами лесов и каменистых осыпей, тянулась в обе стороны от перевала. Виви молча рассматривала чудесный вид, а потом внезапно повернулась к своему спутнику и спросила:

— Господин Агвид, вы знаете, кто я? Почему я оказалась тут? И что это за место? Мне кажется, что я никогда раньше не видела ничего подобного, что никогда не поднималась выше облаков. Но когда я думаю о своем прошлом, то мысли мои путаются и все словно задергивает пелена. По ночам я вижу странные сны. В них много боли, огня и смерти. Они пугают меня. А еще мне снятся какие-то люди, во сне их лица кажутся мне родными и близкими, но стоит мне открыть глаза, как я тут же забываю, кто они. Все, что я вижу кругом, я словно вижу впервые, даже запахи тут не те, что мне знакомы. Седлая лошадь сегодня, я поняла, что упряжь не такая, какой должна быть. Некоторые элементы устроены не так, как мне привычно. Но как мне привычно? Почему так много знаю о лошадях и почему мне так спокойно рядом с ними? Как мое настоящее имя? Я ведь чувствую, что “Виви” — это просто тень, мираж в жаркий день. Кто я, господин Агвид?

— Не знаю, девочка моя, — старый разведчик покачал головой. — Когда тебя привезли к нам, ты была без сознания, и все, что мы могли сделать — это ждать, пока силы сами вернутся к тебе и ты расскажешь нам о себе сама.

— А кто привез меня? И откуда? — Виви ухватилась за единственную ниточку, которая могла связать ее с прошлым.

— Один мой старый знакомый, — честно ответил Агвид. — Но я не знаю, кто ты и как ты попала к нему. Он просил позаботиться о тебе, хоть и не рассказал мне почти ничего о том, что с тобой приключилось. Сказал, что ты была ранена и теперь жизнь твоя целиком в руках судьбы.

— Значит я была воином? Или на меня напали? — Виви нахмурилась, пытаясь вспомнить хоть что-то, но в итоге только тяжело вздохнула. — А этот знакомый, как его зовут и кто он? Как выглядит?

— Его имя Арен, высокий, выше тебя почти на полголовы. Серо-зеленые глаза, темно-русые волосы, на шее вот тут, — Агвид показал на себе, — небольшой шрам. Помнишь?

— Нет, — Виви отрицательно покачала головой. — Как скоро он снова приедет сюда?

— Не знаю, сейчас много снега, дороги в горах совсем плохие. Думаю, что не раньше конца зимы, когда начнутся оттепели.

— Конец зимы — это так не скоро, — вздохнула Виви. — А кто он, этот Арен?

— Он воин, служит в гвардии правителя.

— Какого правителя? — нахмурилась девушка.

— Правителя Недоре, Миаты и Зеленых островов. Мы сейчас в горах над долиной Миаты. Вон там, — Агвид указал на спуск за спиной, — огромная пространство меж двух горных хребтов, а прямо у нас под ногами спуск к берегу моря. Сейчас мало что видно из-за облаков, да и до воды еще довольно долго ехать даже верхом, но в ясный день отсюда можно рассмотреть побережье на много дней пути.

Виви молчала, старательно пытаясь вспомнить хоть что-то. Потом грустно покачала головой.

— Нет, все в тумане, ничего не помню. Даже названия эти мне ни о чем не говорят. Словно между мной и моими знаниями об окружающем мире стоит непреодолимая стена. А в вашем доме есть карты? Я бы хотела взглянуть.

— Есть, посмотришь обязательно, но позже. Ты побледнела, наверное нам стоит вернуться домой.

— Да, — не стала спорить Виви. — Госпожа Биргитт будет ругаться, если мы не вернемся к обеду.

— Это точно, — усмехнулся Агвид. — Я бы не хотел сердить нашу строгую Биргитт без серьезной причины.

Виви лишь слабо улыбнулась в ответ на неловкую шутку старого разведчика. Сразу после обеда девушка поднялась к себе и заснула крепким сном. В этот раз ее не мучали кошмары, но ей все время чудилось, что кто-то зовет ее по имени, по ее настоящему имени, которое она, проснувшись, так и не смогла вспомнить.

Зима близилась к середине, и в дом стали иногда наведываться новые люди. Однажды из деревни внизу пожаловала целая повозка товаров, которую тянули две ширококостные и лохмоногие лошадки. В другой день приехало двое путников в теплых меховых плащах. Виви рассматривала их сквозь неплотно прикрытые шторы на своем окне, стараясь остаться незамеченной. Почему-то ей не хотелось показываться никому, кроме обычных обитателей дома. К счастью, Агвид сразу провел гостей в дом, а на следующее утро они уже уехали.

24. Зима кончается

Так миновала зима. Виви стала выезжать верхом все чаще, иногда даже без сопровождения. Однажды, когда ветер разогнал облака внизу, ей посчастливилось увидеть то самое далекое побережье, о котором говорил Агвид, но вид этот не вызвал в ее памяти ровным счетом никакого отклика.

— У вас в доме много книг? — спросила Виви как-то вечером.

— Целая библиотека, — Агвид с гордостью кивнул. — Собирал годами по крохам, пока служил, а как уехал сюда — взял с собой все до последнего листочка. Хочешь посмотреть?

Виви с интересом погрузилась сперва в чтение, а потом и в изучение истории. Она долго рассматривала карты, не узнавая ровным счетом ничего: ни очертания архипелага Зеленых островов, ни разливы рек долины Миаты, ни более высокогорную часть — само герцогство Недоре. Были в библиотеке и другие рисунки, на них изображались совсем неведомые земли, подписанные странными названиями на неизвестном языке.

— Это — язык империи, — пояснил как-то Агвид. — На нем, правда, говорит едва ли треть населения. Слишком много народов и королевств вобрало в себя могущественное государство, именующее себя Империей Золотых Земель.

На самом деле название это произошло от одного небольшого региона, лежащего за Серыми перевалами к юго-западу от Миаты. Почва там была насыщенного коричнево-золотистого цвета, и хотя была не особо плодородной из-за нехватки воды, таила в себе множество полезных минералов и была пропитана магическими жилами. Именно в этом месте когда-то давно появились первые стихийные маги. Сейчас там расположилась столица — Дармсуд, а все окрестности являлись личной вотчиной императора, одного из сильнейших стихийных магов в мире.

Виви старательно проговаривала про себя новые названия и странные слова на языке имперцев, но память упорно молчала. Однажды ей на глаза попалась одна карта, изображающая пограничные с Миатой территории. Карта была очень красивой, явно созданной с любовью и заботой, расписанной цветными красками и с запутанными узорами по краям, нанесенными золотой тушью. И именно на ней в самом уголочке расположилось нечто, что заставило сердце Виви колотиться чаще.

За обширными лесами, занимающими большую часть карты, разливалось бледно-зеленое море травы, подписанное на всеобщем “Великая Степь”. Виви словно вживую почувствовала порывы ветра, что раскачивают травы, услышала щебет мелких юрких птичек, вспомнила резкий и пьянящий аромат горьких степных трав. Это не было наваждением, Виви была там, помнила эти места. Почему Агвид и Биргитт не упомянули об этом? Не знали сами или по какой-то причине решили утаить это от своей гостьи?

К хозяевам дома Виви уже давно питала теплые чувства и была искренне благодарна им за заботу, потому не хотела думать об этих людях ничего плохого. Однако о своем открытии тоже не стала говорить, решив, что сама пока понимает слишком мало. Зерно сомнения поселилось в ее сердце и против воли стало давать ядовитые ростки.

Как ни гнала девушка от себя грустные мысли, но все равно возвращалась к вопросу: почему она оказалась тут, где ее никто не знает и не особенно стремится узнать? Однажды, собираясь утром на прогулку, Виви незаметно от хозяев взяла охотничий лук и стрелы, которые хранились в кладовой.

Отъехав на значительное расстояние и спустившись в неприметный овражек, она натянула тетиву и решила поупражняться в стрельбе. Лук был ей слегка непривычен, слишком длинный, с мягко изогнутыми плечами. С таким луком в седле особо не развернешься, такое оружие удобно пешему воину, а всадника лишь обременяло бы. Но натяжение тетивы было хорошим, плечи оказались упругими и броскими, стрелы со полосатыми перьями летели ровно, аккуратно ложась рядом в цель.

— Похоже, я неплохо стреляю, — заключила она, — даже более, чем неплохо.

Повинуясь какому-то неясному подозрению, она решила никому не говорить о своих экспериментах. Открытие не удивило ее, скорее еще один кусочек мозаики встал на свое место. Увы, для цельной картины этого было мало и девушка продолжила свои поиски. В ближайшие недели стало ясно, что с метательным оружием она явно была знакома плохо, мечом владела, но только легким и ее навыки уступали даже возможностям пожилого Агвида.

Теперь Виви внимательно следила за тем, что происходит в доме. Она так же незаметно, как и раньше, наблюдала за редкими гостями. Тех, кто приходил из деревни, Виви сразу выпустила из круга интересов: обычные поселяне, ремесленники или торговцы. Интереснее были другие — те, кто приходил неожиданно, оставались на ночь или даже несколько часов, а затем исчезали за заснеженными поворотами.

Среди них были и всадники, и пешие, совсем юнцы и зрелые мужи. Всегда в удобной дорожной одежде, без кричащих гербов или знамен, но многие в хороших кольчугах или кожаных доспехах, почти у всех из-под плащей выглядывали рукояти мечей, некоторые носили длинные луки. Иногда после таких визитов в небо взлетала почтовая птица и исчезала в холодном зимнем небе. Значит, старый Агвид был не так прост, как показалось Виви с самого начала.

Зима понемногу отступала. Ветер поменял направление и теперь все чаще со стороны моря приходили тяжелые мокрые тучи. Иногда они рассыпались тяжелыми липкими снежными хлопьями, пропитанными морской влагой, а иногда окутывали белой пеленой все кругом, поедая не только линию горизонта, но и деревья у самых окон.

В один из таких дней Биргитт открыла окна в гостиной, пуская весеннюю сырость и свежесть в комнату.

— Девочка моя, ты только вдохни! — хозяйка улыбалась, отчего вокруг глаз ее лучиками собрались тонкие морщинки. — Прелая хвоя, талая вода и совсем немного морской соли! Так пахнет только весной и только на перевалах.

— Простите, — Виви смутилась. — Эти запахи кажутся мне совсем незнакомыми, но после долгой зимы всегда приятно почувствовать, как оживает земля.

"Уже совсем скоро и холода отступят и тогда…", — добавила она мысленно, но мысль оборвалась незаконченной.

Виви не знала, что именно тогда произойдет, но сердцем чувствовала, что с наступлением весны закончится ее вынужденный покой. Если повезет, то она дождется приезда незнакомца по имени Арен. Если же хорошая погода высушит дороги раньше, чем в горный дом пожалует человек со шрамом на шее, то Виви попрощается с хозяевами и отправится своей дорогой.

Для себя она твердо решила спуститься в долину Миаты, и держась дороги вдоль полноводных рек, добраться до могучих лесов на юге. Наверняка там тоже кто-то живет и строит дороги, а значит, что Виви отыщет путь в место, что зовется Великой Степью.

Сердце рвалось на юг, но разум говорил, что этот путь может оказаться лишь призрачной мечтой. У Виви не было ничего: ни собственных денег, ни своей одежды, ни коня. Все, что у неё было, принадлежало хозяевам дома. Девушка и так пользовалась их радушием уже несколько месяцев, а отплатить не могла ровным счетом ничем. Скорее всего, Агвид и Биргитт не откажут Виви, если та попросит помочь ей собраться в дорогу, но девушка испытывала смущение оттого, что должна обращаться к этим добрым людей за очередной услугой.

— Допустим, пока я буду пробираться горами, можно будет охотиться, — рассуждала она. — Но оружие, опять же, придется просить у Агвида, а значит, надо будет упомянуть, что я умею им владеть. Да и о цели своего похода тоже нельзя умолчать, ведь заботливая Биргитт будет волноваться и расспрашивать.

Все эти мысли опять лишили девушку покоя: Виви потеряла аппетит, побледнела и часто застывала, погруженная в свои мысли, или уезжала на перевал и оставалась там на весь день, рассматривая горы, окутанные туманом. Это не укрылось от хозяйки. Но Виви отмалчивалась, ей не хотелось ни с кем обсуждать свои планы, особенно пока решение не оформилось окончательно. А потом резко испортилась погода.

Сначала пошел холодный моросящий дождь, размывающий снежную белизну, а уже на следующий день повалил снег, да так обильно, что люди не успевали расчищать не то, что дорогу, а даже внутренний двор. Буря длилась почти три дня, то утихая, то разгораясь с новой силой. К тому моменту, когда злость стихии пошла на убыль, деревья гнулись под тяжестью мокрых белых шапок и напоминали чудных снежных великанов из сказок.

Именно тогда Виви почувствовала, как какая-то струна, которая натягивалась внутри нее последние недели, дошла до предела и со звоном лопнула, а вместе с ней лопнули и планы на будущее: по дороге к дому, несмотря на снег по колено, неспешно и уверенно пробирался конный отряд.

25. Встреча с Хальвардом

Виви видела, как в ворота въехали всадники. Они были одеты в теплые дорожные плащи, из-под которых виднелись доспехи. У того, кто ехал первым, не было особых знаков отличия, хотя по посадке он чем-то отличался от остальных, был увереннее и свободнее в движениях. Что-то в нем показалось девушке знакомым, но мысль ускользнула до того, как Виви смогла понять, при каких обстоятельствах они встречались раньше. Весь отряд на сильных, высоких, явно не горных лошадях, значит это не люди из деревни. Виви стало неуютно, холодные когти неясной тревоги скреблись где-то под сердцем. Спускаться вниз она не стала.

До вечера ее не беспокоили, но, когда пришло время ужинать, в двери постучала служанка и попросила пройти с ней. Вид у нее был смущенный, такой, будто ей хотелось поскорее исчезнуть с глаз. Когда девушки спустились по главной лестнице, то неожиданно служанка свернула вправо, в сторону хозяйского крыла, прошла по коридору мимо личных комнат Агвида и Биргитт, опять свернула, замерла у библиотеки, глазами указала в сторону двери и обмолвилась:

— Вас ждут, миледи.

А затем, словно испытывая облегчение от выполненной работы, вздохнула и упорхнула в сторону кухни. Виви стало совсем тревожно.

Немного постояв в пустом коридоре, она все-таки решила войти.

Дверь открылась тихо. Света в комнате было мало, только камин отбрасывал неровные отблески света на шкафы с книгами, небольшие кресла и столик. У камина сидел человек, казалось, он был поглощен чтением. Почувствовав чужой взгляд, незнакомец поднял глаза, затем встал, и блики огня упали на его лицо.

Виви словно окатило кипятком. Мгновенная вспышка в памяти — и девушка осознала, что этот человек ей знаком, она уже видела его суровое и властное лицо прежде, вспомнила тяжелый черный плащ, шитый серебром, огонь, расступающийся под его ногами и тьму, стелящуюся за ним по земле, насмешку в голосе, холодное равнодушие во взгляде. Это был правитель сумеречных земель, герцог Недоре, Миаты и Зеленых островов, Носящий пламя, Повелевающий тенями, Хальвард Эйлерт Эйнар. Его темные глаза, пронизанные крохотными искорками глубинного пламени, смотрели прямо на Виви.

Вслед за волной жара тело девушки словно пронзили тысячи ледяных игл. Пальцы свело судорогой, а в сознание одна за другой хлынули картины воспоминаний, ее прошлого. Горящий дом, сражение на почерневших ступенях, коронацию в зале советов, жгущие ненавистью взгляды, наивную попытку бегства… Она вспомнила праздничный пир, Талгата, стоявшего на расстоянии всего одного удара, и тяжесть оков на своих руках. И свое имя.

Теперь она знала, что Великая Степь была ее домом, а она была ее плотью и кровью — Йорунн, дочь Канита, последняя из рода Хольда. Все это словно вывалилось из небытия и рухнуло на голову. А затем сквозь шквал эмоций на поверхность сознания пробился вопрос: почему она жива? Йорунн помнила свой договор с человеком, что стоит напротив. Прекратить сражение, подчиниться и сдаться в обмен на свободу для друзей.

Девушка помнила, как отдала свой меч в чужие руки, помнила полный отчаяния крик Халы за спиной, прикосновение черных перчаток к своему лицу и жар от этого прикосновения. Так почему она тут? Йорунн стало больно в груди, дыхание перехватило, ноги подкосились, и в поисках опоры она отшатнулась в сторону, больно ударившись плечом о шкаф. Повелевающий тенями не двинулся, но и не сводил с нее взгляда.

— Вижу, память возвращается к тебе. Это хорошо, нам надо поговорить.

Йорунн ухватилась рукой за полку, чтобы не сползти вниз. В голове испуганной стаей метались мысли: договор не состоялся, он обманул ее, она жива, жива, жива, а значит, кошмар еще не закончился. Значит, впереди ждет плен, путь в столицу империи, позор и неизбежная смерть. Казалось бы, что она уже приняла свою судьбу еще тогда — в Витахольме. Умирать было больно, но возрождаться оказалось еще больнее. Йорунн попыталась вдохнуть, получилось плохо, и она закашлялась. Не в силах произнести длинную фразу, она выдохнула только одно слово:

— Почему?

Он не ответил, просто стоял и смотрел, не делая попытки подойти. Потом наклонился над столиком, налил в бокал тягучей янтарной жидкости.

— Тебе нечего бояться. Сядь, выпей это, нужно восстановить силы. Возврат памяти после такого длительного пребывания под заклятием может вызвать слабость и головокружение. Не хочу, чтобы ты разбила себе голову от падения на пол.

Йорунн не двинулась с места.

— Подойди и сядь, — не приказ даже, зачем приказывать тому, кто не может ослушаться?

На негнущихся ногах Йорунн дошла до кресла и села. Теперь расстояние между ней и повелителем сумеречных земель было не более двух шагов.

— Пей, — с нажимом произнес Хальвард. — Если боишься яда, то его тут нет.

Он налил второй бокал, взял его, отпил несколько глотков, отошел назад, освобождая пространство около девушки, оперся локтем о каминный портал. Полы плаща правителя колыхнулись и замерли. В комнате словно застыл ледяной воздух, огонь совсем не давал тепла. Йорунн закрыла глаза и сделала глоток. Что-то теплое сразу побежало по рукам, прогоняя прочь ледяные иглы. Боль и ужас начали отступать, в голове прояснялось. Она глотнула еще.

— Прежде всего, я хочу извиниться и ответить на твой вопрос. Ты же хотела спросить, почему не убил тебя при нашей прошлой встрече? Потому что не собирался. Я солгал тебе, за это прости. В тот момент я не видел иного выхода, мне нужно было сделать так, чтобы ты исчезла и ни у кого не возникло вопросов «как» и «куда». Слишком много посторонних ушей и чужих глаз было вокруг. Скажу сразу, чтобы пресечь ненужные расспросы: во всем остальном я сказал чистую правду — твои люди действительно успели уйти, мы не преследовали их, только проводили до безопасного места. Я сдержал свое обещание.

Замолчал, повернулся к огню. Йорунн решилась поднять глаза. В прошлую встречу она рассмотрела только мощь, угрозу, тьму и огонь. Сейчас ужас от новой встречи стал отступать, а может, то было влияние янтарного напитка, но девушка смогла рассмотреть правителя спокойнее. Перед ней был кто-то другой, не тот, кто способен подавить и уничтожить одним взглядом, а кто-то, с кем можно говорить, просто человек, которому власть и сила давят на плечи. Определить его возраст было сложно, однако он казался немолодым, наверное, из-за взгляда, пробирающегося в душу. Сила скрыта, но очень рядом, моргни — и вырвется на волю. А еще стали видны усталость и задумчивость.

- جيه يَويî لûëî çàلًàٍü ٍهلے îٍٍَنà وèâîé è وهëàٍهëüيî يهâًهنèىîé. زâîے وàëêàے ïîïûٍêà ٌلهوàٍü ٌûمًàëà ىيه يà ًَêَ, ïîêàçàٍهëüيàے êàçيü ïîٌëهنيهé èç ًîنà êîيَيمîâ ٌٍàëà ُîًîّèى نîïîëيهيèهى ê ىîهé ٌëàâه لهçوàëîٌٍيîمî ïًàâèٍهëے è îïàٌيîمî ىàمà. ك يàëîوèë يà ٍهلے ÷àًû çàلâهيèے, ىîè ë‏نè ٍàéيî âûâهçëè ٍâîه ïî÷ٍè َىهًّهه ٍهëî ٌ‏نà, â مîًû. زه وه ÷àًû يه ïîçâîëےëè ٍâîهé ïàىےٍè âهًيٍَüٌے, ïîêà يه ïًèّëî âًهىے.

Йорунн молчала и правитель сам повернулся к ней:

— Ничего не хочешь спросить?

— Что вы хотите сделать со мной? Зачем я вам? Мой дом уничтожен, страна пала, я видела коронацию человека, погубившего моего брата. Никого не осталось. У меня ничего нет, мне нечего предложить в качестве выкупа, а жизнь моя и так мне не принадлежит.

Правитель шагнул к ней, и ей снова стало страшно. Она вжалась в высокую спинку кресла, жалея, что не может отодвинуться еще дальше. В голове вспыхнули слова Талгата о редких свойствах королевской крови, текущей в ее жилах. Но маг всего лишь взял девушку за запястье и слегка приподнял ее руку, поднося к свету тонкий браслет.

— Ты не знаешь, что это за вещица, правда ведь? — голос его стал мягче, как будто грозовые раскаты до времени отнесло ветром.

— Это просто украшение, талисман. Я нашла его в заброшенном святилище много лет назад.

Владыка сумеречных земель слабо улыбнулся, отпустил ее руку, повернулся и опустился в кресло напротив.

— Талисман, верно, почти угадала. Но не из святилища, нет… Его возраст много старше не только твоего, но и моего. Многие столетия назад один могущественный человек изготовил эти милые вещицы, чтобы помочь магам находить то, что они ищут. Точнее кого. Наследников, учеников, последователей.

Правитель откинул манжет и внезапно Йорунн разглядела на его руке полосу металла, сплетенную из черно-золотых нитей, как и у нее. Только золотой рисунок на его браслете тихо пульсировал вспышками огня в такт биению сердца.

— Эти безделушки создают особую связь между тем, кто ищет ученика и тем, кто должен стать учеником. Связь эта до поры может быть незаметна, но она искажает тропы судьбы, давая возможность встретиться тем, кто иначе не знал бы друг о друге. Так вышло, что мой браслет выбрал тебя. В тебе течет древняя кровь, не знаю почему она пробудилась, спустя столько времени. Может виной всему случайность, а может непредсказуемые тропы судьбы свели вместе потомков старинных народов, подарив Степи тебя и твоего брата. Да, твой брат тоже носит в себе силу, способную направлять и контролировать магию. Не знаю, кем были предки твоей матери, но, думаю, это она подарила вам столь неожиданное наследство.

Повисла тишина, прерываемая только треском дров в камине и ветром за окном: там снова началась метель. Правитель просто смотрел в огонь, уходя мыслями в глубь веков.

— Так сложилось, — внезапно продолжил он, — что связь между учеником и учителем не всегда была на радость обоим. Часто один не хотел делиться знаниями с другим, иногда ученики убивали своих наставников до конца обучения. Мир магии слишком привлекателен для тех, кто ищет власти. Поэтому маг, создавший амулеты, наложил на носителей ограничения: мы не можем выбирать сами, мы не можем причинить смертельный вред друг другу, мы не можем отказаться от этой связи без обоюдного согласия и определенного ритуала. Тьма, — он снова коснулся браслета, вызывая постоянное свечение, — живет по своим законам. Я принадлежу к одному из самых долгоживущих родов в мире, но я не бессмертен, а детей у меня нет. Сила хочет жить, она не должна уйти вместе со мной. В конце концов моя магия должна перейти к другому носителю или развеяться во прах. Но и принуждать тебя соглашаться на обучение я не в праве.

— Не верю, — холод змеей свился у нее в груди. Какая-то древняя легенда казалась сказкой, слишком простой и не страшной на фоне чудовищной реальности. — Как могу я поверить в то, что магия, которая могла бы выбрать любого последователя в империи, где стихии выходят из под земли, подобно родникам, а их сила так же привычна, как свет или воздух, выбрала меня?

Правитель хмуро улыбнулся и посмотрел на Йорунн в упор:

— Это не вопрос веры, а вопрос выживания. Магия, как поток воды при паводке, ищет наиболее удобное русло. К тому же, Тьма всегда лежала в стороне от стихий, поскольку обладала зачатками воли и разума. По всей видимости, ты обладаешь большим потенциалом, который раскроется в процессе обучения. Чем больше возможностей у мага, тем свободнее течет внутри него сила. Таковы законы природы, и не нам их менять. Тебе придется это принять и сделать свой выбор. Я предлагаю тебе сделку и в этот раз все более, чем серьезно. Вот мои условия: ты принимаешь выбор силы и становишься моей ученицей. Ты остаешься со мной до тех пор, пока я не решу, что ты готова. После этого ты сможешь уйти и вернуть то, что по праву принадлежит тебе, разумеется, ты можешь рассчитывать на мою помощь. В противном случае, ты отправишься со мной в столицу Недоре и я проведу обряд расторжения договора. После этого ты будешь свободна, но быть тебе уже никем. Ты, прошлая ты, умерла на обломках своего родного города. Даже пепла не осталось, — правитель сделал паузу. — Не торопись с решением. До конца весенних метелей еще есть две недели. Потом нас ждет путь через всю страну до моей столицы, Кинна-Тиате. У тебя будет время подумать и все взвесить. Пока же прошу оставаться в моей свите, бежать тебе все равно некуда.

— Значит, я ваша пленница?

— Да. Впрочем, можешь считать себя гостьей, вреда тебе никто не причинит, свободу твою в рамках разумного не ограничат, но в ближайшие месяцы нам придется быть на виду друг у друга. Привыкай.

Оба замолчали, Йорунн — стараясь осмыслить услышанное. Правитель — внимательно изучая ее лицо. Наконец девушка спросила:

— Почему я, а не мой брат? Жив ли он? Что вы знаете о нем?

— Почему ты? Я и сам не знаю, — слегка пожал плечами Хальвард. — Магия живет по своим законам, она сама выбирает, кого одарить, а кого обойти стороной. Жив ли твой брат? И снова я не знаю, мне удалось обнаружить только тебя, да и то я чуть не опоздал. Позже, после того, как Витахольм пал, в Гилон добрались многие, пережившие падение Теритаки. Я знаю, что Лиду удалось вывести часть людей скрытыми пещерными выходами. Дальше они разделились на небольшие отряды. Часть отправилась на юг, остальные остались прикрывать их отход. Лид оставался в заслоне. В последний раз его видели, когда он с горсткой людей уводил за собой преследователей, чтобы дать остальным возможность скрыться. К сожалению, ни в Гилон, ни в Танасис он не добрался, но и тело его найдено не было.

— А какова ваша роль в нападении на мои земли? — Йорунн смотрела твердо, не опуская глаз.

— Никакой, — ровным тоном ответил правитель. — Союзником Талгата были Золотые Земли, а не Недоре.

— Как я могу верить вам? Один раз вы уже обманули меня.

— Скажем так, — Хальвард слегка нахмурился. — Я почти не оставил тебе выбора. Ты по понятным причинам не доверяешь мне, но и деваться тебе некуда. Меня тоже не приводит в восторг мысль о том, сколько может возникнуть проблем с твоим обучением — ты не знаешь о магии ровным счетом ничего, Великая Степь бедна даже на шаманов и заклинателей духов, не то что на тех, кто подчиняет себе стихии. Есть и другие сложности… Но о них тебе знать рано. И все же, мы оба тут и решение должно быть принято.

Внезапно, Йорунн почувствовала пустоту и жуткую усталость. Захотелось сбежать отсюда хоть куда-нибудь, лишь бы остаться наедине с собой. Она узнала и вспомнила слишком много. Встала, пошатнулась, схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. Хотела гордо поднять голову, но силы покинули ее.

— Я хочу уйти.

Правитель окинул ее долгим взглядом. Помолчал.

— Ступай, отдыхай. Думаю, для одного вечера достаточно.

Йорунн не запомнила, как шла обратно, как открыла дверь своей комнаты, как рухнула на кровать. Сон сморил ее мгновенно, и во сне она падала в бездонную темную яму.

26. Размышления

Следующие несколько дней Йорунн провела в своей комнате за раздумьями. То и дело в голове всплывали отрывки воспоминаний — о доме, о брате, о том, как они держали оборону, отступали, бросив захваченные стены и ворота. Как не смогли выбраться из окружения. Она вспоминала, как гибли ее близкие, ее соратники. Тела оставались на улицах… Никто уже не пришел, чтоб дать мир павшим, оплакать их над курганами, собрать дары для долгого путешествия к предкам. Почему-то ярче всего она помнила запах дыма. Горький, острый. Самые стойкие и отчаянные продолжали сражаться у каждой преграды, даже самой малой. Они не сдавались и гибли, падая осенними листьями под ноги завоевателей.

Сначала ей казалось, что горе поглотит ее целиком, хотелось выть, и она выла, вцепившись руками в подушку. Но к концу первого дня слезы закончились, осталась пустота, усталость взяла верх и девушка уснула. В ту ночь Йорунн не видела даже кошмаров. Следующее утро было мрачным, метель бушевала так, что рассвет практически не отличался от ночи. Девушка сидела у окна и смотрела, как снежинки разбиваются о стекло, липнут друг к другу, сминая тонкие лучики, и, сдаваясь напору тепла, начинают таять. Что ж, вода оказалась мудрее людей, если нельзя было оставаться снегом, то она менялась, чтобы продолжить путь.

Йорунн было холодно и страшно. Она была неизвестно где, рядом с людьми, которым никем не приходилась. Ее жизнь была перечеркнута, да и саму жизнь ей сохранял лишь случайно подобранный в степи браслет. Ее дальнейшая судьба зависела от других людей, свобода была недостижимой мечтой. Если она откажется, вряд ли ее оставят в покое. Зачем надо рисковать и отпускать врага, если можно просто убить? Правитель уже однажды дал ей обещание и нарушил его, нарушит и во второй раз. С удивлением Йорунн поняла, что умирать ей уже не хочется. На смену отчаянию пришла злость. “Я хочу выжить, хочу отомстить. Всем, кто топтал меня. Всем, кто считает страх своим оружием”, - тихо прошептала она самой себе.

В мире не так уж много магов, она могла стать одной из них. С губ сорвался смешок и тут же утонул во всхлипе. Как только она дошла до таких мыслей? Магия изменит ее, глупо надеяться, что получив такую мощь и такие знания, она останется прежней. А что, если она станет равнодушным монстром, таким, как правитель Недоре, Миаты и Зеленых островов? Когда в детстве отец учил Йорунн и Лида стрелять из лука, он всегда повторял: "Любая спущенная стрела может оборвать чью-то жизнь, поэтому мы несем ответственность за эту стрелу". Нельзя совершить подлость, не став подлым, нельзя убить, не став убийцей. Нельзя овладеть темной магией, не пустив Тьму в сердце. Йорунн провела рукой по лбу и почувствовала холодные капельки пота. Кажется, она сходит с ума…

Хальвард ощущал волнение силы. Ему не надо было видеть, что происходит в комнате наверху, чтобы понять, какая борьба происходит в душе девчонки. Слишком юна, чтоб понять. Слишком испугана, чтобы верить. Хорошо хоть убить себя больше не хочет, это он понял сразу. Сейчас он уже мог почти физически ощутить всю ее боль и отчаяние, но тень смерти отодвинулась и растаяла вдалеке. Хорошо, значит, надо дать ей время, пусть подумает и смирится со своей судьбой, как смирился он.

Неожиданно стало жаль девочку: она так верила в добро и справедливость, а жизнь наказала ее чересчур жестоко. Он долго думал, стоит ли вообще оставлять ее в живых. Лишняя фигура на доске, неуместная, как детская кукла среди оружейного зала. От нее может быть больше проблем, чем пользы.

Можно запугать ее, добиться согласия на расторжение договора, снять браслеты и покончить с ней. Возможно, она даже сама согласится на такой исход. Он криво усмехнулся… Но сейчас важно другое.

Сила вздымалась долгими тягучими волнами, тянулась и изгибалась, словно хотела защитить девчонку. Это было странно, ведь личность ученика никогда не имела значения. Возможно, он зря так долго выжидал и позволил девочке носить браслет, «простую находку», как выразилась она. Может, при длительном ношении магия начинала устанавливать связь с потенциальным учеником? Это осложняло дело, сужало возможность выбора. Правитель не любил, когда его пытались ограничивать, ни люди, ни магия, ни даже сама Тьма.

Он сел в кресло у огня и задумался. Всего десять дней, теперь он точно знал, что снег откроет перевалы к началу луны, и они тронутся в путь. Что ж, пока он не тронет девочку и пальцем, пусть думает и решает сама. Если совсем глупа, то откажется. Если умнее, то согласится. Сможет выдержать обучение — станет сильной и опасной, но может стать и ценным союзником. И лишь боги знают, почему их пути пересеклись. Пока ясно одно: встреча была предначертана задолго до битвы на ступенях дворца конунга Степей.

27. На перевале

Несколько дней Йорунн провела в мучительных метаниях между скорбью, злостью и отчаянием. Ей не хотелось видеть кого бы то ни было, и она сидела в своей комнате у окна, даже еду ей приносили сюда. Теперь девушка ясно чувствовала приходы и уходы правителя Хальварда. Иногда он выезжал с несколькими спутниками за ворота и исчезал в снежных поворотах на дороге, ведущей к перевалу, иногда спускался вниз к водопаду, возможно, ему было скучно сидеть на одном месте. Наверное, его магия давала Йорунн сигналы, позволяя ощущать перемещения.

Это было новое и неприятное чувство, контроль, как будто ее посадили на поводок. Девушка старалась не замечать этого давления, но в конце концов не выдержала. Во время очередной прогулки правителя, она вышла из своей комнаты и отправилась на конюшню, ей хотелось поскорее вырваться в лес, на свежий воздух. Погода стояла солнечная, деревья, согретые лучами, пахли смолой. Свою лошадку она нашла на привычном месте, та радостно потянулась к девушке в поисках яблока. Однако тут же из сумрака конюшни к ней шагнул неизвестный человек в чёрном, один из свиты Хальварда. Он поклонился:

— Мое имя Арен, госпожа. Мне приказано сопровождать вас, если вы пожелаете прогуляться.

Вот так. Значит, с ней будет охрана. «Гостья», — мысленно усмехнулась Йорунн.

— Да, я хочу выехать в лес. Вы тот самый Арен, что привез меня сюда осенью?

— Верно, миледи.

Йорунн стало грустно. Всего пару недель назад она связывала с этим человеком надежды узнать и понять, что же произошло с ней. Теперь правда раскрылась, только вот радости это не принесло. Они так и выехали вдвоем, Йорунн впереди, Арен чуть сзади. Он и правда лишь сопровождал девушку, не пытаясь ограничить ни в дальности прогулки, ни в направлении. Йорунн выбрала дорогу к перевалу. Там, на лишенной деревьев седловине, снег лежал пушистым глубоким одеялом. Дорога была закрыта. Девушка оглянулась в поисках спутника. Тот, поймав ее вопросительный взгляд, подъехал совсем близко и встал рядом.

— Мы этой дорогой поедем в столицу?

— Да, отсюда единственный путь, — охотно отозвался воин. — Вон там, — он махнул рукой вниз и влево — начинается ущелье, которое выводит почти к подножью гор, оттуда рукой подать до большого тракта. Затем тракт проведет нас по предгорьям, широкие долины и озера — красоты того края. Там есть деревни и города, наверное у них уже весна. — Арен плотнее закутался в плащ. — Весной в долинах красиво, там плодородная земля, много садов, туда прилетают птицы. Я родом из тех мест, — неожиданно добавил он, — всегда любил равнины больше гор.

Йорунн молчала. Что ей говорить? Что она видит во снах ровную гладь травяного моря? Что чувствует запах полыни на закате, слышит треск кузнечиков и трели жаворонков? Что для нее нет ничего прекрасней дикой скачки навстречу солнцу, что ее родина полна широких рек и небольших озер, скрытых в неприметных оврагах? Но теперь Йорунн тут, среди холодных, гордых и недосягаемых вершин, в плену одного из самых могущественных и опасных людей этого мира, в окружении незнакомых людей, чей язык она все еще понимала с трудом.

Йорунн развернула коня и направилась в сторону дома. Воин молча следовал за ней.

— Арен, вы можете рассказать мне, что произошло… ну после… — горло сжалось и она так и не смогла произнести фразу до конца.

— Той осенью после того, как вы пытались бежать от Талгата? — Арен понял ее вопрос правильно, Йорунн лишь сухо кивнула. — Тем вечером, когда новый конунг праздновал свою победу, лорд Хальвард приказал нам следить за пленниками. Он хорошо знал обычаи кочевников и понимал, что уже на закате никто из них не сможет стоять на ногах ровно. И еще мы знали, что рядом с Талгатом находятся люди императора Сабира, имеющие сильное влияние на великого хана. Именно они настаивали на том, что вся правящая ветвь дома хольдингов должна быть истреблена. Талгат был не согласен с этим. Унизить последних представителей вашего рода ему хотелось даже больше, чем убить. Вы могли бы стать его личным утешением, его особой рабыней, возможно, женой и матерью его детей, поэтому казнить вас он не собирался. Тем вечером мы опасались, что с пленниками в подвале может произойти несчастный случай, потому следили издали за всем, что происходит вокруг. Каким же удивлением для нас стало то, что ваши люди смогли организовать столь удачную попытку побега! Правитель приказал не мешать вам, лишь задержать, тем самым дав возможность пьяным людям великого хана прийти в себя и успеть добежать до основного места событий. Нам нужны были свидетели жестокой расправы, чтобы в будущем никто не мог даже мысли допустить, что последний представитель правящего дома выжил. Вы помните, что произошло на ступенях?

— Да, но что было после того, как я потеряла сознание?

— Лорд Хальвард погрузил вас в сон, а ваши люди смогли покинуть лагерь. Я лично и еще несколько человек сопроводили отряд до безопасного места, затем мы разошлись в разные стороны. У нас не было приказа преследовать хольдингов, а кочевники были слишком пьяны, да и идти в открытую наперекор слову моего господина не осмелились. Когда я вернулся в лагерь, правитель уже вынес вас из огня и поместил под охрану преданных людей. Однако люди Талгата хотели убедиться, что вы все-таки мертвы. Магия Тьмы может создавать удивительные иллюзии, поэтому нам удалось подменить тело, выдав другую безымянную погибшую за вас. Тело той несчастной было сожжено наутро кочевниками, останки захоронены за кольцом городской стены. Мы же вывезли вас еще ночью, спрятав до времени за пределами лагеря, где нас ждал еще один отряд, о существовании которого ни Талгат, ни его союзники не знали. Затем на виду у всех нужных свидетелей мы покинули разоренную столицу. Ни один из соглядатаев не смог бы заподозрить, что где-то по укромным дорогам и малоприметным оврагам пробирается повозка со спящей наследницей дома конунга. В лесах наши отряды встретились, и правитель со своим эскортом прибыл в Кинна-Тиате, нашу столицу, а я доставил вас сюда. Кстати, о существовании этого места знают лишь некоторые доверенные лица, и вы теперь в их кругу.

— Значит, меня никто не ищет, и для всего мира я уже более полугода мертва?

— Да, вы правы, миледи.

— И кто на самом деле знает, что я — это я?

— Только вы сами, лорд Хальвард, его первый воин и мой командир, Ульф Ньерд, и еще несколько человек, которые помогли осуществить подмену. Даже Агвид с супругой знают только то, что вас силой увезли из вашего дома в степи.

— И судя по тому, что вы так спокойно рассказываете мне все это, вы уверены, что я не сбегу, никому не разболтаю о том, что узнала, и не смогу навредить ни вам, ни вашему правителю?

— У меня есть позволение правителя Хальварда отвечать на все ваши вопросы. Что касается побега, то прошу меня простить, миледи, но это невозможно.

Йорунн грустно улыбнулась, осознавая, что Арен прав. Они на своей земле, знают тут каждую тропинку, ей не скрыться от них. И все же, если Арен не лжет, у нее есть надежда на то, что кто-то из ее друзей выжил и смог добраться до безопасных мест. Быть может, однажды ей удастся стать свободной и отыскать их. Уже когда они подъехали почти к самому дому, Арен внезапно придержал повод лошади Йорунн и, приблизившись почти вплотную, тихо сказал:

— Миледи, если позволите дать вам совет, — она только удивленно кивнула, — не совершайте опрометчивых и необдуманных поступков. Вы сейчас в центре событий, которые пока скрыты от вас. Время все расставит по своим местам.

С этими словами он отпустил ее лошадь и исчез за воротами.

28. Удачи тебе, девочка

Дом Агвида и Биргитт. Весна:)

Вечером в комнату Йорунн постучала Биргитт. Последние дни девушка с ней практически не виделись, видимо, хозяйка уже узнала, что происходило на самом деле в ее доме. Если говорить начистоту, то когда Йорунн поняла, что ни Биргитт, ни Агвид не были двуличными обманщиками, у нее на сердце стало спокойнее. Слишком она привязалась к ним, стала воспринимать, как семью, которой у нее давно уже не было.

Да, они выполняли приказ и, наверное, о многом молчали, но это ли преступление? Вассалы Йорунн тоже были верны ей до мозга костей, и подобное поведение было понятным и логичным для нее. И все-таки разговаривать с хозяйкой дома Йорунн оказалось тяжело.

— Ты позволишь войти, Виви? — Йорунн не стала поправлять ее, пусть зовет ее этим именем.

— Конечно, госпожа, — девушка отступила, давая женщине дорогу.

Биргитт робко присела на край кресла и молчала, теребя оборки своего платья. Йорунн видела, что глаза женщины покраснели то ли от слез, то ли от бессонницы. И тогда Йорунн стало ужасно стыдно. Наверное, со стороны ее поведение выглядит надменным и жестоким, ведь девушка слова доброго не сказала ни Биргитт, ни ее мужу за все последние дни. Йорунн молча опустилась на ковер у ног женщины и мягко сжала ее ладони своими.

— Простите меня, госпожа, — тихо сказала ей. — И не плачьте из-за меня. Я не стою этих слез.

— Девочка моя! — Биргитт всплеснула руками и обняла степнячку. — Если бы я знала, как помочь тебе! Мне так жаль, так жаль…

Она не стала ничего спрашивать, а Йорунн не посмела ничего рассказать, понимая, что правда может оказаться слишком опасной для доброй женщины. Неизвестно, что произойдет, если имя наследницы конунга вновь всплывет тут, вдали от дома. Пока об этой тайне знало лишь несколько человек, и, судя по всему, они умели молчать не хуже каменных истуканов Великой Степи. Биргитт гладила Йорунн по голове и тихо вздыхала, а девушка понимала, что скоро покинет этот дом и этих добрых людей, чтобы вновь бороться с чем-то неведомым и пугающим.

На следующее утро пошел дождь. Он смыл практически весь снег, обнажив хорошую и широкую каменистую дорогу. Спуск в долину наконец-то был открыт. Правитель дал Йорунн еще два дня на сборы, после чего все тронулись в путь.

Сегодня служанка принесла Йорунн новый теплый плащ — прощальный подарок госпожи Биргитт. Красивый и теплый, темно-зеленый с белым шитьем по вороту. Он удивительно напоминал зеленые лапы сосен, покрытые инеем. Йорунн долго стояла и рассматривала себя в зеркале, не в силах выйти из этой комнаты навсегда. Во двор она спустилась одной из последних, охрана правителя была уже в седлах, сам Хальвард негромко разговаривал с Агвидом, но прервал разговор и слегка поклонился, увидев Йорунн. Она нашла в себе силы кивнуть в ответ.

— Милая Виви, — госпожа Биргитт тоже вышла на порог. Ей было зябко, руки ее слегка подрагивали, а в глазах плескалось настоящее море. Девушка подошла к ней и крепко обняла, слегка поглаживая по плечам. — Да будет твой путь легким и быстрым. И помни, двери нашего дома всегда открыты, если захочешь вернуться, — тихо пожелала она на прощание.

— Спасибо, госпожа, вы стали мне второй матерью, я никогда не забуду вашей доброты.

К ним подошел Агвид и крепко пожал Йорунн руку, а затем вручил девушке что-то длинное, завернутое в плотную ткань.

— Это тебе на память о нас, — тихо сказал он. — Удачи тебе, девочка.

Хальвард поднялся в седло, и отряд тронулся в путь. Дорога петляла и крутилась, прижимаясь к склону. Горы тут были очень крутыми, но склоны их были покрыты лесами, потому рассмотреть что-то, кроме ветвей деревьев было непросто. Через час после начала спуска отряд свернул на небольшую тропу, оставив широкую дорогу позади. Тропинка позволяла ехать только друг за другом и местами превращалась в каменистую осыпь, но лошади шли спокойно и размеренно.

К обеду вышли к началу небольшого ручья, спускавшегося по дну оврага в долину. В этот день всадники не встретили ни единой живой души, только мелкие любопытные зверушки иногда перебегали между корнями горных сосен. Несколько раз за этот день отряд останавливался на привалы, но надолго не задерживался нигде. Когда солнце спряталось за вершины гор и по ущелью потянулись темные тени, Йорунн почувствовала, что ужасно устала и готова лечь спать прямо тут на сырой, холодной земле. Словно расслышав ее мысли, к ней поближе подъехал Арен и, указывая рукой вперед, произнес:

— Немного осталось, вон там, где кончается ущелье есть пастуший дом. Сейчас он пуст после зимы, но в подобных убежищах всегда есть дрова и надежная крыша. Там и заночуем.

Когда отряд наконец добрался до стоянки, в темнеющем небе уже зажигались звезды. Короткий весенний день закончился. Путники поужинали разогретыми лепешками и пирогом, люди в доме тихо переговаривались и устраивались на ночлег, трое после ужина оделись потеплее и ушли к лошадям. Перед сном Йорунн размотала сверток, который вручил ей на прощание Агвид, и тихо рассмеялась: внутри оказался длинный охотничий лук и полный колчан новеньких стрел с полосатыми перьями. С тёплой мыслью о том, что старый вояка оказался более наблюдательным, чем разговорчивым, девушка уснула. Лук и стрелы остались лежать подле нее, никто не стал забирать у нее оружие.

29. Снова в дорогу

Отряд неторопливо пробирался предгорьями, старательно огибая небольшие деревушки, раскинувшиеся между отрогами. Тут внизу было значительно теплее. Тропы, которыми они ехали, почти просохли, но иногда отряду все равно приходилось пробираться по жидкой грязи. Один из воинов с тихим вздохом заметил себе под нос, что на тракте для гонцов уже наверняка сухо. Ночевали снова в пустом пастушьем доме. А когда солнце позолотило заснеженные пики гор, решительно выехали на широкую дорогу. Кони, почуяв под ногами утоптанную ровную почву, повеселели и затрусили с большим удовольствием. Хальвард, словно решив порадовать четвероногих, пустил своего жеребца рысью.

Весь день путники то спускались с невысоких холмов, то вновь карабкались вверх. На тракте им стали попадаться пока еще нечастые путешественники, в основном крестьяне и маленькие патрульные отряды. Сельские телеги старались чуть отступить в сторону, уступая всадникам дорогу. Путешественники миновали несколько деревень и к вечеру даже остановились в одной из них на ночлег. Разместились в большой богатой усадьбе на окраине. Хозяин усадьбы, по-видимому, знал, что у него будут гости, потому что к их приезду были готовы не только ужин и комнаты, но и горячая вода.

Утром отряд свернул с тракта на небольшой проселок, быстро нырнувший в рощу меж холмов. Теперь по сторонам не было видно жилья, сама дорога сузилась и стала больше напоминать широкую тропу, зато места вокруг стали совсем живописными.

— А почему вы назвали своим командиром Ульфа Ньорда, а не правителя Хальварда? — поинтересовалась Йорунн у Арена на одном из привалов. — Я думала, что раз вы служите в личной охране герцога, то подчиняетесь только ему.

— В целом, в любом другом месте империи так и было бы, — пояснил воин. — Но традиции Недоре во многом отличаются от общепринятых. К примеру, правитель не занимается напрямую военными делами герцогства. В его ведении — дипломатия и взаимодействие с остальной империей, жизнь внутри страны, все, что связано с магией. Когда-то он создал устрашающую армию, которая обеспечила нам почти полную свободу от императорского престола, но со временем передал ее в руки верных людей. Сейчас именно Ульф Ньорд возглавляет основные силы герцогства.

— Звучит непривычно. В моей стране рядом с правителем могут быть только люди, связавшие себя личной клятвой верности.

— В верности Черного Волка не стоит сомневаться, как и в моей и моих товарищей, — спокойно продолжил Арен. — Для нас служение правителю — огромная честь. Знаете, как прозвали в империи Ульфа? Черным Псом, как раз за бескомпромиссную верность правителю. Такую, что не покупается ни за деньги, ни за титулы, ни за страх.

— Расскажите мне о своем командире. Каков он?

— Сложно описать в двух словах. Он может казаться веселым и приветливым, если захочет. Но у него сердце воина, как мечнику ему нет равных во всей империи. Решения его быстры, а карает он безжалостно. Вам его не стоит бояться, а вот люди императора опасаются Ульфа Ньорда совсем не зря.

Йорунн кивнула.

— А что наследники правителя? Ведь у него должны быть дети?

— Их нет, как нет ни семьи, ни родных, — немного грустно ответил Арен. — Боюсь, что единственной ценностью для него является его земля и его люди.

Путники постепенно пересекали долину и стали приближаться к горам на другом ее краю, хотя до настоящих вершин было много дней пути. Но земля упрямо поднималась невысокими волнами, заставляя тропу отклоняться то в одну сторону, то в другую. Рядом с дорогой вилась ленточка небольшой речки, скорее даже ручья, весело сверкающего на перекатах. Иногда попадались рощицы, пока еще без листвы, но земля под деревьями успела разукраситься первоцветами. Днем становилось совсем тепло, путешественники часто ехали без плащей, позволяя солнцу играть бликами на серебрянных вышивках одежд.

Вечерний привал устроили в одной из рощ, рядом с небольшим озером. Сегодня Йорунн впервые решилась расположиться поближе к костру и послушать, о чем говорят люди в отряде. Она уже лучше понимала язык спутников, иногда даже ловила шутки, которыми обменивались солдаты.

— И тут я слышу, что входные двери хлопнули, — рассказывал один из парней. — Ну я как подскочу, чуть головой потолок не прошиб, а бежать-то некуда — в доме один вход и выход.

— А Вигдис что же?

— Платье скорее натягивать, постель заправлять, меня в окно сунула, одежду следом выкинула, еле створки закрыть успела — ввалился ее муж. Ему соседи напели, что, мол, жена любовника завела. Ну и давай он по комнате рыскать, доказательства измены искать. Под кровать залез, в шкаф заглянул, крику было!

— А ты что?

— А что я, — расплылся в улыбке парень. — Сижу в колючих кустах, очень уж Вигдис розы везде любила сажать, и молчу старательно. Так до рассвета и просидел, комаров кормил, пока они оба не угомонились и не уснули.

— А дальше что?

— А ничего. Ушел в одном сапоге, второй где-то у них остался. Только теперь я с замужними не кручу и розы ненавижу, — развел руками парень, а слушатели хором покатились со смеху.

Неловкость первых дней пути почти сошла на нет, девушке перестало казаться, что за ней постоянно следят. Хотя она понимала, что на самом деле вздумай она отлучиться от лагеря дальше, чем это было действительно необходимо, ей бы сразу напомнили о том, что она совсем не вольна в своих действиях. Но в глубине души Йорунн была рада даже такой небольшой свободе. Правитель не приближался к ней, не обращался, да и вообще словно забыл о её существовании.

30. Нас уже ждут

Она все еще ощущала давление его магии, но меньше, как будто та стихла, сжалась и отошла на дальний план, впрочем, возможно, девушка просто стала к ней привыкать. Когда спустилась ночь и все уснули, Йорунн еще долго любовалась отражениями звезд на тихой глади озера.

На следующее утро отряд продолжил путь. Кони резво несли седоков по холмам, похоже, им нравилась дорога в ковре из зеленых трав гораздо больше, чем по камням в горах. Сегодня рядом с Йорунн ехал Арен. Он с удовольствием рассказывал об этих местах. До возникновения империи тут жил небольшой народ, владеющий странной магией. Скорее всего, их сила была остатками магических первостихий земли и воды. По крайней мере, они не рубили деревьев и строили жилища только из камней, не возделывали землю, но много охотились и ловили рыбу. Со временем их сила угасла, сами они исчезли, а их жилища разрушились. Но иногда можно было найти укромные места с остатками древних святилищ.

— Говорят, здешние ручьи и озера — это последнее творение пропавшего народа, — рассказывал Арен. — Они заговаривали воды, и те могли течь или останавливаться по их желанию. Сейчас не найти даже потомков того народа, но в этих местах по прежнему не возделывают землю и не строят города в память о странных людях, любивших эти места раньше.

— Скорее уж, поселяне боятся, что тут обитают духи, — встрял другой воин, молодой парень по имени Малкон, — говорят, если срубить здешние деревья, то духи будут мстить всем до седьмого колена.

Арен хмыкнул и покачал головой.

— Не думаю я, что милорд бы позволил такое всяким духам, скорее, просто хранит эти места, как сад для жителей страны. Тут ведь живет множество редких зверей и птиц. Им тут спокойнее, чем рядом с городами.

— Разве у правителя есть время на то, чтобы интересоваться такими мелочами? — в голосе Йорунн явно скользнуло недоверие.

— Иногда мне кажется, что нет вещей, которые его не интересуют, — задумчиво протянул Арен. — Я знаю, вы, южане, мало интересуетесь жизнью за пределами своих земель, считаете нас чем-то неведомым, а потому опасным. Вы боитесь империи, хотя не знаете о ней почти ничего. Но правда в том, что мы такие же люди, как и вы. Да, у нас непривычные для иноземцев традиции, сильная связь с магией, но в остальном — все одинаково. И наши правители так же могут любить свою землю, так же заботиться о своих подданных, как и ваши. Я уже много лет состою в личной охране герцога и до сих пор не видел, чтоб его рука карала безвинных. Да, он бывает суров, даже жесток, но никогда без повода, — коротко кивнув, Арен послал коня вперед, явно желая завершить разговор.

— Сегодня вечером мы, наверное, уже будем высоко в холмах, — Малкон прищурился, глядя вдаль. Оттуда будет видно долину озер, самое ее начало. Когда доберемся до первого озера, снова выйдем на тракт, а там пара часов пути — и мы в столице.

— Так скоро?

— Да, дорога, по которой мы движемся сейчас, хоть и длинная, но идется по ней быстрее. Думаю, — его голос стал тише — это тоже остатки древней магии.

Дальше ехали молча до самого заката. Местность плавно повышалась. Теперь, если Йорунн оглядывалась, пройденная часть пути казалось змейкой, вьющейся внизу по пестрому одеялу. Подъемы стали дольше, спуски короче, среди трав начали появляться валуны и острые каменные глыбы. К вечеру с далеких гор впереди задул холодный ветер, ночевка вышла неуютной.

Последний день в пути прошел быстро и спокойно. Когда солнце почти коснулось краем горизонта, отряд поднимался на очередной склон. Хальвард замер на вершине, всматриваясь во что-то впереди. Потом обернулся, нашел взглядом Йорунн и дал знак подъехать к нему. Она подчинилась. С холма открывался чудесный вид на длинное озеро, раскинувшееся между пологими холмами и неожиданно устремленной ввысь каменной грядой. Сейчас воды озера уже поблекли, но красные отблески заката зажгли серо-белые скалы над темной гладью, словно факел. Когда Йорунн приблизилась, правитель указал ей вперед на дорогу, по которой мчалось несколько всадников, у одного из них в руках было знамя, но отсюда разглядеть символы на полотне можно было, лишь обладая зрением орла.

— Нас уже встречают. Подождем, — кратко обронил Хальвард.

31. Перед столицей

Отряд приближался быстро. Снова воины, снова в черной форме, снова люди правителя. Человек, скакавший первым, осадил коня, не доезжая до замерших на вершине людей, спешился, приблизился и преклонил колено в почтительном поклоне.

— Приветствую правителя! — голос воина был чист и звонок, говорил он на всеобщем с едва уловимым акцентом. — Ваше возвращение — радость для меня.

Хальвард спешился, подошел к воину, поднял его и крепко обнял. “Они же друзья, — внезапно осознала Йорунн. — У этого мага есть друг?”

— Мы ждали вас еще вчера, вы задержались, — в тоне воина скользнул укор. — Я начал волноваться. Почти, — сине-зеленые глаза его улыбались. — Сестра и вовсе извела меня вопросами, куда вы пропали. Но я вижу, поездка не была совсем напрасной? — он в упор рассматривал Йорунн, словно оценивая её.

Щеки девушки внезапно вспыхнули от стыда — она почувствовала себя, словно товар на ярмарке. Йорунн надменно вздернула голову вверх и застыла в седле, словно изваяние.

— В каком-то смысле ты прав, — задумчиво протянул Хальвард. Затем повернулся к Йорунн. — Я хочу представить тебе своего ближайшего соратника, друга и спутника: Ульф Ньорд, Черный Волк, командир армии Недоре, Миаты и Зеленых островов.

Ульф придержал повод коня Йорунн и подал ей руку, помогая спешиться, но она не шелохнулась. Тогда Ульф внезапно ухватил девушку за талию и ловко стянул ее вниз. На секунду их лица оказались совсем близко, и Йорунн вздрогнула от жгучего взгляда. Всего одно мгновение — и Ульф поставил ее на землю, склонившись в глубоком поклоне.

— Неужели я оказался в немилости у столь прекрасного существа?

— Я не давала позволения прикасаться к себе, — ответила она резко.

— Прошу прощения за свою невежливость, — склонил он голову набок, на лице застыла жесткая усмешка. — Боюсь, мои манеры больше подходят для войны, чем для вежливых знакомств. К тому же сдержанность — не самая сильная моя черта. Что ж, — он развел руками, — я уверен, со временем вы привыкнете. Я знаю, как приручить даже самую осторожную дичь.

“Придется привыкнуть, ведь бежать мне просто некуда, — тоскливо вздохнула Йорунн. — Даже если кто-то отпустит, в чем я сильно сомневаюсь”.

— Оставь ее, Ульф, — внезапно вступился Хальвард. — Она еще не привыкла и судит о нас только по слухам и коротким встречам, которые, надо признать, получились не самыми удачными.

Ульф еще раз окинул взглядом тонкую фигурку. Вздохнул.

— Хороша, хоть и еще девчонка совсем. Думаю, мы сможем добиться неплохих результатов, но мне нужно будет время.

— Еще ничего не решено, — голос Хальварда был ровным, совсем без эмоций. — Едем, не хочу ночевать в поле.

Теперь скакали во весь опор. До столицы было уже совсем близко, но несмелое весеннее солнце скрылось за горами, а черные тени длинным змеями ползли по оврагам, наполняя вечер холодом и сыростью. Йорунн старалась не думать о том, что ждет ее впереди. Вряд ли эти люди будут питать хоть каплю симпатии и сочувствия к ней, вряд ли ее жизнь сейчас имеет большую ценность для кого-то, кроме нее. Возможно, разжать поводья и камнем броситься под копыта коней, позволив голове разбиться о дорогу, было бы не самым плохим решением. Ни страха, ни стыда, ни забот. На какую-то долю секунды она всерьез подумала, что это был бы выход.

Тем временем отряд вылетел на тракт, широкой дугой обходящий очередной холм, а затем, словно стрела, устремившийся к высоким воротам. Йорунн подняла глаза и с изумлением воззрилась на город перед собой. Древняя столица сияла огнями. Они тянулись вдоль дороги, подрагивая в низких открытых чашах. Мерцала и переливалась вся верхняя галерея оборонительной стены. Широкие ворота в город, распахнутые в ожидании своего правителя, были украшены десятками факелов.

Высота стен казалось Йорунн невозможной, но остальные люди в отряде даже не обратили на них внимания. Караульные и простые воины у ворот вытянулись и замерли, почтительно приветствуя своего правителя. Некоторым он кивнул в ответ. А за стенами выше и выше по склонам, тянулись бесконечные дома и улицы, огромный мир, наполненный жизнью и светом.

Никогда раньше Йорунн не видела ничего подобного. Почти все дома были построены из бело-золотистого камня и покрыты темно-синими, почти черными крышами, резные фасады, витые лестницы, легкие мосты, площади с фонтанами поразили воображение. На ее родине так не строили, и девушка помыслить не могла, каким красивым и воздушным может быть камень.

Отряд поднимался все выше. Миновали внутреннюю стену, отделяющую ремесленный и торговый город от более спокойных жилых районов. Затем по извилистой дороге поднялись к скале, внутри которой был пробит широкий вход, и снова стояли караульные. Пройдя эти ворота, всадники выбрались в некое подобие рощи, освещенной фонарями. Широкая дорога вела среди могучих деревьев, ветви которых терялись и переплетались в быстро сгустившихся сумерках. Затем деревья внезапно расступились, и всадники выехали на широкую площадь, мощённую белым камнем.

На другой ее стороне Йорунн, наконец, увидела цель их путешествия: замок герцога Недоре. Он был таким же белым, что и остальные дома, только выше, захватывал отроги гор широкими каскадами, по периметру шла стена, украшенная зубцами и бойницами. Тонкие башни стремились к самому небу. Грозное, величественное и прекрасное творение древних мастеров.

Когда отряд въехал во внутренний двор замка, где-то звонко протрубила одинокая труба, давая сигнал, в ответ раздался перезвон колоколов. Правителя сумеречных земель приветствовали дома.

Всадники спешивались, слуги принимали коней, помогая снять седельные сумки. Пожилой седовласый воин, которого Йорунн про себя назвала комендантом, приветствовал прибывших и преклонил колено перед правителем. Правитель жестом позволил коменданту встать и между ними завязался разговор.

Йорунн сидела в седле, не в силах справиться с собой. Мысли путались и наскакивали одна на другую. Раньше она боялась, что ее увезут в мрачную черную крепость, а теперь робела, как маленькая девочка, впервые попавшая на ярмарочную площадь в праздничный день. Ее взгляд зачарованно перемещался от одной башни к другой, скользил по лицам воинов и слуг, многие из которых радостно приветствовали друг друга. Жизнь в замке шла своим чередом, откуда-то примчались мальчишки-конюхи и стали уводить лошадей. “Здесь даже дети живут”, - мелькнула мысль и исчезла, потому что кто-то тронул колено девушки.

Вздрогнув, Йорунн повернулась и с удивлением увидела, что Ульф терпеливо ждет, протянув ей руку, чтобы помочь спешиться.

— Впечатляет, правда? Не совсем то, о чем рассказывают за пределами империи, — усмехнулся он. — Первый раз я увидел это место, когда был не сильно старше тебя, и, помнится, тоже растерялся. Ты привыкнешь удивляться, поверь. Но сейчас время отпустить уставших коней отдыхать, да и нам пора, ужин уже ждет.

Внезапно Йорунн почувствовала, что очень устала. Сил на то, чтоб спорить или протестовать совсем не осталось. Она молча подала руку Ульфу и спрыгнула на землю. Ноги предательски дрогнули, то ли усталость взяла свое, то ли волнения последних дней сделали свое дело, но она качнулась и чуть не упала. Черный Волк хмыкнул и вовремя подхватил ее.

— Ульф, помоги нашей гостье добраться до ее покоев, она вот-вот рухнет от усталости, жду вас обоих в столовой через час, — раздался голос правителя. — Остальные свободны до завтра, сдайте вахту и отдыхайте.

32. В замке

И Йорунн почти силой повлекли в замок. Правитель быстро скрылся из виду вместе с комендантом, а Ульф уверенным шагом направился вглубь лабиринта из комнат и коридоров. Миновали приемный покой, парадный зал, прошли длинной галереей и свернули в небольшой боковой проход в нише. Судя по всему, этот поворот вывел их в жилую часть здания, по крайней мере стражи тут почти не было, зато слуги встречались гораздо чаще. Они приветствовали Ульфа и его спутницу простым кивком и тут же возвращались к своим делам. Наконец, миновали отряд охраны и дорога закончилась в небольшом зале, из которого во все стороны вели двери комнат. Ульф обернулся.

— Это личная часть замка правителя, его покои. А также комнаты самого близкого к нему круга лиц. Вход сюда разрешен доверенным слугам и охране из личного отряда. Твоя комната там, — Черный Волк указал на одну из дверей. — Ужин через час, тебя проводят.

В комнате Йорунн горело несколько ламп. Их мягкий свет вырывал из темноты простую, но удобную обстановку: кровать, стол со стулом, шкаф, пару сундуков. Все из резного дерева, массивное, но не грубое. Собственные покои? Девушка грустно улыбнулась. Впрочем, ноги ныли от усталости, живот внезапно вспомнил, что сегодня единственной трапезой был завтрак на рассвете, а все остальное время пришлось провести в седле. Так что комфортная тюрьма с ужином все же казалось лучшим выбором, чем холодная ночевка в глуши. В двери тихонько постучали и на пороге появилась бойкая улыбчивая девчушка, едва ли старше самой Йорунн.

— Простите, что тревожу вас, госпожа, — присела она в неглубоком поклоне, — меня зовут Кая. Господин велел мне показать вам все. Позвольте, я помогу с одеждой.

Кая оказалась очень смышленой и шустрой. Она ловко расстегнула застёжку плаща Йорунн, помогла снять запыленный дорожный костюм и испачканную обувь, провела гостью в соседнюю комнату, оказавшуюся ванной.

— Под городом бьют горячие источники, поэтому в наших домах всегда есть горячая вода, — пояснила она.

Йорунн с головой погрузилась в ванну, стараясь не думать ни о чем, кроме как о тепле, обнимающим ее со всех сторон. Тщательно промыв и отжав локоны, она покорно позволила Кае вытереть себя и помочь с застежками чистого платья.

Служанка тем временем щебетала:

— Обычно господин не принимает никого в своем личном крыле, вы, верно, очень знатная гостья, это высокая честь для нас. Я провожу вас в столовую, уже скоро девятый колокол, значит, время ужина. Герцог не любит сложные обычаи, мы не прислуживаем за столом, как принято в знатных домах империи. Да мы и не империя вовсе, — внезапно хихикнула она, — видели бы вы, госпожа, как имперские посланцы трясутся от ненависти и страха на официальных приемах. Нет, они нам не ровня. У нас свой правитель, и мы служим лишь ему. Даже императору не тягаться с его магией, — внезапно Кая прикусила язык и побледнела. — О, простите, лишнее болтаю, по глупости я. Прощения прошу.

Где-то за окном забил одинокий колокол. Ровно девять ударов.

— Я проведу вас, госпожа.

Однако путь до столовой Йорунн нашла бы и сама. Одна из дверей была распахнута, там горел свет. Кая пожелала госпоже доброй ночи и ушла. Йорунн вздохнула, провожая взглядом служанку, и направилась к двери. Стол был накрыт на четверых. Слуг не было, зато Ульф уже деловито накладывал в тарелку еду из большого подноса и тихо рассказывал что-то темноволосой девушке напротив. Услышав чужие шаги, она обернулась, потом порывисто вскочила, подошла и решительно поймала ладони Йорунн. Та замерла, удивленная таким приемом. Но тут же удивление переросло в смущение, потому что ее крепко обняли.

— Я так рада видеть вас! Брат уже рассказал мне все, вашу историю. Мне так жаль, что ваша семья погибла, — в глазах незнакомки стояли искренние слезы. — И все таки вы живы, благодаренье Семиликой, и в безопасности здесь. Поверьте, в Кинна-Тиате никто не посмеет вас обидеть. Теперь все неприятности и зло позади. Садитесь тут, — незнакомка указала на стул рядом с собой. — Меня зовут Виала, брат наверняка забыл вас предупредить обо мне, — девушка качнула головой, и ее роскошные черные локоны рассыпались по плечам. — Ведь так?

Черный Волк не стал спорить с сестрой, только махнул рукой:

— Не ко времени было, а теперь вы уже и сами познакомились, — Ульф протянул Йорунн тарелку с едой. — Ешь, а то тебя ветром сдует скоро.

— Где Хальвард? — спросила Виала, приступая к ужину.

— Срочные новости, днем доставили пакет от императора. Думаю, что долго нам отдохнуть не удастся.

— Может, все же позвать его?

— Нет смысла, я уже слышу шаги.

Йорунн удивленно прислушалась. Хотя она считалась неплохим охотником и умела внимать и предрассветной тишине, и ветру в зимнюю бурю, но сейчас не уловила ничего. Зато внутреннее чувство, о котором она почти не вспоминала в дороге, внезапно пришло на помощь. Действительно, правитель уже шел к ним. Рука Йорунн замерла над тарелкой, а сердце ухнуло куда-то вниз.

Хальвард выглядел уставшим, хотя успел переодеться и умыться. Коротко кивнув, он молча принялся за ужин, задумчиво глядя в одну точку перед собой. А вот у Йорунн аппетит пропал вовсе, она старалась сидеть тихо и не привлекать лишнего внимания. Но, похоже, оставить ее в покое не входило в планы Носящего пламя. Правитель словно вынырнул из своих мыслей и в упор посмотрел на Йорунн.

33. Оставьте мне имя

— Думаю, мне пора внести некоторую ясность в сложившуюся ситуацию, — голос его был негромким, но сразу заполнил всю комнату. Йорунн сжалась в комочек.

— В этих комнатах можно говорить откровенно и все, что считаешь нужным, вряд ли найдется безумец, который захочет подслушать нас, да и вряд ли у него это получилось бы. Виала, Ульф, вы уже знаете, что за удивительная гостья к нам пожаловала. Но вы не знаете о том, что основная причина ее присутствия здесь — вовсе не война или политика, а то, что моя магия выбрала именно Йорунн в качестве потенциальной наследницы, — над столом повисло удивленное молчание. — Однако, согласно древним законам, выбор должен быть добровольным для обеих сторон. И Йорунн еще не готова решить свою дальнейшую судьбу. Ситуация осложняется тем, что никто, кроме нас, не должен знать, что моей ученицей может стать последний представитель семьи конунга Великой Степи. Что произойдет, если эта информация попадет в столицу империи, и чем это грозит всем нам, думаю, объяснять не надо. Сейчас я не готов к открытому конфликту с императором. Поэтому прошу всех вас до поры молчать об истинных обстоятельствах происходящего. Для прочих Йорунн — мой гость и, возможно, преемник моей магии. Выдать ее за жительницу империи не выйдет, она не знает ни наших традиций, ни языка. Поэтому для остального мира она будет просто рожденной в степи, без титула или рода.

— Сиятельный будет в восторге, когда узнает правду, — заметил Ульф.

— В наших интересах, чтобы не узнал. Или узнал как можно позже.

— Почему? — вырвалось у Йорунн.

— Потому что сам факт твоего существования, при этом под моей опекой в сердце Недоре, ставит под сомнения все успехи, которых император добился в союзе с Талгатом.

— Не понимаю, — честно призналась Йорунн.

— Просто ты ещё не знаешь, как живет Золотая Империя. И какое значение тут играет наличие преемника. Со временем станет яснее, а пока просто поверь на слово, всем нам стоит хранить это в тайне.

— Могу ли я оставить себе хотя бы имя? — тихо спросила девушка.

— Да, думаю это не вызовет подозрений, тем более, что этим именем называли многих дочерей степи задолго до твоего рождения и будут называть после, — правитель вновь обратился к Ульфу и Виале, — что касается принятия решения, то я оставляю за Йорунн право определить свою судьбу. В любом случае, у нас еще есть время. Ритуал принесения клятвы не может пройти раньше начала лета, поэтому ближайшие два месяца мы будем друг у друга на виду, — он повернулся к Йорунн. — Могу я рассчитывать на твое благоразумие в течение этого времени, или лучше связать тебя магическим обязательством?

— Я не стану убегать, даю вам слово, — помедлив, ответила она. — Если не сделала этого раньше, то сейчас побег был бы глупостью.

Хальвард молча прожигал ее взглядом, словно в душу заглядывал, затем кивнул:

— Хорошо, я тебе верю.

Правитель выложил на стол перед собой небольшую подвеску на цепочке, плоскую и круглую. Почти неуловимое движение пальцев — и в воздухе соткалась полупрозрачная тень, изогнулась, сжалась и словно впиталась в подвеску, оставляя на ней оттиск в виде крохотного дракончика. Хальвард встал и протянул цепочку Йорунн, та приняла, зачарованно рассматривая рисунок на металле. Подвеска показалась ей живой на ощупь, а руку словно тронули мягкой шершавой лапкой. Хальвард чуть заметно улыбнулся, чувствуя, как его магия радостно рванулась к девочке. Хороший знак.

— Пока нас связывают незаконченные дела, прошу считать это место своим временным домом. Ты вправе покидать его и возвращаться сюда в любое время, но прошу тебя брать с собой кого-то из охраны или слуг, пока не привыкнешь к обстановке. Замок огромный, легко заблудиться. Носи подвеску с собой постоянно. Это пропуск, он откроет дорогу в замок и за стены города. На нем стоит моя личная печать, поэтому твоё слово обретет определенный вес. Также можешь подобрать себе лошадь на конюшне, думаю, что к замкнутой жизни в городе ты совсем не привыкла. Надеюсь на твоё благоразумие.

Йорунн удивленно кивнула, не понимая причину такой щедрости и доверия. Но правитель не выглядел наивным, у его слов и поступков должен был быть весомый повод.

Впрочем, лицо Хальварда смягчилось, и он добавил совсем будничным тоном:

— Ешь уже наконец, день был долгим, и вряд ли завтрашний будет короче.

34. Будем подругами?

Тем вечером для Йорунн началась новая жизнь. Mесто, в которое она попала, настолько отличалось от всего, что ей доводилось видеть раньше, что изумление и робость на некоторое время вытеснили из души все остальные чувства. Если бы год назад кто-то сказал Йорунн, что домом ее станет огромный укрепленный замок в сердце древнего города где-то в далеких горах, она бы только посмеялась. Однако вышло так, что это судьба посмеялась над ней.

На следующее утро Йорунн проснулась от теплого солнечного прикосновения и даже не сразу сообразила, где находится. При дневном свете комната выглядела совсем иначе: высокое стрельчатое окно дробило солнечные лучи, разбрасывая во все стороны цветные пятна от витражей, за окном качались пока еще почти голые ветви деревьев внутреннего парка, а над ними невыносимым светом сияли заснеженные пики гор.

Йорунн всеми силами старалась избегать встречи с правителем, даже попросила Каю приносить еду в комнату. Но минул день, другой, никто не тревожил покой гостьи. Когда первые страхи немного улеглись, Йорунн вновь стала ощущать колебания силы, связанные с правителем. Теперь, если она хотела знать, как далеко находится герцог Недоре, ей надо было немного сосредоточиться, успокоить дыхание и коснуться мыслями тонкой ниточки ощущений, что пробегала где-то внутри.

Поэтому на третий день, убедившись, что правитель сумеречных земель находится достаточно далеко, она решилась выйти из комнаты. В общей зале никого не было и, облегченно вздохнув, девушка направилась к выходу. Стража у дверей пропустила ее без единого вопроса, видимо, все, что им нужно было знать, им уже сообщили. Однако, куда идти, Йорунн не представляла. Дорогу тем первым вечером она запомнила смутно, поскольку слишком устала в пути и все мысли занимал страх перед будущим, а не повороты и лестницы. Девушка застыла в нерешительности. Сзади тихо кашлянули, и она обернулась.

— Я могу помочь вам, миледи?

Один из стражников, видимо, правильно истолковал ее смятение.

— Да, я хотела бы выйти на свежий воздух. Как попасть в тот парк, что видно из окон?

— По коридору направо, второй спуск, затем по лестнице вниз и вы выйдете к зимней галерее, там выход. Провести вас?

— Да, пожалуй, — Йорунн вспомнила, что правитель говорил о запутанности внутренних переходов замка. — Но разве вы можете покинуть пост?

— Да, милорд позволил нам сопровождать вас первое время, пока вы не освоитесь.

И воин пошел вперед, показывая дорогу. В этот раз девушка постаралась запоминать путь, но то, что она видела, постоянно отвлекало от этого процесса. Замок был удивителен. Когда Йорунн увидела его в первый раз на подступах к городу, в сумерках и вечерних тенях, он казался высоким и мощным, но сейчас, при свете дня, весь наполненный светом, стал выглядел легким и парящим. Возможно внешние укрепления вызывали трепет, но внутренние помещения выходили окнами к скалистым горам, откуда едва ли можно было ждать нападения врагов. Стен тут почти не было, их заменяли мощные колонны с переплетенными вершинами, поддерживающие высокий сводчатый потолок, а между колоннами светились бесчисленные окна и витражи. Рука Йорунн невольно прикоснулась к поверхности колонны, камень был теплым, словно живым.

В парке внизу дул сильный холодный ветер, и девушка вздрогнула, сообразив, что весеннее тепло обманчиво, и она зря не взяла с собой накидку. Заметив это, воин снял с себя длинный темно-синий плащ, расшитый серебром, и накинул ей на плечи.

— Холодно, — кратко пояснил он.

Ветер трепал его черную рубашку, а под плащом обнаружился не только меч, но и целый арсенал метательных ножей, заправленных за пояс со стороны спины.

— Мне надо возвращаться на пост, вы сможете найти дорогу обратно сами?

— Да, — Йорунн кивнула, — спасибо.

— Рад служить, моя госпожа, — воин поклонился и повернулся, чтобы уйти, но внезапно остановился. — Если позволите совет: в нижней части парка есть красивые водопады, они очень полноводны весной.

— Благодарю, я постараюсь найти их.

Полдня она гуляла по парку, стараясь привести свои мысли и чувства в порядок. С одной стороны, на сердце лежала тень страха перед предстоящим выбором, с другой, тело жадно ловило солнечное тепло и хотело верить ему, а не мрачным доводам рассудка. Когда солнце поднялось в зенит, она наконец вышла на площадку, с которой открывался чудесный вид на реку. Скалы тут резко обрывались, рассекая воду на множество струй. Поток шумел и пенился далеко под ногами, поднимая в воздух множество мельчайших капель, а у подножия водопада в воздухе застыла яркая радуга. Йорунн присела на скамейку и долго смотрела в воду, не думая ни о чем. Внезапно скрипнул песок под чьими-то ногами, и девушка обернулась. На площадку спускалась Виала, на ее плечах синела небесного цвета накидка с белым мехом, а длинные вьющиеся волосы сверкающей волной легли на спину. Увидев Йорунн, она приветливо помахала рукой и направилась к ней.

— Чудесно, правда? Такая мощь, гомон реки. Я часто прихожу сюда, надеюсь, что и вам это место полюбится.

Йорунн встала, чтобы поприветствовать сестру Черного Волка, но Виала только махнула рукой и присела на скамейку рядышком.

— Не люблю лишних церемоний, — пояснила она, — их хватает на официальных приемах. Как ваше здоровье? Я не хотела вас тревожить, но искренне рада, что вы стали выходить из своей комнаты.

— Благодарю, я соскучилась по солнцу и ветру.

— Это хорошо, — Виала сощурилась, подставляя лицо теплым лучам, на ее нежно-белом лице играл легкий румянец. Немного помолчав, девушка добавила: — я думаю, вам тяжело тут, так далеко от дома, без родных и близких, где все совсем не так, как вы привыкли. Я бы хотела вам помочь, но знаю, что лишь время лечит некоторые раны. Однажды вы захотите поговорить, — она посмотрела прямо на Йорунн, в ее зеленых, как у брата, глазах под пушистыми ресницами светилось понимание и сочувствие, — знайте, что я готова выслушать вас.

Йорунн промолчала. Виала отвернулась, застыв в созерцании бегущей воды.

— Мой брат Ульф и лорд Хальвард сильны и мудры, но они мужчины, они не могут понять того, что чувствует женщина. Я люблю их обоих, однако иногда рядом с ними холодно. Я хочу быть вашим другом, когда вы будете к этому готовы, — закончила она.

— Простите мое любопытство, — Йорунн с интересом рассматривала собеседницу. — Но сколько вам лет?

Виала легко рассмеялась, но тут же стала серьезной.

— Я веду странные речи для молодой девчонки? Пожалуй, вы правы. Мне восемнадцать, летом будет девятнадцать. Брат сильно старше меня, ему уже исполнилось тридцать два, а сколько лет правителю, даже не берусь предположить — у магов длинная жизнь. Но несмотря на небольшой возраст, мне пришлось многое повидать. Не люблю вспоминать об этом, но точно знаю, что иногда очень сложно найти в себе силы простить себе прошлые ошибки и начать все заново.

— Я благодарна вам за участие, — Йорунн в самом деле показалось, что, разговаривая с кем-то, она становилась спокойнее.

Где-то далеко прозвонил колокол, всего один удар.

— Скоро время обеда, составите мне компанию? — Виала поднялась на ноги, собираясь уходить. — Брат и Хальвард сегодня с утра на стенах, не вернутся до ужина, а то и позже.

Йорунн прислушалась к внутренним ощущениям: да, так и есть, далеко.

— Пожалуй, это хорошая идея.

35. Прогулка по Кинна-Тиате

Вместе они вернулись в замок, где Йорунн отдала плащ стражу у дверей. После обеда Виала откланялась, сославшись на дела и пообещав показать завтра замок, а Йорунн до конца дня просидела в комнате у камина, разглядывая пламя.

Правителя она больше не видела. Словно чувствуя ту же тяжесть, что и Йорунн, Хальвард исчезал рано утром, а возвращался поздним вечером. Иногда они с Ульфом покидали замок на несколько дней, и в эти моменты девушка чувствовала, как тень, постоянно висевшая над ней, отодвигалась куда-то вдаль.

Следующим утром Йорунн и Виала отправились изучать замок. Встречные кланялись Виале и с интересом разглядывали Йорунн. Внешность у степнячки была нетипичной для этих мест: русые волосы с пепельным оттенком, светлые глаза, совсем слегка зауженные к краю, как у жителей северных равнин за горами, но чуть золотистая кожа, выделяющая ее на фоне белокожих миатцев и недореанцев.

Когда их взгляды касались подвески на цепочке, висевшей поверх платья, они почтительно отступали в сторону, давая дорогу и не смея тревожить расспросами или излишним вниманием. Девушки долго гуляли по галереям и лестницам, переходили из одного зала в другой, поднимались в башни, смотрели с замковых стен на город, раскинувшийся внизу.

То там, то тут они встречали людей из охраны. Форма у них была одинаковой, черной с белым и серебряным шитьем, темно-синие плащи прикрывали оружие, шлемов никто не носил. Зато у некоторых на плече была красивая серебряная вышивка в виде дракона, точь-в-точь такого же, как на подвеске Йорунн.

— Это герб личной стражи правителя, его позволено носить лишь тем, кто доказал свою преданность. Вся охрана жилой части дворца отмечена этим знаком, в городе же он почитается за особую и редкую привилегию, — пояснила Виала.

Еще она оказалась отличным рассказчиком и знатоком древних легенд и поведала много об истории Недоре.

— Кто и когда поселился в этом месте впервые — неизвестно, — голос ее лился плавно и ровно. — Но вот первые укрепления тут возникли в годы освоения стихийной магии. Тогда из-за постоянных мелких стычек и борьбы за власть многие жители долин были вынуждены уйти в предгорья и начать строить дома из камня, а местная белая его разновидность сразу приглянулась резчикам. Он оказался достаточно податливым для того, чтобы строить легкие конструкции, но и достаточно крепким, чтобы выдержать влияние стихий, которые сперва плохо поддавались контролю.

Самый первый замок был совсем небольшим и не сохранился в многочисленных перепланировках, но оставил после себя сеть подземных ходов, ведущих в разные укромные ущелья и тайные склады, где можно было спрятаться от неожиданных врагов. А потом настало время расцвета магов. Первый лорд-правитель этих земель, взявший титул герцога Недоре, возвел широкую внутреннюю стену и надвратные башни, стерегущие спуск в долину, а его потомки добавили на склонах новую часть, охватившую отроги и ущелье внизу.

Именно эту часть и сделал своим убежищем тринадцатый лорд-правитель. Постепенно замок стал центром жизни в регионе. Сюда стекались те, кто нуждался в защите, а также ремесленники, воины, торговцы. Город рос, все больше людей хотело оказаться в тени надежного и сильного замка-защитника, поэтому появилась вторая внешняя стена, а пространство внутри разделили на парки, торговые площади, жилые кварталы. В Кинна-Тиате встречались искусные певцы и зодчие, мастера боя и прекрасные танцовщицы, хитрые трактирщики и странствующие художники. А потом сюда пришла война.

Годр, четырнадцатый по счету герцог Недоре, прозванный Завоеватель, отправился покорять земли плодородной Миаты, долины тысячи озер, лежавшей ниже по течению реки. Миата, населенная в основном землепашцами, почти не осказала сопротивления и быстро перешла под руку Годра. Однако это сделало герцогство слишком лакомым куском для жадных соседей. К сожалению, Годр Завоеватель погиб слишком рано и наследовать ему должен был его сын, которому на то время было шесть лет.

Мальчик не мог удержать реальную власть в герцогстве, начались долгие годы смуты. Миата, терзаемая постоянными набегами, сильно обезлюдела. Люди стремились в горы, основывая небольшие крепости-города, надежно хранившие своих обитателей от разбойников и мародеров. Но некоторые жители герцогства отправились дальше и пересекли горный хребет на северо-востоке.

А за ним начиналось море. Бескрайнее и беспокойное море. Оно манило авантюристов и искателей приключений, и вскоре первые корабли, построенные тут же на побережье, отправились к горизонту. Всего в одном дне пути от берега путешественникам попались небольшие клочки суши, покрытые густым лесом и полные диких зверей и птиц. Эти островки оказались началом длинного архипелага, тянущегося на восток извивающимся змеиным хвостом. За свою красоту острова назвали Измиэри, то есть изумрудно-зелеными.

Когда путешественники вернулись к родным берегам, то потребовали от мальчика-правителя права покинуть герцогство и обосноваться на островах на правах отдельной провинции. Правитель согласился, но с условием, что Измиэри признают формальную власть герцога, принесут ему присягу верности и будут отправлять в столицу воинов по первому требованию своего лорда. Так герцогство получило новую территорию, которая на долгие годы стала морскими вратами страны.

— Мы с братом родились там, это прекрасная земля, омываемая ласковыми южными течениями, — Виала говорила с невероятной теплотой в голосе, но что-то грустное в ее глазах удержало Йорунн от расспросов.

Вечерняя заря застала девушек на внешней стене замка. Над самым горизонтом тонким красным росчерком светилась единственная прядь облаков, словно кто-то мазнул кровью по чистому синему небу.

36. У Семиликой

Едва небо на востоке стало сереть, Йорунн выскользнула из своих покоев. Кроме молчаливых стражей никто больше ее не видел, даже слуги еще спали. Плотнее запахнув неприметный серый плащ и опустив капюшон, она спускалась безлюдными улицами в средний ярус города. Деревья уже украсились нежным кружевом зеленых листьев, сквозь которые цедился робкий утренний свет. Однако небо было серым и наполненным влажными рваными тучами. Путь девушки лежал в сторону садов, обнесенных невысокой каменной оградой с кованными решетками. Обитель Семиликой Богини, как назвала это место Виала, священное место, в которое запрещен доступ всякому, кто хочет потревожить покой его обитателей. Йорунн позвонила в колокольчик у ворот обители, слушая, как первые капли дождя застучали по каменной мостовой.

— Я пришла просить совета у Семиликой, — сказала она на всеобщем.

Ее пустили в привратницкую. Женщина в длинном сером одеянии молча указала рукой на скамью у входа и велела ждать, а затем ушла через внутреннюю дверь, оставив Йорунн наедине со своими мыслями. Когда привратница вернулась, то вместе с ней пришла совсем юная девочка в белом, видимо, воспитанница при храме.

— Мия проведет вас к настоятельнице.

Вслед за молчаливой Мией Йорунн ступила на землю обители. Под ногами хрустели мелкие камушки дорожки, в саду мягко шелестел дождь. Гостью проводили в сторону небольшой крытой оранжереи, в которой, несмотря на раннюю пору, уже трудилась пожилая полная женщина. Когда Мия и Йорунн вошли, она подняла голову, внимательно осмотрела степнячку, зацепившись взглядом за кулон, затем мягко обратилась к девочке:

— Ступай, Мия, — а затем поманила девушку рукой поближе. — Кто ты? И почему просишь помощи у моей богини?

— Мое имя Йорунн, я прибыла в вашу страну совсем недавно и не по своей воле. Я совсем не знаю ваших обычаев, но слышала, что в этих стенах могу просить защиты и совета.

Настоятельница подобрала с земли перчатки и небльшую лопатку, которой рыхлила землю до прихода гостей, затем выпрямилась и отряхнула одежду.

— Да, сюда и вправду многие приходят за помощью, всеобщая мать редко отказывает тем, кто взывает к ее милости. И все же в твоих словах нет ясности. Я вижу, что ты носишь на груди знак нашего правителя. Редкое событие, когда этот дар оказывается в руках чужеземца. Почему ты здесь? Почему не просишь помощи у лорда Хальварда?

— Я прошу у вас защиты от него, — еле слышно ответила Йорунн.

Брови настоятельницы удивленно приподнялись.

— Вероятно, непростая история кроется за твоими словами. Обитель богини священна, земля ее неприкосновенна и находится под покровительством Семиликой. Однако мы находимся на землях Недоре и соблюдаем законы империи. Расскажи мне все, тогда я приму решение.

— Я мало могу поведать, обещание хранить в тайне некоторые события связывает меня, хотя сердце жаждет доброго совета или хотя бы простого разговора. И все же я пришла, чтобы просить помощи перед тем, как приму важнейшее решение в своей жизни.

Настоятельница посмотрела на Йорунн долгим пронзительным взглядом, потом слегка кивнула.

— Пойдем, я отведу тебя в святилище. Я всего лишь человек, но годы научили меня читать в душах людей по их глазам. Я вижу, что разум твой разрывают сомнения, что в сердце твоем живет боль и страх, но и луч надежды еще не погас для тебя. Ты в смятении, в твоей голове слишком много мыслей, и ты сама не знаешь, где правда, а где обман. Я буду просить богиню, чтобы она очистила твой разум и направила по верному пути.

В белом святилище было пусто, ни украшений, ни витражей, только белый камень и семь изваяний, стоящих в центре по кругу. Пять белых и два черных. Лица их были обращены от центра в стороны, чтобы любой мог рассмотреть семь проявлений богини: Дева, Жена, Мать, Воительница, Собирательница, Разрушительница, Смерть.

Дева была совсем юной, почти девочкой, едва расцветающей истинной красотой. Жена была исполнена обаяния и уверенной силы, с распущенными волосами, в легком струящемся платье, складки которого словно застыли под сильным утренним ветром. Мать держала на руках новорожденное дитя, вся ее фигура, словно торжество самой жизни, воплощала священную славу материнства.

Воительница была облачена в кольчугу и шлем, в руке ее был меч, за спиной лук и стрелы. Голову Собирательницы венчала корона из цветов и колосьев, а у ног ее стояла корзина с плодами. Разрушительница застыла, низко склонив голову над сложенными ладонями, в которых полыхало пламя, платье женщины плавно превращалось в пенные морские валы, закрывающие колени и ступни, а пряди волос напоминали плети или извивающихся змей.

Смерть представала в виде женщины, отмеченной годами, но еще не старой, одетой в плащ с капюшоном, который, впрочем, не скрывал поднятого к звездам лица. Она шла вперед, не глядя на дорогу перед собой, слегка опираясь на дорожный посох. Разрушительница и Смерть были вырезаны из почти черного камня с тонкими серебристыми прожилками, что придавало им внушительности. Однако ни угрозы, ни злобы, ни ужаса фигуры не внушали. Словно живые, но замороженные неведомым холодом, они были такими разными и в то же время необъяснимо похожими друг на друга. Семь лиц одного божества, семь воплощений, семь путей.

Йорунн замерла перед перед изваяниями, глубоко погрузившись в свои мысли, а потому не сразу услышала слова настоятельницы.

— У нашей богини много форм, но она едина в каждой из них. Ты можешь выбрать любой образ, любую оболочку, но при этом все равно останешься собой. В душе каждого человека живет и жизнь, и смерть, и добро, и зло. И любую минуту своего пути мы выбираем, какими будем сейчас. Мы вольны в этом выборе, но и за его последствия отвечать только нам. Никогда не принимай решения в минуты отчаяния, дай своему сердцу успокоиться, а разуму — остыть. Иначе очень легко уронить искру, что раздует смертельное пламя.

Она помолчала.

— Не знаю, что вышло меж тобой и лордом Хальвардом, но думаю, не стоит скрываться в этих стенах. Хотя, если ты нуждаешься в уединении, можешь остаться.

Йорунн коснулась кулона на груди и лишь грустно покачала головой.

— Думаю, правитель все равно знает, где я.

— Ты его гостья? Не думаю, что он хотел причинить тебе зло. Хальвард непростой человек, мало таких, как он. Однако сердце его справедливо, а поступки редко бывают неоправданными, хотя их причина часто не видна с первого взгляда.

— Отчасти по его вине я потеряла свой дом и все, что было мне дорого. А теперь он предлагает мне помощь, которую я не хочу принимать. Одна половина моей души требует мести, другая же — стремиться выжить любой ценой. Если я выберу жизнь, то должна буду простить все зло, причиненное мне, и довериться человеку, который был моим врагом.

— Иногда прощение — тяжелейшая работа из всех, что нам под силу выполнить. Но ненависть подобна грузу камней, который мы несем на спине всю свою жизнь. Из ненависти никогда не прорастает ничего хорошего. Прощение и доверие, наоборот, способны сотворить чудо и воскресить из пепла.

— Но как заставить себя идти вперед, забыв о прошлом?

— Заставить — никак, — согласно кивнула настоятельница. — Но не забывай, что всякая вещь имеет не менее двух ликов. Можем ли мы быть абсолютно уверены, что все наши убеждения истинны? Иногда тот, кто стоит в стороне, видит картину мира более полной, нежели мы.

— Вы думаете, что у жестокости может быть оправдание?

— Я думаю, что может быть причина. Или неизбежность, которую нам остается только принять.

— Там, где я родилась, жизнь была проще, — вздохнула Йорунн. — А теперь все стало таким запутанным… Не хочу предавать свои принципы, но слишком много сомнений в моих мыслях сейчас.

— Сомнения — это хорошо, — одобрила настоятельница. — Преврати их в вопросы и внимательно выслушай ответы. Не спеши судить себя или кого-либо еще. У поступков должны быть мотивы, да и негоже человеку бежать от правды, скрываясь в иллюзиях собственных идей.

— Ответы изменят меня. Боюсь, эти изменения приведут к еще большим потерям.

Йорунн надолго замолчала, рассматривая огонь в руках Разрушительницы.

— Позвольте мне приходить сюда иногда, — внезапно попросила она. — Я могу помогать вам в саду или выполнять любую другую работу.

— Приходи в любое время, — не стала отказывать настоятельница. — При святилище всегда есть чем заняться, ты можешь помогать сестрам обители, если умеешь ухаживать за больными. И сможешь уединяться здесь всякий раз, как захочешь подумать в тишине. Может статься, Семиликая даст тебе совет или успокоит твою душу.

— Приду, — согласилась Йорунн. — Я не великий целитель, но меня учили обрабатывать раны, думаю, что смогу быть полезной. Спасибо вам.

— Не за что, дитя. И помни, если решишься поговорить, я всегда выслушаю, и все, что ты скажешь в этих священных стенах, останется между тобой, мной и нашей богиней.

37. Водопад Хеакк-Нуанн

В обед Кая передала Йорунн коротенькую записку от правителя, в которой он просил прийти к пятому удару колокола на террасу у водопада. Йорунн сразу занервничала, но уклоняться от встречи не стала.

Сгущались сумерки, хотя небо на западе оставалось светлым и ясным. Йорунн брела по аллеям в неровном свете фонарей, а впереди нарастал шум бурного потока. Там на площадке стоял Хальвард, и фигура его была похожа на высеченную из мрака. Он услышал шаги и повернулся, приветствуя.

— Этот водопад называется Хеакк-Нуанн, бегущий снег, в переводе на всеобщий. Воды его особенно красивы весной, когда снега в горах начинают таять. К лету он потеряет часть своей силы и очарования, к осени станет тихим и спокойным, но к зиме вновь превратится в сияющий льдинками и прозрачными струями бурный поток. Ничто не может оставаться неизменным, даже сила горной реки. Трудно представить, какими тонкими станут струи Хеакк-Нуанн к концу лета, когда смотришь на его мощь весной. И все же, именно это непостоянство делает его еще прекраснее, — правитель сумеречных земель замолчал, а затем неожиданно продолжил. — Как тебе мой город? Уже немного освоилась?

Йорунн кивнула. Правитель жестом пригласил ее на скамейку у обрыва и сам сел рядом, глядя задумчиво на сцепленные пальцы рук.

— Я думаю, что нам надо поговорить. Особенно теперь, когда половина твоих страхов прошла, а вторая половина наполнилась новыми силами. Мне редко когда приходится уговаривать людей выслушать меня, но в данном случае я чувствую свою вину за произошедшее. Наверное, я совершил ошибку, когда много лет назад отказался от поисков ученика, оставив это на волю судьбы. Возможно, если бы мы встретились раньше, то многих печалей удалось бы избежать. А может, итог бы остался неизменным и все повторилось бы, — он замолчал, и в вечерней тишине слышно было лишь гомон водопада. — Я не могу исправить прошлого, будущее скрыто от меня, все, что мне под силу — это пытаться изменить настоящее. А потому я хочу ответить на все вопросы, которые ты не решалась задать более никому.

Внезапно Йорунн почувствовала, как во ней закипает гнев. Ярость и злость, обида и негодование оттого, что ее жизнь оказалась разрушенной по прихоти неизвестных сил. Она потеряла всё, что было ей дорого, лишь из-за того, что когда-то кто-то принял неверное решение? Девушка резко вскочила на ноги и процедила сквозь зубы:

— Ах, теперь вы ответите на мои вопросы? Ответите без лжи, уловок и недомолвок? Так скажите, зачем было рушить мой мир, убивать мой народ, сжигать душу заживо и требовать невыполнимых клятв и жестоких решений? Разве все эти жизни — лишь игрушки в ваших руках? Кто дал вам право так поступать? Зачем это было нужно? Ради этой побрякушки? — она вцепилась пальцами в браслет на запястье. — Неужели тьма уже уничтожила в вас всё живое и светлое, что должно быть в душе человека? — ядовитые слова слетали с губ, не желая заканчиваться.

А потом внезапно нахлынул страх, животный страх за свою жизнь. Ведь Йорунн кричала в лицо человеку, который мог убить ее одним движением руки. Из глаз ее текли злые слезы, ноги задрожали и она без сил опустилась на скамью, размазывая соленые капли по щекам. Однако Хальвард остался бесстрастен, лицо его не выражало ни гнева, ни раздражения. Когда он заговорил, голос его был ровным и спокойным.

— Отвечу без лжи, если захочешь что-то уточнить — спрашивай. Мне жаль, что твой мир оказался разрушенным, жаль, что страна пала. Однако ни я, ни мои люди не имеем к этому отношения. Ваши земли давно были бельмом на глазу империи, так как не давали императору Сабиру заключить союз с Талгатом. Вы имели удобный выход к морю, ваши степи были обильны травами и чистой водой. Решение об атаке принимал не я, а император. Недоре и Миата лежат в стороне от Великой Степи, а выход к морю нам дают Зеленые острова. Для меня война за ваши земли была бы ненужной тратой сил и людей, потому я отказался поддерживать вторжение. Однако, за несколько дней до начала атаки я почувствовал, что тебе грозит смерть, и немедленно выехал вслед за войском, собрав лишь два десятка верных мне людей. До самого конца мое присутствие было скрыто и от вас, и от войск императора, а для Талгата вообще стало неприятным открытием в день коронации. Пусть на моей совести много тяжелых поступков, Йорунн, — впервые за долгое время он назвал ее по имени, — но на моих руках нет крови твоего народа.

— Разве вы не подчиняетесь императору?

— Лишь формально. Между нами нет войны, но все, кто не ослеп окончательно, видят, что союз наш не скреплен ничем: ни клятвами верности, ни почтением, ни преданностью. Недоре — вассальное герцогство империи, но лишь согласно клятве, что дал один мой предок многие столетия назад. И видят боги, условия этой клятвы были выполнены тысячекратно. Император понимает это так же хорошо, как и я. Йорунн, ты должна понимать, что я не единственный маг в этом мире, хоть нас и немного. Император Сабир повелевает иными силами, и силы эти велики. Мне досталась власть над Огнем и его противоположностью — Тьмой. Сабир же управляет стихиями, черпая мощь самой природы. Он опасный противник для меня, как и я для него. Потому и нет между нами открытого противостояния, ни один из нас не уверен в своей победе. Однако твое появление может изменить это хрупкое равновесие. Сабир молод, амбициозен, очень неглуп, но жесток. Если я не получу ученика, то с моей смертью магия Тьмы рассеется и противостоять императору будет некому. Не знаю, связана ли атака на твои земли с тем, что Сабир понял, какую ценность ты представляешь, или это было трагическим совпадением интересов политики и магии. В любом случае, я опасаюсь за твою жизнь и не смогу тебя защитить другим способом, кроме как научив всему, что знаю сам. Если ты откажешься, то, возможно, о тебе забудут, а я со временем найду другого преемника. Впрочем, возможно, и это более вероятно, император рано или поздно узнает, что ты жива, и решит не оставлять все на произвол судьбы, как это сделал я, а закончит то, что начал Талгат.

Йорунн почувствовала, как задрожали руки. Чтобы успокоиться, она изо всех сил обхватила себя за плечи.

— Но что станет со мной, если я приму силы Тьмы? Как это изменит меня?

— Силы Огня и Тьмы, — поправил ее Хальвард. — А что станет с простым человеком, если его коронуют пред лицом людей и богов? — ответил он вопросом на вопрос. — Для одного это стало бы самым большим подарком, для другого — проклятием. Ни Огонь, ни Тьма сами по себе не меняют человека, но сила, которую приносит с собой любое магическое умение, может. Власть всегда была яблоком раздора в нашем мире, за нее убивают, ради нее предают, некоторые даже учатся изображать любовь, лишь бы стать на одну ступень ближе к вожделенной цели. О, а сколько гордыни может вырасти в душе, сколько жадности и изворотливости поселиться в сердце и в разуме, когда обретаешь возможность играть чужими жизнями и судьбами, — лицо его внезапно словно посуровело, а глаза смотрели вглубь невидимых иным смертным далей. — Однажды я тоже потянулся за этой силой. Не ради призрачной мечты, а ради того, чтобы выжить. Делал ужасные вещи, шел, не разбирая дороги и не обращая внимание на людей, которые попадались мне на пути. Тогда мне казалось, что раз судьба посылает мне возможности, то ими нужно воспользоваться. Кто посмеет меня осудить? Со временем пришло осознание, что не обязательно пользоваться оружием, даже если умеешь им хорошо владеть. И что слова могут ранить или исцелить не хуже, чем нож и лекарство. Хочешь знать, станешь ли ты чудовищем? Зависит только от тебя и тех решений, которые ты примешь. Я не стану оправдываться за те поступки, что совершил ранее, да и смысла в этом нет, ничего исправить нельзя. Многие, кого я знал в те времена, даже их дети и внуки, уже долгие годы почивают в земле. Но в сердце я буду носить этот стыд и сожаление всю жизнь, надеясь, что больше никогда не повторю прошлых ошибок.

Хальвард встал и прошелся по площадке, затем остановился напротив Йорунн.

— Хочешь знать, чего я хочу от тебя на самом деле?

Та кивнула.

— Мне нужно, чтобы ты переняла все знания, которыми я обладаю. Не только о владении магией. Ты должна стать моей тенью, знать все, что происходит не только в Недоре и Миате, но и в империи. Я хочу, чтобы Ульф Ньерд занялся твоими тренировками. Ты хорошая наездница, неплохой лучник, но с мечом обращаться практически не умеешь, — щеки девушки покрыл густой румянец. — Ульф станет твоим наставником во всем, что касается военного дела, он хороший тактик и достаточно успешный стратег, под его руководством ты увидишь многое, на что раньше не обращала внимания, сможешь находить сильные и слабые места противника, верно оценивать свои возможности. С другой стороны, я займусь тем, чтобы ты стала частью этого города и страны. Если тебя узнают и примут войска и жители Недоре и Миаты, то даже в случае моей гибели у тебя останутся верные союзники, на которых можно опереться в сложные времена. Это займет не один год, даже не два, пройдет много времени, прежде, чем ты будешь готова настолько, чтобы принимать по-настоящему важные решения, и годы, пока ты сможешь освободить свои земли от Талгата. Я не потребую бездумного подчинения, но хочу, чтобы ты понимала, что, пока обучение не закончено, ты находишься под моей защитой и моей ответственностью. Что касается магии, то пока рано говорить определенно, но в тебе дремлет дар большой силы, который легко пробудить. Я все еще пугаю тебя? — внезапно спросил Хальвард.

Йорунн секунду помедлила, прислушиваясь к ощущениям внутри себя, с удивлением понимая, что сейчас абсолютно спокойна.

— Нет, — отрицательно покачала головой. — Но я не доверяю вам.

— Я бы удивился, будь иначе. Опасно верить на слово тому, кто еще недавно был твоим врагом. И все же я прошу тебя принять мое предложение. До начала лета осталось меньше одной луны, затем мы должны либо разорвать связь, либо подтвердить ее. Но если ты будешь прятаться в стенах комнаты или искать уединения в тишине обители Семиликой, то можешь пропустить много важного. Поэтому я хочу, чтобы с завтрашнего дня ты сопровождала меня. Возможно, это поможет тебе принять решение.

— Так вы знаете, что я искала помощи в храме? — Йорунн почувствовала себя ребенком, который едва не нарушил запрет взрослых.

— Разумеется, как я сказал раньше — глупо безоглядно верить вчерашнему врагу. Однако я не против того, чтобы ты разговаривала с настоятельницей храма. Мы знакомы много лет, и полностью доверяю ее умению хранить тайны. Она слышала их больше, чем иной человек может узнать за всю жизнь. И если ты получишь совет Семиликой, то не советую пропускать его мимо ушей.

— Богиня не стала говорить со мной, — Йорунн покачала головой. — А я не рассказала настоятельнице ничего лишнего. Но с благодарностью вопрользуюсь правом говорить с кем-то, кроме вас.

Хальвард кивнул, вновь оборачиваясь к струям бегущей воды.

— Ты принимаешь мое приглашение сопровождать меня завтра?

— Да, — ответила она, слегка поколебавшись. Во многом правитель прав, ей действительно надо больше понимать, что происходит вокруг.

— Тогда будь готова рано утром. Отправляемся сразу после завтрака.

38. Огонь

Утро выдалось туманным и холодным. Вместе с Йорунн и правителем отправился также Ульф. Сегодня он единственный из всех пребывал в хорошем настроении, Хальвард был сосредоточен и задумчив, Йорунн же выглядела скованной и настороженной. На конюшне девушке подвели небольшую, но крепкую лошадку, по-видимому, из горных пород. Хальвард оседлал своего черного жеребца сам, Ульф выбрал пегую кобылу с крепкими ногами.

— Не хочу свернуть себе шею в горах, — пояснил он, перехватив удивленный взгляд Йорунн. — Вики — хорошая и выносливая, она как никто чувствует сыпучие дороги и не боится крутых склонов, — он похлопал кобылу по шее и поднялся в седло. — Вперед, если повезет, увидишь, как встает солнце над горами.

Они выехали втроем через одни из боковых врат в верхнем ярусе. Правитель ехал первым, за ним Черный Волк, Йорунн — в конце, стараясь запомнить путь. Дорога быстро стала крутой и узкой, принялась петлять, огибая огромные валуны, и наконец превратилась в небольшую тропинку. По ней взбирались все выше и выше сквозь туман, оказавшийся облаками.

Через час неспешного подъема по бесконечным поворотам путники увидели яркий солнечный свет впереди. Он разливался по молочной пелене кругом, превращая ее в дивное сияющее покрывало. Позади на тропу падали сине-сиреневые тени, окаймленные радужным свечением и казавшиеся огромными при таком свете.

Когда порыв ветра отогнал последние влажные клочья, всадники вынырнули в яркий весенний день. Над головой разливалось лазурью чистое бескрайнее небо, а под ногами стелилось пушистое бело-розовое море. Оно вскипало и покачивалось, сползая с горных плечей вниз в долину, наполовину скрытую мягким покровом. В прорехи между облаками проглядывали возделанные поля в причудливых узорах света и тени. Тропа уперлась в широкую каменистую площадку, словно специально высеченную в скалах таким образом, чтобы было видно город и долину. Хальвард спешился и отпустил своего скакуна гулять по травянистому склону, остальные последовали его примеру.

— Смотри, — Ульф Ньорд тронул Йорунн за рукав, привлекая внимание к еле различимым на таком расстоянии темным силуэтам на горных вершинах. — Сторожевые башни Недоре. Они отмечают границу наших земель. Это — он махнул рукой в сторону леса у подножия гор справа, — проходит ущелье реки Лондли, за ней начинаются великие леса. А там, — его рука указала на невысокую гряду округлых вершин, опоясывающих горизонт за лесом, — за Серыми перевалами начинаются территории империи. Много лет назад тут располагалась старинная смотровая площадка и наблюдательный пост. Часовые, что несли здесь службу, принимали световые сигналы сторожевых башен задолго до того, как враги приближались к городу. Сейчас это место — лишь память, хотя вид тут отличный.

— Но что мы здесь делаем?

— Поднимайтесь сюда, — окликнул их Хальвард.

Йорунн оглянулась и увидела, что чуть выше в скалистом уступе высечены ступени. Старые и практически истертые, они оканчивались у древних развалин высотой по колено, видимо, остатков укреплений. Правитель ждал там.

— Посмотри, — он опустился на колени и приложил руку к серым плитам пола. — Это одно из самых древних мест, отмеченных магами огня. Тут, — его ладонь скользила по еле заметным остаткам рисунка, в котором девушка различила те же узоры, что были нанесены на ножны меча правителя и которыми был вышит его плащ, — было одно из самых первых святилищ, построенных огненными. Старше него только Теневой храм под замком. Думаю, наблюдательный пост тут построили именно потому, что это место отличается от прочих, в нем до сих пор живет память о прошлом. Дай мне руку, — сказал он.

Йорунн медленно опустилась на колени рядом с правителем, и Хальвард положил ее ладонь на серые плиты. Сперва они показались девушке нагретыми солнцем, но потом она поняла, что тепло идет от линий, выбитых в камне. Там, где рисунок сохранился лучше, поверхность была практически горячей. Внезапно она почувствовала, как начал нагреваться браслет на руке.

Подняв рукав, Йорунн с удивлением увидела, как по витому обручу пробегают еле видимые сполохи света. Затем словно что-то зашевелилось у нее внутри, и по венам побежало такое же едва уловимое свечение. Оно начиналось на локтях и стекало по рукам вниз, заставляя ладони мягко вспыхивать и гаснуть в такт биению сердца. Хальвард встал и тихо отошел ей за спину, положив тяжелые широкие ладони на девичьи плечи. Йорунн ощутила, как из его пальцев через нее течет огненная магия, наполняя все тело светом.

— Это особенное место для всех огненных. Оно концентрирует силы, позволяя направлять энергию, фокусировать ее. Сиди спокойно и не отрывай руки от земли. Сейчас ты не умеешь управлять даром внутри себя, поэтому я сдерживаю твою энергию и контролирую ее поток, придаю ему форму. Со временем ты научишься делать это самостоятельно, не причиняя ущерба ни себе, ни окружающим. А пока посмотри еще раз в долину.

Йорунн с сожалением оторвала взгляд от пленительного танца света и посмотрела вновь в облачное море, лежащее под краем обрыва. Что-то изменилось. Облака все так же неторопливо и величественно скользили вниз, но девушка поняла, что может видеть через них. Все как будто стало ярче и четче, стоило задержать взгляд на чем-то — и картинка приближалось, становились различимы мелкие детали, даже лица людей, которые находились на расстоянии многих дней пути.

А еще она засмотрелась на то, как в разных местах вспыхивают и гаснут небольшие цветные зарницы. Одни были белыми и яркими, другие красноватыми или синими, почти незаметными в солнечный день. Приглядевшись, девушка поняла, что, скорее всего, так выглядят места выхода стихийной магии, те самые магические жилы, которых совсем не было в Великой Степи. И замерла, любуясь этим размеренным танцем. Время потеряло значение, Йорунн просто сидела так, наслаждаясь совершенно новыми ощущениями. Но затем почувствовала, как Хальвард мягко сжал ее плечи, возвращая в реальный мир, затем убрал ладони, и дивное видение тут же померкло, уступая место обычному утру.

39. Сторожевая площадка

Девушка растерянно моргнула и внезапно почувствовала разочарование и даже обиду за то, что снова окунулась в обыденность. Чтобы скрыть свои эмоции, она поднялась и стала старательно отряхивать одежду от налипших соринок и пыли. Говорить не хотелось совсем, однако правитель, внимательно наблюдавший за ней, начал сам:

— Не стоит расстраиваться. Сегодня я показал тебе отблеск того, как прекрасен может быть Огонь, как в его свете выглядит вся остальная магия. Стихийники земли или воды увидели бы эту картинку иначе, Тьма и вовсе показывает только то, к чему готов носитель и что она сама посчитает необходимым. Возможности огня более универсальны, ведь он ближе к первоначальной магии Света, которой в чистом виде уже не осталось. Огонь согревает, дарит жизнь так же бесстрастно, как и обжигает или обращает в пепел. Для него нет разницы, созидать или уничтожать, все отличия только в твоей голове. Мне кажется, что образ Разрушительницы у Семиликой богини связан в первую очередь с Огнем. Впрочем, думаю, настоятельница не согласится со мной. Чувствуешь усталость?

Йорунн прислушалась к ощущениям и поняла, что теперь, когда свет угас, ей стало зябко на ветру, да и голова кружится, словно после долгого пребывания под водой.

— Да, холодно, — она плотнее запахнула куртку, но дрожь все равно осталась.

— Сказывается отсутствие навыка контроля, пройдет со временем. Ты сейчас потратила не только стихийную силу, но и зачерпнула своей собственной. Сначала это воспринимается как холод или сильное утомление, но вскоре ты восстановишься, нахлынет восторг. Обычное состояние после первого серьезного использования магии. Любому новичку прежде всего стоит научиться изолировать свои ресурсы, строго ограничивая то, что выходит вовне, — правитель снял с плеч плащ и накинул его на Йорунн, оставшись на ветру в одной рубашке и черном дублете с коротким рукавом.

— А вы? — неожиданно спросила она, и тут же прикусила язык, чтобы не ляпнуть еще одну глупость.

Хальвард слегка улыбнулся и легко пожал плечами.

— Я привык и к большим тратам энергии, к тому же я давно нахожусь в тесной связи со своим Огнем, потому получаю от него поддержку всегда, когда это необходимо.

— Иными словами, если он не захочет этого сам, то и в метель на горном склоне не замерзнет, — вклинился Ульф, о котором Йорунн успела позабыть. — Пока вы там облаками любуетесь и солнечных зайцев пускаете, я порядком соскучился. Зато вас ждет горячий чай.

Девушка с удивлением обозрела на площадке внизу разожженный костер, на котором весело пыхтел небольшой походный котелок. Когда только Ульф успел? Впрочем, ответ на этот вопрос нашелся быстро: солнце висело уже очень высоко. Значит, на самом деле с момента прибытия прошло не менее двух часов, хотя ей показалось, что на камнях она просидела считанные минуты.

Чай оказался восхитительным и очень горячим. Ульф с чашкой в руках забрался на самый край площадки и теперь сидел, поджав одну ногу под себя, щурился от яркого света и внимательно смотрел на долину. Немного поколебавшись, Йорунн присела рядом. О небо, кто бы мог подумать, что она станет вот так запросто сидеть на развалинах древнего святилища и грезить о том, как однажды овладеет магией? Но сейчас ей было все равно, впервые за много дней в ее голове наступила тишина, мысли перестали роиться и наскакивать друг на друга, словно льдины в реке весной. Дрожь и слабость отступили. Она просто наслаждалась теплом, светом и горячей кружкой в руках, предвкушением открытий и покоем.

Уезжала оттуда Йорунн с затаенной жалостью.

40. Теневой храм

В этот вечер Йорунн решила вновь присоединиться за ужином к компании в столовой. Впервые за все время пребывания в замке ей захотелось провести вечерние часы с кем-то, пусть даже и в таком странном обществе. Утренние события проломили в ледяной стене, которую Йорунн сама возвела между собой и окружающими, трещину, сквозь которую тут же пробился росток любопытства. А еще она поняла, что безумно изголодалась по нормальному общению, лишенному недомолвок, притворства, необходимости скрываться и жестко контролировать любые эмоции.

Она внимательно слушала все беседы за столом, хотя сама больше молчала. Однако сегодняшняя прогулка пробудила в ней жгучий интерес к происходящему вокруг, к этому странному и непривычному миру, полному такой манящей, очаровывающей силы. Вынырнув из плотного кокона собственных страхов и терзаний, она с изумлением обнаружила вокруг обычную жизнь, которая, как ей казалось раньше, перестала существовать. Йорунн слушала чужие голоса, удивляясь, почему раньше не заметила, как нежно смеется Виала, сколь едко и точно может рассказывать о людях и событиях Ульф, насколько мягче становятся интонации Хальварда в таком узком, почти домашнем кругу.

Оказалось, что Виала часто проводит дни в больнице при храме Семиликой, что на сломе весны и лета в городе будет грандиозный праздник, на который должно собраться множество народа из окрестных селений, что через пару дней Ульф и Хальвард собираются уехать из города, чтобы принять участие в учениях для новобранцев, желающих служить в городской страже. Йорунн очень захотелось выбраться за стены и промчаться верхом по пустынным тропинкам среди холмов, что отдаленно напоминали ей родные степи. Хальвард, внимательно наблюдавший за девушкой весь вечер, уловил эту перемену настроения.

— Если хочешь, можешь отправиться с нами, — предложил он будничным тоном. — С нами будет внушительная свита, так что твое присутствие не вызовет лишнего любопытства. Да и гостье правителя будут рады в любом гарнизоне.

Так, незаметно и незапланированно, в будни Йорунн ворвалась новая жизнь. Теперь она часто покидала пределы дворца и города, сопровождая Хальварда. Когда правитель оставался в городе, она вместе с Виалой спускалась в обитель Семиликой, помогая ухаживать за больными. Однажды даже прошлась по торговым улицам, испытывая почти детское желание купить ту или иную вещицу, но испытывая неловкость от того, что у нее совсем не было денег. Дни шли за днями, воспоминания о светящемся утреннем видении стали понемногу блекнуть. Однако в голове засела навязчивая мысль, что она до сих пор практически не видела, как проявляет себя магия Тьмы.

Мысль о Тьме манила и отталкивала одновременно, соблазняла, нашептывала что-то беззвучно на самом краю сознания, ластилась нежной кошкой, ускользая от рассудка. Хальвард упоминал, что Тьма изменчива и для каждого принимает особую форму, которая зависит от степени готовности носителя. После недолгого колебания, Йорунн решилась просить правителя показать ей, на что способна Тьма. Хальвард не удивился этой просьбе, так как давно понял, что любопытство обязательно возьмет верх над страхами и осторожностью.

— Завтра, в новолуние, — сказал он. — Я покажу тебе место, которое называют Теневым храмом.

Следующим вечером они вдвоем спустились через замковый сад, прошли мимо водопада, перешли реку по широкому мосту, дугой поднимающемуся над пенным потоком, и начали неспешный путь вдоль русла реки в узкое ущелье. Луны не было видно, только яркие звезды спелым горохом рассыпались по небу. Хальвард шел впереди, перед ним мерцал в воздухе маленький шарик золотистого света, освещая скрытый в тени скал путь.

Дорога свернула в сторону от реки и несколькими прямыми каскадами устремилась вверх. Когда путники вышли из ущелья, Йорунн увидела перед собой совершенно круглую площадку шириной не менее четырех десятков шагов, выложенную мерцающим черным камнем с серебряными прожилками.

Площадку опоясывал двойной круг колонн. Внутренний — высокий, без резьбы или украшений, только с каймой неизвестных символов у самого навершия в виде венцов с причудливо изогнутыми зубцами. Внешний — низкий, едва ли выше колена человека, с плоскими вершинами, на которых стояли пустые каменные чаши. Когда Хальвард прошел первый круг, в чашах неожиданно вспыхнули голубовато-белые огоньки, центр площадки тут же оказался словно в перекрестье теней, сходящихся точно посередине.

Йорунн почувствовала, как внутри всколыхнулась и опустилась волна силы, радостно приветствовавшей происходящее. Но ей внезапно стало страшно. Хальвард медленно обернулся к ней и жестом пригласил войти внутрь. В храме, кроме них двоих, не было ни единой живой души, да и храмом это место можно было назвать лишь условно.

Тут чувствовалась торжественная сила, скрытая мощь, но не было ни стен, ни алтаря, ни статуи божества, перед которым следовало бы склонить голову. Только концентрические узоры на полу, указывающие на самый центр. Именно там и застыл правитель сумеречных земель, и в свете звезд фигура его выглядела угольно-черной.

— Тебе не стоит бояться, это место — одно из самых безопасных во всей империи. В первый круг могут пройти лишь те, кто пришел по доброй воле, чтобы увидеть Тьму и спросить ее совета, во второй — те, в ком живет темный дар. Посмотри в небо, оно прекрасно именно в такие безлунные ночи. Свет звезд, в отличие от земных драгоценностей, никогда не был запятнан ни кровью, ни распрями, он чист и священен для всякого, живущего под небесами. Но все, что ты видишь между звездами, заполнено Тьмой. Она — отсутствие света, обратная его сторона. В ней спрятано всё, что было, что будет, что есть сейчас. Всё, что может быть, всё, что могло бы случиться, но не случится уже никогда. В ней все наши тревоги, но в ней же и наш покой.

41. Истинный облик Хальварда

Хальвард медленно шел по кругу, а фигура его словно растворялась в окружающем мраке, теряя форму. Только голос звучал ровно, обволакивая все вокруг бархатным покрывалом.

— Все предметы в мире отбрасывают тени, любая тень — часть великой Тьмы, пронизывающей наш мир с момента его создания. Обычные тени послушны нашей воле и повторяют любое наше движение. Но иногда в мир приходят те, кто несет на себе благословение ночи, те, кто может приказывать Тьме, и кого она будет слушаться беспрекословно. Такое происходит очень редко, поскольку эта сила не является стихийной. Она — часть нашего естества и нашей сути, первоначальная, неотделимая. В ком-то ее меньше, в ком-то больше, но в основном уровень этой магии невысок даже у очень одаренных. Обычно для того, чтобы потенциальная сила проявила себя нужны особые условия, некий толчок, который заставляет сознание активизировать мощь теней. Нередко темные маги уничтожали сами себя сразу после обретения силы, так как не могли справиться с ее потоком. Потому нас так мало и каждое пришествие в мир истинного темного — явление редкое и отчасти опасное. Тебе повезло: ты носила в себе благословение Тьмы довольно долго, но не задействовала силу. И все же, этого хватило, чтобы тебя выбрали и привели сюда.

Хальвард остановился на месте, вновь обретая очертания, только радужки глаз остались залиты непроглядной чернотой, сквозь которую не пробивались даже огненные искорки.

— Если любой стихийной магией можно овладеть частично, покорив стихию ровно настолько, сколько позволяют твои возможности, магией Тьмы можно управлять, лишь полностью впустив ее в свое сердце и разум. Ни колебаний, ни сомнений, только принятие и полное объединение в мыслях, чувствах, в каждом глотке воздуха. Ты должна полюбить ночную тьму с той же силой, с которой любишь солнечный свет. Если сможешь почувствовать ее, впитать каждой частью тела и сознания, то она подчинится тебе без остатка, выполнит любой твой приказ. Смотри, — он отступил на шаг назад и между его ладоней на уровне груди заклубилось облачко бурого тумана. Немного повисев в воздухе, оно внезапно выпустило крылья и устремилось ввысь, в считанные секунды превратившись в сокола. Сделав несколько кругов над площадкой, птица резко бросилась вниз, но, не долетев до земли пары метров обратилась в длинный тонкий клинок, который Хальвард ловко перехватил в полете и протянул Йорунн. — Возьми.

Йорунн нерешительно протянула руку и коснулась рукояти. Тяжелая, холодная сталь легла в ладонь, словно совершенно обычное оружие. Йорунн качнула клинок в руке, привыкая к его весу, но не успела опомниться, как оружие вновь поплыло дымчатыми клубами, а затем превратилось в водяной поток и с шумом разбилось о гладкие плиты пола. Секунду вода ловила отражения звезд, а затем просто исчезла, слившись с окружающим мраком. Хальвард продолжил.

— Тьма позволяет тебе чувствовать на расстоянии. Чем больше расстояние, тем сложнее, чем ближе, тем четче и ярче будут ощущения. Однако, если ты пытаешься рассмотреть будущее или прошлое, то предсказать результат практически невозможно. Тени, ложась на предметы, теряют свою изначальную форму, поэтому события, если ты смотришь на них через Тьму, тоже могут искажаться. Ты можешь увидеть как ничего не значащие образы, так и истинные события, но измененные твоим восприятием или прежним опытом. И даже умудренные годами старцы не смогут разобрать, где правда, а где всего лишь отражение истины. Впрочем, при должном упорстве можно научиться видеть эмоции и поступки, такие, как страх, отчаяние, ложь, убийство, насилие. Всё это оставляет отпечаток в человеческой душе, и отпечаток этот ближе к тени, чем к свету. К примеру, я отлично вижу ложь, для меня она подобна липкой грязи, что покрывает одежду.

— Тьма изменчива, — продолжил правитель, заставляя подняться с земли тени, которые отбрасывала его фигура в свете огоньков. Те охотно поднялись и закружились в плавном танце, то взлетая выше головы Йорунн, то вновь растекаясь по гладкой поверхности камня, — может принять практически любой вид. Но у каждого носителя есть наиболее стабильная теневая форма, к которой стремиться Тьма, оставленная без прямого приказа. Для кого-то это теневой двойник, для кого-то четвероногий спутник, у кого-то тьма сжимается до небольшого украшения или элемента одежды, размер и форма в данном случае не имеет никакого значения. Такие теневые воплощения, связанные с носителем, принято называть истинным обликом мага. Обычно они сокрыты от всех, даже от обученных, потому как являются частичным отражением внутренней сути мага, могут раскрывать слабые стороны носителя. Однако при желании ты можешь позволить кому угодно увидеть твой истинный облик. Именно в нем маг имеет максимальное соприкосновение с Тьмой, становясь с ней в прямом смысле неделимым целым, а потому эта форма является наиболее могущественной для всех теневых. В ней происходит первичное слияние носителя и его силы.

— А каков ваш истинный облик? — в голосе Йорунн скользили нотки страха.

— Думаешь, что готова его увидеть?

— Я хочу знать о вашей внутренней сути и ваших слабостях. И хочу знать, во что могу превратиться сама, если останусь рядом с вами, — тихо, но твердо ответила она.

Хальварду понравился этот ответ, легкая улыбка тронула его сжатые губы.

— Тогда смотри, — и он плавным жестом развел в сторону руки, отступив на шаг назад.

Звуки ночного леса словно разом отдалились и исчезли, спрятавшись за край сознания. Даже звезды умерили свой блеск в одно мгновение. Сначала Йорунн не поняла, почему плащ правителя сумеречных земель взвился вверх, словно поднятый внезапным порывом ветра, а затем ахнула от удивления, поняв, что за спиной Хальварда развернулись исполинские черные крылья. Они словно источали мрак, острыми окончаниями вспарывая ночную прохладу, затмевая звезды.

Тьма сочилась с кончиков крыльев, закручиваясь в воздухе легким туманом и бесследно таяла. Зрелище было пугающим и завораживающим одновременно. Человеческий силуэт снова потерял четкость, растворяясь в тугих вихрях темной энергии, только лицо и руки правителя сохраняли резкость очертаний.

Йорунн, словно зачарованная, сделала шаг вперед и протянула руку, чтобы прикоснуться к крыльям. Хальвард не сводил с нее напряженного взгляда, но подойти позволил. На ощупь Тьма оказалось мягкой, чуть шершавой и теплой. Йорунн провела рукой вдоль мягких изгибов крыла до самого кончика, а за ее рукой потянулась тонкая темная струйка энергии, обвилась вокруг ее запястья, скользнула вдоль руки, обняла за плечи и стекла к ногам, оставив после себя легкий отзвук тепла.

Несколько долгих секунд Йорунн молчала, наслаждаясь тем, как внутренние ощущения меняются, переходя от недоверия к бурному восторгу. Затем опустила руку, и дивное видение растаяло. Перед ней снова стоял человек, пусть высокий и сильный, но всего лишь человек, а не крылатое создание, наполненное могуществом и силой.

— Это прекрасно, — тихо выдохнула она.

— Обычно мой истинный облик вызывает совсем другие эмоции, — Хальвард удивленно приподнял брови. — Страх, ужас, опасение, но никогда восторг. У тебя сильное сердце, раз ты не испугалась вида крылатого чудовища.

Взгляд Йорунн вспыхнул даже в темноте:

— Как можно не восхититься силой крыльев, что могут подарить полет и свободу неба? — с удивлением произнесла она. — Разве можно не восхищаться красотой грозы в вышине или шторма в осеннем море? Да, стихия может быть безжалостной к неумелому путнику, но это не умаляет красоты и величия природы.

— Благодарю тебя, Йорунн из дома Хольда, — церемонно поклонился правитель.

— А каков мой истинный облик? Я хочу увидеть его.

— Рано, — Хальвард отрицательно качнул головой. — У тебя нет даже минимальных навыков сдерживания, сознание твое слишком неустойчиво, чтобы пропустить через себя такую огромную концентрацию силы и сохранить целостность. Тьма — слишком серьезная магия, чтобы играть с ней.

Йорунн тихо вздохнула. Что ж, ей придется проявить терпение и упорство. Если все-таки решение об обучении будет принято.

А звезды кололись, рассыпая тонкие лучи в ночной прохладе, и пела живая тьма между ними, и вторя ей, звенела внутри тягучая, вязкая, беспокойная сила.

42. В дорогу!

— Нам пора, — голос правителя вернул Йорунн в реальность.

Огни вокруг Теневого храма погасли, унося с собой очарование темной магии. Обратную дорогу Йорунн почти не заметила, погруженная в свои мысли. Она молча шагала за человеком в черном, рассматривая его спину. Отчего-то ей казалось, что Хальвард очень устал. Хотя шаг его остался таким же твердым, как раньше, она уловила какую-то перемену настроения, словно невнятная тревога прокралась в сознание и разбила волшебство уходящей ночи. До самого дворца не было сказано ни слова, но в общей зале их ждал невыспавшийся и мрачный Ульф, полностью одетый, в кольчуге. Он протянул Хальварду небольшой свиток.

— Их заметили, только что прислали весть дозорные на перевалах, — на лице его застыло крайне неприятное выражение, брови нахмурены, лоб пересекла морщинка, взгляд стал злым, опасным. — Маленькая деревня на побережье, нападающие почти успели уйти, но один из береговых отрядов заметил дым от пожара и перехватил их при отступлении. Ждем твоего решения, можем выехать сразу же.

Хальвард быстро прочел короткое сообщение, по лицу не понять было реакции, но не зрением, а внутренним чутьем Йорунн поняла, что собирается нешуточная гроза.

— Я сам решу их судьбу, но прежде поговорю с ними лично, — кривая улыбка появилась на губах правителя, а интонация, с которой он произнес слово “поговорю”, рванула по нервам острыми, холодными когтями. — Выезжаем, как только переоденусь. Вели готовить лошадей.

— Уже сделано, — Ульф коротко кивнул и, кажется, только сейчас заметил Йорунн за спиной правителя. — Тебе не стоит волноваться, ступай к себе.

Йорунн словно примерзла к полу, не сделав даже одного шага. Сейчас на нее смотрело двое опасных, голодных хищников, каждый из которых мог справиться с ней, даже не сбившись с дыхания, и все же она нашла в себе силы, чтобы возразить:

— Я никуда не пойду. Я еду с вами.

— Глупая девчонка, — вспылил Ульф. — Ты даже не знаешь, о чем речь.

— Так узнаю, — вспыхнула в ней прежняя дерзость. — Если я должна найти свое место в этом новом мире, то я хочу видеть, что это за мир.

— А поймешь ли ты то, что увидишь? — неожиданно гневно спросил Ульф. — Что может знать глупая самоуверенная степнячка, которая и жизни-то не видела за пределами своего дворца?

— Кое-что все же видела, — внезапно осмелела Йорунн и подошла вплотную к Ульфу, глядя на него снизу вверх. Руки сами собой сжались в кулаки. — И не тебе решать, мало это или много.

— Собирайся, — короткий приказ правителя прервал начинающуюся стычку. — У тебя десять минут. Нам предстоит быстрая и долгая скачка. Как прибудем на место, ты молчишь, ни во что не вмешиваешься, не высовываешься. Хоть в чем-то пойдешь против моего слова — узнаешь, что бывает за неповиновение. Все, время пошло.

Йорунн еще секунду помедлила, затем отступила на шаг назад и, быстро развернувшись, ушла в свою комнату. Ульф проводил ее тяжелым взглядом, затем взял со стола пояс и меч и молча застегнул на себе оружие.

— Напрасно ты ей позволил. Это не для нее.

— Напрасно ты на ней срываешься, — в тон ему ответил Хальвард. — Она не виновата, сам знаешь. Откуда ей знать? Умерь свой гнев, он плохой советчик.

— Понимаю, но есть вещи, которые я не могу забыть и простить, — Ульф тяжело вздохнул. — Если это те же люди, я сам их порву, голыми руками. Считаешь, что Йорунн надо такое видеть?

— Это будет не первая бойня в ее жизни. И если девочка не примет реальность такой, какой она есть, то я вообще зря сохранил ей жизнь.

Через десять минут все трое спустились к лошадям, еще через пять — правитель в сопровождении отряда охраны вылетел из ворот замка, а затем и из города. Перед всадниками в черном, что мчались по дороге, казалось, расступился даже утренний туман, окутавший долину.

Отряд несся по тракту без отдыха до самого обеда. Йорунн, привыкшая с детства к седлу, держалась со всеми наравне. Затем, после короткого привала, всадники свернули с основной дороги на восток, явно забирая в сторону холмов. Теперь передвигались медленнее, берегли лошадей, но привалов не делали до самого вечера. В небе зажглись россыпи звезд, а Йорунн поняла, что теряет силы, сказалась бессонная ночь. Когда Хальвард подал сигнал к отдыху, она почувствовала, как сильно все тело занемело и устало. Ступив на землю после дня выматывающей скачки, она пошатнулась. Кто-то из воинов подхватил ее под локоть, помогая устоять, но в сумерках она даже не разглядела, кто. Затем был быстрый ужин, короткий сон, всего несколько часов, и среди ночи отряд снова продолжил путь. Теперь поднимались в горы, в темноте было видно лишь на несколько шагов вперед, но Хальвард двигался уверенно, задавая темп всей колонне. К рассвету они поднялись в седловину между двумя заснеженными вершинами, затем был спуск, снова подъем, и снова и снова. К обеду выбрались на последний перевал, и Йорунн обомлела. По крутому откосу шла дорога к побережью, а дальше насколько хватало глаз, лежало море. Отряд спешил к узкой полоске ровной земли, омываемой прибоем.

Когда вершины за спиной поглотили солнце, навстречу вылетел одинокий всадник. Рассмотрев, кто спешит ему навстречу, он остановил коня, спешился и преклонил колено.

— Мой повелитель, я везу вам срочную весть, — посланец протянул Хальварду короткую записку и повинуясь жесту правителя, вновь поднялся в седло и присоединился к отряду. Хальвард пробежал глазами послание, передал Ульфу и коротко приказал:

— Мы должны быть на месте до вечера.

И снова бешеная скачка без отдыха и перерывов. К закату они влетели в небольшую деревню на самом берегу. Несколько десятков некогда крепких домов рассыпались по небольшому относительно ровному кусочку земли. Вдоль воды были выстроены причалы, на волнах покачивались лодки: маленькие рыбацкие и побольше, узкие, маневренные, с высокими загнутыми носами и крутыми бортами.

Однако сейчас воздух был пропитан гарью и наполнен едким, противным запахом беды. Обгорелые силуэты домов обломанными зубами вгрызлись в вечернее небо. Везде были видны следы недавнего боя, валялись стрелы, оброненное оружие, на земле темнели пятна засохшей крови. Встречные люди испуганно шарахались в стороны, многие из них были ранены или обожжены, между домами сновали солдаты, спасая то, что еще можно спасти.

Чуть выше, на склоне, смутно белели временные палатки, скорее всего там разместили тех, кто лишился крова и нуждался в помощи. Посланец уверенно провел отряд между обугленных развалин к главной площади, в центре которой на земле сидели связанные люди. Рядом с ними стояла стража в черном и синем.

Хальвард осадил коня и замер на фоне вечереющего неба, словно изваяние из мрака. Глаза его наполнились острыми злыми искорками.

43. На побережье

— Мой повелитель, — навстречу вышел седой крепкий воин, без шлема и плаща, на лице следы копоти, одежда прожжена в нескольких местах. — Тут все, кто смог уцелеть в схватке.

— Какие у вас потери?

— Не больше десяти моих людей, двое ранены, но выживут. Среди местных гораздо хуже. Нападение было ночью, многие сгорели заживо или задохнулись. Тех, кто выбрался из домов, убивали без разбору. Почти половина жителей деревни мертва, невредимых практически нет.

— Женщины и старики? — от того, каким ровным голосом спрашивал правитель, у Йорунн все внутри оборвалось.

— Некоторые спаслись, успели спрятаться в подвалах, мы расчищаем завалы до сих пор, ищем уцелевших, — лицо воина исказила гримаса боли. — Мои люди еще там. И еще нападающие согнали отдельно детей, связали, но не тронули. Мы отпустили малышей к семьям, как только нашли.

— Сколько всего раненых?

— Около полусотни, два десятка тяжело, нам не хватает лекарей. Боюсь, что у многих местных слишком сильные ожоги, им не выжить.

— Со мной прибыло двое опытных целителей, пусть немедленно отправятся к тем, кому нужна помощь. Я присоединюсь немного позже.

— Милорд, — старик почтительно склонил голову.

Хальвард мазнул взглядом по пленникам.

— Кто руководил нападением? Вы взяли его живым?

— Вон тот, — воин указал на одного из связанных.

Грязный, в порванной одежде, волосы забиты грязью, борода, заплетенная в две косы, перемазана гарью, глаза мутного серо-коричневого цвета. Человек хмуро смотрел на них из-под полуопущенных век, и на лице его читалось больше презрения, чем страха.

— Приведите и можете быть свободны. И возьмите моих людей, пусть помогут вам на завалах.

Отряд спешился, коней увели. Рядом с правителем остался Ульф, двое из охраны и Йорунн. Помня утренний приказ, она стала чуть в стороне, не снимая капюшон. Тем временем один из солдат подвел к ним главаря. Тот был ранен и тяжело опирался на одну ногу, но не преклонил колено перед правителем Недоре и Миаты. Хальвард окинул незнакомца внимательным взглядом. Йорунн видела правителя в пол-оборота, лицо его было бесстрастным, но в глазах тлел недобрый огонь.

— Ты знаешь, кто перед тобой? — первым нарушил молчание Хальвард. Пленник лишь скривился и сплюнул перед собой на землю. — Хорошо, так будет проще. Мне нужны ответы. От того, насколько честными и точными они будут, зависит твоя дальнейшая судьба и судьба твоих людей.

— Не угрожай мне, черный. Я не боюсь ни смерти, ни боли.

— Рад это слышать. Но я не угрожал тебе, лишь предупредил. Как твое имя?

— Что за интерес тебе в нем? Зови, как хочешь. Мои люди зовут меня Эйриком Паленым.

— Тогда слушай меня, Эйрик, — Хальвард неторопливо снял с правой руки черную перчатку. Между его пальцев тут же зазмеились полупрозрачные черные ниточки. — Я могу задавать тебе вопросы долго, очень долго, а ты можешь молчать. Однако скоро молчать тебе станет крайне неприятно, даже мучительно. Говоришь, ты не боишься смерти? Это ложь. Всякое живое существо ее боится. И боль бывает разной. Бывает честная боль от меча или стрелы, бывает боль души, выматывающая и долгая. А бывает боль безнадежности, когда ты молишь лишь о том, чтобы оказаться подальше и снова вдохнуть полной грудью. Но я не получаю удовольствия от вида страданий живого существа, каким бы чудовищем оно ни было. Поэтому предлагаю тебе хорошо подумать, так нам всем будет легче. Итак, кто послал вас в это селение?

Но Эйрик лишь гадко рассмеялся.

— Что, руки марать не хочешь, хлыщ столичный? В благородного хочется поиграть? Ну-ну, поиграем. А может, у тебя силенок не хватит заставить меня говорить? Может мне еще и покаяться и присягнуть тебе в верности? Или молить о прощении? Пусть твой верный пёс отрубит мне голову, чего уж тянуть? — и он склонился в издевательском поклоне перед Ульфом. — Ну же, ваша милость, окажите бедному разбойнику высокую честь.

Ульф смерил человека перед собой оценивающим взглядом, но ответил абсолютно спокойно:

— Как оказать честь человеку, у которого самого чести нет? Мой меч не для таких, как ты, убийца стариков и женщин. Но я с удовольствием посмотрю на то, как ты будешь болтаться в петле, когда мой господин закончит с тобой. Если останется, чему болтаться.

— Ты просто трусливая псина, цепная псина! — в хриплом голосе Эйрика слышалось презрение.

— Пес лучше стервятника, — пожал плечами Ульф. — Мой повелитель задал тебе вопрос, отвечай!

— Ты видел нечто подобное раньше? — Хальвард повернул ладонь кверху, и черные ниточки послушно сплелись в крохотную змейку. Секунду помедлив, змейка обрела плоть и вес, скользнула с руки на землю и, плавно изгибаясь, устремилась к пленнику. Как только она коснулась ноги человека, тот внезапно побелел как полотно и сцепил зубы, силясь сдержать стон. Хальвард продолжил. — Вряд ли. Те, кто знаком с ней, обычно долго не живут. Это милое существо может медленно прожигать твою плоть до самых костей. Она будет питаться твоим страхом, становясь все больше и сильнее, пока не поглотит тебя целиком. Смотри, ты ей понравился.

Черно-золотая змея обвила ногу человека плотным кольцом, а от его одежды начал подниматься дымок, потом к нему добавился запах паленой плоти. Йорунн затошнило. Эйрик дернулся, глухо зарычал и попытался схватить тварь рукой, но его пальцы прошли сквозь призрачное тело, поймав лишь воздух.

— Кто послал вас сюда? — спокойно повторил свой вопрос Хальвард. — Почему выбрали это место, что или кого искали тут?

44. Кто послал вас?

Эйрик не выдержал и рухнул на землю, пытаясь стряхнуть с себя змею, он выл и катался по пыли, а Йорунн с ужасом смотрела, как змейка, бывшая поначалу крохотной, постепенно стала удлиняться, обхватывая ногу человека уже выше колена. Запах паленого усилился.

— Сними ее, убери эту тварь! — взвыл разбойник.

Легкой жест рукой — и змея покорно соскользнула в пыль у ног правителя.

— Кто послал вас? — в третий раз повторил Хальвард. — Что искали в этом месте?

Эйрик скрючился на земле, тихо поскуливая и хватаясь за обожженную ногу, покрытую волдырями и черными следами.

— Теперь он точно оправдал свое прозвище, — Ульф смотрел на человека в пыли без всякой жалости, а вот Йорунн мутило от ужаса и отвращения к происходящему. Наконец взгляд разбойника прояснился, Эйрик прохрипел:

— Провались вместе со своей черной магией, колдун! Я не скажу тебе ничего!

— Скажешь, разумеется. Все, что знаешь и даже больше, — в голосе Хальварда прорезались новые, почти мягкие нотки, от которых у Йорунн волосы на голове зашевелились. Правитель опустился к самой земле и склонился над скорчившимся разбойником. — Я покажу тебе, что будет с тобой, если не хочешь говорить по-хорошему.

Резко выпрямившись, он вытянул правую руку, с которой сорвались длинные тени. Словно плети, они выдернули из толпы остальных пленников одного человека и за ноги потащили по земле к главарю. Пленником оказался молодой еще мужчина, лицо его перекосило от страха.

— Пощадите, господин, я не знаю ничего, я просто наемник, не знаю ничего, не знаю! — голос его срывался от паники.

— Конечно, не знаешь, потому и не нужен мне, — холодно ответил правитель.

А затем черные тени превратились в змей и человек зашелся истерическим криком. Он медленно сгорал, истлевая прямо на глазах. Его тело обращалось в пепел, рассыпалось углями. Несчастный бился об землю и вопил, пытаясь отбиться от призрачных тварей: “Я не знаю ничего, не знаю, отпустите!”. Затем вой его превратился в визг, слова стали нечленораздельны, запах сгорающего тела — непереносимым. А через несколько минут он застыл неподвижно, вцепившись сведенными судорогой пальцами в землю, глаза его жили еще несколько секунд, затем остекленели и замерли навсегда. Длинная, с переливающейся чернотой и золотом чешуей, змея еле слышно зашипела и растворилась в воздухе. Лицо Эйрика побелело, как мел. Он неподвижно смотрел на то, что осталось от его товарища.

— Кто послал вас? Что искали тут? — голос Хальварда, лишенный всяких эмоций, пробился в сознание Йорунн словно сквозь глухую пелену.

И Эйрик заговорил.

По его словам выходило, что он не знает нанимателя, никогда не видел его лица и имени не слышал. Сам Эйрик Паленый командовал двумя кораблями с разбойниками, отвергнутыми людьми, которых набирали при случае из числа рыбаков, воров и беглых преступников. Приказ о нападении ему вручил неизвестный, одетый так, как принято в южных пустынях. Ни лица, ни фигуры его рассмотреть было нельзя из-за многочисленных слоев ткани. Голос был сорванный, мужской. Оплату он передал сразу, уточнив, что почти вся добыча принадлежит главарю и его людям. Основная задача разбойников — сжечь поселение и уничтожить взрослых, забрав всех детей от пяти до десяти лет. Потом пленников надо было переправить на один из невольничьих рынков. Такой заказ у Эйрика был уже третьим, но он знал, что и другие вольные капитаны брались за подобные дела. Всех нанимали, как и Эйрика, люди без лиц и имени. Ни с кого не требовали ничего, кроме пополнения рабовладельческих рынков.

— Как найти заказчика?

— Он всегда находил нас сам, и только перед делом. Не уверен, что всегда это был один и тот же человек. Один раз он прихрамывал, другой — был полностью здоров.

— Были какие-то особые требования для тебя или других капитанов?

— Нет, никогда.

— Как вы прошли так близко к берегу, миновав дозорные корабли?

— Мы шли только ночью, днем прятались в неприметных бухтах или за островками.

— Почему проскочили все рифы?

— Поймали и разговорили пару местных рыбаков, — Эйрик испуганно вжал голову в плечи, поняв, что только что усугубил свое положение еще сильнее. Но потом продолжил, понимая, что не закончить фразу ему не дадут. — Местные хорошо знают дно и скалы кругом, мы бы ушли с добычей так же тихо, как пришли.

— Где эти рыбаки сейчас?

— Мы скормили их рыбам два дня назад, зачем нам лишний груз?

— Как давно вы стали получать такие заказы?

— Я начал лишь год назад, но слышал, что такое было и раньше, к северо-востоку отсюда, на архипелаге.

— Как давно? Пять лет? Десять? — уточнил Хальвард

— Да, около десяти, — прохрипел Эйрик. Хальвард и Ульф обменялись многозначительными взглядами. — Милорд, пощадите, я рассказал все, что мог, больше я ничего не знаю, жизнью клянусь!

— Не клянись тем, чего у тебя почти нет, — хмуро перебил его правитель. — Вы напали на безоружных, истребили деревню, которая стоит на моих землях и находится под моей защитой. По закону Империи, ты и твои люди должны быть сожжены заживо на городской площади, — лицо Эйрика стало серым. — Однако я проявлю к вам незаслуженную милость: вы не сгорите, вы будете повешены. Все, кто будет признан виновным. Ваши тела не будут преданы ни земле, ни воде, вас зароют на линии прибоя, завалив камнями, чтобы даже море не принесло вам освобождения, а души ваши не нашли покоя в этом мире. Суд состоится завтра утром, — он повернулся к стражам. — Увести, охранять. Дайте им воды. И известите всех выживших из местных, что утром я жду их на этом месте.

45. Исцеление

И он отвернулся, не бросив на скорчившегося человека у своих ног даже взгляда. Не дожидаясь спутников, Хальвард направился вверх по склону. Окончательно стемнело, с гор тянуло холодом. Йорунн, словно кукла на ниточках, не чувствовала своих движений, просто пошла за всеми, не смея прервать тишину. Вскоре они вышли к временному лагерю и окунулись в шум и суету. Кто-то разговаривал, где-то были слышны стоны раненых, из темноты на свет выходили какие-то люди, чтобы тут же исчезнуть, женщины сновали туда сюда, у кого-то в руках Йорунн заметила окровавленные повязки, где-то слышался тихий плач. Им навстречу вышел уже знакомый седовласый воин, в свете костров его лицо выглядело изможденным.

— Милорд, — коротко кивнул он. — Ужин ждет, мы подготовили вам палатки.

— Позже, — правитель на минуту прикрыл глаза ладонью, давая себе секунду отдыха. — Где раненые? Веди туда, их время может быть на исходе.

Их проводили в просторную палатку, где разместили пострадавших от пожара. Хальвард решительно шагнул внутрь, но Йорунн поняла, что еще немного и она просто не выдержит. Рука сама вцепилась в ткань полога, нащупывая хоть какую-то опору. Внезапно кто-то тронул ее за плечо, и, обернувшись, она встретилась глазами с Ульфом. Сейчас на лице его не было ни ярости, ни злости.

— Пошли, — он потянул девушку за руку, — ты сейчас свалишься от усталости, еще с тобой возиться придется. Я проведу.

Но Йорунн резко высвободила руку и почти прошипела:

— Я останусь тут столько, сколько смогу.

Секунду ей казалось, что сейчас Ульф вновь вспыхнет и наговорит гадостей, но вместо этого Черный Волк слегка кивнул и, сняв с пояса флягу, протянул ей.

— Не злись, девочка, не хотел тебя оскорбить. Сделай пару глотков, это придаст сил. И если хочешь помогать, а не мешать, то не отвлекай правителя.

Йорунн покорно хлебнула из фляги что-то, сильно пахнущее травами. В голове немного прояснилось, слабость отступила.

— Спасибо, — тихо ответила она, вернув питье хозяину.

— Ты молодец, хорошо держалась. Я боялся, что сорвешься и начнешь истерику. Видимо, ты намного крепче, чем кажется с виду. Должен признать, что это один из тех немногих случаев, когда я ошибался. Пошли, уже немного осталось, — Ульф скрылся в палатке.

Сделав несколько глубоких вдохов, Йорунн шагнула следом. Осмотревшись, она увидела Хальварда. Тот замер над человеком, лежащим на невысокой кровати. Левая половина лица, плеча и груди несчастного была обожжена и покрыта черной коркой, человек прерывисто и хрипло дышал, открытые глаза смотрели вверх, но были мутными от боли.

С такими повреждениями шансов выжить было мало, это девушка поняла сразу. Если не лихорадка, то изнуряющая боль и слабость могли унести едва теплившуюся жизнь. Удивительно, что пострадавший все еще не сдался и продолжал дышать. Тем временем Хальвард поднял над изувеченным телом обе руки и сделал несколько мягких движений, проводя ладонями над жуткими ранами, затем опустил одну ладонь на лоб человека, а вторую на грудь напротив сердца.

И тут Йорунн с изумлением увидела, как от рук правителя в тело раненого потекли тонкие ручейки света. Человек на кровати несколько раз судорожно вздохнул, затем глаза его закрылись, дыхание выровнялось и гримаса боли стерлась с лица, уступая место усталости. Хальвард вновь вернулся к изучению ожогов, затем, задержав ладони над плечом и рукой пострадавшего, опустил голову, уходя в свои мысли.

Минуту ничего не происходило, а потом черная корка на коже внезапно стала съеживаться и уменьшаться, словно прошли месяцы долгого лечения. На месте сгоревшей плоти появлялась новая, в шрамах, но живая. Минуты текли за минутами, тонкие лучики света из пальцев правителя продолжали заживлять рану, а лицо самого правителя становилось все более бледным. Наконец, глубоко вздохнув, он убрал руки, встал и направился к следующему раненому.

Так продолжалось до глубокой ночи, иногда Хальвард принимал из рук Ульфа флягу, делал несколько глотков и вновь возвращался к пострадавшим. К середине ночи маг выглядел едва ли лучше многих в этой палатке: лицо стало землистого цвета, темные тени легли вокруг глаз, сами глаза покраснели от напряжения. И все-таки, он не сдавался, продолжая исцелять тех, кого еще можно было спасти.

— Как он делает это? — тихо спросила Йорунн у Чёрного Волка, когда тот отошёл в сторону, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Ульф бросил в сторону фигуры в темном быстрый взгляд и ответил так же тихо:

— Никто не знает, видимо, его огненная стихия так сильна, что все, что создано или уничтожено огнем, покорно ему. А может, ему подвластны другие силы, неведомые простым смертным.

Когда небо на востоке начало сереть, правитель встал, закончив с последним раненым. Тело подвело его, он неловко оступился и схватился за плечо Ульфа, чтобы не упасть.

— На сегодня все, мне нужен отдых. Разбудите меня с седьмым колоколом, — и не замечая никого, тяжело покинул палатку.

Мимо Йорунн прошел, как мимо пустого места, даже не повернув головы.

— Миледи, вам тоже стоит отдохнуть, — обратилась к ней сиделка. — На вас лица нет, а ночь уже на исходе. Идите за мной.

Йорунн сквозь полудрему брела меж белых шатров, стараясь выгнать из головы мрачные воспоминания обо всем увиденном. Уснула она сразу же, как только голова коснулась подушки, но сон ее был полон тревог и жутких образов.

46. Утренняя суета

Утро наступило внезапно, словно ночи и не было вовсе. Что-то звонко упало на землю и с грохотом покатилось по склону, раздалась тихая брань и смех, Йорунн подскочила на своем ложе, пытаясь вынырнуть из противных липких видений, заполнивших ее сны. Голова нещадно болела, все тело ныло от долгой скачки, живот сводило от голода, ведь последний раз ели они вчера днем, еще в горах.

С трудом заставив себя выпрямиться, девушка шагнула на улицу и тут же болезненно поморщилась: в глаза ударил невыносимо яркий свет наступившего дня. Возле палатки маленький поваренок суетливо собирал с земли котелки и миски, а дородная краснолицая женщина в переднике подгоняла его, угрожая черпаком на длинной ручке:

— Под ноги смотри, негодный! Перепачкал всю посуду, сам вымывать будешь! Погоди вот у меня, доберусь я до тебя, научу уму-разуму, да что на дорогу смотреть нужно, а не ворон в небе считать!

У Йорунн мелькнула мысль, что именно вот такая обыденная суета обычно вытаскивает из состояния беспросветной печали. Как бы много люди не потеряли, с кем бы из родных и близких им не пришлось проститься навечно всего несколько дней назад, необходимость дышать, есть, пить, согреваться заставляла вставать и приниматься за работу, освобождая истерзанный разум от необходимости думать о своем горе.

Возле палатки обнаружился часовой, незнакомый малый с приветливым лицом.

— Который час? — обратилась к нему Йорунн.

— Восьмой колокол уже был, миледи, — ответил он, с откровенным любопытством разглядывая девушку. Йорунн с досадой отметила, что в последнее время просыпаться неизвестно где в непонятном состоянии становится почти привычкой.

— Где тут можно умыться и найти коней? Мы прибыли вчера, мои вещи остались в седельных сумках, — спросила она.

— Ваши сумки внутри, миледи, — сказал стражник, указывая на палатку. — Ручей вниз по склону, тут недалеко. И у меня приказ проводить вас к правителю, когда вы будете готовы.

Йорунн поблагодарила стражника, нырнув в спасительный полумрак шатра. Действительно, сумки оказались около постели. Наскоро переодевшись и убрав длинные волосы в косу, Йорунн отправилась на поиски воды. Ручей, точнее, целая речка, обнаружился в паре десятков шагов от палатки. Холодная вода выбила остатки сна, вернув голове способность мыслить ясно, так что через десять минут в сопровождении стражника она уже шла к большому шатру в центре лагеря.

Воин пропустил Йорунн вперед, охрана на входе молча расступилась. Внутри шатер оказался разделен на две части широкой занавесью, передняя часть служила приемным покоем, задняя, по-видимому, была личным пространством Хальварда. Из-за полога доносились обрывки разговора. Йорунн растерянно огляделась, не зная, стоит ли ей пройти дальше. Взгляд ее упал на стол в углу, на столе лежал хлеб, масло, сыр, яблоки, стоял кувшин с водой. Живот тут же напомнил о себе звонкой трелью. Разговор прервался, и из-за занавеси вышли Хальвард и Ульф.

— Доброе утро, милорд. Вы звали меня?

Правитель выглядел гораздо лучше, чем вчера ночью. Лицо вернуло прежний человеческий вид, тени бесследно растаяли, только глаза остались уставшими.

— Да, садись и поешь. Вчера было не до еды и долгих разговоров, да и сегодня времени на это почти не будет. Рад, что ты держалась так достойно. Сейчас нас ждет суд, затем снова в дорогу. Собери свои вещи и будь готова выступать сразу после полудня.

— Хорошо. Могу я спросить?

— Да, говори, — Хальвард устало потер глаза.

— Что теперь станет с жителями деревни?

— Им помогут похоронить павших, восстановить дома тем, кто захочет остаться. Но думаю, что многие уйдут на новое место. Я выделю им охрану.

— А почему на этих людей напали? Это ведь не богатый город и не крепость, какой смысл в подобной жестокости?

— На твой вопрос есть два ответа и ни одного. Но об этом после и в другом месте.

К десятому колоколу все жители деревни, кто мог стоять на ногах, собрались на площади. Вместе с ними пришли солдаты и те, кто прибыл вчера с правителем. Сам Хальвард занял место в кресле по центру, рядом с ним встал Ульф, чуть позади — начальник пограничного отряда. Пленников согнали в кучу посреди открытого места, вид у них был жалкий. Когда стих звук колокола, Хальвард поднял руку, призывая всех к тишине. Все разговоры смолкли, только взгляды погорельцев были красноречивее любых слов. Ульф вышел вперед и заговорил:

— Я, предводитель войск Недоре, Миаты и Зеленый островов, Ульф Ньорд по прозвищу Черный Волк, от имени своего правителя, а так же от имени Империи и согласно ее законам, обвиняю этих людей, — жестом он указал на связанных, — в том, что они нарушили границы герцогства, принесли войну, кровь и смерть невинным жителям империи. В доказательство своих слов я готов представить свидетелей нападения. В качестве наказания по законам империи, те, кого признают виновными, должны быть сожжены заживо на главной городской площади. Однако по приказу правителя Хальварда Эйлерта Эйнара, я объявляю о том, что виновные будут повешены на месте, а тела их не будут приданы достойному погребению, ибо те, кто убивает женщин и детей не достойны найти успокоения ни в воде, ни в земле, ни в воздухе. Есть ли присутствующих те, кто хочет выступить с опровержением моего обвинения или приговора вашего правителя?

Но над площадью висело мертвое молчание.

— Если ли среди обвиняемых те, кто может доказать свою непричастность?

И вновь тишина стала ответом.

— Тогда, по закону и праву обвинителя, я приказываю каждому из этих людей по одному выйти и предстать перед судом.

47. Суд

Охрана вывела первого из пленников вперед. Тот дрожал и с бессмысленной надеждой скользил взглядом по толпе вокруг. Черный Волк тем временем продолжил, вновь обращаясь к жителям деревни.

— Есть среди вас те, кто под присягой могут подтвердить виновность этого человека? Те, кто видел своими глазами преступление, в котором я обвиняю этих людей?

— Я видел, — отозвался из толпы хмурый чернобородый мужчина с перевязанной головой. — Клянусь небом, я видел, как он — его палец указал на связанного, — застрелил мою жену.

— Я тоже видел! — отозвался еще кто-то, а затем еще и еще.

Пленник окончательно потерял контроль над собой и рухнул на колени в пыль, обращаясь только к правителю:

— Умоляю, пощадите!

Но Хальвард ни словом, ни жестом не ответил на этот крик. Пленника оттащили и вывели следующего. Так продолжалось со всеми, кого в это утро привели на площадь. Один за одним разбойники представали перед толпой, и каждый раз находились свидетели их преступлений. Единственным, кто держался относительно достойно, оказался главарь банды. Он не стенал и не просил о милости, только смотрел на людей с холодным презрением, покорно принимая свою судьбу.

Последним вывели на суд тощего паренька, почти мальчишку. Тот был испуган настолько, что ноги его уже не держали, а из глаз текли слезы. На секунду Йорунн стало жалко парня, а потом перед глазами встали картины сгоревших домов и изуродованных тел, жалость отступила. И тут произошла заминка.

Никто из присутствующих не обвинил парня, никто не смог припомнить его ни на пожарах, ни среди сражавшихся. Ульфу пришлось дважды повторить свой вопрос, но толпа молчала. Внезапно в задних рядах возникло какое-то шевеление, люди расступались, пропуская вперед совсем юную девушку с пепельными косами. Та громко и быстро что-то говорила на диалекте, который Йорунн разбирала с трудом, и указывала на дрожащего парня. Следом за ней из толпы протолкался старик, придержал девушку за плечо, а потом обратился к Ульфу:

— Мой лорд, меня зовут Стенгат, а это моя внучка, Стрыя. Мы пришли издалека и лишь недавно поселились тут, плохо знаем ваш язык. Но внучка говорит, что этот человек спас ее в злополучную ночь. Он помог ей выбраться из окна дома, а потом укрыл под старой лодкой в лопухах у причала. Если бы не он, — старик смотрел краем глаза на внучку, вцепившуюся в его руку мертвой хваткой, — она бы погибла там.

— Что скажешь об этом? — Черный Пес повернулся к парню. — Правда ли это?

Парень несколько раз кивнул, боясь поверить в неожиданное спасение, а затем, словно в омут бросился:

— Позвольте сказать! Я не воин, я всего лишь раб, я должен был мыть котлы, таскать дрова для костра или готовить. Нет на мне крови, пощадите! — и он протянул руки в умоляющем жесте.

— Подойди ко мне, — приказал Хальвард. Парень подошел на негнущихся ногах. — Посмотри мне в глаза и поклянись своей жизнью, что не поднимал ни меча, ни руки ни на одного подданного империи.

— Клянусь всей своей жизнью и небом, мой господин, нет на мне вины! — губы паренька дрожали, он размазывал слезы по лицу грязным рукавом.

— Подойди теперь ты, Стрыя, и ты, Стенгат. Клянетесь ли вы, что говорите правду?

— Клянемся!

— Тогда по закону империи объявляю, что этот человек отныне чист и обвинение с него снято. Освободите его!

Подошел стражник и разрезал веревки на руках мальчишки. Тот, не веря своему счастью, упал на колени перед правителем и сквозь всхлипы бормотал благодарности. Хальвард жестом приказал парню подняться и стать в сторону, затем поднялся и вышел вперед, обращаясь к людям:

— Приговор приведут в исполнение немедля. Есть ли среди вас те, кто хочет что-нибудь сказать?

Но люди лишь глубоко склонились перед правителем.

Пленников увели. Солнце еще не добралось до зенита, когда все виновники резни были повешены. Правитель лично присутствовал при казни, а когда тела скинули в кучу подальше от деревни, щелчком пальцев превратил их в огромный костер. Когда огонь утих, то, что осталось, закопали в яму там, где море встречалось с землей, а сверху насыпали камней. Ни знака, ни памяти не осталось от тех, кто осмелился напасть на рыбацкую деревню.

В полдень правитель и его люди уже умчались по дороге на перевал. Перед ними лежал долгий путь в столицу.

48. Прошлое — долой

Ночь выдалась звездной и холодной. Сосны тихо поскрипывали и мягко покачивали колючими ветвями под едва уловимым ночным ветром. Вечером прошел короткий дождь, поэтому в воздухе пахло влажной хвоей, смолой и лесом.

Йорунн не спалось. Сегодня отряд остановился на отдых еще засветло, найдя приют на уютной, закрытой от ветра поляне. В костре мирно потрескивали дрова, иногда перегретый уголек рассыпался с негромким щелчком, разбрасывая кругом яркие искры.

Стреноженные кони фыркали в темноте, мягко переступая по влажному покрову под копытами, кто-то уже лег спать, укрывшись от вечерней сырости в походных палатках, кому-то повезло меньше, он остался в дозоре, внимательно всматриваясь в темноту. Ульф Ньорд, всю дорогу от поселения угрюмо молчавший, кратко пожелал всем доброй ночи и ушел к себе, правитель и вовсе скрылся из виду с наступлением сумерек.

Однако никого из отряда это не встревожило: лагерь жил своей жизнью, каждый был занят своим делом, а значит и Йорунн могла спокойно предаться размышлениям. Последние три дня показались ей очень тяжелыми. В памяти одна за другой всплывали картины пожарища, разбитых лодок, плача над погибшими, стоны раненых, суда и казни. Из месива воспоминаний вынырнуло и тут же пропало лицо помилованного разбойника, как он весь позеленел и умчался в кусты, увидев смерть своих товарищей. Вспомнилась бледная и взволнованная девушка со странным именем Стрыя.

Йорунн тяжело вздохнула и закрыла глаза руками, надеясь прогнать нескончаемую череду видений, но это мало помогло. Ей было до слез жаль жителей деревни, вид их горя пробудил ее собственные воспоминания, хотя казалось, что за прошедшие месяцы боль слегка поутихла. Но что-то царапало разум, не давая собрать полную картину воедино. Ульф вел себя не так, как обычно. Вся его привычная насмешливая манера общения рассыпалась на осколки, как хрупкое стекло, упавшее на твердый камень. Да и Хальвард был в ярости, по крайней мере до суда, просто скрывал свои эмоции более умело.

Как сама Йорунн вела бы себя, окажись теперь на месте правителя? Отняла бы она чужую жизнь ради того, чтоб узнать ответы на свои вопросы? Смогла бы найти в себе силы, чтобы пощадить хоть кого-то из разбойников? Решила бы, наперекор законам своей страны, смягчить казнь, окажись в ее руках те, кто напал на ее земли, ее людей, ее подданных? Или предала бы их всех смерти, не разбираясь в степени вины каждого? Ответа она не знала.

Испугалась ли она, увидев, что можно сделать с помощью магии Хальварда? Пожалуй, что нет, но впервые она по-настоящему осознала, как страшен может быть правитель Недоре, когда становится чьим-то врагом. Беспощаден, расчетлив, даже жесток. Однако Йорунн не могла назвать его поступки несправедливыми.

Костер медленно догорал, и девушка встала, чтобы подкинуть еще веток, но тут почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд и обернулась. В темноте за ее спиной стоял Хальвард. Силуэт его почти слился с мощным стволом дерева, на который правитель опирался плечом, но вот глаза его заметно вспыхивали искорками света. Несколько секунд Хальвард стоял, рассматривая Йорунн, затем медленно пошел к ней. Йорунн непроизвольно попятилась, отступая так, чтобы костер оказался между ними. Но правитель не стал подходить близко, лишь склонился, подкладывая в затихшее пламя еще веток. А затем отвернулся и направился к палатке, кинув через плечо:

— Не сиди до рассвета, завтра мы весь день будем в дороге.

— Правитель, — окликнула она, Хальвард остановился и слегка обернулся. — Что связывало вас с Ульфом с теми людьми? Что произошло такого, что Черный Волк почти потерял самообладание, а вы сделали то, что сделали? Ведь это не только из-за деревни, правда ведь?

— Мне было достаточно того, что эти люди посмели посягнуть на мою землю и моих подданных. Но ты права в том, что у Ульфа есть особые причины ненавидеть подобных Эйрику Паленому. Спроси Черного Волка сама, а еще лучше — поговори с Виалой. В конце концов, это ее тайна, а не моя.

И ушел, не сказав более ни слова. Йорунн долго еще стояла и смотрела ему вслед, не решаясь сесть, и ощущая, как в груди словно разжимается взведенная пружина.

Столица встретила вернувшийся отряд предпраздничной суетой. Уже на подступах к городу ставили шатры, украшенные цветными лентами, на городских улицах развевались флаги, двери домов украшали венки из цветов и листьев, рынок пестрел новоприбывшими торговцами, люди готовились к встрече лета. После нескольких дней под открытым небом, замок встретил их тишиной и домашним уютом.

Но настроение у Йорунн было ужасным. Едва войдя в купальню, она бессильно оперлась руками о белые мраморные края раковины и уставилась на свое отражение в зеркале. Оттуда глядело знакомое и одновременно незнакомое лицо. Брови нахмурены, губы сжаты в тонкую ниточку. Но больше всего изменился взгляд: на Йорунн смотрел кто-то злой и полный противоречий.

В том крохотном поселении за горами отчасти повторились события, через которые прошла она сама. С той лишь разницей, что воины Хальварда успели хотя бы частично остановить и наказать виновных, а для народа хольдингов все закончилось гораздо печальнее. Йорунн ненавидела сейчас саму себя. За бессилие, за глупость и самонадеянность.

Почему ни она, ни брат не искали поддержки и союзников за пределами своих владений до тех пор, пока не стало слишком поздно? Почему у них не было шпионов, способных предупредить об опасности? Почему некого было звать сражаться под их стягами, спасая столицу? Виной всему была их уверенность в собственных силах, умениях, верности своих людей. А была ли та сила на самом деле? Что в действительности могла противопоставить наследница конунгов чужеземным захватчикам?

Ничего, кроме собственных фантазий. Этот вывод, прежде смутный и неосознанный, теперь с ужасающей четкостью возник в голове, больно раня сознание, усугубляя и без того немалое чувство вины. Ведь за их с братом наивность и глупость расплачиваться пришлось целому народу.

Зато теперь ей протягивали руку помощи. И все равно, кто. Ей нужны знания — значит она будет учиться. Ей нужны союзники — значит, она будет их искать. Ей нужен опыт ведения боев — значит надо драться. Хватит бессмысленного самообмана, ей нужна помощь, любая поддержка, хотя бы и Повелевающего тенями. Пусть даже придется потратить годы на обучение, отступить сейчас и сдаться, скрыться в безопасной безвестности — это предать память тех, кто сражался до конца, кто отдал свою жизнь за то, чтобы дать шанс ей, глупой девчонке.

Она обязана выжить и найти силы, чтобы вернуть своим людям то, что принадлежит им по праву — их землю, их дом, их гордость и честь.

В купальню впорхнула весело щебечущая о будущем празднике Кая, но умолкла на полуслове, едва встретилась взглядом с Йорунн.

— Г-госпожа? — неуверенно протянула она. — Я хотела помочь вам принять ванну. Но если вы не желаете… — девушка робко шагнула назад к двери.

— Подай мне ножницы, — голос Йорунн звенел от сдерживаемой ярости на саму себя.

Кая метнулась в комнату, мигом принесла ножницы для бумаги и с легким поклоном передала их своей госпоже. Йорунн положила их на край умывальни, затем распустила тесемки, скрепляющие длинные волосы в замысловатый пучок на затылке, а затем Кая испуганно ахнула и тут же зажала себе рот обеими руками, потому что госпожа одним движением отсекла свои длинные удивительные пепельно-русые локоны по самый затылок. Не глядя себе под ноги, Йорунн кинула то, что раньше было ее гордостью, на пол и принялась стаскивать с себя грязную и пропахшую дымом одежду.

— Уберись тут, пожалуйста.

А затем долго стояла под горячими струями, позволяя воде смыть всю грязь, страхи и боль прошедших дней.

Кая, необычно тихая, молча собрала одежду, и, стараясь незаметно от хозяйки унять непрошенные слезы, принялась подметать пол.

Этим же вечером Йорунн постучала в комнату к Виале. Темноволосая красавица, едва открыв дверь, охнула и неловким жестом прикоснулась к остриженным светлым прядям.

— О небо! Кто сотворил с тобой такое?

— Это было мое прошлое, я просто избавилась от него, — твердо ответила Йорунн. — Позволишь войти?

— Конечно… — она отступила, освобождая проход.

Йорунн села, не выбирая места, на первый подвернувшийся стул и без предисловия выпалила.

— Мы только что вернулись с побережья. Ты знаешь о том, что там произошло?

Губы Виалы дрогнули, но она сдержалась.

— Да. Догадываюсь.

— Никто из виновных не уцелел.

— И не должен был. Таким людям не место на земле.

— Виала, я знаю, что спрашиваю о чем-то очень важном, несомненно болезненном для тебя, но я хочу понять до конца. То, что я увидела в селении на побережье, все эти пожары, убитые женщины, дети, которых едва не похитили… Это ведь не случайное нападение? Еще я увидела, на что способна магия Тьмы — и мне страшно. Похоже, что беда подступает к вашим границам. А я запуталась, чувствую, что упускаю что-то. Умоляю, помоги мне разобраться.

Сестра Черного Волка поджала губы и отвернулась, бездумно смяла край скатерти на столе, отдернула руку, прижала тонкие пальцы к вискам, словно прогоняя внезапную головную боль.

— Помнишь, однажды я сказала, что выслушаю тебя, когда ты будешь готова? Так странно, ведь сама я не готова делиться сокровенным. Мою историю не знает никто, кроме брата, правителя и настоятельницы храма Семиликой. Им троим я обязана жизнью. Я не хотела бы посвящать в это кого-то еще, но ты — особый случай. С тобой мне хочется быть честной, хотя бы потому, что от тебя во многом зависит покой и будущее дорогих мне людей. Садись поудобнее, рассказ будет длинным.

49. Рассказ Виалы

Моя история началась в городке, с прекрасным названием Калогассанд, что значит “цветущий”, “укрытый цветами”. Так и было. Я мало помню свое детство, но то, что осталось в моей памяти, залито солнечным светом и пропитано ароматом розовых фиополусов. Маленькие дома из золотистого ракушечника и темного дерева, не более двух этажей в высоту, узкие улицы, мощенные камнем. И цветы повсюду, много, очень, на островах Измиэри любят красоту.

Калогассанд был городом рыбаков и торговцев на архипелаге к северу от больших островов Измиэри. Мы жили у моря, почти у самой воды. Отец держал небольшую рыбацкую мастерскую, ремонтировал снасти и крючья, собирал ловушки для хитрых рыб, мастерил сети. Я помню свою мать, она была красивой и смех ее был звонким, как перезвон колокольчиков. Папа с мамой любили нас, Ульфа и меня. Все свое детство мы с друзьями носились по улицам, играли и купались в маленькой бухточке с сияющей бирюзовой водой. Наши острова омывают теплые течения с юга, поэтому даже зима у нас была мягкой, а снег никогда не ложился на землю надолго, как тут в горах.

Ульф был старшим ребенком в семье, к тому же, с детства отличался силой и высоким ростом, поэтому отец отправил его на материк — учиться военному делу, когда ему исполнилось шестнадцать. Я немного помню тот день, мы все радовались и знали, что однажды Ульф прославится. Я осталась с родителями, совсем еще кроха, я скучала по брату. А потом что-то произошло.

Наш остров всегда был свободным и имперских воинов мы видели очень редко. Но в тот ужасный год, когда все и случилось, я впервые поняла, как страшно может быть в немилости у императора. Сначала на небольших кораблях к нам начали прибывать имперцы, они сходили на берег, жили в городе несколько дней, о чем-то говорили с нашим главой, затем уплывали обратно. Только после этих визитов лица родителей всегда были тревожными.

Однажды вечером всех взрослых жителей собрали на главной площади и градоначальник долго что-то говорил людям. А наутро многие начали собираться, чтобы покинуть город. Отец тоже хотел уезжать, но его задержали дела, и мы с мамой не успевали собирать вещи сами. Мне стало страшно, никто больше не играл на улицах, детей не оставляли одних, все мои друзья сидели дома. Взрослые с тревогой посматривали на чистый горизонт, словно ожидая увидеть там что-то страшное. Мы очень спешили, и все-таки не успели.

Пришли наемники. Нападение их было подобно шторму и шквалу, что иногда обрушивались на наш берег. Только вместо грома зазвенела сталь, а вместо ветра свистели стрелы. Все, кто мог держать оружие в руках, бросились на берег, чтобы защитить город, но были растоптаны тяжелой пехотой в разномастных доспехах. Тех, кто успел обратиться в бегство, догоняли стрелы и копья, дома сжигали без всякой жалости, привалив все двери и окна, чтобы люди не могли выбраться из западни. Отца убили, когда он защищал причал. Мать — когда она попыталась вывести меня из города лесными тропами. А меня… Нет, меня не убили, но жизнь моя стала горше смерти.

Тех, кто пережил бойню в Калогассанде, отправили на невольничьи рынки империи. Меня много раз продавали и покупали, я была хоть и юна, но уже красива, говорят, мой смех был нежным и звонким, как у мамы. Но я больше не смеялась. Не помню, сколько хозяев я сменила. Меня растили чужие люди, как и других девочек с рынка. Нас готовили к чему-то, чего я не понимала.

Меня учили, как быть покорной, угождать. Я должна была быть очаровательной, но тихой и незаметной, являться по первому приказу и тихо исчезать, как только обо мне забывали. В отличие от остальных рабов, девочек содержали в чистоте и относительно хорошо кормили. В то время, когда других избивали до полусмерти, меня с подругами просто запирали без еды и воды на сутки или больше.

Наши хозяева хорошо знали, как добиться послушания, не испортив нам ни внешний вид, ни здоровье. Впрочем, некоторые несчастные все-таки не выдерживали и кончали жизнь самоубийством. Но я цеплялась за призрачную надежду, я верила, что однажды для меня что-то изменится к лучшему.

Когда мне исполнилось пятнадцать, меня продали в дом какого-то господина. Через некоторое время я приглянулась ему, и он решил сделать меня своей наложницей. Никто не спрашивал меня, чего хочу я, а я… я была напугана до полусмерти. Я кричала и сопротивлялась из последних сил, ухитрилась сорвать кинжал с его пояса и ударила. Хотела попасть в сердце, но увы, зацепила лишь руку. Дурочка, надо было бить в сердце себе, я бы смогла.

Почувствовав боль, он озверел и вызвал стражу. Что может одна девочка против нескольких обученных воинов? Ничего. Меня не стали бросать в казематы или возвращать прошлому хозяину, нет, меня отдали солдатам на потеху. “Не хочешь быть только моей, тогда дари наслаждение всем”, - сказал тот человек прежде, чем закрыть за собой двери.

На следующее утро меня избитую и опозоренную, с остриженными волосами, в разорванной одежде, вернули на рынок рабов. А я, осознав, что со мной сделали, впала в ярость. Кидалась на людей, билась о прутья решетки, крушила ту немногую мебель, что попалась мне под руку. Я чувствовала себя грязной, жалкой, недостойной. Мне казалось, что стыд навечно въелся мне под кожу, и единственный способ очиститься — содрать ее с себя.

Меня бросили в клетку и оставили одну. Когда надсмотрщики заглянули ко мне через несколько часов, на мне живого места не было. Поднялась паника — до этого момента мое тело еще представляло интерес для покупателя, теперь же потеряло товарный вид окончательно. Мой временный хозяин был в такой неописуемой ярости, что приказал избить меня. Другая бы от отчаяния и боли сошла с ума, но мне происходящее казалось вполне естественным.

Я — оскверненная, плохая, я должна быть наказана. Каждый удар словно делал меня лучше и чище… После наказания меня бросили в общую камеру и забыли на долгое время. Через месяц, когда раны на коже затянулись, а синяки почти сошли, меня выставили на торг вместе с другими невольниками на общей площади. Долгое время никто не хотел платить за такую жалкую рабыню, и все же через несколько дней нашелся покупатель, отдавший моему хозяину один серебряный и горсть медяков. Он увез меня в какую-то таверну в захолустье и отправил на кухню.

Кошмары мучали меня почти каждую ночь, я боялась людей, не разговаривала с мужчинами, не поднимала глаза. Меня с головой накрыла апатия и ощущение собственного бессилия. Тоска, которую мне достало сил наконец признать, заполнила весь мой разум, погружая в пучину серых одинаковых дней.

Шли месяцы, солнце и тепло сменялось дождями, а я не замечала. Жизнь кругом стала привычной и понятной, при всем желании поменять ее было невозможно, но у меня такого желания не было. На кухне меня называли немой Виалой. Сначала кое-кто из женщин постарше пытался помочь мне, предложить некое подобие защиты и ласки, но я отвергла все. Не со зла. Просто не заметила, спрятав свой хрупкий, чудом уцелевший мир от грубой реальности. Меня оставили в покое и больше не замечали. Так продолжалось почти два года.

Потом случилось неожиданное: в один из холодных дождливых дней на пороге таверны появился отряд. Воины, одетые в черно-синюю форму, с богатым вооружением, на породистых лошадях, каких в наших краях отроду не видели, на плече у каждого мерцала эмблема дракона. Мы слышали об этих людях однажды от старшей кухарки, травившей по вечерам байки для развлечения прислуги.

Личная гвардия темного мага, человека, что владел Огнем и Тьмой, герцога Недоре, Миаты и Зеленых островов. Мы слышали, что герцог был вторым в империи после императора, но не было дружбы между ними. Армия сумеречного лорда была верна лишь ему, и мало кто осмеливался оспаривать это. Недоре и Миата были где-то очень далеко, мы почти не знали о них. И вот сейчас, в глубине империи, в заброшенной деревушке, прижавшейся к тракту, что надо было этим хмурым воинам?

Хозяин велел всем нам убраться на кухню и ждать его разрешения выйти. А потом он, бледный и дрожащий, влетел к нам, нашел меня взглядом, больно выкрутил руку и потащил к выходу, злобно шипя:

— Дурная девка, что ты натворила? Не знаю, чем ты провинилась, но отвечать тебе за это самой, я не стану тебя защищать, — и он впихнул меня в зал со словами: — Вот она, господин, пусть ваше правосудие настигнет ее.

От ужаса я перестала понимать, что происходит. Меня толкнули на колени перед воинами, и я рухнула на грязный пол. Одна против всего мира, снова одна. Неужели худший мой кошмар повторится снова? Слезы заливали лицо, я ничего не видела и не понимала, но внезапно услышала хлесткий удар — мой хозяин покатился по полу, прижимая руки к щеке. А потом чей-то голос, давно забытый голос, измененный временем и почти неузнаваемый, произнес над моей головой.

— Лишь потому, что она жива, я сохраняю тебе жизнь. Но упаси тебя небо еще раз ударить женщину.

А затем меня подняли на руки и вынесли на улицу. Там испуганную, дрожащую, лепетавшую, что я ни в чем не виновата, поставили на землю. Кто-то подал мне чашу с водой, но мои руки дрожали так, что я не смогла ее взять. Я стояла в окружении солдат, едва доставая макушкой до их плечей, боясь поднять глаза, боясь, что второй раз не переживу, если кто-то коснется меня.

— Капитан, пусть хлебнет этого, — мне сунули флягу и заставили выпить несколько глотков.

Во фляге оказалось что-то крепкое с терпкими горькими нотами. Я закашлялась, напиток обжег с непривычки горло, но по телу разлилось тепло и рыдать я перестала, а потом чьи-то руки обняли меня за плечи и тот же голос мягко произнес:

— Это и правда ты! Ошибки быть не может: вы с матерью так похожи! Посмотри же на меня, Виала.

Так я вновь обрела брата. Оказывается, Ульф не оставлял надежды найти меня. Когда он узнал о резне в городе, а случилось это на второй год его обучения, то хотел броситься искать меня. Ему не позволили. Он пытался бежать из школы, но был пойман. Поступок его приравняли к дезертирству, затем подвергли суровому наказанию и отослали из школы в какую-то приграничную крепость.

Дезертирам редко позволяют что-то большее, чем сторожить склады или мыть отхожее место, но на границах часто неспокойно, а людей мало. Ульфа стали отправлять с небольшими поручениями на то на одно задание, то на другое. Он стал разведчиком, искусным в том, чтобы выслеживать самую опасную и хитрую дичь — человека. Несколько раз его переводили с места на место, но всегда далеко от побережья. Ульфу пришлось смириться и ждать, когда судьба даст ему шанс вернуть себе хотя бы относительную свободу.

Долгие годы в сложных условиях закалили его тело и дух, он стал одним из лучших в своем деле. Со временем, он возглавил десятку, затем сотню. Затем его командир Агвид добился перевода в Недоре. Наверное, его отпустили, поскольку считали старым и бесполезным, но командир оказался не так прост и забрал с собой Ульфа. Этот перевод дал им права жителей герцогства, тем самым практически выведя из-под протектората империи. Брат стал начальником разведчиков гарнизона небольшой крепости. Когда старый Агвид ушел на покой, Ульфа назначили на его место.

В те времена брат познакомился и сдружился с Ареном и Малконом, вместе они прошли через многое. А еще через год судьба свела их лично с Хальвардом. Когда-нибудь я расскажу тебе подробнее, но сейчас упомяну лишь, что неожиданно обоих между ними зародилась не просто дружба, но крепкий союз, основанный на доверии.

Ульф принес правителю клятву верности и основал личную гвардию правителя. А затем брат снова вернулся к поискам, но уже обладая правами и властью, которые до него были мало у кого в империи. Однако, время было безвозвратно упущено. Имена покупателей и документы о продажах были частично уничтожены, частично потеряны, многое пришлось восстанавливать по крохам, искать людей, расспрашивать свидетелей. Повезло, что никто из моих хозяев не стал давать мне новое имя, иначе брат не нашел бы меня никогда. И все же, вдвоем с Хальвардом они совершили невозможное, проверяя все, даже практически безнадежные слухи.

Мы уехали в столицу Недоре под защиту правителя. Всю дорогу я боялась отпустить руку Ульфа, боялась, что он растает, как видение или сон. Я вздрагивала от каждого шороха, опасалась смежить глаза, ведь во снах ко мне часто приходили воспоминания о годах одиночества.

Брат посадил меня на лошадь перед собой, крепко придерживая и не давая упасть даже во сне. Я прижималась к нему так крепко, что слышала биение его сердца громче и отчетливее, чем свое собственное. Он не возражал, не делал попытки отстраниться от меня, лишь иногда оставляя одну на пару минут. Люди в его отряде не сговариваясь взялись опекать меня: кто-то купил мне в деревне теплую шерстяную одежду и крепкую обувь, кто-то отдал запасной плащ, подбитый мехом. Меня кормили свежей вкусной едой, охраняли от любых тревог. А потом мы приехали в Кинна-Тиате, и только тут стало ясно, что прежний кошмар действительно закончился.

Сначала я жила в обители Семиликой Богини, ибо люди и огромный город пугали меня, а в стенах кельи я нашла первое за много лет пристанище. Хотя обитель эта священна и мужчинам запрещено появляться там без разрешения главной жрицы, но для правителя сделали исключение и позволили посещать меня.

Хальвард великий маг, его сила опасна, может нести как угрозу, так и надежду. Он был первым человеком, которому я смогла довериться, рассказав обо всех пережитых ужасах. Почему первым? Наверное, потому, что не нашла в себе достаточно мужества, чтобы поведать о своей судьбе Ульфу. Боялась, что он отвергнет меня. Хальвард же был для меня незнакомцем, его осуждение не могло ранить меня слишком сильно.

Но он не стал судить меня, наоборот, помог осознать, что моей вины не было в произошедшем. Я сражалась до последнего, как сделал бы даже неразумный дикий зверь, и неважно, что силы были неравны. Мы подолгу беседовали, правитель навещал меня так часто, как только мог. И в какой-то момент я поняла, что страхи прошлого отступают. За это время жрицы исцелили мое тело, даже застарелые шрамы удалось вылечить какими-то только им известными мазями.

Я осознала, что хочу перебраться поближе к брату. Правитель не стал возражать, и вскоре я поселилась в замке. Теперь мой дом тут, рядом с людьми, которые оберегают и любят меня. И что бы ни случилось в будущем, я всегда всеми силами буду стараться помочь им.

50. Прости мои сомнения

— Знаешь, Ульф так и не простил тем наемникам нападение на Калогассанд, — продолжила Виала после паузы. — Подобные атаки случались много раз. Архипелаг всегда жил обособленно, там множество поселений, не признающих никаких правителей, в том числе герцога Недоре. Хальвард до поры не вмешивался, в конце концов, протекцию герцогства имеют только четыре крупнейших острова Измиэри. Все остальные — вольные острова, вольные люди, вольные капитаны.

Люди императора давно пытаются получить свои гавани в этих водах: подкупом, обманом, хитростью, угрозами. Острова — выход в тыл герцогства, возможность содержать в этих водах флот империи. Для сиятельного Сабира это ценный ресурс сдерживания и давления. Кроме того, это выход к восточным землям, твоим родным степям и всему миру, что лежит дальше. Но император не хочет марать свое имя, он действует через наемных людей, которых можно найти в любой портовой таверне. Недостойно, но не так провокационно.

Грустно понимать, что сейчас нашлись те, кто принес мирным людям боль и смерть. Не знаю, зачем сиятельный Сабир действует так, возможно, просто проверяет бдительность Ульфа и его людей, возможно, прощупывает слабые места на наших границах. Но скорее всего, у него просто закончилось терпение, и их с Хальвардом противостояние вскоре перерастет в войну. Ты, Йорунн, можешь стать тем маленьким камешком, что склонит чашу весов в пользу Недоре.

Йорунн сидела нахмурившись, положив подбородок на сцепленные пальцы рук.

— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через такое, — сказала она наконец. — То, что ты рассказала, просто ужасно. Так просто не должно быть. Это неправильно.

— Как неправильно все то, что случилось с тобой и твоей страной, — тихо закончила Виала.

— Прости мне мои сомнения, — Йорунн встала и посмотрела прямо в глаза Виале. — И благодарю за то, что помогла мне.

Тем вечером Йорунн постучала в кабинет правителя. Легкое удивление промелькнуло на его лице, но ни одного вопроса не прозвучало.

— Судя по всему, ты пришла сказать о том, что приняла решение, — констатировал он очевидное.

— Я поговорила с Виалой, — Йорунн в задумчивости подошла к окну, за которым сгущались сумерки. — Какой красивый вечер, уже совсем лето… Больше тянуть нет смысла. Я должна принять ваше предложение и перестать, наконец, убегать от своей судьбы.

— Да будет так, — Хальвард слегка склонил голову.

— Во имя неба, трав и ветра, — откликнулась Йорунн.

51. Ритуал

Деревья, украшенные пышными кронами, рисуют на фоне ночного неба замысловатый кружевной узор. Под ногами стелется тень, слышен тихий шепот листвы, играющей с ветром, почти беззвучно раскачиваются травы меж корней исполинов. Полночь, только звезды дрожат и мерцают в вышине.

Свет бессчетного количества свечей дрожит на ветру, кругом рассыпаются сотни теней от крохотных огоньков. В воздухе пахнет магией: холодный, колючий запах, который иногда оставляет после себя гроза. Но раскатов грома нет, звуки приглушены, слышны лишь легкие шорохи мириадов теней, танцующих извечный танец, и тихий треск огоньков. Если присмотреться, то становится заметно, что пламя живет отдельной жизнью, иногда склоняясь вниз под легким дыханием ночного воздуха, а иногда оставаясь недвижным, словно нарисованное, несмотря на порывы ветра.

Звезды, как и в прошлый раз, мерцают в небе, но свет их не касается огромного темного круга, вырезанного в камне. Сегодня его замыкают не только два ряда колонн — позади встает призрачная завеса. Она соткана из мрака и пустоты, она стремится вверх, к чернильной глубине неба, создает иллюзию полупрозрачных стен и сводов, украшенных резьбой, в ней видятся колонны и арки, стрельчатые окна, изрезанные тонким искусным плетением. И все же сегодня над этим храмом не видно купола, его заменяет бездонная чернота, будто стены сливаются с небесами и являют собой одно цельное неделимое нечто.

А в центре этого призрачного храма на полу светится узор из нескольких вложенных друг в друга кругов. Линии на полу пульсируют в такт колебанию пламени свечей, но искрятся бледно-голубым. Кажется, что это всего лишь рисунок, но каждый круг создает почти невидимый барьер, не ощутимую для глаза преграду, пугающую неизвестностью и скрытой мощью.

По разные стороны от светящихся линий стоят два человека. Узор разделяет их, не давая подойти друг к другу. Узор соединяет их, не давая уйти друг от друга. Один из двоих, тонкий и хрупкий на фоне древнего величественного места, второй, словно сам его часть, темный и огромный, с крыльями за спиной.

Но вот крылатый начинает говорить, и голос его слышен не в воздухе, а в разуме. Он пробирает до костей и словно заполняет собой все кругом, вытесняя мысли, лишая реальность значимости.

— Я, Хальвард Эйлерт Эйнар, правитель сумеречных земель, герцог Недоре, Миаты и Зеленых островов, Носящий пламя, Повелевающий тенями, пришел сюда, чтобы засвидетельствовать силе Тьмы и стихии Огня, что готов принять их выбор и стать наставником для этой девушки. Если ты, Йорунн дочь Канита из рода Хольда, наследница дома конунга Великой Степи, пришла сюда добровольно, чтобы засвидетельствовать свое согласие стать ученицей Тьмы и Огня, то пройди первую границу.

Та, кого назвали именем Йорунн, поднимает глаза и твердо отвечает:

— Я, Йорунн дочь Канита из дома Хольда, наследница дома конунга Великой степи, свидетельствую, что пришла сюда добровольно и что решение мое непоколебимо. Я войду в первый круг и отныне приму на себя звание ученицы Тьмы и Огня.

Девушка делает шаг и пересекает первую линию. На мгновение барьер перед ней вспыхивает нестерпимым ярко-голубым светом, словно сопротивляясь, а затем гаснет, пропуская вперед и смыкаясь сразу за ней.

— Клянешься ли ты молчать или говорить, стоять или бежать, действовать или бездействовать по воле своего наставника? Клянешься ли ты подчиняться ему во всем, отдавая свою душу, разум и способности на служение древним силам Тьмы и Огня без сомнений, страха или вины?

— Клянусь!

— Я же клянусь не причинять тебе вреда ни словом, ни делом, ни мыслью. Клянусь отдавать тебе все знания и умения во имя древней магии, сохраняя и умножая ее в мире под звездами. Войди во второй круг.

Вновь вспышка света, сопротивление, и вторая преграда остается позади. Теперь фигура девушки стоит почти в самом центре храма, и короткие волосы ее взлетают в стороны и опадают, когда по ним пробегают голубо-золотые искры.

— Клянешься ли ты, что отныне и навсегда силы Тьмы и Огня станут для тебя единственным законным повелителем, что жизнь твоя пройдет в служении им и все, что ты сделаешь, будет во благо им?

— Клянусь!

— Войди в третий круг.

На этот раз барьер вспыхивает и не гаснет полностью. Когда девушка шагает через него, по лицу ее прокатывается гримаса боли, словно ей приходится голой рукой держать раскаленное железо. Но всего минута, и призрачный огонь исчезает, а боль отступает. Теперь девушка стоит в самом сердце храма.

Крылатая тень с легкостью преодолевает барьеры, пройдя через них так, словно их и не существует вовсе. Становится напротив девушки, поднимает к звездам тонкий кинжал и теперь голос тени звучит по-настоящему, разгоняя мрак:

— Здесь и сейчас принимаю я твою клятву кровью своей, свидетельствуя истинность своих слов. Да постигнет меня кара, если нарушу я слово свое. Да постигнет тебя кара, если изменишь ты клятве своей.

С этими словами крылатый рассекает ладонь, но не кровь течет из раны на землю, а жидкий огонь растекается по черным гладким плитам. Затем передает он кинжал девушке и та, повторяя жест учителя, поднимает лезвие к небу:

— Здесь и сейчас даю я клятву служения кровью своей свидетельствуя, истинность своих слов. Да падет на меня кара, если нарушу я слово свое. Да постигнет тебя кара, если изменишь ты клятве своей.

И черное лезвие рассекает светлую кожу на ладони, и проливаются на землю тягучие капли, что во тьме ночи кажутся черными.

И словно в ответ на произнесенные слова, тишина кругом взрывается неописуемым гулом ветра и вспышками пламени. Взвиваются темные вихри до самого неба, вместе переплетаются они со слепящим пламенем, опаляя двоих в центре жаром и заставляя воздух вокруг дрожать и колебаться. На мгновение вся реальность словно искажается и исчезает в диком вихре из света и тьмы, а затем высоко в небе вспыхивает и гаснет одинокая вспышка бело-голубого цвета, вырывая на миг из темноты площадку, колонны, двоих людей в центре. После этого все пропадает, и исчезают огни свечей, гаснут линии узора на гладком полу, тают во тьме ночи призрачные стены, своды и арки, и нет больше ни резных окон, ни мощных колонн храма Тьмы.

— Наши слова услышаны и приняты. Отныне и навеки помни об этом, — говорит Хальвард, и Йорунн понимает, что больше нет за его спиной крыльев, а с ее волос больше не срываются искры.

И словно в ответ где-то вдалеке, за пиками замковых башен, там, где спускается в долину меж гор дивный белый город под сапфирово-синими крышами, взлетает в небо и рассыпается ворохом ярких цветных искр первый салют праздника Начала Лета.

52. Праздник начала лета

Сегодня вечером Кинна-Тиате наполняется музыкой, сегодня люди поют и веселятся. Ближе к полночи на забитую нарядными жителями площадь выходит правитель города и его верные спутники. По старой традиции именно маг Огня зажигает огромный костер в центре и поздравляет всех присутствующих с началом лета. И люди с почтением и вниманием слушают речи своего герцога, и подносят ему праздничное вино, настоянное на травах и налитое в тяжелый хрустальный кубок, украшенный живыми полевыми цветами. Правитель принимает этот дар, отпивая глоток, и дает знак к началу торжества.

Воздух тут же наполняется радостными голосами, слушатели возносят к небу чаши в честь жаркой ночи. А затем люди на площади разбиваются парами и готовятся к первому летнему танцу. Ульф Ньерд подает руку прекрасной темноволосой девушке в темно-синем платье, на голове ее мерцают тонкие серебряные украшения, сплетающие воедино цветочные и морские узоры — дань ее родине. И Хальвард берет в руки лютню, занимает место среди уличных музыкантов.

На секунду все смолкает, пальцы герцога удивительно ловко пробегают по струнам, выбивая быстрый ритм, задавая мелодию, пропитанную жаром летней ночи и пьянящим ароматом трав. Остальные инструменты тут же вплетаются в волшебный ритм, и через минуту вся площадь уже летит и кружится под ногами танцоров. Легкий порыв ветра играет волосами Виалы, сверкают глаза Ульфа, освещенного пламенем костра, за ними в общем вихре спешат другие пары. И нет в это прекрасное мгновение ни суровых воинов, ни одиноких сердец, нет страха перед будущим или боли прошлого, есть только радость текущего, счастье жизни, живительное дыхание надежды и вечного цикла возрождения.

А мелодия все ускоряется, заставляя сердце биться чаще и чаще, до самого предела. То тут, то там мелькают ленты, выбившиеся из чьей-то прически, кто-то подбрасывает в воздух лепестки цветов, и они ложатся под ноги пестрым ковром. Но вот мелодия доходит до почти невозможного финала и обрывается, а уставшие, но счастливые партнеры, наконец, могут перевести дух и наградить друг друга аплодисментами.

Кто-то незнакомый хватает Йорунн за руку и тянет в общий хоровод. И девушка летит с ним вперед, стараясь повторять движения остальных, и у нее неплохо выходит. Она хохочет вместе со всеми, пробегая по тоннелю из поднятых рук танцующих, и сама становится его частью, искренне подбадривая новых бегущих. Чьи-то сильные руки отрывают ее от земли и кружат в свете костра. А потом партнеры меняются, и вот она уже держит за руку кого-то совсем другого. А затем уставшая и счастливая, вместе со случайными друзьями и подругами она пробует пряное вино, какая-то девочка подбегает, надевает на ее коротко остриженные волосы венок из ромашек и васильков и вновь исчезает в толпе.

Никто не видит, что под легким белым рукавом платья Йорунн на запястье тускло сверкает черно-золотой браслет, а если случайно цепляют ободок взглядом, то не придают значения странному украшению. Да и сама девушка забыла о нем. Пусть прошлое останется в прошлом, а будущее еще не случилось. Пусть сегодняшняя ночь пройдет так, будто нет ничего кругом, кроме теплого дыхания лета, аромата цветущих деревьев, музыки и света. Так вперед же, в ночной мрак и в мерцание праздничных огней! Пусть ночь истает со всеми страхами, а с первыми лучами рассвета начнётся новая жизнь!

Кая тоже присоединяется к празднику, она смотрит на госпожу среди огней и музыки, радующуюся, будто в последний раз. Но, пожалуй именно сегодня Кая улыбается немного более задумчиво, отвечая на шутки друзей. В глубине ее глаз вспыхивает огонек сомнения каждый раз, когда она замечает коротко остриженную голову, увенчанную васильками и ромашками.

На празднике нашлось место и личной охране правителя. В эту ночь никто не стоит за плечом Хальварда, даже Арен сегодня свободен от всех обязанностей и может выбрать из толпы любую девушку, пригласив ее на танец. Арен молод, красив, силен, многие жительницы столицы бросают на него как бы случайные взгляды. Но Арен смотрит только на одну, на ту, чьи темные кудри подобно самой тьме могут закрыть звезды. Он ловит каждое ее движение, жест, звонкий смех. И пусть пока улыбка ее касается не его лица, пусть глаза ее теплеют лишь когда она рядом с братом, Арен знает, что придет время, и лед, что сковал сердце красавицы с островов, отступит под натиском настоящей любви. А пока Арен будет ждать, незаметно оберегая своего правителя, стоя в его тени даже сегодня, когда, казалось бы, сама ночь взывает к веселью.

А вот Малкон полностью поглощен музыкой и радостью. Он танцует с юной белокурой красавицей в лазурном платье, шепчет ей что-то, склонившись к самому ее уху. Девушка вспыхивает, но не опускает чистых голубых глаз, продолжая любоваться высоким сильным мужчиной рядом с собой. А потом они незаметно исчезают с площади, пропадают во тьме, держась за руки и вдыхая пьянящую ночную свежесть. Новый рассвет они встретят вместе, и не важно, что будет после — сегодняшняя ночь принадлежит только им.

Виала весь вечер находится подле брата. Она любит праздники, танцы и музыку, напоминающие ей о родном острове. Но в ее сердце все еще живет робость. Только под защитой Ульфа ей спокойно и безмятежно. Лишь ему она улыбается так открыто и искренне, как в далеком прошлом. Ульф знает обо всем, что происходит в сердце сестры, даже то, о чем они никогда не говорили вслух. Потому весь вечер его рука покоится на талии Виалы, обнимает девушку за плечи или легко касается ладони. “Не бойся, малышка, никто не сможет обидеть тебя”, - говорит он беззвучно. “Я верю тебе”, - так же беззвучно отвечает Виала.

Вместе со всеми празднует и настоятельница храма Семиликой. Ее богиня позволяет своим жрицам многое, считая, что нельзя сковать рамками сухих норм и правил бурную и яркую человеческую натуру. Кто, если не единая мать всего сущего, создал любовь и веселье? Так пусть же возрадуются сердца, пусть отдохнут души, пусть впитают в себя бесконечную красоту и величие этого мира!

Вино льется рекой, земля под ногами вздрагивает от ритмичных шагов танцоров. Теперь люди, взявшись за руки, разбились на две шеренги и с веселыми возгласами спешат друг другу навстречу, в последний миг рассыпаясь и смешиваясь. Снова разворачиваются и расходятся в стороны. И так будет, пока не стихнет мелодия, не начнется следующий танец. Уставших музыкантов сменяют новые. В общий рисунок напевом вплетаются то свирели, то скрипки.

А вот лютня мало-помалу перестала задавать ритм, тихо растворившись в шуме и гомоне. Увлеченные праздником люди не заметили, когда правитель покинул площадь, хотя, казалось, сотни глаз смотрят на своего герцога каждую секунду. Только Хальвард умеет оставаться невидимым даже посреди многолюдной толпы. Он тихо отступает в тень дерева, прислоняя музыкальный инструмент к шершавому стволу, минуту молча наблюдает за парами, освещенными огнями костра, а затем растворяется в ночи, оставляя праздник тем, кто способен веселиться. Следом за ним так же незаметно исчезает с площади Арен. Он будет сопровождать правителя до самого замка, стараясь не нарушить уединение Хальварда.

Как бы ни был силен правитель, но он всегда останется человеком со своими слабостями. А если на плечах у тебя лежит немалое бремя ответственности за людей, страну, за их будущее, то редкие минуты покоя и одиночества могут стать для тебя поистине бесценными. Прозрачная и легкая летняя ночь скользит мимо правителя, увлеченного своими мыслями. Сегодня он вступил на самый опасный и важный путь в своей жизни, наверное, никто, да и он сам, до конца не догадывается, что ждет впереди. Именно так начинается долгий бой, после которого ни сам правитель, ни окружающий мир, уже не смогут остаться прежними. Хальвард чувствует, как на почтительном расстоянии от него следует верный друг. Он сбавляет шаг, позволяя воину нагнать себя. Дальше они идут вместе, сохраняя молчание, погруженные в размышления.

А над их головами все еще сияет ночь. Деревья, украшенные пышными кронами, рисуют на фоне неба замысловатый кружевной узор. Под ногами стелется тень, слышен тихий шепот листвы, играющей с ветром, почти беззвучно раскачиваются травы меж корней исполинов. Там, над горами, тишина, только звезды дрожат и мерцают в вышине…

Конец

Content

Тёмный путь

Пролог

1. Витахольм

2. Вдоль линии прибоя

3. Праздник посвящения

4. Пробуждение

5. Во имя неба, трав и ветра. Клянусь!

6. Решение императора

7. Последняя весна

8. Разведка

9. Я никогда не оставлю тебя, брат

10. Смутные времена

11. Дыма без огня не бывает

12. Проповедь

13. Беспорядки в городе

14. Начало конца

15. Ожидание

16. Склонись передо мной

17. Первая атака

18. Отступление

19. Падение Витахольма

20. Коронация

21. Битва на ступенях

22. Горный дом

23. Виви

24. Зима кончается

25. Встреча с Хальвардом

26. Размышления

27. На перевале

28. Удачи тебе, девочка

29. Снова в дорогу

30. Нас уже ждут

31. Перед столицей

32. В замке

33. Оставьте мне имя

34. Будем подругами?

35. Прогулка по Кинна-Тиате

36. У Семиликой

37. Водопад Хеакк-Нуанн

38. Огонь

39. Сторожевая площадка

40. Теневой храм

41. Истинный облик Хальварда

42. В дорогу!

43. На побережье

44. Кто послал вас?

45. Исцеление

46. Утренняя суета

47. Суд

48. Прошлое — долой

49. Рассказ Виалы

50. Прости мои сомнения

51. Ритуал

52. Праздник начала лета