Жан-Поль

Грубиянские годы: биография. Том I

Jean Paul

FLEGELJAHRE

Eine Biograpbie

Перевод с немецкого Татьяны Баскаковой

От переводчика

Ich danke der Berlin Russisch-Gruppe, den Teilnehmern der Deutsch-Russischen Uberset-zerwerkstatt in Krasnoyarsk soivie personlich Gabriele Leupold, Christiane Korner und Kirill Blascbkov fur ibre wertvolle Hilfe.

Я благодарю «Берлинскую русскую группу», участников Немецко-русской переводческой мастерской в Красноярске, а также лично Габриэле Лойпольд, Кристиане Кернер и Кирилла Блажкова за их ценную помощь.

© Маттиас Дрегер, Издательство «Райхль», 2017

Первая книжечка

№ 1. Свинцовый блеск

Завещание. – Слезный дом

Никто не припомнит, чтобы с тех пор, как Хаслау стал резиденцией, там ждали чего-то – за исключением рождения наследного принца – с таким нетерпением, с каким теперь ожидали обнародования ван-дер-кабелевского завещания. Ван дер Кабель мог бы зваться Крёзом из Хаслау, а его жизнь – нумизматической забавой, или промывкой золота под золотым дождем, или как-то иначе, по желанию остроумцев. Семеро еще здравствующих дальних родственников семерых уже умерших дальних родственников Кабеля хотя и питали еще некоторую надежду на то, что их упомянули в завещании, поскольку наш Крёз поклялся о них не забыть; однако надежды оставались блеклыми, ибо никто ему особо не верил: ведь он не только вел свои хозяйственные дела уныло-нравственно и бескорыстно – а в сфере нравственности семеро его родственников были еще новичками, – но и с самими родственниками обращался настолько насмешливо, с сердцем, столь переполненным всяческими выходками и ловушками, что полагаться на него не стоило. Сияющая улыбка до ушей, оттопыренные губы, а также ехидный фальцет ослабляли то приятное впечатление, которое производили благородной лепки лицо и большие ладони, из которых каждодневно сыпались и новогодние подарки, и бенефисные комедии, и чаевые; а потому наши перелетные птицы считали Кабеля – это живое рябиновое дерево, на котором они и питались, и гнездились, – замаскированной птичьей ловушкой и не видели зримых ягод за незримыми волосяными петлями.

В промежутке между двумя апоплексическими ударами ван дер Кабель составил завещание и передал его в магистрат. Но даже на смертном одре, вручая семерым предполагаемым наследникам сохранную квитанцию, он сказал прежним тоном: он, мол, не хочет надеяться, что этот знак его прощания с жизнью огорчит достойных мужей, которых ему гораздо приятнее представлять себе как смеющихся наследников, чем как плачущих; и только один из присутствующих, холодный насмешник, полицейский инспектор Харпрехт, ответил насмешнику теплому: их совокупная реакция на такую потерю не будет зависеть от их воли.

В конце концов семеро наследников со своей сохранной квитанцией явились в ратушу в таком составе: член церковного совета Гланц, вышеупомянутый полицейский инспектор, придворный торговый агент Нойпетер, придворный фискал Кнолль, книготорговец Пасфогель, воскресный проповедник Флакс и некий Флитте из Эльзаса. Они потребовали от магистрата предоставить им написанное покойным Кабелем заявление и вскрыть завещание как положено и подобающим случаю образом. Главным душеприказчиком был сам полномочный бургомистр, его помощниками – остальные члены городского совета. Заявление и завещание тотчас принесли из канцелярии ратуши в ратушную залу – и показали, пустив по кругу, всем господам членам городского совета и наследникам, чтобы они осмотрели оттиск городской печати на конверте; после чего регистрационную запись, сделанную на заявлении городским писцом, зачитали вслух семи наследникам, дабы те убедились, что покойный в самом деле подал заявление в магистрат, то бишь доверил эту бумагу scrinio rei publicae, и что в день подачи заявления он еще был в здравом уме; наконец семь печатей, коими покойный самолично запечатал конверт, были проверены и признаны целыми. Теперь – после того как городской писец снова сделал обо всем этом краткую регистрационную запись – завещание с божьей помощью вскрыли, и бургомистр зачитал нижеследующее:

«Я, ван дер Кабель, составляю сие завещание 7 мая 179* года, здесь, в моем доме в Хаслау, на Собачьей улице, обходясь без многих миллионов слов, хотя я был одновременно немецким нотариусом и голландским священником. Но, полагаю, я еще чувствую себя до такой степени как дома в нотариальном искусстве, что сумею выступить в качестве грамотного составителя завещания и завещателя.

Завещатели обычно приводят трогательные причины, побудившие их составить такой документ. В моем случае это, как обычно, предстоящая мне блаженная кончина и мое наследство, коего ожидают столь многие. Говорить о похоронах и тому подобном – значит расслабиться и проявить глупость. А вот то, в качестве чего я останусь, пусть вечное солнце наверху поместит в одну из своих зеленых весен, а не в мрачную зиму.

Относительно милосердных пожертвований, о которых обязаны спрашивать нотариусы, я распоряжаюсь таким образом, что для трех тысяч здешних городских бедняков всех сословий выделяю такое же число легких гульденов, в благодарность за что они в будущие годы, в годовщину моей смерти, должны на общинном лугу – если там не будет стоять палаточный лагерь – разбивать и населять свой лагерь, радостно проедать эти деньги, после чего смогут еще и облачиться в палаточную парусину. Также я завещаю всем школьным учителям нашего княжества, каждому, по одному августдору, а здешним евреям – мое место в придворной церкви. Поскольку я хочу разбить свое завещание на клаузулы, то эта пусть считается первой.

2-я клаузула

Обычно назначение наследников и лишение права наследования числятся среди важнейших частей завещания. Имея это в виду, я все же г-ну члену церковного совета Гланцу, г-ну придворному фискалу Кноллю, г-ну придворному торговому агенту Петеру Нойпетеру, г-ну полицейскому инспектору Харпрехту, г-ну воскресному проповеднику Флаксу и г-ну придворному книготорговцу Пасфогелю, а также господину Флитте ничего из своей руки не завещаю – и не только потому, что они, как весьма отдаленные родственники, не имеют права на quarta Trebellianica или потому что, в своем большинстве, они уже сами могут оставить достаточно большое наследство, но по той причине, что я из их собственных уст слышал, что они любят мою скромную персону больше, нежели мое большое наследство; при сей любви я их и оставляю, хотя из нее мало что можно извлечь…»

Тут семь господ с вытянувшимися физиономиями разом встрепенулись, как сони-полчки после семимесячной спячки. Член церковного совета, человек еще молодой, но прославившийся по всей Германии устными и печатными проповедями, больше всех обиделся на такой укол – у эльзасца Флитте прямо в зале, где они сидели, вырвалось похожее на щелчок проклятие – у Флакса, воскресного проповедника, отвалилась челюсть – и вообще членам городского совета довелось услышать много произнесенных вполголоса характеристик покойного Кабеля, таких как «подлец», «шут», «нехристь» и т. и. Однако полномочный бургомистр Кунольд махнул рукой, придворный фискал и книготорговец опять привели в боевую готовность пружины своих лиц-мышеловок, после чего бургомистр продолжил чтение документа, хоть и не без труда принуждая себя к серьезности:

«3-я клаузула

Сказанное не относится к принадлежащему мне дому на Собачьей улице, который, в соответствии с этой моей третьей клаузулой, совершенно в таком виде, как он выглядит сейчас, достанется и будет принадлежать тому из моих семи вышепоименованных г-д родственников, кто за полчаса (отсчитываемые с момента прочтения этой клаузулы), раньше, чем остальные шестеро соперников, сумеет пролить одну или две слезинки обо мне, его отошедшем в мир иной дяде, – в присутствии уважаемых членов досточтимого магистрата, который это запротоколирует. Буде же влага так и не появится, дом тоже перейдет к универсальному наследнику, которого я прямо сейчас назову».

Тут бургомистр закрыл завещание, отметил, что такое условие хотя и необычно, однако не противоречит закону, так что теперь суд должен присудить дом первому, кто заплачет, положил на стол свои часы, которые показывали 11/4 утра, и спокойно опустился в кресло, дабы в качестве исполнителя завещания увидеть, как и все члены суда, кто же первым прольет требуемые слезы по завещателю.

Чтобы с тех пор, как существует Земля, на ней хоть раз собирался такой же печальный и причудливый конгресс, как этот – конгресс семи, можно сказать, объединившихся для плача засушливых провинций, – такого ни один непредвзятый человек не решился бы утверждать. Поначалу драгоценные минуты просто растранжиривались на смущение, удивление и усмешки; члены конгресса слишком неожиданно увидели себя поставленными в положение собаки, которой в момент яростнейшего бега враг вдруг крикнул: «Стоять!», и вот она поднимается на задние лапы, скалит зубы, ждет… – слишком быстро заставили их перейти от проклятий в адрес покойного к его оплакиванию.

О подлинном умилении – это видел каждый – нечего было и думать: при такой-то галопирующей спешке откуда же взяться проливному дождю, экстренному водосвятию для глаз? Но за остающиеся двадцать шесть минут что-то могло произойти.

Коммерсант Нойпетер поинтересовался, не проклятая ли это сделка и не дурацкая ли шутка для разумного человека, – но сам ничего разумного не придумал; однако при мысли, что за одну слезу в его кошель могла бы влиться стоимость целого дома, он почувствовал странное раздражение слезных желез и выглядел теперь как больной жаворонок, которому собираются поставить клистир, воспользовавшись булавкой со смазанной подсолнечным маслом головкой – заменителем головки в данном случае и был дом.

Придворный фискал Кнолль скривил лицо, как бедный ремесленник, которого подмастерье субботним вечером бреет при свете сапожницкой лампы: он был ужасно рассержен таким неправильным употреблением понятия «завещание» и уже близок к тому, чтобы пролить слезы ярости.

Хитроумный книготорговец Пасфогель заставил себя успокоиться относительно ситуации как таковой и начал спешно припоминать все трогательные истории, которые у него имелись: отчасти в издательстве, а отчасти и в лавке, на комиссии; он надеялся, что таким образом какую-нибудь кашу да сварит; да только при этом выглядел как собака, которая медленно слизывает рвотное средство, намазанное ей на нос парижским собачьим доктором Эме: то есть для достижения желаемого эффекта тут требовалось некоторое время.

Флитте из Эльзаса чуть ли не пританцовывал, со смехом разглядывая всю эту серьезную компанию, и поклялся, что хоть он не самый богатый из них, но даже за целый Страсбург и Эльзас в придачу не мог бы заплакать, когда идет такая потеха…

В конце концов полицейский инспектор Харпрехт, внушительно взглянув на него, заявил: мол, ежели мсье надеется, что посредством смеха выжмет из всем известных желез – а также из мейбомиевых желез, из слезного мясца и тому подобного – желанные капли и преступным образом покроется ими, уподобившись запотевшему окну, то он, Харпрехт, хочет его предостеречь: он в результате выиграет так же мало, как если бы стал сморкаться, желая извлечь из этого выгоду; ведь, как известно, через носослезный проток глазной влаги вытекает больше, чем ее проливается в любой церкви во время надгробной проповеди. – Однако эльзасец заверил присутствующих, что смеется лишь ради удовольствия, а не с серьезными намерениями.

Сам инспектор, поскольку славился обезвоженным сердцем, попытался воздействовать на свои глаза таким образом, что широко их раскрыл и очень пристально уставился в одну точку.

Воскресный проповедник Флакс походил на нищего еврея, взгромоздившегося на лошадь, которая вдруг понесла: своим сердцем, которое из-за домашних и церковных неурядиц уже окуталось гнетущими тучами, он легко, как солнце перед надвигающейся грозой, притянул бы вверх необходимую влагу, если бы ему не мешал сам этот подплывающий, словно на плоту, дом – как слишком радостное зрелище и как запруда.

Член церковного совета, который знал свою натуру по новогодним и надгробным проповедям и хорошо понимал, что размягчает прежде всего себя, когда обращает размягчительные речи к другим, поднялся на ноги (потому что видел, что и он, и другие словно зависли на веревке для сушки белья) и с достоинством произнес: мол, каждый, кто читал его работы, наверняка знает, что в груди его бьется сердце, предпочитающее скорее подавлять в себе такие священные символы, как слезы, дабы ничего у ближних не выманивать, нежели специально эти слезы провоцировать ради каких-то второстепенных намерений. «Это сердце уже изошло слезами, но тайно, потому что Кабель был моим другом», – сказал он и огляделся вокруг.

Тут он с удовлетворением отметил, что все по-прежнему сидят сухие, как пробки: сейчас крокодилы, слоны, олени, ведьмы и даже репейники могли бы заплакать с большей легкостью, чем господа наследники, которых Гланц растревожил и настроил на злобный лад. Только для Флакса сказанное оказалось тайным стимулом: он спешно стал представлять себе благодеяния Кабеля, бедные платья своих седовласых прихожанок на утренней службе, Лазаря с его собаками и собственный длинный гроб, затем лица кое-каких людей, страдания Вертера, малое поле битвы и себя самого: как ему приходится в молодые годы мучиться и бороться из-за какой-то статьи в завещании; оставалось еще каких-то три раза нажать на рычаг водокачки, и он получит и требуемую воду, и дом.

– О Кабель, дорогой Кабель! – говорил Гланц, уже почти плача от радости по поводу подступающих к глазам траурных слез. – Только когда рядом с твоей грудью, полной любви и покрытой землей, и моя грудь, в свою очередь, подвергнется тле…

– Мне кажется, почтеннейшие господа, – Флакс печально поднялся на ноги и, заливаясь слезами, огляделся вокруг, – мне кажется, что я плачу… – Затем он снова уселся и продолжал плакать, теперь уже с большим удовольствием; наконец слезы высохли; на глазах у всего собрания он выудил награду-дом, победив своего соперника Гланца, который теперь был очень недоволен приложенными им усилиями, потому что без всякой пользы собственными речами наполовину отбил себе аппетит. Факт умиления Флакса был занесен в протокол, и дом на Собачьей улице навсегда перешел к нему. Бургомистр от всего сердца присудил его этому бедолаге: ведь в княжестве Хаслау впервые случилось так, что слезы школьного и церковного наставника не стали, как слезы Гелиад, легкими янтарями, заключающими в себе насекомых, но, подобно слезам богини Фрейи, превратились в настоящее золото. Гланц сердечно поздравил Флакса и радостно напомнил ему, что, возможно, сам и поспособствовал его умилению. Остальные, поскольку свернули на сухой путь, зримым образом отклонились от влажного пути Флакса; но все равно не покинули залу, желая услышать оставшуюся часть завещания.

И вот чтение продолжилось.

«4-я клаузула

С самого начала к потенциальному полному наследнику моих активов – а к таковым относятся мой сад перед Овечьими воротами, принадлежащий мне лесок на горе, и 11 000 георгдоров, вложенных в берлинскую лавку заморских товаров, и, наконец, оба барщинных крестьянина в деревушке Эльтерляйн с соответствующими земельными участками – я предъявлял самые высокие требования: много нищеты телесной и обилие духовного богатства. Наконец, уже в последний период моей болезни, отыскал я такого субъекта в Эльтерляйне. Я и подумать не мог, что в одном из десятков карманноигрушечных княжеств обнаружится беднейший из бедных, взаправду добрый, сердечно-радостный человек, который, может быть, из всех тех, кто когда-либо любил людей, любит их сильнее всего. Он однажды сказал мне несколько таких слов и дважды без свидетелей поступил так, что теперь я полагаюсь на этого юношу – можно сказать, навечно. Более того, я знаю, что перспектива получения полного наследства даже весьма опечалила бы его, не имей он бедных родителей. Хоть он и является в настоящее время студентом-юристом, но остается ребячливым, лишенным фальши, чистым в помыслах, наивным и нежным, подлинно благочестивым юношей наподобие тех, что жили в древние времена патриархов, в тридцать раз более умным, чем сам он о себе думает. В нем только то плохо, что, во-первых, он поэт, то бишь существо слишком уж растяжимое; и, во-вторых – как многие известные мне государства, когда речь идет о нравственном воспитании народа, – охотно закладывает в ствол пулю прежде пороха, а также передвигает часовую стрелку, чтобы ускорить ход минутной. Трудно поверить, что он когда-нибудь научится ставить мышеловки для студентов; а что дорожный кофр, ручки которого перережет вор, навсегда исчезнет из рук моего знакомца, видно из того, что он вообще вряд ли вспомнит, какие вещи в этом кофре лежали и как он выглядел.

Этот универсальный наследник – сын сельского шультгейса в Эльтерляйне, по имени Готвальт Петер Харниш: очень деликатный, светловолосый, милый паренек…»

* * *

Семь презумптивных наследников хотели было задать вопросы и уже готовы были выйти из себя; но им пришлось слушать дальше.

«5-я клаузула

Однако прежде, чем он станет наследником, пусть раскусит трудные орешки. Как известно, сам я прежде получил это ожидающее его наследство от моего незабвенного приемного отца ван дер Кабеля – в Брёке, в Ватерланде; и за это почти ничего не мог ему предложить, кроме двух жалких слов: Фридрих Рихтер, – то есть моего имени. Харниш, опять-таки, их унаследует, если, как объяснено дальше, снова воспроизведет и проживет мою жизнь.

6-я клаузула

Пусть мой легкий поэтический визитер почувствует себя весело и легко, когда услышит, что я лишь по одной причине – потому что сам всё это пережил, но за более длительный срок, – требую и распоряжаюсь, чтобы он сделал нижепоименованное, и ничего больше:

а) на протяжении одного дня побыл настройщиком рояля – далее

б) на протяжении одного месяца поухаживал за моим садиком, в качестве главного садовника, – далее

в) четверть года проработал нотариусом – далее

г) пробыл у какого-нибудь охотника так долго, пока не прикончит зайца – неважно, уйдет ли на это 2 часа или 2 года, —

д) он должен, в качестве корректора, добросовестно просмотреть 12 листов -

е) он должен провести неделю на книжной ярмарке с господином Пасфогелем, если, конечно, тот этого пожелает, —

ж) он должен прожить по неделе у каждого из господ потенциальных наследников (если наследник не будет возражать) и добросовестно исполнять все желания своего временного квартирного хозяина, если они согласуются с честью, —

з) он должен на протяжении нескольких недель учительствовать в сельской школе – и наконец

и) должен стать пастором; тогда, вместе с назначением на должность, он получит наследство. – Это и есть его девять наследственных обязанностей.

7-я клаузула

Веселым, как я сказал в предыдущей клаузуле, покажется ему всё это, тем более что я не отнимаю у него права менять местами мои жизненные роли и, например, сперва отправиться в школу, а уже потом на книжную ярмарку, – только закончить свой путь он должен непременно пасторской должностью; однако, друг Харниш, к завещанию я прилагаю, отдельно для каждой роли, запечатанный регулятивный тариф, именуемый тайной статьей: где в тех случаях, когда ты заряжаешь пулю прежде пороха (например, в нотариальных орудиях), – короче, за те ошибки, которые совершал когда-то я сам, – для тебя предусмотрено наказание либо в виде потери доли наследства, либо в виде отсрочки его выдачи. Будьте же умным, поэт, и помните о Вашем отце, который подобен некоторым дворянам в…ане, чье состояние, правда, заключается, как у русских помещиков, во владении крепостными, но крепостной-то у такого человека один-единственный: он сам. Помните также о вашем странствующем брате, который, возможно, еще прежде чем Вы об этом подумаете, вернется после своих годов странствий к Вашим дверям, одетый лишь в половину сюртука, и скажет: “А нет ли у тебя чего-нибудь из старья для твоего брата? Ты только взгляни на мои башмаки!” – Так что не забывайте о благоразумии, полный наследник!

8-я клаузула

Я обращаю внимание всех господ – от г-на члена церковного совета Гланца вплоть до г-на книготорговца Пасфогеля и Флитте (включительно) – на то, как тяжело Харнишу достанется всё это наследство, даже если оно не будет весомее, чем единственный подшитый здесь с краю лист бумаги, на котором наш поэт бегло изложил свое любимейшее желание, а именно: стать пастором в Швеции. – (Тут господин бургомистр Кунольд спросил, должен ли он зачитать сей документ вслух; но все присутствующие с нетерпением ждали дальнейших клаузул, и потому он продолжил:) – А посему я прошу моих дражайших господ родственников – за что я их отблагодарю, хоть и недостаточно, завещав им здесь, в знак признательности, в равных долях, ежегодные десять процентов от всего капитала, а также право пользования моим недвижимым имуществом, как бы оно ни называлось, до тех пор, пока упомянутый Харниш не сможет вступить в наследство в соответствии с шестой клаузулой, – я прошу их, как христианин христиан, чтобы они, подобно семи мудрецам, строго следили за юным возможным полным наследником и не оставляли незамеченным даже самомалейшего его ложного шага, могущего повлечь за собой отсрочку получения наследства либо потерю доли от такового, – и чтобы каждый такой шаг фиксировали в судебном порядке. Это поможет легкому поэту продвигаться вперед, отшлифует его и соскоблит с него ржавчину. Если это правда, дорогие семь родственников, что вы любили только мою персону, то это проявится таким образом, что вы хорошенько порастрясете образ, созданный по подобию ее (что самому образу пойдет только на пользу), что вы основательно, хотя и по-христиански, помучаете и подурачите его и вообще будете для него приносящим дождь Семеричным созвездием и его Злой семеркой. Чем чаще ему придется по-настоящему раскаиваться, то есть пасовать, тем больше пользы и для него, и для вас.

9-я клаузула

Ежели дьявол так оседлает моего полного наследника, что тот нарушит узы чужого брака, то он потеряет четверть наследства – она тогда перейдет к семерым родственникам; однако он потеряет только шестую часть, ежели соблазнит девицу. – Дни путешествий и пребывание в тюрьме не могут причисляться к времени добывания права на наследство; зато могут – дни пребывания на ложе болезни или на смертном одре.

10-я клаузула

Ежели юный Харниш умрет до достижения им двадцатилетнего возраста, то наследство перейдет к здешним corporibus piis. Если же он, как христианский кандидат, пройдет экзамен и выдержит его: то, пока не будет назначен на место, будет получать десять процентов, вместе с прочими господами наследниками, дабы не пришлось ему умереть от голода.

11-я клаузула

Харниш должен принести клятву, равносильную присяге, что ничего не будет брать в долг в счет будущего наследства.

12-я клаузула

Мое последнее желание – хотя и не последняя воля – состоит в том, чтобы, как я некогда принял имя ван дер Кабеля, так же и он при вступлении в наследство принял и носил впредь Рихтерово имя; но выполнение этого условия во многом зависит от его родителей.

13-я клаузула

Если удастся найти и заинтересовать ловкого, к тому же оснащенного для этой цели, даровитого писателя, который вдоволь настрадался в библиотеках: то такому почтенному мужу надо дать поручение – чтобы он, насколько сумеет хорошо, описал историю и период борьбы за наследство моего возможного полного наследника и приемного сына. Это послужит к чести не только его самого, но и завещателя – чье имя будет поминаться на каждой странице. Сей превосходный историк, мне в данный момент еще неизвестный, будет получать от меня, в качестве скромного выражения признательности, за каждую главу по одному нумеру из моего кабинета художественных и натуральных диковин. Этого человека следует обильно снабжать относящимися к нашему делу записями.

14-я клаузула

Если же Харниш откажется от всего наследства, это будет, как если бы он одновременно нарушил узы брака и оказался во власти смерти; в таком случае с полной силой вступят в действие клаузулы 9-я и 10-я.

15-я клаузула

Для исполнения завещания я назначаю тех высокочтимых персон, коим прежде было доверено oblatio testamenti; главным же исполнителем является полномочный бургомистр, господин Кунольд. Только он всегда будет открывать конверт с той из тайных статей регулятивного тарифа, которая относится к очередной, только что выбранной Харнишем наследственной обязанности. – В этом тарифе подробнейшим образом определено, какую сумму нужно выделить Харнишу, например, в связи с его вступлением в должность нотариуса – ибо что есть у него самого? – и сколько надо заплатить тому из резервных наследников, который окажется связанным именно с данной наследственной обязанностью: например, господину Пасфогелю за неделю, проведенную на книжной ярмарке, или кому-то другому в качестве платы за семидневное проживание гостя. В итоге все останутся довольны.

16-я клаузула

“Улучшенный Фолькман” на странице инфолио 276-й четвертого издания требует, чтобы завещатель оговорил providentia, то есть “временные ограничения, а потому я в этой клаузуле распоряжаюсь, что любой из семи резервных наследников или те из них, кто станет в судебном порядке оспаривать мое завещание или попытается добиться его признания ничтожным, во время судебного процесса не будет получать ни геллера из причитающихся ему процентов, каковые достанутся остальным наследникам либо – если судиться начнут они все – полному наследнику.

17-я и последняя клаузула

Любая воля вправе быть и безумной, и половинчатой, и выраженной через пень-колоду, только последняя воля такого права лишена, но должна, дабы закруглиться и во второй, и в третий, и в четвертый раз, то есть представлять собой нечто концентрическое, включать в себя, как это принято у юристов, и clausula salutaris, и donatio mortis causa, и reservatio ambulatoriae voluntatis. Так и я хотел бы прибегнуть к этому средству с помощью сказанного выше кратко и немногословно. – Я не намерен более открываться миру, от которого меня близящийся час вскорости скроет.

Во всех прочих случаях – Фр. Рихтер, ныне же – ван дер Кабель».

* * *

На этом чтение завещания закончилось. Все формальности – такие как подпись, печать, и т. д., и т. д. – были, как убедились семеро наследников, правильно соблюдены.

№ 2. Кошачье серебро из Тюрингии

Письмо И. П. Ф. Р. членам городского совета

Автор этой истории был выбран в ее авторы исполнителями завещания и прежде всего превосходным Кунольдом. На такое почетное предложение он дал нижеследующий ответ.

«Р. Р. Обрисовать высокочтимым членам городского совета, то бишь превосходным исполнителям завещания, ту радость, которую я испытал, когда, благодаря им и клаузуле: “…ловкого, к тому же оснащенного для этой цели, даровитого писателя, и т. д.”, – я был выбран из 55.000 современных авторов, чтобы стать летописцем истории некоего Харниша; изобразить вам яркими красками мое удовольствие от того, что мне была оказана честь удостоиться таких трудов и сотрудников: для всего этого позавчера, когда я с женой и ребенком и всем скарбом переехал из Мейнингена в Кобург и должен был нагружать и разгружать бесчисленные пожитки, у меня, вполне естественно, времени не хватило. Больше того: едва успел я, проехав через городские ворота, войти в дверь нового дома, как снова вышел и отправился на гору, где множество прекрасных пейзажей соседствуют или располагаются друг за другом. “Сколь же часто, – сказал я себе, добравшись до вершины, – станешь ты в будущем преображаться на этом Фаворе!”

Вместе с письмом я посылаю членам и т. д. и т. д. городского совета первый нумер, под заголовком “Свинцовый блеск”, полностью проработанный; однако же прошу превосходных исполнителей завещания иметь в виду, что дальнейшие нумера будут оформлены богаче и изысканнее, и я в них смогу показать больше, нежели в первом, где мне почти ничего и не пришлось делать, кроме как переписать сохранившуюся копию завещания. “Кошачье серебро из Тюрингии” дошло до меня в полной сохранности; далее последует соответствующая ему глава, которая должна представлять собой копию настоящего письма, составленную для читателей. Название всей работы, не слишком барочное и не слишком затасканное, тоже теперь готово: она будет называться “Грубиянские годы ”.

То бишь машина уже обрела подобающий ей мельничный ход. Если ван-дер-кабелевское собрание художественных и натуральных диковин включает, как я усматриваю из инвентаря, семь тысяч двести три экспоната, или нумера, то мы, поскольку покойный хочет получить за каждый экспонат по целой главе, должны подвергнуть эту главу некоторой усадке, ибо иначе получится работа, которая будет пространнее, чем все мои opera omnia (включая это), вместе взятые. А ведь в ученом мире считаются допустимыми любые главы: начиная с глав, состоящих из одного алфавита, и кончая главами, состоящими из одной строчки.

Что же касается работы как таковой, то мастер отдает себя самого в залог высокочтимым членам городского совета, ручаясь, что ее не стыдно будет показать любому коллеге-мастеру, будь то городской мастер, или свободный мастер, или мастер, взятый в цех из милости, – тем более, что я, возможно, сам нахожусь в родстве с покойным ван дер Кабелем, иначе Рихтером. Этот труд – если сказать наперед лишь немногое – должен охватить всё, что в библиотеках можно найти лишь в весьма рассредоточенном виде; ибо он должен стать скромным дополнением к Книге Природы, а также пролегоменами к “Книге блаженных” и первым листом в ней.

– Прислуге, мальчикам-подросткам и взрослым девицам, а также поселянам и князьям в ней будут прочитаны Collegia conduitica.

– Всё в целом будет читаться как пособие по стилистике.

– В ней будет учтен вкус отдаленнейших, даже и вовсе не имеющих вкуса народов; потомки найдут в ней не больше сведений о себе, чем современники и предшественники.

– Я в ней затрону такие темы, как вакцина, книготорговля и торговля шерстью, авторы, пишущие для журналов, магнетическая метафора Шеллинга, или двойная система, новые пограничные столбы, утаиваемые при сдаче пфенниги, полевые мыши вкупе с гусеницами еловых листоверток – и Бонапарт: это всё я затрону, правда, лишь мимоходом, как поэт.

– Я выражу свое мнение о веймарском театре, а также о не уступающих ему по величине театре мироздания и театре человеческой жизни.

– Там найдется место и для подлинной шутки, и для подлинной веры, хотя последняя сейчас такая же редкость, как сквернословящий гернгутер или бородатый придворный.

– Отрицательных персонажей, которые, надеюсь, высокочтимыми членами совета будут мне представлены, я постараюсь изобразить добросовестно, хоть и не переходя на личности, без излишней язвительности; ибо черные сердца и черные глаза – что особенно очевидно на примере последних – на самом деле не черные, а лишь карие; полубог и полуживотное очень даже могут иметь одинаковую вторую половину: человеческую, – а коли дело обстоит так, то должен ли бич быть таким же толстым, как кожа, которую он полосует?

– Сухари-рецензенты будут захвачены моей книгой и (с некоторыми оговорками), вспомнив о собственной златой юности и о последующих утратах, растрогаются до слез, как бывает, когда люди выставляют трухлявые реликвии, чтобы пошел дождь.

– О семнадцатом столетии я буду говорить свободно, о восемнадцатом – гуманно, о новейшем же предпочту только думать, зато как очень свободомыслящий человек.

– Тот баран, который зубами вытащил из моих сочинений “Хрестоматию, или Дух Жан-Поля”, из этого тома получит в руки, для экстрагирования, целый том, так что ему даже не придется делать выборку, а достаточно будет переписать всё целиком, снабдив простейшими примечаниями и предисловиями.

– Подобно небезызвестной “Помогающей в бедствиях книжечке”, моя книга тоже станет предлагать рецепты лекарственных средств, советы, характеры, диалоги и истории, но в таком множестве, что ее можно будет подверстать к упомянутой бедственной книжечке в качестве вспомогательной книги: как более содержательное, чем оригинал, извлечение и приложение; ибо каждое чисто описательное сочинение точно так же, путем шлифовки, может быть переделано из зеркала в очки, как из осколков венецианских зеркал делают настоящие стекла для очков.

– В каждой типографской опечатке должен скрываться какой-то смысл, во всех errata – таиться правда.

– С каждым днем моя книжечка будет вскарабкиваться все выше по иерархической лестнице: из библиотек-читален она попадет в библиотеки с выдачей книг на дом, а оттуда – в библиотеки ратуш, в прекраснейшие супружеские и парадные спальни и вдовьи гнездышки муз —

Но мне легче сдержать обещание, чем дать его. Ибо создан будет труд…

О высокочтимые члены городского совета! Исполнители завещания! Как бы я хотел когда-нибудь, пусть и в старости, увидеть все тома “Грубиянских годов” полностью напечатанными, стоящими вокруг меня в виде высоких, присланных из Тюбингена пачек —

До той же поры остаюсь с совершеннейшим почтением,

ваш высокородн., и т. д. и т. д. и т. д.,

И. П. Ф. Рихтер, советник посольства.

Кобург, 6 июня 1803 года».

Копия письма, предназначенная для читателя, которую я обещал в письме исполнителям завещания, теперь, наверное, не нужна, поскольку читатель только что с этим письмом ознакомился. Ведь и бескорыстные адвокаты в своих расчетных квитанциях указывают только вознаграждение для самого изготовителя квитанции, но после, хотя могли бы продолжать до бесконечности, не предусматривают дополнительного вознаграждения за приписывание такой приписки.

А насчет того, не следовало ли составителю «Грубиянских годов» предпослать столь значимой истории и использовать в ней еще более близких нам – исторически – баранов-вожаков и вожаков собачьей стаи, нежели просто членов одного превосходного городского совета, и кто конкретно из них мог бы стать великолепнейшей собакой и лучшим бараном, – насчет этого мы бы сейчас с превеликим удовольствием удовлетворили любопытство читателя, если бы могли убедиться, что сие действительно полезно для дела, то бишь целесообразно.

№ 3. Terra Miraculosa Saxoniae

Резервные наследники. – Шведский пастор

После прочтения завещания семь наследников неописуемо удивились, и лица их сделались как у семерых мудрецов. Многие вообще ничего не говорили. Но все спрашивали, кто из них знает этого молодого парня, – за исключением придворного фискала Кнолля, которого самого расспрашивали, потому что в Эльтерляйне он был юстициарием одного польского генерала. «В этом претенденте на наследство нет ничего особенного, – ответил Кнолль. – Однако его отец разыгрывал из себя юриста и задолжал как ему, так и миру…» – Напрасно наследники, жаждущие как совета, так и новостей, обступили неразговорчивого фискала.

Он попросил у суда копию завещания и инвентаря, другие благородные наследники тоже внесли подобающую плату, чтобы для них изготовили копии. Бургомистр объяснил наследникам, что молодого человека и его отца известят о предварительном решении касательно завещания в субботу. Кнолль возразил: поскольку послезавтра, то бишь 13-го числа сего месяца, а именно в четверг, он по своим судебным делам едет в Эльтерляйн, он сможет уже тогда уведомить юного Петера Готвальта Харниша о приглашении в город. Это предложение было всеми одобрено.

Теперь член церковного совета Гланц пожелал – на одну короткую читательскую минутку – заглянуть в ту бумаженцию, на которой Харниш будто бы красочно изобразил свое желание получить место пастора в Швеции. Гланцу ее дали. В трех шагах за его спиной встал книготорговец Пасфогель и успел пробежать эту страницу глазами дважды, прежде чем член церковного совета ее перевернул; наконец и все другие наследники столпились за спиной Гланца, так что тот обернулся и сказал, что, может, будет лучше, если он зачитает весь текст вслух:

«Счастье шведского пастора

Так вот, я хочу нарисовать это блаженство большими мазками и без всяких оговорок, имея в виду под пастором себя самого, – чтобы сие описание, ежели по прошествии года я захочу его перечесть, совершенно особенным образом согрело мне душу. Быть пастором это уже само по себе счастье, а уж в Швеции – тем паче. Пастор там наслаждается радостями лета и зимы в чистом виде, без долгих огорчительных интерлюдий: например, в пору поздней весны послезимье сразу сменяется полноценным зрелым предлетьем, бело-красным и отягощенным цветами, так что в летнюю ночь ты можешь получить в свое распоряжение половину Италии, а в зимнюю ночь – другую половину мира.

Но я, пожалуй, начну с зимы, прихватив и Рождественские праздники.

Пастор, который из Германии, из Хаслау, попал в результате назначения в весьма северную приполярную деревушку, радостно встает в семь утра и до половины десятого жжет дающие жиденький свет свечи. В девять часов еще светят звезды, а светлая луна – даже дольше. Однако такое вторжение звездного неба в обычный день доставляет пастору приятные ощущения: потому что он немец – и утро со звездами его удивляет. Я мысленно вижу, как пастор и его прихожане направляются в церковь, освещая свой путь фонарями; это множество огоньков превращает общину в единую семью, а пастора возвращает в его детские годы, в зимние часы и к Рождественской заутрене, когда каждый нес свой огонек. С кафедры пастор обращается к дорогим ему слушателям с фразами, слова которых именно так и прописаны в Библии: мол, перед Господом никакой разум не остается разумным, пред Ним выстаивает лишь добрый нрав. Потом пастор – тайно радуясь возможности с такого близкого расстояния заглянуть в лицо каждому человеку и дать ему, как ребенку, питьё и еду – распределяет дары Вечери Господней, и каждое воскресенье сам тоже ими наслаждается, поскольку не может не мечтать о близкой уже трапезе любви. Я думаю, что ему это должно быть позволено».

(Тут член церковного совета окинул слушателей вопрошающе-укоризненным взглядом, и Флакс кивнул; он, правда, мало что из прочитанного услышал, поскольку думал только о доставшемся ему доме.)

«Когда потом пастор вместе с прихожанами выходит из церкви, как раз поднимается светлое христианское утреннее солнце и сияет им всем в лицо. Кажется, многие шведские старики по-настоящему молодеют, когда алые отблески зари окрашивают их щеки. Пастор же, глядя на мертвую Матушку-Землю и на погост, где лежат, погребенные, цветы и люди, мог бы сочинить такой полиметр:

“На мертвой матери покоятся мертвые дети в темной тишине. Но в конце концов воссияет вечное солнце, и цветущая мать вновь воспрянет, а потом – и все ее дети”.

Дома жизнь пастора усладят теплый рабочий кабинет и длинная полоска солнечного света на книжном шкафу.

Вторую половину дня он проведет замечательно, поскольку, окруженный целой цветочной клумбой друзей, даже не будет знать, возле которого из них ему задержаться. Если это произойдет в святой праздник Рождества, он еще раз прочитает проповедь – о прекрасных странах Востока или о вечности; в храме к тому времени будет уже совсем сумеречно: только две алтарные свечи отбрасывают удивительные длинные тени по всей церкви; свисающий сверху крестильный ангел, кажется, вот-вот оживет и полетит; снаружи в окна льется свет звезд или луны… а сам пламенный проповедник стоит наверху. В темноте, на своей кафедре, он теперь ни о чем постороннем не тревожится, но громоподобно вещает вниз, из ночи, со слезами и бурями, об иных мирах, и о небесах, и обо всем прочем, что так сильно волнует его сердце и заставляет вздыматься грудь.

Когда же пастор, пламенея, спустится вниз, он, возможно, в четыре утра будет возвращаться домой под уже колышущимся на небе северным сиянием, которое ему наверняка покажется Авророй, перенесенной сюда из вечного южного утра, или зарослями Моисеевых неопалимых купин вокруг трона Господня.

Если это будет какой-то другой день, то приедут гости с безукоризненно воспитанными взрослыми дочерьми; пастор, как принято в большом мире, пообедает с ними на заходе солнца – в два часа пополудни, – а кофе они выпьют уже при свете луны; весь пасторский дом к тому времени превратится в сумеречный волшебный дворец. – Или же он отправится к школьному учителю, который начинает занятия в полдень, и, еще при дневном свете, соберет возле себя всех детей своих духовных чад – как дедушка собирает внуков – и будет радоваться, наставляя их. -

Да даже если ничего этого не будет: он ведь сможет, еще до трех часов пополудни, начать расхаживать по натопленной комнате в теплых сумерках, подсвеченных сильным лунным сиянием, и лакомиться толикой апельсинного сахара, чтобы почувствовать прекрасную Велынландию с ее садами – и на языке, и прочими органами чувств. Разве не может он, глядя на луну, подумать, что тот же серебряный диск висит сейчас и в Италии, между лавровыми деревьями? Разве не может предположить, что и эоловы арфы, и жаворонки, и вся вообще музыка, и звезды, и дети – одни и те же, что в жарких, что в холодных странах? А если в этот момент через деревню проедет почтовый дилижанс, прибывший из Италии, и звуки почтового рожка нарисуют на заледенелом окне его рабочего кабинета цветущие дальние земли; если он возьмет в руку лепестки розы или лилии, засушенные прошлым летом, либо даже подаренное ему перо из хвоста райской птицы; если упомянутые роскошные звуки взволнуют его сердце воспоминаниями о поре зеленого салата, поре вишен, о солнечных Троицыных днях, о цветении роз и днях Марии: то пастор едва ли уже будет помнить, что находится в Швеции, когда служанка внесет лампу и он вдруг со смущением увидит комнату, в одночасье ставшую чужой. Если же ему захочется еще большего, то он может зажечь огарки восковых свечей, чтобы весь вечер вглядываться в большой мир, откуда он их добыл. Ибо я уверен, что при стокгольмском дворе, как и в иных местах, можно приобрести за деньги – у обслуживающего персонала – огарки восковых свечей, которые прежде горели в серебряных подсвечниках.

Однако по прошествии полугода в грудь нашего пастора наконец постучит нечто лучшее, чем Италия, – где солнце, между прочим, заходит гораздо раньше, чем в Хаслау, – а именно: великолепно нагруженный самый длинный день, который уже в час ночи держит в руке утреннюю зарю, наполненную пением жаворонков. Незадолго до двух, то бишь до солнечного восхода, в доме пастора соберется упомянутая выше пестрая компания ребятишек, намеревающихся совершить вместе с пастором маленькое увеселительное путешествие. Они отправляются в путь в начале третьего, когда все цветы уже сверкают, а леса кажутся мерцающими. Теплое солнце не грозит ни непогодой, ни проливным дождем, потому что и то, и другое в Швеции случается редко. Пастор одет по-шведски, как и все прочие: на нем короткая куртка с широким шарфом, поверх нее короткий плащ, круглая шляпа с развевающимися перьями и ботинки со светлыми шнурками; конечно, выглядит он, не отличаясь в этом от своих спутников, как испанский рыцарь, как провансалец, вообще как южный человек – по крайней мере, сейчас, когда и он, и его веселые спутники мчатся сквозь изобилие высоких цветов и листьев, за немногие недели повылезавших из грядок и из ветвей.

Нетрудно догадаться, что такой самый длинный день пролетает еще быстрее, чем самый короткий: еще бы нет, когда так много солнца, воздуха, цветов и досуга! После восьми вечера компания отправляется в обратный путь: солнце теперь смягчает свой жар над полузакрывшимися сонными цветами – в девять оно уже убрало лучи и купается, обнаженное, в синеве; около десяти, когда компания входит в пасторскую деревню, пастор вдруг чувствует себя странно умиленным и размягченным: потому что в деревне – хотя низко стоящее теплое солнце еще разбрасывает утомленно-красные блики вокруг домов и прилепляет их к оконным стеклам – в деревне всё затихло и покоится в глубоком сне; даже птицы дремлют в желтовато-сумрачных кронах, а в конце концов и само солнце, как луна, одиноко опускается за горизонт в безмолвствующем мире. Романтически одетому пастору мнится, что перед ним открылось розовоцветное царство, где обитают феи и духи; его бы не очень удивило, если бы в этот золотой час духов к нему вдруг подошел брат, еще в детстве сбежавший из дома, – теперь будто свалившийся с цветущего волшебного неба.

Но пастор не распускает по домам свое сообщество путешественников, а удерживает в пасторском саду, где каждый, кто хочет, – говорит он, – может подремать в красивых беседках в течение тех коротких теплых часов, что остаются до восхода солнца…

Предложение было всеми принято, и сад оккупирован; правда, некоторые милые парочки, возможно, только делают вид, будто спят, а на самом деле держатся за руки. Счастливый пастор расхаживает взад-вперед между грядками. На небе уже появились немногие прохладные звезды. Ночные фиалки и левкои раскрылись и испускают сильные ароматы, хотя довольно светло. На севере, со стороны вечного полярного утра, уже видна светло-золотистая рассветная дымка. Пастор думает о далекой деревушке своего детства, о жизни и печали человеческой; он молчит, но сердце его переполнено. И тут юное утреннее солнце снова вступает в мир. Кое-кто, перепутав его с вечерним солнцем, опять прикрывает глаза; но жаворонки всё разъясняют и беседки пробуждаются.

Тем временем радость и утро набирают полную силу; – и, можно сказать, ни в чем не ощущается недостатка. По крайней мере, так я представляю себе этот день, пусть он и не разнится ни единым лепестком с днем предыдущим».

* * *

Гланц, чье лицо было максимально благожелательной рецензией на написанные им же работы, оглядел наследников, не без торжества за только что зачитанное сочинение; однако только инспектор полиции Харпрехт, изобразив на физиономии целого Свифта, высказал свое мнение: «Этот соперник своим умом доставит нам много хлопот». Придворный фискал Кнолль, и Нойпетер, придворный торговый агент, и Флитте уже давно, из отвращения к зачитываемому тексту, отошли к окну, чтобы поговорить о каких-то разумных вещах.

Все резервные наследники покинули залу. По дороге коммерсант Нойпетер заметил:

– Не понимаю, как столь солидный человек, наш покойный родственник, уже стоя на пороге могилы, мог сыграть с нами такую шутку!

– Может быть, – сказал Флакс, новоиспеченный владелец дома, чтобы утешить всех прочих, – молодой человек вообще не получит наследства из-за трудных условий.

Кнолль поддержал домовладельца:

– Они не менее трудные, чем сегодняшнее. Очень глупо – и с его, и с нашей стороны – было бы рассчитывать на успех. Ибо, согласно клаузуле 9-й, «Если же Харниш откажется…», три четверти наследства достанутся corporibus piis. А если и не откажется, но будет совершать промах за промахом…

– Дай-то Бог! – перебил его Харпрехт.

– …будет делать всякие глупости, – продолжил Кнолль, – то мы, опираясь на клаузулы «Веселым, как я сказал в предыдущей клаузуле…», и «Ежели дьявол так оседлает…», и «Я обращаю внимание всех господ – от г-на члена церковного совета Гланца…», сумеем много чего добиться.

Тут все присутствующие избрали Кнолля защитником их прав и вознесли хвалу его памяти.

– Я еще припоминаю, – сказал придворный фискал, —

что, согласно клаузуле о «наследственных обязанностях», наш молодой человек, прежде чем вступит в наследство, должен получить место пастора, тогда как в настоящий момент он является всего лишь юристом-

– Но вы, – быстро закончил свою мысль Кнолль, – господа духовные и юродивые, надеюсь, сумеете задать жару экзаменуемому, сумеете как следует пощипать его – я правда в это верю.

Тут полицейский инспектор добавил, что тоже на это надеется. Но поскольку член церковного совета, которому эти двое давно были известны как ниспровергатели церковных кафедр, как браконьеры в канонической роще, уже с удовольствием предчувствовал наслаждение обедом, слишком драгоценное, чтобы жертвовать им ради дискуссий, – то он постарался сдержать раздражение и закрыть глаза на обиду.

Попутчики разделились. Придворный фискал пошел провожать до дому придворного торгового агента, чьим судебным агентом он был, и по дороге сообщил ему, что юный Харниш уже давно хотел, – будто разнюхал что-то о завещании, где от него требуется именно это, – стать нотариусом и после перебраться в город; и что сам он в четверг поедет в Эльтерляйн, чтобы принять у Харниша соответствующий экзамен. (Кнолль был пфальцграфом.)

– Может, вы тогда и договоритесь, – попросил придворный торговый агент, – чтобы юноша, приехав в город, остановился сперва у меня: поскольку в моем доме как раз пустует плохонькая комнатенка под крышей.

– С легкостью договорюсь, – заверил его Кнолль.

Первым, что Кнолль сделал – дома и вообще во всем этом деле, – было составление письма сельскому шультгейсу в Эльтерляйне, где он извещал старика, что «послезавтра, в четверг, дважды будет проездом в подведомственном ему селе и на обратном пути, уже ближе к вечеру, посвятит его сына в нотариусы»; сверх того он, дескать, уже «договорился с одним благородным другом, что тот сдаст молодому человеку превосходную, но недорогую комнату». – Затем, перед полномочным бургомистром, он выдал договоренность, заключенную только сейчас, за уже осуществившуюся: желая, как кажется, помимо платы за посвящение в нотариусы, обещанной ему завещателем, еще прежде получить такую же плату и от родителей.

Во всех своих рассказах и высказываниях он оставался в высшей степени правдивым, пока они не касались практики; на другие же случаи всегда имел при себе (поскольку хищные звери охотятся только ночью) необходимый ему сгусточек ночной тьмы, который изготавливал либо из голубой дымки, как положено адвокату, либо из мышьяковистых испарений, как подобает фискалу.

№ 4. Кость мамонта из Астрахани

Волшебная призма

Старый Кабель из глубины своей могилы вызвал землетрясение под морем Хаслау: так взбаламутились, словно волны, тамошние души, пытаясь разузнать что-то о юном Харнише. Маленький город – это большой дом, и улицы в нем – всего лишь лестницы. Кое-кто из молодых господ даже проделал верхом весь путь до Эльтерляйна, с единственной целью: поглазеть на наследника; но всякий раз оказывалось, что увидеть его невозможно, ибо он бродит где-то по горам и полям. Генерал Заблоцкий, владевший в Эльтерляйне поместьем, отправил своего управляющего в город, чтобы навести справки. Кое-кто по ошибке принял только что прибывшего в город флейтиста-виртуоза ван дер Харниша за одноименного наследника и довольствовался сплетнями о приезжем; особенно этим отличались люди с односторонним слухом, которые, будучи на одно ухо глухими, слышат лишь половину произносимых речей. Только в среду вечером – а завещание было вскрыто во вторник – город наконец вышел из мрака неведения, и произошло это в пригороде, в трактире «У очищенного рака».

Почтенные члены профессиональных коллегий обычно подливали там в чернила своего рабочего дня немного вечернего пива, чтобы разбавить черную краску жизни. А поскольку старый сельский шультгейс Харниш вот уже двадцать лет как заглядывал сюда, хозяин «Очищенного рака» смог рассказать собравшимся, по крайней мере, об отце наследника: что тот каждую неделю засыпает правительство и Палату бессмысленными запросами, а здесь всякий раз заводит бесконечную старую песню о своей трудной должности, о своих многочисленных юридических мнениях и книгах, о своем «двугосподском» хозяйстве и сыновьях-близнецах, – но при этом за всю жизнь не заказал больше одной-единственной селедки и кружки пива. «Этот сельский шультгейс, – продолжил хозяин, – хоть и мастак вести высокопарные речи, но на самом деле трусливый заяц, который, коли хочет чего-то добиться, посылает вместо себя жену или подает длиннющие прошения; а еще у него слишком утонченная натура – и если кто-то в его присутствии скривит лицо, он потом переживает целыми днями; а уж тот нагоняй, что он зимой получил от правительства, до сих пор комом лежит у него в желудке».

Только вот о главном, закончил хозяин трактира, о сыновьях шультгейса, он ничего не знает; кроме того, что один из них, Вульт – пройдоха и любитель свистеть на флейте, – в четырнадцать с половиной лет сбежал из дома с таким вот (тут корчмарь показал на господина ван дер Харниша) господином; о другом же сыне, который объявлен наследником, наверняка лучше расскажет вон тот господин в сюртуке с черными петлями, что сидит чуть подальше, – ибо это не кто иной, как кандидат в проповедники и школьный учитель Шомакер из Эльтерляйна, в прошлом наставник Вальта.

Кандидат Шомакер как раз исправлял карандашом опечатку на макулатурном листе, прежде чем плотно завернуть в этот лист пол-лота мышьяка. Он ничего не ответил, а завернул пакетик из печатного листа в лист белой бумаги, запечатал новый пакет печатью, надписал на всех углах: Яд! – и продолжал заворачивать это во всё новые листы и надписывать их, пока не повторил такую процедуру семь раз и не получил в результате толстый пакет размером в восьмую долю листа.

Теперь он поднялся – широкоплечий, сильный человек – и сказал очень робко, так же расставляя в своей речи запятые и прочие знаки препинания, как каждый из нас расставляет их на письме:

– Это совершенная правда, что он мой ученик; в связи с чем могу вас заверить, во-первых, что он юноша благородного нрава, и, во-вторых, что сочиняет по новой методе превосходные вирши, которые сам он называет длинностишиями, я же предпочитаю именовать полиметрами.

При этих словах флейтист-виртуоз ван дер Харниш, который прежде с холодным выражением лица описывал круги по залу, внезапно загорелся интересом. Подобно прочим виртуозам, он привез из своих поездок по большим городам презрение к городам малым (а вот деревню такие господа ценят): потому что в маленьком городе ратуша это никакой не одеон, частные дома – не художественные галереи, а церкви – не античные храмы… Приезжий обратился к кандидату с почтительной просьбой высказаться подробнее.

– Если долг требует от меня, – ответил тот, – чтобы завтра, вернувшись домой, я не открыл никаких сведений об открытии завещания самому наследнику – потому что это сделает мой начальник в субботу, – то тем более мне не подобает излагать всю историю жизни живого человека, не спросив у него разрешения, и тем более… О Господи, кто же из нас станет трупом? – возопил он вдруг, ибо в бое часов ему послышался звон надгробного колокола; и тотчас схватился за лежащую рядом газету с рассказом о какой-то битве, чтобы приободриться: ведь ничто так не помогает человеку занять позицию хладнокровного смельчака по отношению к перспективе собственной смерти, как поле в одну или две квадратные мили, сплошь усеянное окровавленными конечностями и мертвецами.

По поводу такой роскошной религиозной бессовестности флейтист состроил презрительную мину; и с досадой сказал – прежде достав из кармана призму и потребовав четыре свечи:

– Я мог бы очень быстро узнать, кому суждено в скором времени стать трупом; но лучше, господин кандидат, я с помощью этой волшебной призмы расскажу вам всё то, что вы не хотите рассказать мне.

Он объяснил, что призма содержит в себе различные воды, собранные с четырех сторон света; что нужно потереть ее о грудь, с той стороны, где сердце, пока она не согреется, и потом тихо произнести, какие события ты хотел бы увидеть в прошлом или будущем; и если интересующий тебя человек вознамерился что-то предпринять, о чем сам он никогда не скажет, если только ему не будет грозить смертельная опасность, – потому-то тайну обычно узнают либо от умирающего, либо от того, кто собирается совершить самоубийство, – то тотчас в этих четырех водах возникнет туман, который будет клубиться и густеть, пока не сконцентрируется в светлые человеческие фигуры: и они тогда воспроизведут свое прошлое или разыграют свое будущее либо настоящее, уж как того потребует владелец призмы.

Школьный учитель Шомакер пока что держался по отношению к призме равнодушно и твердо: поскольку знал, что, произнеси он молитву, и никакой черт ему не страшен. Ван дер Харниш же вытащил из кармана свою крестильную простынку, набросил ее себе на голову, а под ней как-то взбодрился и потом затих; наконец присутствующие услышали слова: «комната Шомакера». Теперь флейтист отбросил простынку, испуганно уставился на призму и принялся громко и монотонно описывать каждую малость, которая находится в этом тихом холостяцком жилище, начиная от печатного пресса и кончая птичкой за печью, даже вплоть до мышки, которая как раз там пробегала.

Поначалу у кандидата волосы то ли зашевелились слегка, то ли нет; но когда ясновидец сказал: «Какая-то призрачная тень в вашей комнате облачилась в ваш шлафрок, и разыгрывает вашу роль, и ложится в вашу постель», – тогда Шомакера в самом деле прошиб холодный пот. «Это была толика вашего настоящего, – сказал виртуоз. – Теперь черед малой толике прошлого, а потом мы увидим столько будущего, сколько понадобится, чтобы узнать: не вы ли станете в нынешнем году трупом».

Напрасно кандидат пытался поставить ему на вид аморальность заглядывания в прошлое и в будущее; господин ван дер Харниш ответил, что он целиком на стороне своих духов, которые хотели бы выкупаться в том и в другом, – и уже начал рассказывать, глядя в призму, как кандидат, еще будучи молодым человеком, отказался и от места воскресного проповедника, и от брака: просто потому, что имел 11000 угрызений совести.

Трактирщик шепнул что-то на ухо измученному учителю, но из всей фразы внятно прозвучало только слово «драка». Шомакер – которому о собственном будущем хотелось слышать еще меньше, чем о прошлом, – пожертвовал моральными принципами и дал понять таинственным духам, что лучше он сам расскажет сейчас историю семейства Харнишей, ставшую столь интересной для всех благодаря обнародованному завещанию; а господин ван дер Харниш, мол, пусть смотрит в призму и помогает ему, дополняя его рассказ.

Виртуоз-мучитель тут же согласился. Работая на пару, эти двое кратко воспроизвели предысторию героя завещания, которую читатели с тем большим удовольствием найдут в фогтландском мраморе с прожилками бледно-мыгииного цвета (ибо именно так называется следующий нумер), что после столь многих уже прочитанных печатных страниц каждый из них, наверное, мечтает поближе узнать героя, пусть тот и будет пока оставаться на дальнем плане. Автор же сей книги постарается выполнить свой долг: соединить двух Евтропиев в одного Тита Ливия, текст же последнего немного пригладить, вычеркнув из него пата-визмы и подчеркнув стилистические красоты.

№ 5. Фогтландский мрамор с прожилками бледно-мышиного цвета

Предыстория

Шультгейс Харниш – отец полного наследника – еще в юности возвысился до положения странствующего подмастерья каменщика и при своих математических способностях и усидчивости – а он все воскресенья, пока странствовал, читал на свежем воздухе книжки – наверняка добился бы многого, если бы однажды в веселый праздник Марии в трактире не залетел в мухоловку вербовщиков, сделанную в виде бутылки. Напрасно хотел он на следующее утро выбраться наружу через узкое горлышко: влипнуть ему довелось основательно. Он колебался: прокрасться ли ему на кухню и там выбить себе передние зубы, чтобы они не достались полковому начальству, или все-таки лучше – поскольку его и без зубов могут забрать в артиллерию – застрелить из окна этого вербовочно-питейного заведения какую-нибудь таксу: чтобы навлечь на себя бесчестье и таким образом, в соответствии с тогдашними обычаями, освободиться от кантональной службы. Он предпочел потерять честь и сохранить челюсть. Только вот убитая такса хотя и высвободила молодого человека из лап вербовщика, но одновременно, подобно новому Церберу, выкусила его из строительной гильдии.

«Ну и ладно, – утешал себя Лукас, мечтая о сельских просторах, – лучше уж иметь незашитую прореху в чулке, чем зашитую – в собственной икре». Столь сильно он, будучи человеком ученым, хотел уклониться от воинской службы.

В то время как раз умер его отец, тоже шультгейс; Лукас вернулся в родное село и унаследовал как отцовский дом, так и связанное с ним коронное наследство, то бишь должность; правда, само коронное имущество состояло из исчисленных в кронах долгов. И за короткое время наследник это доставшееся ему долговое имущество значительно умножил. Дело в том, что он душой и телом погрузился в пучину юриспруденции: просиживал положенные ему рабочие часы над одолженными документами и купленными им самим книгами, выдавал на все стороны никому не нужные responsa, которые порой растягивались на целые страницы и дни: он ведь протоколировал каждое действие, совершенное им в качестве шультгейса, – писал сперва черновик, а потом и чистовик, использовал красивый ломаный шрифт «фрактура» и косой курсив, которым еще и копировал всё это для себя; приглядывал, опять-таки как шультгейс, за происходящим в селе – сам всюду совал нос и целыми днями осуществлял свое правление. В результате село стало процветать гораздо больше, чем собственные поля и луговины шультгейса, и его должность жила благодаря ему, а не он – благодаря своей должности. Он мог бы сразу приписать себя к лучшим горожанам, живущим на широкую ногу: как Сорбонна, это учебное заведение для бедных (pauperrima domus), приписала себя к университету. Однако все разумные жители Эльтерляйна сходились на том, что, если бы не работящая жена шультгейса – так сказать, здравый смысл во плоти, – которая за одно утро успевала приготовить еду для скотины и домочадцев, выгнать скотину на пастбище и заняться покосом, ему бы давно пришлось, с должностным скипетром в одной руке и нищенским посохом в другой, покинуть свой правящий дом и двор, каковыми он и без того, собственно, владел лишь условно, как бы арендуя их у своей благоверной.

Для него оставалось одно целительное средство: решить, что он отказывается от дома и, значит, от должности. Но он бы скорее позволил себя обезглавить, чем согласился хотя бы понюхать – а тем паче принять – такое лекарство: горькое питье, которое отравило бы все его дальнейшее существование.

Во-первых, должность шультгейса с незапамятных пор переходила по наследству в его семье, как засвидетельствовано официальной историей; его юридическая практика, его сердце, да даже и его вечное блаженство были привязаны к этой должности, поскольку он знал, что во всем селе не найти на этот пост второго такого же хорошего юриста, как он, – хотя люди понимающие утверждали, что от исполнителя такой должности требуется не больше, чем, согласно Золотой булле, от римского императора: а именно, чтобы он был «справедливым, добрым и полезным человеком»[1]. Добравшись до дома, однако, шультгейс всякий раз оказывался в нижеописанной – совершенно поразительной – бедственной ситуации.

Дело в том, что Эльтерляйн имел сразу двух господ: на правом берегу ручья жили ленники известного князя, на левом – подданные не менее известного вельможи; в обычной жизни сельчане называли себя просто правыми и левыми. Так вот, судя по всем межевым книгам и по истории пограничных конфликтов, в старые времена демаркационная линия, то бишь ручей, пролегала вплотную к дому шультгейса. Позже ручей изменил свое русло – а может, засушливое лето притянуло его поближе к небу; короче говоря, дом Харнишей оказался построенным над ручьем, так что не только стропильная ферма простиралась над двумя разными территориями, но и потолок комнаты, и даже – когда его ставили – инвалидное кресло.

Однако в той же мере, в какой этот дом стал для старого шультгейса преддверием юридического рая, он одновременно был преддверием его камералистского ада. С несказанным удовольствием шультгейс часто оглядывался по сторонам в своей комнате – где на стене был изображен княжеский пограничный столб с гербом, – бросал публицистические взгляды то на княжеские, то на рыцарские половицы и правовые грамоты и думал, что по ночам он относится к правым – потому что спит по-княжески, – и только в дневное время живет как левый, потому что его обеденный стол и печка пожалованы в дворянство. Его сыновья уже привыкли, что по воскресеньям, перед ужином, отец – если прежде он долго предавался размышлениям, – жизнерадостно и поспешно трясет головой, приговаривая: «Мой дом, хочу я сказать, как по мерке сшит для дельного юриста, потому что любой другой человек проворонил бы в нем все важнейшие права и территории, не сумев с ними как следует разобраться, – ведь он не чувствовал бы себя в этом деле как дома; и ты хочешь, Вронель, чтобы я, старый опытный ходатай, добровольно ушел отсюда, от всего этого отказался?» – Лишь спустя долгое время он, так и не дождавшись ответа от Вероники, своей супруги, отвечал себе сам: «Да ни за что и никогда!»

Правда, когда он, что случалось каждодневно, отступал от своих заимодавцев в домашнюю цитадель, а им, как поступают и другие коменданты крепостей, оставлял предместья, то бишь нуждающееся в обработке поле, – оставлял, значит, поле битвы и, насколько умел, пытался отсрочить продажу дома, а вместе с ним и должности, вместо того чтобы повышать урожайность пашни, – ведь именно этого требовало его бьющееся сердце, струнодержатель всей его жизни: тогда он рассчитывал еще и на две пары зачатых им рук, что они ему помогут и выправят подгриф, управляющий как светлейшими звуками, так и диссонансами; он имел в виду двух сыновей-близнецов.

В свое время, когда Вероника собралась их рожать, шультгейс – как если бы она была сицилийской или английской королевой – пригласил достаточное количество свидетелей родов, которые после переквалифицировались в свидетелей крещения. Родильное ложе он передвинул на рыцарскую территорию, потому что мог родиться сын и такое место рождения вырвало бы его из княжеских рук, которые наложили бы на мальчика лямку солдатской службы вместо уже заранее предназначенной для него повязки Фемиды. И действительно, на свет появился герой этой книги, Петер Готвальт.

Однако роженица, как выяснилось, не собиралась на этом останавливаться; поэтому отец счел своим долгом и необходимой мерой предосторожности подсунуть теперь родильное ложе князю – дабы каждый получил, что ему причитается. «В лучшем случае родится еще и девочка, – сказал он себе, – или… чего пожелает Бог. Родившийся вскоре младенец оказался отнюдь не девочкой, а тем самым, о чем шультгейс подумал в последнюю очередь; поэтому мальчик – после того, как кандидат Шомакер помянул и перевел с латыни имя человека, который при Гейзерихе был епископом Карфагенским, получил имя того самого епископа: Quod Deus vult – или, для домашнего употребления, просто Вульт.

Сразу же в комнате были проведены четкие разграничения, огораживания и приняты положения о территориальном разделе: колыбели и все прочие предметы обстановки подверглись соответствующему распределению. Готвальт спал, и бодрствовал, и сосал материнское молоко как левый, Вульт же – как правый; позже, когда оба младенца научились ползать, от Готвальта, подданного вельможи, княжескую территорию легко отделили невысокой решетчатой оградой – просто позаимствованной из курятника или какого-то стойла; и точно так же необузданный Вульт прыгал за своим частоколом, обретая из-за этого сходство с мечущимся в клетке леопардом.

Лишь ценой длительных и напряженных усилий Вероника привыкла к такому смехотворному разобщению наследников; но ей пришлось смириться: ведь старый Лукас, как все ученые, отличался особым упрямством в отстаивании своих мнений, а также, несмотря на всю любовь к супруге, – холодным равнодушием к тому, что он может казаться смешным.

Вскоре сделалось очевидно: научные дисциплины в будущем станут стезей Готвальта; ведь, и не отдавая ему родительского предпочтения, легко было заметить: этот белокурый, с тонкими руками, хрупкого телосложения мальчик, даже проведя целое лето в качестве овечьего пастушка, оставался до такой степени снежно- и лилейно-белым, что отец говорил – он, дескать, скорее подобьет сапог кожицей от яичного белка вместо нормальной кожаной подметки, чем допустит, чтобы этот его сын вел жизнь крестьянина. Однако у мальчика была столь благочестивая, застенчивая, нежная, благородная, способная к обучению, мечтательная натура – хотя он казался до смешного неуклюжим и эластично-подпрыгивающим, – что к огорчению отца, который хотел вырастить из сына юриста, все жители села, включая самого пастора, говорили: со временем Вальт непременно должен, как учил Цезарь, стать первым человеком в родной деревне, то бишь пастором. «Ибо как же это? – недоумевали сельчане. – Готвальт, голубоглазый блондин с пепельно-серыми волосами, с тончайшей снежно-белой кожей… – как? – такой человек должен когда-нибудь стать криминалистом и служить под эгидой великого триумфатора Карпцова, который одним лишь своим убийственным пером, сделанным из меча Фемиды, погубил двадцать тысяч человек? Вы, хотя бы ради пробы, пошлите его, – продолжали сомневающиеся, – с печатью суда к какой-нибудь бледной вдовице, которая, молитвенно сложив руки, сидит в кресле и слабым, тихим голосом перечисляет свои скудные пожитки, и заставьте выполнить поручение: по судебному решению беспрепятственно опечатать все ее старые двери, и шкафы, и шкатулку с последними вещицами, оставшимися на память о муже, – увидите тогда, сумеет ли он справиться с этим, несмотря на свое сердцебиение и сочувствие!»

«Но зато младший брат-близнец, Вульт, – уже веселее продолжали сельчане, – этот черноволосый, рябой, коренастый пройдоха, который успел подраться с половиной села, постоянно шастает по окрестностям и являет собой настоящий передвижной театр aux Italiens, так как умеет передразнить любую физиономию и любой голос, – вот он совсем другой человек: ему можно смело сунуть под мышку папку с юридическими документами или подставить под задницу стул судебного заседателя. Если Вальт – в дни карнавала – в танцующем школьном классе всегда сопровождал кандидата Шомакера и его скрипку собственным маленьким контрабасом, позволяя совершать прыжки разве что своим радостным глазам и смычку: то Вульт, танцуя, скакал по всей комнате с грошовой флейтой у губ, находя еще свободное время и свободные конечности для всякого рода проделок, – разве не должны такие таланты пригодиться в юриспруденции, а, господин шультгейс?» —

«Должны», – соглашался отец. В итоге Готвальт был подсажен на небесную лестницу, как будущий пастор и консисторская птичка; Вульту же пришлось мастерить для себя ямную лестницу в дельфийскую правовую пещеру, чтобы потом подняться оттуда уже в качестве юридического штейгера, от которого шультгейс ожидал для себя всяческих благ: сын, дескать, вытащит его из зловонной ямы, обвив золотыми и серебряными рудными жилами, неважно каким способом – то ли ведя за него судебные процессы, то ли помогая делать накопления, то ли став судебным управляющим в их местечке (а может, даже и правительственным советником, уж как оно там получится), то ли просто посылая к первому дню каждой четверти года хорошие денежные подарки.

Да только Вульт – не говоря уж о том, что он не желал ничему учиться у школьного педагога и кандидата Шомакера, – имел тот досадный недостаток, что вечно свистел на дешевой флейте, а в четырнадцать лет, в день праздника освящения храма, встал под окном замка, где играли флейтовые часы, чтобы у этих часов, как у своей первой учительницы, взять, если и не часовой, то хоть четверть-часовой урок музыки. – Здесь, думаю, самое время вставить ту аксиому, что люди вообще за четверть часа обучаются большему, чем за час. Короче говоря, однажды, когда Лукас вел сына в город для осмотра на предмет годности к воинской службе (проформы и порядка ради), Вульт сбежал с встреченным по пути пьяным музыкантом, который своим инструментом еще как-то владел, а вот собой и собственным языком уже нет; сбежал на все четыре стороны. С тех пор его больше не видели.

Теперь получалось, что юриспруденцией должен все-таки заняться Готвальт Петер. Но мальчик никоим образом этого не хотел. Поскольку же он постоянно читал – а для народа чтение все равно что молитва (ведь и Цицерон выводил слово религия от relegere, «часто читать»), – в глазах всех сельчан он уже теперь был «маленьким пастором», а мясник, выходец из Тироля, даже называл его то пасторским мальчонкой, то пасторским служкой; потому что он в самом деле был как бы маленьким капелланом или причетником, точнее, выполнял функции таковых: охотно приносил на кафедру Библию в черном переплете, застилал перед Таинством Причастия алтарь, держал блюдо с облатками и кубок, самостоятельно в середине дня (когда Шомакер тайком удалялся домой) сопровождал игрой на органе церковную службу и всегда посещал церковь даже в будние дни, если должны были кого-то крестить. Да, и если по вечерам после занятий пастор выглядывал из окна, в шапочке и с трубкой, то и Вальт надеялся, что не отстает от него, когда, с пустой холодной трубкой и в белой шапочке, приникал к своему окну, что придавало его детскому личику сходство с лицом библейского патриарха. И разве однажды зимним вечером Вальт не взял под мышку сборник церковных песнопений и не совершил, как пастор, настоящее посещение страждущей, отправившись к совершенно безразличной ему, больной артритом, дряхлой вдове портного и начав зачитывать ей текст песни «О вечность, радостное слово…»? И разве не пришлось ему, добравшись всего лишь до второго стиха, прервать это действо, потому что на глаза вдруг навернулись слезы – относящиеся не к глухой высохшей старухе, а к самому действу?

Шомакер очень близко к сердцу принимал судьбу любимого ученика и как-то вечером не побоялся заявить самому судье («Я предпочитаю, чтобы меня называли именно судьей, а не шультгейсом», – говорил Лукас), что он, мол, уверен: на духовном поприще человеку живется лучше, особенно это касается утонченных натур.

Но поскольку сам-то кандидат так и не стал никем, разве что собственным минусовым знаком и собственным вакантным местом, судья ответил на его речь только вежливым невнятным бормотанием; после чего рассказал заплесневелый анекдот о том, как однажды профессор юриспруденции обратился к своим студентам: «Высокочтимые господа министры юстиции, тайные советники, действительные тайные советники, президенты, финансовые, государственные и прочие советники и синдики, к которым я обращаюсь так, ибо пока не знаю, что из вас всех получится!» – Лукас еще прибавил, что в Пруссии адвокату платят за час работы, что зафиксировано в законах, 45 крейцеров, и попросил подсчитать, сколько это выходит за год; а ведь настоящему юристу (подвел он итог) сам черт не брат; и легче удержать поросенка за намыленный хвост, чем заставить адвоката придерживаться буквы закона (что, наверное, на более культурном языке означает: знание права это описанная вокруг человека монетная легенда, оберегающая его от попыток всяких проходимцев отрезать кусочек ценного металла), – и как раз тощие селедки, наподобие его Петера Вальта, превращаются на этом поприще в крупных щук: ведь чем тоньше нож, тем острее лезвие; и он знает ходатаев, которые способны, как нитка, пролезть сквозь угольное ушко, но при этом могут пребольно уколоть.

Речи шультгейса, как всегда, ничему бы не помогли; но разумная Вероника, его жена, захотела (вопреки обыкновению женщин, которые в домашней консистории всегда, как советники от духовного сословия, голосуют против светских властей) перегнать сына из церковного загона для овец на юридическую скотобойню; а все потому, что когда-то она работала кухаркой у городского пастора и, как она говорила, хорошо представляет себе эту братию.

Вероника, когда осталась наедине с сыном, который был к ней привязан больше, чем к отцу, сказала только: «Мой Готвальт, я не могу принудить тебя выбрать отцовскую профессию; но послушай: в первый же раз, как ты будешь читать проповедь, я одену траурное платье, накину белое покрывало, отправлюсь в церковь и во все время проповеди – как если бы это была надгробная проповедь – буду стоять со склоненной головой и плакать; а если женщины спросят меня, почему, я покажу на тебя». – Эта картина так мощно овладела фантазией Вальта, что он, заплакав, стал выкрикивать «нет», «нет!» (имея в виду траурное покрывало) и говорить «да», «да!» своей будущей адвокатуре.

Так случай навязывает нам наш жизненный путь, да и идеи тоже; от нашего произвола зависит лишь то, как долго мы будем следовать этим путем, следовать этим идеям, и как скоро от них отдалимся.

Вальту разные языки давались, как они даются народам – чуть ли не сами собой. Этим он вознес своего отца на вершины восторга: ведь сельские жители, как и ученые люди, определяют разницу между ученым и рабочим сословием, исходя почти исключительно из того, как у человека подвешен язык. Поэтому Лукас, бывший каменщик, однажды сухой весной собственноручно построил – не встретив противодействия ни со стороны убитой таксы, ни со стороны гильдии, к которой когда-то принадлежал, – приватную учебную комнатку для своего ходатая. Этот последний сперва посещал (знаменитый) лицей Иоганнеум; потом перешел в (знаменитую) гимназию Александринум (названия обоим учебным заведениям дал не кто иной, как выступающий в коллегиальном двуединстве кандидат Шомакер собственной персоной: ибо его звали Иоганн Александр). Поначалу Вальт вместе с Вультом, пока тот не сбежал, посещал и воплощал в своем лице третий младший класс, а потом и третий старший; но после бегства брата ему пришлось, уже без флейтиста, одному закончить второй и первый, где он прихватил и начатки иврита, который в этих классах изучают теологи. Когда ему исполнилось двадцать, он из гимназии, то есть из рук гимназиарха, перешел – уже в качестве абитуриента – в Лейпцигский университет, который, за неимением более высокой школы, посещал ежедневно: ровно столько времени, сколько способен был выдерживать голод. «С самой пасхи он снова в родительском доме, а завтра его посвятят в нотариусы, чтобы ему было на что жить», – так закончил эту поучительную историю кандидат Шомакер.

№ 6. Медный никель

Quod Deus Vultiana

После окончания истории разъяренный флейтист подошел к опечаленному школьному учителю и спросил:

– Разве вы не заслужили, чтобы я тотчас заглянул в призму и обнаружил там вас в виде долговязого трупа? Как, вы, микролог нравственности, esprit de bagatelle морали, вы из страха перед моими ценными пророчествами обнаглели до того, что решились, против своей же совести, выставить из-под покрова на всеобщее обозрение тайные сведения о двух благородных братьях и их родителях? Так раскайтесь же, услышав мое признание: я не сказал до сих пор ни единого правдивого слова, а все тайны узнал не из призмы, но от самого сбежавшего флейтиста Вульта, то есть от совсем другого человека. Я с этим человеком играл на флейте в другом Эльтерляйне: а именно, в горняцком городишке близ Аннаберга. А чтобы собравшиеся здесь, после того как я столь долго корчил из себя мудреца, мне поверили, я перед ними поклянусь: да буду я проклят навеки, если я не знаком с Вультом и не узнал всё, что сейчас рассказывал, лично от него.

И он произнес вовсе не ложную клятву: потому что сам он и был этим сбежавшим Вультом собственной персоной, но при этом – и продувной бестией.

Кандидат воспринял эту атаку мирно: ибо его самого крайне угнетало то новое положение, в которое он, по его ощущениям, был загнан слишком стремительно, так что у него не оказалось ни секунды времени, чтобы выработать подходящую модель и мерную линейку нравственного поведения. А между тем мало найдется казуистов и специалистов по пасторской теологии, которых он не читал; он даже с Талмудом ознакомился – просто ради спасения собственной души.

Он отождествлял себя с каждым объявленным в розыск преступником: чтобы, если случайно его сочтут похожим на разыскиваемого, сразу быть к этому готовым в юридическом и нравственном смысле; и точно так же он нередко втайне – для удовольствия – обвинял себя в убийстве, в изнасиловании и прочих противоправных действиях: чтобы быть хорошо подкованным, если какой-нибудь злодей совершит их всерьез.

Поэтому он ответил только, что не мог бы сообщить Готвальту более радостной вести, нежели та, что его брат Вульт жив, – ведь Вальт безгранично любит беглеца.

– Так эта мошка еще жива? – вмешался хозяин. – Мы-то все думали, что она давно окочурилась… И как же он выглядел, милостивый государь?

– Очень похоже на меня, – ответил Вульт и многозначительно оглядел потягивающих пиво дикастериантов, – если не учитывать половых различий: потому что я вполне мог бы быть как переодетой в мужское платье кавалершей д'Эон, так и самой этой небезызвестной дамой, – но мы, господа, не станем продолжать столь скользкую тему. Что же касается Вульта, то он, сам о том не подозревая, является, может быть, самым галантным и самым красивым из всех мужчин, в чье лицо мне доводилось заглядывать; разве что он слишком серьезный и слишком ученый человек – для музыканта, я имею в виду. Вам всем следовало бы увидеть его, то есть услышать. И при всем том он очень скромен, как я уже говорил. «Музыкальным директором музыки сфер я никогда не стану», – сказал он однажды, кланяясь и откладывая флейту, – и, вероятно, имел в виду Господа. Каждый мог говорить с ним так же свободно, как с русским императором, который во всем своем императорском величии после спектакля заходит за кулисы и чувствует, что Коцебу заново создал его, а сам он заново создал Коцебу. Вульт добродушен и исполнен любви, но при этом рассержен на всех людей. Я знаю, что мухам, которые докучали ему, он отрывал одно крыло и отбрасывал их от себя со словами: «Ползите! в этой комнатке довольно места и для вас, и для меня»; многим пожилым господам он говорил в лицо, что они – семикратные мошенники, старые, хоть и вымоченные в молоке сельди, выдающие себя таким образом за свежую сельдь; но тотчас прибавлял, что, как он надеется, они не истолкуют его слова превратно, – и далее вел себя с ними вполне любезно. Наше первое знакомство состоялось, когда он возвращался с распродажи имущества какого-то князя – и так дурацки, у всех на виду, нес перед собой купленный ночной горшок из серебра, что изумлял прохожих на каждой улице, по которой проходил. Я бы хотел, чтобы сейчас он тоже был здесь и мог навестить родных. Я испытываю такую симпатию к Харнишам, своим тезкам, что даже просил издателей «Лейпцигского альманаха» (правда, безрезультатно), чтобы они изобразили для меня родословное древо и весь родословный лес этого семейства.

Теперь он коротко и вежливо попрощался со всеми и отправился к себе в комнату – после того как, несмотря на вкрадчивость своих светских манер, целый день вытворял всякие безобразия. Он, например, неприлично нюхал цветы, выставленные на подоконники, когда ему случалось проходить мимо них; – он упрекнул еврейского мальчика, который просил милостыню на рынке, в дурном стиле попрошайничества и публично показал, как тому следует себя вести; – он не удосужился заказать перевод своего французского паспорта на немецкий язык, из-за чего у городских ворот началась дурацкая перебранка чиновников, с чтением слов по буквам, сам же он спокойно ждал и настаивал, чтобы всё было записано как в паспорте; – а в первый день пребывания в городе он устроил шутку с волшебной дракой, о которой хозяин, наверху, рассказал на ухо кандидату. То есть: находясь в совершенном одиночестве в своей комнате, он сумел устроить такой искусственный шум, что проходившие внизу караульные вообразили, будто на третьем этаже происходит драка, в которой участвуют по меньшей мере пять человек; когда же они, намереваясь наказать дебоширов, поднялись наверх и распахнули дверь, Квод деус Вульт, стоявший с намыленным лицом перед зеркалом для бритья, вполоборота обернулся, очень удивленный, держа в руке бритву, и с раздражением спросил: мол, что они здесь потеряли; он той же ночью еще раз сымитировал такую акустическую драку, а заглянувшего к нему представителя власти встретил (лежа в постели и будто бы плохо соображая со сна) словами: «Что это за изверг топчется у меня под дверью и нарушает мой первый сон?»

Всё это произошло потому, что в любом маленьком городке он мало ценил прежде всего полковой штаб; затем – представителей власти и двора; а горожан – еще меньше. Несмотря на такое обряженное в веселье неуважение, Вульт не хотел раскрываться перед жителями этого городка (которые не видели его в лучшие дни, блистающим среди жителей метрополий) в качестве человека, переживающего пасмурный жизненный период: простого крестьянского сына из Эльтерляйна; он предпочел возвести себя в дворянское звание, пусть и собственноручно.

В Хаслау он прибыл лишь для того, чтобы дать концерт, а потом прогуляться до Эльтерляйна и повидать родителей и брата, сохраняя инкогнито: так, чтобы самого его не увидели. Ему казалось невозможным, что он, после десятилетнего отсутствия – во время которого, словно пробковый электрический паук, перепрыгивал через такое множество городов, не создавая никакой паутины и не ловя добычу, – теперь снова предстанет перед своими бедными родителями, но, о небо, предстанет в качестве кого?

В качестве бедного флейтиста в длинных штанах-шоссах, желтом студенческом колете и зеленой дорожной шляпе, не имея в карманах (за исключением нескольких серебряных монет) ничего, кроме колоды проштемпелеванных билетов для будущих посетителей его флейтового концерта? – «Нет, – сказал он себе, – чем сделать такое, я лучше каждодневно буду пить уксус из медного кубка, или вскормлю на своей груди речную выдру, или прочитаю либо прослушаю кантианскую мессу вместо пасхальной». Ведь если бы он и мог надеяться, что в конце концов покорит склонного к фантазиям отца своим музицированием и рассказами о дальних странах: то остается еще неподкупная мать с холодными светлыми глазами и проницательными вопросами, которая безжалостно подвергнет расчленению его прошлое вкупе с будущим.

Но теперь, поскольку последний вечер (и сотня других часов) всё в нем изменил, теперь он поднимался по лестнице из чужой комнаты в свою, хоть и невозмутимый внешне, но с поколебленными внутренними глубинами. – Мысль о том, что брат его любит, буквально захватила его; теперь он хотел с самого близкого расстояния рассмотреть это поэтическое утреннее солнце и повертеть его в руках, и впредь именно по его оси измерять диаметр Земли, именно по его силе – степень освещенности и теплоты; – завещание Кабеля придало юному поэту еще большую весомость – Коротко говоря, Вульт едва дождался следующего дня: так ему хотелось поспешить в Эльтерляйн, украдкой послушать, как Вальт будет сдавать экзамен на звание нотариуса, посмотреть на всех и в конце концов открыться брату – если, конечно, он этого заслуживает. С каким нетерпением пишущий эти строки ждет официальной возможности наконец вытащить героя из его глубоких зеркал – в следующей главе, – читатели могут оценить по собственному нетерпению.

№ 7. Фиалковый камень

Сельцо детства. – Великий человек

Вульт ван дер Харниш отправился из пригорода Хаслау в Эльтерляйн, когда половинка солнца еще сияла, свежо и горизонтально, над росистым луговым миром. Солнце как раз перешло из знака Близнецов в знак Рака; Вульт находил в этом сходство со своей ситуацией и думал, что из четырех близнецов он тот, кто пылает жарче всех прочих, и как второй Рак – тоже. В самом деле, еще в горняцком городке Эльтерляйн у горы Аннаберг началась его тоска по одноименному родному селу, и тоска эта усиливалась с каждой пройденной улицей; ведь даже человек с таким, как у нас, именем – насколько же сильнее одноименное место! – согревает нам сердце. На оживленной Хаслауской улице – напоминавшей удлиненный рынок – Вульт достал свою флейту и навстречу, как и вослед всем путникам стал кидать флейтовые мелодии, кусочки концертов; правда, он часто прерывался на хороших колоратурах или плохих диссонансах и искал носовой платок либо спокойно оглядывался по сторонам. Ландшафт то бодро поднимался на горку и потом спускался с нее, то растекался широким и ровным растительным морем, где хлебные нивы и межи изображали волны, а группы деревьев – корабли. Справа, на востоке, словно высокий окутанный туманом берег, тянулась далекая горная гряда Пестица, слева, на западе, мир мало-помалу стекал вниз, как бы следуя за вечерним красным заревом.

Поскольку Вульт хотел добраться до места лишь ближе к ночи, он очень часто останавливался. Его песочными часами в тот июльский день были скошенные луга, то бишь Линнеевы цветочные часы, но выполненные из одних только трав: стоящая трава указывала на 4 часа утра; лежащая – на время от 5 до 7; собранная граблями в кучки размером с муравейник – на 10 утра; холмы из сена – на 3 часа пополудни; горы, опять же из сена, – на вечер. Но он в тот день впервые видел на таком циферблате рабочую идиллию: потому что прежде долгие пешие прогулки делали его пресытившиеся глаза слепыми.

Именно когда холм на этих песочных часах достиг наибольшей высоты: тогда-то и потянулись, словно вечерние тени, вишневые и яблоневые деревья – чаще стали попадаться круглые зеленые плоды – в одной долине уже бежал темной линией ручеек, который скачет и через Эльтерляйн, – перед Вультом зеленела на пригорке, позлащенном вечерним солнцем, круглая разреженная рощица елок, из которых когда-то делали доски для его колыбели, а из рощицы, сверху, уже открывался, как он знал, вид на село.

Вульт углубился в рощу и в ее текучее солнечное золото, которое для него было чем-то вроде детской Авроры. Теперь ударил хорошо знакомый ему маленький деревенский колокол, и звук этого часа так глубоко проник в ткань времени и в его душу, что ему показалось, будто он опять мальчик и сейчас конец рабочего дня; и еще прекраснее звенели коровьи бубенчики, будто сзывая сельчан на праздник роз.

Отдельные красно-белые домики уже раз или два качнулись впереди, меж освещенных солнцем древесных стволов. И наконец Вульт увидел издали, у подножия холма, родной Эльтерляйн: – прямо перед ним оказались колокола белой, крытой шифером башни, и похожее на флаг майское дерево, и высокий замок на округлой земляной насыпи, поросшей деревьями, – ниже неогороженное село пересекали почтовые улицы и ручей, по обеим сторонам ручья стояли по-отдельности дома, каждый с собственным почетным караулом из фруктовых деревьев, – вокруг сельца раскинулся потешный военный лагерь из похожих на палатки стогов, окруженных повозками и людьми, а еще дальше приятно обжигали глаза насыщенно-желтые поля рапса, выращиваемого ради пчел и масла.

Спускаясь с этого пограничного холма обетованной земли детства, Вульт услышал, как на лугу, за кустами, знакомый голос произнес: «Люди, люди, не надо так туго спутывать ноги коровам; не говорил ли я вам об этом уже тысячу раз? – Малыш, передай своим домашним: судья, мол, распорядился, чтобы завтра двое непременно вышли работать на монастырский луг». То был отец Вульта: человек с матовыми глазами, тщедушный, бледнолицый (теплый сенокосный день только посеял в борозды его лица еще одну горсть белых цветовых зерен), который тут же и вышел из-за кустов на дорогу, со сверкнувшей косой на плече. Вульт шагнул в сторону, чтобы остаться незамеченным, и пропустил отца вперед. Потом атаковал его со спины созданными с помощью флейты звучащими парадизами, а именно – поскольку он знал, как любит отец хоралы, – этими самыми хоралами.

Лукас шагал с ленцой, чтобы подольше слышать доносящуюся сзади музыку, – и весь мир был прекрасен. Загорелые крестьянские девушки, черноглазые и белозубые, подносили к бровям серпы, чтобы, несмотря на слепящее солнце, разглядеть проходящего мимо флейтиста-студента, – пастушки, с их бродячими колокольцами, попадались по обеим сторонам дороги – Лукас высморкался, растроганный хоралом, и только строго взглянул на пасущуюся туго стреноженную лошадь – из труб замка, пасторского и отцовского домов поднимались в безветренную прохладную синеву позлащенные столбики дыма…

Так Вульт спустился в уже осененный тенями Эльтерляйн, где когда-то начиналась эта шутовская, закамуфлированная, сновидческая игра, известная всем под названием «жизнь»: этот долгий сон; и где он, укладываясь в постель вместе с этим сном, еще не скрючивался всем телом, поскольку сам в то время был всего лишь мальчишкой-недомерком.

В селе всё прежнее так и оставалось прежним. Большой родительский дом стоял по ту сторону ручья, не изменившийся; белая, выложенная кровельным шифером надпись на фронтоне обозначала год постройки: 1784. Вульт прислонился к гладкому стволу майского дерева и заиграл на флейте, вплетая ее звуки в молитвенный гул: «Тот, кто готов, чтоб Бог решал…» Отец очень медленно – оправдываясь перед собой тем, что нужно, мол, смотреть по сторонам и под ноги, – перешел по мосткам через ручей, вошел в дом и повесил косу на деревянный колышек под лестницей. Мать, еще вполне крепкая, вышла на крыльцо в мужской куртке-безрукавке и, не слыша флейту, вытряхнула из миски ободранные с салата плохие листья; оба, как это принято в деревенских семьях, не перекинулись ни единым словом.

Вульт отправился в ближайший трактир. От хозяина он узнал, что пфальцграф Кнолль с Харнишем-младшим сейчас осматривают поля, поскольку посвящение в нотариусы должно состояться лишь вечером. «Превосходно, – подумал Вульт, – к тому времени совсем стемнеет, и я, встав у окна комнаты с хлебной печью, смогу заглянуть внутрь и всё увидеть». Старый Лукас, уже теперь напудренный и в дамастовом цветастом жилете, показался на крыльце и, засучив рукава, принялся точить нож, необходимый для приготовления праздничного ужина в честь важного гостя, который посвятит его сына в нотариусы.

– Само по себе это не спасет парнишку от нужды, – прибавил трактирщик, который был левым. – Старик продал мне свое право производить брантвейн, и сын учился на деньги от перегонного куба. Но лучше бы шультгейс уступил весь дом, и именно разумному шинкарю; черт возьми! туда бы стали стекаться любители пивка, пивной кран процветал бы, как петух в курятнике, и всё происходило бы совершенно естественно. Потому что через большую горницу дома пролегает граница, и там можно было бы устраивать потасовки или заниматься контрабандой, имея при этом крышу над головой.

Вульт не слушал хозяина с тем участливым удовольствием, какое обычно испытывал, внимая подобным рассказам; он сам удивлялся, что столь сильно соскучился по родителям и брату, но особенно по матери: «Такого, – подумал он, – я не замечал за собой на всем протяжении путешествия». Он обрадовался, когда трактирщик схватил его за рукав, чтобы указать на пфальцграфа, который в этот момент как раз входил в дом шультгейса, но – без Готвальта; Вульт поспешил покинуть дом, где находился сам, желая увидеть всё, что будет происходить в доме напротив.

Выйдя, он обнаружил село настолько наполненным сумерками, что ему показалось, будто он сам перенесся в светло-сумеречную пору детства, – и его ощущения, относящиеся к тому времени, запорхали среди ночных мотыльков. Старый любимый ручей Вульт перешел не по мосткам, а вброд, вспомнив, что когда-то собственноручно натаскал туда широкие камни, чтобы ловить с них бычков. Он сделал крюк через другие крестьянские дворы, чтобы приблизиться к родительскому дому сзади, со стороны сада. Очутившись наконец возле окна с вытяжкой от печи, он заглянул в просторную, подвластную сразу двум господам пограничную горницу – там не было ни души, если не считать исходящего криком сверчка; двери и окна стояли распахнутые; но всё казалось вытесанным из камня вечности: красный стол, красные скамьи; выпуклые ложки на специально прибитой к стене деревянной планочке; вокруг печи – каркасы для сушки одежды; низкие потолочные балки, с которых свисают календари и селедочные головы; всё, хорошо упакованное, в целости и сохранности выдержало переправу через Море Долгого Времени и выглядело теперь как новенькое – даже старая бедность.

Он хотел было подольше побыть возле этого окна, но вдруг услышал над собой человеческие голоса и увидел на яблоне отблеск света из верхней комнаты. Он залез на дерево, к которому отец еще много лет назад пристроил лестницу и балкончик, – и теперь мог заглянуть в комнату как бы из собственного гнезда.

Внутри Вульт увидел: свою мать Веронику, в белом кухонном фартуке, – крепкую, несколько располневшую, но здоровую и еще цветущую женщину, которая стояла, устремив безмятежный, проницательно-вежливый женский взгляд на придворного фискала – этот спокойно сидел, с будто прилипшим к круглой голове длинным черенком трубки, – и отца, напудренного и в праздничном сюртуке; отец беспокойно расхаживал по комнате: отчасти из-за почтительного страха перед гостем, этим внушительным corpus juris во плоти, сидящим сейчас в его комнате и в такой же мере надменным по отношению к князьям и вообще всему миру, в какой сам шультгейс всегда отличался робостью; отчасти же – потому что тревожился, как бы упомянутый corpus не счел за обиду, что Вальт все еще отсутствует. У того окна, что было ближе всего к яблоне и к Вульту, сидела Гольдина: красивая, как картинка, но горбатая еврейка, опустившая глаза на красный клубок, из которого в данный момент вязала красный же, овечьей шерсти, чулок; Вероника приютила у себя совершенно нищую, но умелую и работящую сироту, потому что Готвальт необычайно любил и хвалил эту девушку, даже называл ее «маленьким драгоценным камнем, нуждающимся в оправе, чтобы не потеряться».

– Я уже послал батрака за своим шалопаем, – поспешно пробормотал Лукас, когда фискал заметил с неудовольствием, что Вальт даже не показал ему отцовские поля, не говоря о полях покойного ван дер Кабеля, а просто поручил это дело одному из Кабелевых барщинных крестьян, сам же с ними не пошел.

Вульт понял, что о таком радостном событии, как завещание, фискал пока не проронил ни слова.

Неожиданно в комнату вошел Готвальт, в плаще-рокероле; он угловато и поспешно поклонился фискалу, после чего застыл посреди комнаты, словно онемев, и только светлые слезы радости катились из его голубых глаз по пылающему лицу.

– Что с тобой? – спросила мать.

– Ах, дорогая мама, – ответил он мягко, – это ничего. Я готов прямо сейчас сдать экзамен.

– И поэтому ты ревешь? – спросил Лукас.

Теперь Вальт поднял глаза и заговорил громче.

– Отец, – сказал он, – сегодня я видел великого человека.

– Да? – холодно полюбопытствовал Лукас. – И что же, этот великан поколотил тебя, одержал над тобой верх? Поделом!

– Ах, Господи! – воскликнул Вальт; и повернулся к внимательной Гольдине, чтобы поведать свою историю не только ей, но заодно и экзаменатору. Он, мол, обнаружил на холме, в еловой рощице, остановившийся экипаж; и недалеко от него, на том же поросшем лесом холме, – пожилого человека с больными глазами, который рассматривал красивую местность в лучах заходящего солнца. Готвальт без труда установил сходство этого человека с известной ему гравюрой на меди, изображающей великого немецкого писателя – чье немецкое имя он здесь переведет на греческий, то бишь заменит на имя Платон.

– Я, – пламенно продолжал Вальт, – снял шляпу и, всё еще молча, смотрел на него, пока от восторга и любви на глаза мне не навернулись слезы. Если бы он предложил меня подвезти, я бы мог много говорить о нем с его слугами и задавать вопросы. Но он проявил еще большую любезность и приятнейшим голосом обратился ко мне, стал расспрашивать обо мне и моей жизни, о вас, родители; я бы хотел, чтобы моя жизнь была более долгой, и тогда всю ее открыл бы ему. Но я говорил очень коротко: хотелось слушать, что говорит он. Слова, словно медоточивые пчелы, слетали с его цветочных губ; они ранили мое сердце стрелами Амура, но тут же заживляли эти раны медом. Какой чудесный человек! Я чувствовал, как он любит Бога и каждое дитя. Ах, я хотел бы, спрятавшись, смотреть на него, когда он молится; и еще – когда он сам готов заплакать от какого-то большого счастья. – Я сейчас продолжу, – перебил себя Вальт, который так сильно растрогался, что не мог продолжать; однако он все-таки принудил себя говорить – с тем большей легкостью, что, оглянувшись вокруг, никаких особых врагов не нашел.

– Он говорил, – вернулся Вальт к своему рассказу, – самые лучшие вещи. Бог, сказал он, дает через природу ответ, как оракул, – еще прежде, чем прозвучит вопрос; и еще, Гольдина: дескать, то, что нам представляется серным дождем наказания и ада, в конце концов оказывается просто желтой пыльцой, предвестницей будущего цветения. А еще одно очень хорошее высказывание я совершенно забыл, потому что слишком пристально смотрел в его глаза. Да, ведь вокруг нас мир полнился волшебными зеркалами, и повсюду в небе стояло одно и то же солнце, и на Земле для меня не существовало никакой боли – кроме боли его глаз, столь дорогих для меня. Милая Гольдина, я в тот момент, прямо там же – так я был воодушевлен, – сочинил полиметр: «Двойные звезды являются на небе, как одна звезда; но ты, единственный, расточая себя, превращаешься в целое небо, полное звезд». Тогда он взял мою руку своей очень мягкой, нежной рукой и попросил показать ему наше село; я же набрался дерзости и произнес еще один полиметр: «Смотрите, как красиво всё связано одно с другим: солнце следует за цветком подсолнечника». Тогда он сказал: мол, так же поступает и Бог по отношению к людям, обращаясь к ним чаще, чем они к Нему». Потом он поощрил мое желание заниматься поэзией, но изысканно пошутил по поводу излишней пылкости, от которой, по его словам, я уже завтра отвыкну: чувства, сказал он, это звезды, по которым можно ориентироваться, когда небо безоблачное; разум же – это стрелка магнитного компаса, способного повести корабль еще дальше, даже если звезды скрылись и больше не светят. Так, наверное, звучала последняя часть фразы; но я услышал лишь первую часть, поскольку испугался, что он сейчас сядет в экипаж и мы расстанемся. Тут он дружески посмотрел на меня, как бы в утешение, – и мне показалось, будто откуда-то из вечернего багряного зарева полились звуки флейты.

– Это я вдувал их внутрь зарева, – сказал себе Вульт, но слова брата его растрогали.

– Под конец – верьте мне, родители, – он прижал меня к груди и к своим милым устам, а потом коляска покатила прочь, вместе с этим небожителем. —

– И что? – спросил старый Лукас, который до сих пор, учитывая высокий должностной статус Платона, каждую минуту ждал, когда же сын покажет ему туго набитый кошелек, вложенный в его руку великим человеком. – Он так и уехал, не подарив тебе ни пфеннига?

– Ах, как вы можете, отец? – воскликнул Вальт.

– Вы ведь знаете его деликатный нрав… – вмешалась мать.

– Я такого писаку не знаю, – сказал пфальцграф. – Но думаю, что вместо бессмысленных историй, ни к чему хорошему не приводящих, нам следовало бы, наконец, заняться экзаменом, который я просто обязан провести, прежде чем производить кого-то в нотариусы.

– Я готов, – откликнулся Вальт, в своем плаще-рокероле делая шаг вперед-и-прочь от Гольдины, чью руку он прежде взял, на глазах у всех, чтобы девушка тоже причастилась к недавно испытанному им блаженству.

№ 8. Кобальтовые цветы

Экзамен на звание нотариуса

– Как зовут господина экзаменуемого? – начал Кнолль.

Дело обстояло так, что, во-первых, Кнолль, похожий на сросшихся воедино и окостеневших членов революционного трибунала, можно сказать, навесил на лицо висячий замок курительной трубки и играл здесь главенствующую роль; далее: что Лукас поместил свою голову над столом, подпирая ее руками, словно кариатидами, думая над каждым вопросом, и благодаря такой позе его матовые серые глаза и бескровное лицо ученого – по крайней мере, оно выглядело бескровным из-за покрывающего загорелую кожу мертвящего слоя пудры – оказались очень хорошо освещенными, как и его нескончаемый военный поход под дождем против собственной судьбы; далее: что Вероника, молитвенно сложив на животе руки, стояла очень близко к сыну и переводила смиренный женский взгляд, будто желающий проникнуть в тайны дурацких мужских тайных сообществ, с экзаменатора на экзаменуемого и обратно; и наконец: что Вульт, тихо чертыхаясь, сидел среди незрелых еще плодов дикой яблони, а рядом с ним – поскольку все читатели сейчас тоже заглядывают через окно в комнату – примостились на соседних ветвях все десять немецких имперско-читательских областей, или читательских округов, то бишь много тысяч читателей и душ, относящихся ко всем сословиям, которые, соединившись столь тесно на одном дереве, являют собой довольно-таки смехотворный вид. – Все с великим нетерпением ожидали начала экзамена, но нетерпение Кнолля было наивеличайшим, поскольку он надеялся, что невежественные ответы испытуемого – в соответствии с тайными статьями завещания – на много месяцев отсрочат получение им наследства или причинят наследнику еще худший вред.

– Как зовут господина экзаменуемого? – начал (мы уже это знаем) Кнолль.

– Петер Готвальт, – ответил обычно застенчивый Вальт на сей раз удивительно непринужденно и громко.

Любимый, но улетевший от него богочеловек еще заставлял восторженно вздыматься его грудь; после таких встреч, как и в пору первой любви, все прочие люди хотя и становятся нам ближе и дороже, но словно мельчают в наших глазах. Вальт думал сейчас больше о Платоне, чем о Кнолле и о себе; он мечтал, что наступит час, когда можно будет обсудить недавнюю встречу с Гольдиной. «Петер Готвальт», – так он ответил.

– Нужно еще прибавить: Харниш, – вмешался его отец.

– А как зовут родителей испытуемого, и где он родился? – спросил Кнолль.

Вальт тут же дал исчерпывающие ответы.

– Родился ли господин Харниш в законном браке? – спросил Кнолль.

Готвальт от стыда не смог вымолвить ни слова.

– У нас есть свидетельство о крещении, – вмешался шультгейс.

– Я спросил это только порядка ради, – успокоил всех Кнолль и продолжил расспросы.

– Сколько вам лет?

– Столько же, сколько моему брату Вульту (сказал Вальт): двадцать четыре.

– Двадцать четыре года, – поправил его отец.

– Какого вероисповедания? – Где учились? (И так далее.)

В хороших ответах – пока – недостатка не ощущалось.

– Кого из авторов работ о деловых контрактах читал господин Харниш? – Сколько персон требуется для проведения судебного заседания? – Из каких существенных частей состоит законный судебный процесс?

Экзаменуемый, правда, перечислил самое необходимое, но не упомянул случай с обвинением в непослушании.

– Нет, сударь, тринадцать – о чем сказано даже в Volkmanno emendato Bieri, – раздраженно уточнил пфальцграф.

– Читали ли вы указ о нотариате императора Максимилиана, изданный в 1512 году в Кёльне, – не просто часто, но и правильным образом? – прозвучал следующий вопрос.

– Никто не переписывал упомянутый вами указ чище и собственноручнее, чем это делал я, господин пфальцграф! – подал голос шультгейс.

– Кто такие lytae? – спросил Кнолль.

– Lytae, или litones, или люди (радостно ответил Вальт; тогда как Кнолль, пока сын шультгейса ошибочно смешивал в одно разные термины, спокойно курил) – так у древних саксов назывались кнехты, которые пока еще владели третьей частью собственности и потому могли заключать контракты.

– Сошлитесь на источник! – распорядился пфальцграф.

– Мёзер, – ответил Вальт.

– Превосходно, – ответил после некоторой паузы фискал и задвинул трубку в угол своего бесформенного рта, походившего теперь на резаную рану, которую ему нанесли, отправив в сибирскую ссылку земной жизни. – Превосходно! Но только lytae – совсем не то же самое, что litones; lytae – это молодые юристы, которые в правление Юстиниана на четвертом году своего учебного курса заканчивали изучение Пандект[2]; и, значит, данный вами ответ свидетельствует о вашем невежестве.

Готвальт смиренно ответил:

– Действительно, я этого не знал.

– Тогда, наверное, вы не знаете и того, что должно быть на чулках, которые император носит во время коронационной церемонии во Франкфурте?

– Выточки, Готвальт, – подсказала из-за его спины Гольдина.

– Конечно, откуда вам знать, – продолжил Кнолль. – Господин Тихсен оставил нам следующее описание, переведенное на немецкий из арабского источника: «Роскошные королевские подвязки».

При упоминании чулочного текста и его переводчика девушка откровенно засмеялась; однако отец и сын почтительно наклонили головы.

Непосредственно после того как Вальт, с дурацким видом и молча, кое-как выбрался из рваной сетки для взвешивания экзаменуемых рыб, пфальцграф перешел к церемонии посвящения. Не вынимая трубку изо рта и не поднимаясь с кресла, он, ко всеобщему изумлению, начал произносить наизусть клятву нотариуса, Вальт же растроганно повторял за ним каждую фразу. Отец почтительно снял шапку; Гольдина отложила чулок. Первая клятва всегда настраивает человека на серьезный лад: ведь ложная клятва это грех перед Святым Духом, поскольку она с величайшей хитростью и наглостью произносится перед троном нравственного закона.

Далее новый нотариус был сотворен вплоть до последней оконечности тела, с макушки до пяток. Кнолль торжественно вручил ему чернила, перо и бумагу, сказав, что, мол, сим посвящает его в нотариусы. Золотое кольцо было надето на палец Вальта и тотчас снова удалено. Наконец, comes palatinus достал из кармана круглую шапочку (береточку, так он выразился) и надел ее на голову новоиспеченному нотариусу, присовокупив, что такими же – округлыми и без единой складочки – должны быть в будущем его нотариальные действия.

Гольдина крикнула, чтобы Вальт повернулся; и он обратил к ней и к Вульту пару больших синих невинных глаз, высокий выпуклый лоб, лицо с тонким изгибом губ – сформированное в большей степени внутренним, нежели внешним миром; всё это сидело на несколько покосившемся торсе, который в свою очередь покоился на двух сдвинутых коленных углах; однако Гольдине Вальт показался просто смешным, брат же воспринял его как комедийного персонажа, напоминающего – из-за длинного плаща- нюрнбергского мейстерзингера. Затем Вальту передали персональную нотариальную печать и составленный в Хаслау диплом, удостоверяющий его новое звание; – таким образом Кнолль, с помощью своей трубки, выдул, словно стеклодув, готового к употреблению нотариуса – или, если прибегнуть к другой метафоре, вынул из хлебной печи на лопате новоиспеченного нотариуса, только что принесшего публичную клятву.

Новый нотариус подошел к отцу и, пожав ему руку, растроганно произнес:

– Правда, отец, вам бы следовало увидеть, какие волны….. – Больше он ничего не сказал из-за избытка чувств или свойственной ему скромности.

– Помни, Петер, прежде всего о том, что ты поклялся Богу и императору заниматься не только завещаниями, «но, помимо них, больницами и другими необходимыми для нуждающихся персон вещами; а также – способствовать прокладке общинных дорог». Ты знаешь, как плохо в нашем селе обстоит дело с дорогами; что же касается «нуждающихся персон», то ты среди них – самый первый.

– Нет, я хочу быть последним, – ответил сын.

Мать тем временем подала отцу серебряные монеты, упакованные в бумажный сверток: потому что люди предпочитают посеребрить пилюлю, то есть грубый акт денежного подношения, пусть и с помощью бумаги, – во-первых, из свойственного воспитанному человеку стремления не привлекать внимания к корыстолюбию принимающего такой дар, и, во-вторых, из желания скрыть тот факт, что предложить они могут слишком ничтожную сумму; отец деликатно вложил сверток в уже протянутую волосатую фискальскую руку со словами:

– Pro rata, господин придворный фискал! Это, так сказать, хвостовые деньги от нашей коровы и кое-что сверх того. Корову мы продали, чтобы нашему нотариусу было на что жить в городе. Завтра же он поедет туда – на лошади того самого мясника, которому досталась буренка. Денег, конечно, отчаянно мало, но всякое начало дается тяжело: в начале гона собаки обычно еще хромают; и вообще мне не раз приходилось видеть ученых бедолаг, которым в начале карьеры есть было совсем нечего. – Ты, Петер, будь особенно бдительным, ведь как только человек в нашем мире научается чему-то хорошему…

– Нотариус, – радостно заговорил Кнолль, сунув деньги в карман (но, прежде чем продолжить, он вынул изо рта трубку и, повернув к свету, долго ее рассматривал), – это, конечно, не бог весть какая птица; их в империи много – этих самых нотариусов, – как сообщает нам имперский указ от 1500-го года, статья XIV; хотя сам я могу лишь посвящать в нотариусы на подведомственной мне территории, документов же никаких не составляю.

– Точно так же некоторые пфальцграфы и некоторые отцы, – тихо сказала Гольдина, – хоть сами и не пишут стихов, зато – создают поэтов.

– Но, между прочим, в Хаслау, – продолжил Кнолль, – очень часто нужно составлять то завещание, то Interrogatorium, то Vidimus, а иногда – правда, чрезвычайно редко – и donatio inter vivos; ну а если молодой человек займется еще и адвокатской практикой…

– Мой Петер обязательно займется, – вмешался Лукас.

– И если, – продолжил пфальцграф, – он будет все делать правильно, то есть поначалу с радостью браться за сомнительные процессы, от которых отказываются известные адвокаты, но часто консультироваться с этими последними, вертеться как волчок и не бояться гнуть спину…

– Тогда он поистине станет водой, льющейся на мельницу своего родителя, и даже мельничным валом, вращаемым силой ветра: он сможет время от времени подсоблять отцу внушительной суммой, – опять встрял старый Лукас.

– Ах, мама и папа, как бы я хотел когда-нибудь оправдать ваши надежды! – восторженно пробормотал Вальт.

– Бог мой, – гневно воскликнул шультгейс, – на кого же, как не на тебя, можем мы с матерью положиться? Ведь не на мошенника, которого ты так любишь, не на этого бродячего флейтиста, Вульта?

Тут Вульт, сидя на дереве, поклялся, что никогда не покажется на глаза такому отцу.

– Так вот, – Кнолль теперь заговорил громче, раздраженный тем, что его постоянно перебивают, – если наш молодой человек поведет себя не как самодовольный дурак или простодушный новичок, а как зрелый муж, чувствующий себя словно рыба в воде в юридической стихии, – и будет во всем следовать примеру своего разумного отца, который, может, лучше него разбирается в праве…..

Тут Лукас, ясное дело, не смог сдержаться:

– Господин придворный фискал! Петер действительно лишен отцовского нюха; это меня следовало допустить к изучению права. Бог мой! У меня-то в юности были и соответствующие способности, и лошадиная память, и усидчивость. Плох тот судья, который не является, насколько это в его силах, одновременно цивилистом – камералистом – криминалистом – феодалистом – канолистом – и публистом. Я давно сложил бы с себя свою должность – ибо что я с нее имею, кроме годового жалованья в размере трех шеффелей зерна и кувшина с каждой бочки пива, а еще множества упущений и неприятностей, – если бы во всем селе нашелся хоть один человек, способный принять ее и хорошо исполнять. Но разве много сыщется в наших краях шультгейсов, которые, подобно мне, в своем доме соблюдают сразу четыре инструкции для исполнителей этой должности, а именно: те правила, что приняты в старой Готе, курфюршестве Саксонском, Вюртемберге и Волосочёсинге? – И разве я не участвую в каждой книжной лотерее, не добываю таким образом самые толковые книги, среди прочего – «Юлиуса Бернхарда фон Рора полный юридический компендиум по домоводству: с юридическими наставлениями, касающимися как вообще поместий, их покупки, продажи и сдачи в аренду, так и, в частности, земледелия, садоводства, и т. д., и т. д., и прочих экономических материй, каковые наставления упорядоченно изложены в соответствии со здравым смыслом, имперскими и немецкими законами и являются в высшей степени полезными и незаменимыми для всех тех, кто либо владеет поместьями, либо управляет ими. Второе издание. Лейпциг, 1738. Издано И. К. Мартином, книготорговцем с Гриммише штрассе». И эта книга состоит аж из двух томов, вот посмотрите!

– У меня у самого есть такая, – сказал Кнолль.

– Ну так вот! – упоминание книги навело отца на дальнейшие размышления. – Разве судья не должен – подобно кузнецу, подковывающему лошадей, – иметь карманы под рукой, то бишь уже на фартуке, а не только в штанах? О, Боже милостивый, господин фискал, всегда, когда нужно описывать имущество должника – оценивать собственность – предоставлять кому-то жилье – делать бессчетные устные или письменные оповещения – наращивать венцы колодцев, изгонять из наших краев цыган, следить за порядком на улицах и надзирать за пожарным надзором – или когда в деревнях имеют место эпидемии, беспорядки, мошенничества: тогда судья первым оказывается на месте, а уже потом извещает о случившемся как здешних чиновников, заслуживающих всяческой похвалы, так и, если это необходимо, господ землевладельцев. Что там плохая погода! Судья ведь, в отличие от часов на кафедре проповедника, не может ходить только раз в неделю: он день за днем носится, заглядывая во все дыры и причиняя тем величайший вред собственному хозяйству, – по всем полям и лесам, по всем домам; а после должен еще явиться в город, отчитаться устно и тут же достать из кармана готовый письменный отчет. Потом ко мне подступают крестьяне – лошадные и тягловые, или же безлошадные – и говорят: Лукас, не увиливай! Ты, дескать, проявил небрежность там-то и там-то! – Ох, эти клеветники! разве они не видят, что я, стараясь ради них, сам по уши погряз в долгах, и если в будущем этот нотариус и протоколист не….

– Ну, будет тебе, судья! – оборвала его Вероника и повернулась к фискалу, чьим должником и был ее муж. – Господин фискал, он просто болтает, чтобы хоть что-то сказать. Не желаете ли чего? А после я бы хотела, чтобы вы помогли мне решить один важный вопрос.

Лукас с готовностью замолчал, поскольку уже привык, что в их супружеской сонатине левая рука, то бишь жена, порой прикасается к струнам поверх правой руки, извлекая высочайшие, способствующие гармонии звуки.

– Я бы не отказался хряпнуть стакашок перед ужином, – ответил Кнолль к изумлению Вальта, который не ожидал услышать такое выраженьице, явно из жаргона почтовых кучеров, от человека городского, больше того – придворного чиновника.

Мать Вальта вышла, но вскоре вернулась, неся в одной руке срочное почтовое отправление, содержащее согревающий кровь стихийный огонь, а в другой – толстый манускрипт. Вальт, густо покраснев, взял его из рук матери. Глаза Гольдины восторженно сверкнули.

– Ты должен почитать нам из этого песенника, – сказала Вероника, – а ученый господин пусть выскажет свое мнение – стоит ли тебе заниматься такими вещами. Господин кандидат Шомакер твои стихи очень хвалит.

– И мне тоже они очень нравятся, правда, – поддержала ее Гольдина.

Тут в комнату вошел кандидат Шомакер собственной персоной; отвесил глубокий поклон одному лишь фискалу и поприветствовал его с восторженным блеском в глазах. Кандидат сразу сообразил, что, судя по всем признакам, радостная весть о завещании в этой комнате еще не была озвучена.

– Ты опоздал, – сказал Лукас, – великолепная церемония уже полностью завершилась.

Кандидат стал пространно объяснять, почему смог выбраться из города лишь ко времени вечернего богослужения.

– Я здесь стою, – сказал он, с удовольствием глядя в лицо шультгейсу (и довольный тем, что не должен сейчас смотреть на такого благородного, но внушающего ему опасения господина, как Кнолль), – точнее, простоял здесь внизу, во дворе, целую четверть часа, не осмеливаясь войти, из-за пятерых гусей, которые загородили проход и грозили мне клювами и растопыренными крылами.

– Да нет же, их было шесть! – вмешалась насмешливая еврейка.

– Может, и шесть, – согласился кандидат Шомакер. – Но, как я читал, достаточно даже одной гусыни, чтобы посредством яростного укуса заразить человека бешенством и водобоязнью.

– Ах, да! – повернулся он к Вальту (это единственное, что он знал по-французски). – Ваши полиметры!

– А это еще что такое? – поинтересовался Кнолль, допивая шнапс.

– Господин граф (первую половину титула, «пфальц», Шомакер на сей раз опустил), речь на самом деле идет о новом изобретении этого юного кандидата, моего ученика: он сочиняет стихотворения со свободным размером, которые состоят, каждое, из одного-единственного, но свободного от рифмы стиха; и автор, по своему усмотрению, может удлинять такой стих, даже растягивать его на целые страницы или печатные листы; сам он называет их длинностишиями, я же предпочитаю название полиметр.

Вульт, затаившийся между яблоками, выругался от нетерпения. Вальт наконец встал, держа в руках манускрипт и развернувшись выпуклым лбом и прямым носом в профиль: так, что свет освещал его сзади; неописуемо долго и по-дурацки перелистывал он страницы в поисках фронтисписа своего храма муз – кандидат Шомакер тем временем, сунув руку за лацкан жилета, а другую в карман брюк, на три длинных шага приблизился к окну, за которым прятался Вульт, чтобы, свесившись через подоконник – сплюнуть вниз. Запинаясь от смущения, но произнося слова каким-то крикливым, необученным голосом, поэт приступил к декламации:

№ 9. Серный цвет

Длинностишия

– Право, не знаю, не могу найти подходящего стихотворения, придется читать наудачу:

«Отражение Везувия в море

“Смотрите, как мечутся внизу, под звездами, языки пламени, а багряные потоки тяжело перекатываются вокруг горы в глубине, пожирая прекрасные сады. Но мы, невредимые, скользим над этим холодным огнем, и собственные наши отражения улыбаются нам из горящей волны”. Эти слова произнес, не без удовольствия, шкипер; и тут же встревоженно поднял глаза на саму громыхающую гору. Но я сказал: “Смотри, так же и Муза легко несет в вечном зеркале тяжелые горести нашего мира, и несчастливцы заглядывают в это зеркало, но и им доставляет удовольствие такая отраженная боль”».

* * *

– Почему этот странный человек плачет, если он сам же всё для себя выдумал? – воскликнул Лукас.

– Потому что он блаженный, – сказала Гольдина, но не угадала: ведь слезы Вульта свидетельствовали лишь о волнении, которое совсем не обязательно бывает восторженным или печальным, – свидетельствовали о волнении как таковом. Теперь он прочитал вот что:

«Детский гроб на руках

Как хорошо: не только ребенка легко качают те руки, но и его колыбель.

Дети

Вы, малыши, стоите близко к Богу: ведь и Земля, самая малая из планет, для Солнца – ближе всех прочих.

Смерть во время землетрясения[3]

Юноша стоял возле задремавшей возлюбленной, в миртовой роще, а вокруг девушки спало небо, и земля затихла – птицы молчали – сам Зефир задремал в ее волосах, похожих на лепестки роз, и ни один локон не шевелился. Но море, живое, приподнялось, и волны уже стягивались в стада. “Афродита, – взмолился юноша, – ты сейчас близко, твое море мощно волнуется, и земля затаилась в страхе; услышь же меня, царственная богиня: соедини любящего – навеки – с его любимой”. Тогда священная земная поверхность незримыми сетями опутала его стопы, мирты наклонились к нему, земля загрохотала, и ее врата распахнулись перед ним. – И внизу, в Элизиуме, проснулась возлюбленная, и блаженный юноша стоял перед ней, потому что богиня услышала его просьбу».

* * *

Вульт в яблоневой листве сильно выругался – от чистейшей радости: его душа, в других случаях легко захлопывающаяся, сейчас распахнулась для муз. «Дорогой Готвальтхен! тебе одному предстоит узнать меня; ибо, клянусь Господом, это уже начинается, он сделает это для меня. О небо! как же удивится робкий божественный шут, когда я ему всё расскажу», – сказал себе Вульт, уже имея в виду некий новорожденный план.

– Должен отметить, – сказал Шомакер, – что юноша не без пользы для себя изучал под моим руководством авторов антологии.

Поскольку Кнолль ничего не ответил, отец попросил:

– Читай дальше!

И Вальт стал читать слабым голосом:

«У горящего театрального занавеса

Новые радостные пьесы показываешь ты обычно, медленно взмывая вверх. Но сейчас тебя стремительно поглощает голодное пламя, и сцена радости кажется сумбурной, злосчастной, окутанной дымом. Пусть медленно вздымается и опускается занавес любви, но пусть он никогда не упадет – навечно, как раскаленный пепел, – вниз.

Ближайшее солнце

За солнцами покоятся другие солнца в последней синеве; их чуждые лучи уже много тысячелетий свершают путь к маленькой Земле, но все не могут приблизиться к ней. О ты, ласковый, близкий Бог: едва человеческий дух приоткрывает свой маленький юный глаз, ты уже сияешь для него, о Солнце всех солнц и духов!

Смерть нищего

Однажды старый нищий заснул рядом с бедным человеком и часто стонал во сне. Тогда бедняк громко вскрикнул, желая пробудить старика от кошмарного сна, чтобы ночь не давила на его и без того усталую грудь. Нищий не проснулся, только отблеск лунного света пробежал по соломе; тут бедный человек взглянул на соседа и увидел, что тот уже умер: Бог пробудил его от совсем долгого сна.

Старые люди

Они, конечно, длинные тени, и их вечернее солнце лежит, холодное, на самой земле; но все они, словно стрелки часов, обращены в сторону утра.

Ключик от гроба

“Мое прекраснейшее, любимое дитя, накрепко запертое внизу, в глубинном темном доме, я буду вечно хранить ключ от твоей темницы, но никогда, никогда не смогу ее открыть!” – Но тут на глазах у горюющей матери ее дочь, прелестная как цветок и сверкающая, начала подниматься к звездам и крикнула сверху: “Матушка, брось этот ключ, я ведь наверху, а не внизу!”»

№ 10. Зловонное дерево

Поединок каплунов-прозаистов

– О небо, скорей бы уж наступило завтра, дорогой брат! Это проклятье, что всегда приходится приспосабливаться, – пробормотал Вульт.

– С меня довольно, – сказал Кнолль, который прежде, во время чтения, медленно выпускал одно за другим равновеликие облачка табачного дыма.

– Я, со своей стороны, – подвел итог Лукас, – ничего для себя извлечь из этих стихов не смог: они мне кажутся какими-то бесхвостыми, – а ты что скажешь?

– Там высказаны благочестивые и печальные мысли, – откликнулась мать.

У самого Готвальта голова и уши еще были окутаны золотой утренней дымкой поэтического искусства, а где-то за пределами этой дымки – так ему представлялось – пребывал далекий Платон, как солнечный шар, и согревал ее своими лучами. Кандидат Шомакер пристально смотрел на пфальцграфа и ждал от него решений. Как человек, привыкший к религиозной свободе, он полагал, что совершает грех всякий раз, когда чересчур торопится и на что-то отваживается. Потому-то кандидату и не хватало хирургического мужества, чтобы как следует пороть учеников – его пугали возможные переломы, травматические лихорадки и тому подобное, – и он предпочитал воздействовать на своего воспитанника издалека, строя ему из соседней комнаты ужасные рожи.

– Мое мнение, – начал Кнолль, грозно насупив темные кущи бровей, – если говорить совсем коротко, сводится к следующему: подобные вещи – поистине пустая трата времени. Я вовсе не презираю стихи – если они написаны на латыни или, по крайней мере, зарифмованы. Я сам, когда еще был желторотым юнцом, занимался подобными фокусами и – поверьте, я себе не льщу – мог сочинить кое-что получше. Да, как comes palatinus я собственноручно посвящаю в поэты и уж тем более могу полностью отвергнуть претендента на это звание. Обладатели денежных капиталов или владельцы дворянских поместий – те действительно, от нечего делать и от обеспеченной жизни, могут сочинять или читать стихи, сколько им захочется; но не серьезный человек, который освоил хорошую солидную дисциплину и желает сделаться разумным юристом, – такой человек должен презирать поэзию, и особенно стихи без всякой рифмы и размера, каких я за час настрогаю тысячу штук, если потребуется.

Вульт между тем молча наслаждался мыслью, что в Хаслау он уж как-нибудь найдет время и место, чтобы в награду пфальцграфу приготовить для него благословенное купание в кипящей воде и раскаленном подсолнечном масле. И все-таки он едва сумел сдержать гнев, когда подумал, что кандидат и пфальцграф уже так долго находятся здесь, а о радостной вести – о завещании – до сих пор не упомянули. Если бы он мог видеть и писать в темноте, он бы обернул камень листком с таким известием и отправил бы его, как нежную голубиную почту, в полет через окно.

– Слышал? – спросил сына Лукас. – Твои стихи еще и написаны некрасивым почерком, как я вижу. – И он, перевернув несколько листов, сделал попытку поднести манускрипт к горящей свече. Однако поэт, который до сих пор, опустив голову, неотрывно смотрел на пламя свечи, внезапно протянул руку и вырвал у него рукопись.

– Но в свободные часы можно же заниматься чем-то таким? – спросил Шомакер, в чьих глазах уже сам титул придворный фискал соединял в себе сдвоенного Рупрехта и мушкет, сиречь «двойную аркебузу»; ведь стоило ему увидеть словечко придворный или приставку лейб- – пусть даже речь шла всего лишь о придворном литаврщике или лейб-форейторе, – и он, восприняв это как своего рода «шлемоголовый пролог» (praefatio galeata), страшно пугался; насколько же больше должно было ужасать его слово фискал, грозящее любого человека посадить на кол или заключить в башню.

– В свои свободные часы, – ответил Кнолль, – я читал все юридические документы, какие только мог раздобыть, благодаря чему, вероятно, и сумел стать тем, кто я есть. Увлечение же высокопарными пустыми фразами, напротив, приведет к тому, что в конце концов они проникнут в стиль деловой переписки юриста и совершенно ее отравят; любой суд такие документы отошлет обратно как непригодные.

– Тогда понятно и простительно, – начал Шомакер, как бы добровольно налагая на себя оковы, – что я, по причине своего невежества в правоведении, хотел объединить это последнее с поэзией; однако отсюда же с большой вероятностью следует, что господин Харниш – теперь, когда он с еще большим пылом посвятит себя единственной избранной им дисциплине, – от поэзии совершенно откажется: не правда ли, так оно и будет, господин нотариус?

Тут молодой человек, прежде такой деликатный, фыркнул – увидев, как учитель, всегда его хваливший, вдруг от него отрекся ради низкопоклонства перед придворным и теперь, словно бритва в руках цирюльника, кланяется то вперед, то назад (хотя Шомакер просто не был способен вот так на месте, быстренько, перед лицом служителя трона и при той любви к собственному ученику, что таилась у него в сердце, изобрести новое отношение к праву, тем более что и всегда немного боялся невольно учинить бунт против своего князя, – вообще же, придавая большое значение справедливости, охотно выступил бы против любой беды и насилия), – итак, деликатный Вальт фыркнул как раненый лев, подскочил к кандидату, ухватил его обеими руками за плечи и крикнул из глубин давно истерзанной груди столь громко, что его учитель, словно опасаясь смертельного удара, подпрыгнул:

– Кандидат! Клянусь Богом, я стану хорошим и прилежным юристом, ради моих бедных родителей. Но, кандидат, пусть удар грома расщепит мое сердце и пусть Всевышний зашвырнет меня к самому жаркому демону, если я когда-нибудь откажусь от длинностиший и от небесного искусства поэзии.

Тут Вальт с диким вызовом посмотрел вкруг себя и весомо добавил:

– Я буду продолжать стихотворствовать.

Все удивленно молчали – в Шомахере теплилась еще лишь половинная жизнь – Кнолль демонстрировал лютую железную улыбку – а Вульт на своей ветке тоже впал в одичание, воскликнул: «Правильно, правильно!» и вслепую схватился за незрелые яблоки, желая бросить целую горсть таковых в участников прозаического собрания. – Но тут новоиспеченный нотариус, как победитель, вышел из комнаты, и Гольдина последовала за ним, бормоча: «Так вам и надо, скучные прозаисты!»

Вопреки ожиданиям Вульта нотариус встал под его яблоней и поднял к звездной стороне жизни, к небу, одухотворенное лицо, на котором можно было пересчитать все его стихотворения и грезы. Флейтист едва не упал сверху, как мягкая перина, на израненную братскую грудь: он с радостью поднял бы эту славную, повлажневшую от слез певчую птицу – с коей судьба обошлась как с жаворонком, который устремился к поверхности Мертвого моря, как если бы это была цветущая земля, и теперь тонет в нем, – поднял бы ее высоко, к иссушающему всякую влагу солнцу; однако появление Гольдины воспрепятствовало прекрасной сцене взаимного узнавания: девушка взяла Вальта за руку, но тот все еще смотрел оглохшими глазами ввысь, где стояли только светлые звезды и не было никакой мрачной Земли.

– Господин Готвальт, – обратилась к нему Гольдина, – не думайте больше об этих прозаических идиотах! Они вас отчехвостили. Но этому юристу я еще сегодня подсыплю перцу в табак, а кандидату – табаку в перец.

– Нет, дорогая Гольдина, – заговорил Вальт мучительно мягким голосом, – нет, я сегодня не заслужил того, чтобы великий Платон меня поцеловал. Возможно ли такое? – О Боже! Ведь это должен был быть радостный прощальный вечер. – Дорогие родители отдают тяжело доставшиеся им деньги, чтобы я стал нотариусом, – бедный кандидат с самого моего детства дает мне уроки чуть ли не по всем дисциплинам – Бог благословляет меня небесным блаженством, позволяя припасть к груди Платона – и после всего этого я, сатана, устраиваю такую адскую сцену ярости! О Боже, Боже! – Но как же подтвердилась, Гольдина, моя старая мысль: что за каждым подлинным переживанием сердечного блаженства обязательно следует тяжкое несчастье.

– Я так сразу и подумала, – гневно сказала Гольдина. – Если бы вас распяли на кресте, вы бы оторвали от поперечной балки прибитую гвоздем руку, чтобы пожать руку распявшему вас солдату. – Что-то я не пойму: вы или соломенные головы там наверху испортили нам сегодня винный месяц, превратив его в винно-уксусный?

– Я, – ответил он, – на самом деле не знаю никаких других несправедливостей кроме тех, которые сам я причиняю другим; несправедливости же, совершаемые другими по отношению ко мне, никогда не представляются мне – поскольку я не знаю мотивов тех, кто их совершает, – однозначными и решающими. Ах, заблуждений, проистекающих от ненависти, куда больше, чем заблуждений, обусловленных любовью! Если бы существовал человек, чья натура представляла бы собой полный диссонанс и антитезу к моей натуре (как существуют антитезы для всего на свете): то он спокойно мог бы со мной встретиться; и поскольку я точно так же диссонировал бы с ним, как он со мной, у меня было бы не больше поводов жаловаться на него, чем у него – на меня.

У Гольдины, как и у Вульта, не нашлось, что возразить против таких рассуждений, хотя на обоих они произвели крайне гнетущее впечатление. Но тут мать мягко позвала сына; и отец тоже позвал, гораздо громче: «Беги скорей сюда, Петер! Мы, оказывается, упомянуты в завещании, и предварительное решение будет принято уже 15 числа сего месяца».

№ 11. Желтинник

Радостный хаос

Пфальцграф немного разрядил атмосферу всеобщей неловкости, сгустившуюся после стремительного побега Вальта, сказав: мол, ваш sansfagon не заслуживает того, чтобы быть упомянутым в важном завещании, на оглашение которого он, пфальцграф, собирался его пригласить и которое как раз не очень согласуется с рифмоплетством. Теперь будто повернулось колесо, обеспечивающее удар молоточков в башенных часах, будто законным образом была снята заглушка с учительской души, полнящейся звуками и словами, – и учитель смог наконец ударить во все колокола: он ведь знал и теперь пересказал самые приятные клаузулы завещания, а фискал только подтвердил правдивость рассказа, когда дополнил его неприятными подробностями. Кандидат обычно так долго проявлял необычную мягкость после любой нанесенной ему обиды, пока его не просили эту обиду простить. Лукас уже – прислушиваясь лишь наполовину – звал, точно обезумев, Вальта, потому что не находил никаких других слов.

Наконец появился молодой человек, с нежным румянцем стыда на щеках; на него, однако, не обратили внимания: все, за исключением Кнолля, заглядывали в завещание. Этот последний с момента, когда Вальт начал читать вслух свои стихи, испытывал к молодому человеку настоящую ненависть – ведь если у соловьев музыка вызывает желание петь, то собак она провоцирует на вой; ибо то обстоятельство, что столь плохой, увлекающийся поэзией юрист должен унаследовать больше, чем он сам (эта мысль неотступно грызла ядро фискаловой личности), расстраивало его больше, чем утешало другое: что при всем своем корыстолюбии он не нашел бы наследника, больше, чем Вальт, предрасположенного к тому, чтобы проворонить собственное наследство.

Вальт растроганно слушал повторение и продолжение рассказа о наследственных обязанностях и частях наследства. Теперь, когда до ушей Лукаса донеслись слова об «11 000 георгдоров, вложенных в берлинскую лавку заморских товаров», а также об «обоих барщинных крестьянах в селе Эльтерляйн и соответствующих земельных участках», лицо шультгейса, на которое вдруг повеял южный зефир счастья, от изумления как бы растаяло, и он переспросил: «Пятнадцатого числа? Одиннадцать тысяч?» – А потом отбросил прочь через всю комнату свою шапку, которую прежде держал в руке, и спросил еще: «В этом месяце?» – А потом запустил пивной кружкой в дверь комнаты, едва не угодив в голову Шомакеру.

– Судья, – прикрикнула на него жена, – да что это с вами?

– Я так проявляю свою Gaudium, – сказал он. – Пусть теперь какая-нибудь собака из города попробует вякнуть, что я хочу украсть ее блох: эта скотина получит от меня хороший пинок. Нас всех, сидящих сейчас здесь, возведут в дворянское достоинство, и я по-прежнему буду судьей, но уже в дворянском звании, – или я стану судебным управляющим и смогу получить образование. А на земельных участках, доставшихся мне от Кабеля, я буду сажать исключительно рапс.

– Мой друг, – с досадой перебил его фискал, – вашему поэтичному сыну – прежде, чем всё это исполнится, – предстоит раскусить несколько твердых орешков, ведь наследником-то является он.

Тут нотариус со слезами радости на глазах шагнул к обделенному наследством фискалу и потянул на себя его неподатливую руку, говоря:

– Поверьте, посланец радости и евангелист, я сделаю всё, чтобы получить это наследство, всё, чего вы потребовали («Чего вы от меня хотите?» – прошипел в этот момент Кнолль, отдергивая руку): ибо я буду делать это ради людей (продолжил Вальт, обведя глазами всех прочих), которые, со своей стороны, сделали для меня еще больше; может, и ради брата, если он еще жив. Разве условия не очень просты, и разве не прекрасно последнее из них – требующее, чтобы я стал пастором? – Как же добр этот ван дер Кабель! Почему он так добр к нам? Я живо помню его, но раньше мне казалось, что он меня недолюбливает. Но я, кажется, читал ему свои длинностишия. Так разве могут наши мысли о людях быть слишком хорошими?

Вульт засмеялся и сказал:

– Едва ли!

Вальт совершенно по-дурацки, стыдясь себя, подошел к Шомакеру со словами:

– Не исключено, что я обязан этим завещанием именно поэтическому искусству – а уж знанием поэтического искусства я определенно обязан своему учителю, который пусть простит мне недавние неприятные минуты!

– Забудем же, – откликнулся тот, – что вы только что даже не назвали меня господином учителем, чего требуют обычные правила вежливости. Но теперь пусть царит радость! – Что же касается вашего господина брата, о котором вы вспомнили, то он все еще жив и даже процветает. Некий бойкий господин ван дер Харниш не так давно заверял меня в этом, но потом втянул в непозволительную болтовню о вашем семействе, из-за чего я так же мало заслуживаю вашего прощения, как вы – моего!

Тут нотариус крикнул на всю комнату, что его брат, оказывается, жив.

– Упомянутый господин встретил вашего братца в рудных горах, в городке Эльтерляйн, – сказал Шомакер.

– О Господи, тогда он наверняка появится здесь еще сегодня или, на худой конец, завтра, дорогие родители! – восторженно крикнул Вальт.

– Пусть только попробует! – возмутился шультгейс. – Я этого бродягу на порог не пущу: скорее сам подрежу ему ноги косой и заставлю насмерть подавиться диким яблочком!

Но Готвальт уже шагнул к Гольдине, которая, как он видел, заплакала, и сказал:

– О, я знаю, о чем вы думаете, моя хорошая. – После чего тихо прибавил: – О счастье вашего друга.

– Так оно и есть, клянусь Господом! – ответила девушка и подняла на него еще более восторженные глаза.

Мать не смогла удержаться от короткого замечания: что ее душа уже очень часто обманывалась подобными слухами о возвращении славного дитятки; после чего обратилась к раздосадованному фискалу и принялась дружелюбно расспрашивать его обо всех неприятных клаузулах, содержащихся в завещании. Но пфальцграфа настолько раздражал этот праздник радости (оплаченный, как он считал, его собственной наследственной долей), что в конце концов он поспешно поднялся с места, потребовал, от имени чиновника ратуши, полагающуюся в таких случаях пошлину и лишил ликующих мужчин надежды разделить с ним праздничный ужин: потому что, как он выразился, он лучше поужинает напротив, у трактирщика, который задолжал приличную сумму еще его отцу, из-за чего пфальцграф уже много лет – всякий раз, когда приезжает по судебным делам в это село, – старается побольше съесть и выпить в счет старого долга, чтобы таким образом мало-помалу ликвидировать задолженность.

Когда он ушел, Вероника поднялась на свою женскую кафедру и обратила к мужчинам пламенную проповедь, или инспекционную речь: они, дескать, проявили неучтивость, когда фискал объявил им о предстоящем получении капитала, – ведь их ликование наверняка раздосадовало пфальцграфа, который сам исключен из числа наследников.

– Но сейчас-то кто получил выгоду, он или я? Он! – сказал Лукас.

Шомакер же стал рассказывать, что воскресный проповедник Флакс уже получил целый дом на Собачьей улице, ранее принадлежавший Кабелю, – оплатив это приобретение всего лишь недолгим плачем.

Тут опечаленный шультгейс вскочил с места и заверил всех, что упомянутый дом, можно сказать, украден у его сына: потому что плакать умеет каждый; Вальт же сказал: дескать, его утешает – и помогает смириться с обрушившимся на него счастьем – то обстоятельство, что еще один бедный наследник тоже хоть что-то получил. Вероника оборвала его:

– Ты сам еще ничего не получил. Хотя я всего лишь женщина, но и от меня не укрылось, что по всему тексту завещания разбросаны какие-то подвохи. Еще с позавчерашнего дня чужие господа, понаехавшие из города, распространяли в нашем селе слухи о завещании; но я решила ничего об этом не говорить своему судье. Ты, Вальт, слишком неопытен в житейских делах; и вполне может получиться так, что незаметно пролетят десять лет, а ты и не получишь ничего, и останешься никем; что тогда будет, а, судья?

– Я его своими руками прибью, – сказал Лукас, – до смерти: если окажется, что он настолько глуп: хуже скотины; а с твоей стороны, Вронель, тоже было не очень умно не поставить меня в известность.

– Я готов поручиться, – сказал Шомакер, – что господин нотариус обладает утонченным умом. Поэты – хитрые лисы, которые держат нос по ветру. Некто Гроциус, философ, был дипломатическим посланником – некто Данте, поэт, был государственным деятелем – Вольтер же был и философом, и поэтом, а в своей деятельности тоже объединил то и другое.

Вульт засмеялся – но не над словами учителя, а над добросердечным Вальтом, который мягко прибавил:

– Я, может, почерпнул из книг больше жизненного опыта, чем вы, дорогая матушка, готовы поверить. – Но что нас ждет через два года, о всемогущий Боже! – Давайте сегодня хотя бы мысленно нарисуем себе это благословенное время, когда все здесь присутствующие заживут свободно и радостно; сам же я ни в чем не буду нуждаться и ничего для себя не буду желать, поскольку и без того стану чрезмерно счастливым, обосновавшись сразу на двух старинных священных высотах: на пасторской кафедре и на горе Муз.

– Ты тогда, – сказал Лукас, – наверняка будешь сочинять длинностишия целыми днями, потому что ты помешан на них не меньше, чем я, твой отец, – на юриспруденции.

– Но теперь я буду очень усердно, – сказал Вальт, – заниматься нотариальной практикой: тем более, что это и есть первая предписанная мне наследственная обязанность; зато об адвокатуре отныне можно не думать.

– Гляньте-ка! – крикнула его мать. – Он опять думает только о своих длинных стихотворных строчках; он недавно и соответствующую богохульную клятву принес – я, Вальт, этого не забыла!

– Так я ведь этого и хотел, разрази меня гром! – возопил Лукас (хотевший, чтобы ничто сейчас не мешало его чистой радости). – Неужели нужно из каждого слона делать муху, как поступаешь ты? – Он собирался сказать прямо противоположное. Но все-таки, как супруг, не удержался от обидного: «Молчи!» – Вероника тотчас подчинилась, решив про себя, что после еще возьмет свое.

Все расселись за праздничным столом, кто в чем был; Вальт – в своем длинном плаще с прилипшими к нему соломинками, поскольку хотел поберечь парадный сюртучок из китайки. У Гольдины вино радости было сильно разбавлено слезами, пролитыми в связи с предстоящей – уже на следующий день – разлукой. Нотариус же бесконечно восторгался восторженностью своего отца, который мало-помалу, немного переварив ее, пришел в более мягкое расположение духа и начал гоняться с транширным ножом и вилкой за жареной голубкой наследства, пока еще летающей в небе; Лукас даже впервые в жизни сказал сыну: «Ты мое счастье!» Эти слова Вульт еще услышал, сидя на дереве. Но когда его мать захотела прижать к своей теплой груди все подробности, которые Шомакер знал о беглом флейтисте, он поспешно слез с яблони, чтобы ничего не слышать: поскольку упреки казались ему более горькими, чем хвала – сладкой; и вообще он был уже достаточно осчастливлен встречей с повзрослевшим братом, чье простодушие и приверженность поэтическому искусству опутали Вульта столь крепкими любовными узами, что он охотно утопил бы ночь в вечернем багрянце: лишь бы поскорей увидеть новый день и обнять поэта.

№ 12. Ложная винтовая лестница

Конный портрет

Ранним росистым голубым утром нотариус уже стоял у дверей родительского дома, готовый к верховой езде и к путешествию. Вместо длинного плаща он надел хороший желтый летне-весенний сюртук из китайки, потому что, как универсальный наследник, мог теперь позволить себе не очень скупиться; на голове у него была круглая белая, с бурыми пламенеющими разводами, шляпа; в руке – скаковой стек; а в глазах – детские слезы. Шультгейс крикнул «Стой!», бросился в дом и тотчас опять выскочил с «Указом о нотариате» императора Максимилиана, сунул эту брошюру в карман сыну. По другую сторону улицы, перед трактиром, стояли пронырливый студент Вульт, в тесно облегающих штанах и зеленой дорожной шляпе, и сам трактирщик, который был, можно сказать, потомственным Антихристом и левым. Сельчане уже обо всем проведали и внимательно следили за происходящим. Универсальному наследнику предстояла первая конная прогулка в его жизни. Вероника – которая все утро давала сыну наставления касательно церемонии обнародования завещания и выполнения его условий – с трудом вывела на длинном поводу из конюшни белую конягу. Вальту предстояло на нее взобраться.

О конной поездке и о самой кляче люди уже много чего наговорили – в Эльтерляйне хватало охотников создать жалостный конный портрет, да только на холст они могли нанести разве что грубые исходные пигменты, а не их тончайшие производные, – для меня это тоже первое значимое анималистическое полотно, которое я вывешу и выставлю в галереях создаваемого мною произведения – поэтому я приложу все усилия и постараюсь добиться величайшей правдивости и вместе с тем пышности изображения.

Конь бледный, старый и покрытый плесенью, так долго обретался в Апокалипсисе, пока на него не взобрался мясник и не перескочил на нем в наше время. Для коня-бедолаги далеко позади остались те восторженные вёсны, когда он нес на себе свою плоть, а не чужую, и под седлом еще не истерлась его собственная шерсть; слишком долго пришлось ему терпеть жизнь и человека – эту скачущую верхом пыточную кобылу для израненной природы. Нотариус (существо, будто сотканное из подрагивающих чувствительных усиков насекомых), который накануне, в конюшне, долго ходил вокруг коня и рассматривал запечатленную на нем клинопись времени – эти стигматы, оставшиеся от шпор, седла и трензелей, – ни за какие деньги не согласился бы вложить персты в его раны, не говоря уж о том, чтобы на следующий день обрушить на него лезвие кнута или вонзить ему в бока кинжалы шпор. О, если бы небо даровало тем животным, что являются конфедератами человека, хоть какой-то стон боли: чтобы человек, у которого сердце определенно помещается в ушах, сжалился над ними! Каждый человек, ухаживающий за животным, становится для этого животного мучителем; хотя он поистине ведет себя с ним как мягкошерстный ягненок в сравнении с тем, как, например, охотник относится к своей лошади, извозчик – к охотничьей собаке, а офицер – ко всем людям, кроме солдат.

Итак, этот бледный конь утром вступил на подмостки мирового театра. Нотариус еще накануне крепко привязал коня к одной из своих мозговых стенок и – как правая сторона Конвента и Рейна – дальше все время почему-то представлял себе только левую сторону, которую ему предстоит одолеть; в своих четырех мозговых камерах он вертел эту учебную воображаемую лошадку и ставил ее по-всякому, быстро вскакивал на нее с левой стороны и в результате совершенно заездил себя самого ради клячи. Теперь эту клячу привели и поставили перед ним. Готвальт не сводил взгляда с левого стремени, но собственное «я» вдруг показалось ему не вмещающимся в собственное «я», а слезы – слишком темными для глаз; ему предстоит, внезапно подумал он, скорее вознестись на некий трон, нежели подняться в седло, – он все еще крепко держался за левый бок сивки; но теперь перед ним возникла новая задача: каким образом так соединить с лошадью собственную левую ногу, чтобы и его лицо, и лошадиная морда одинаково смотрели вперед.

К чему эти дьявольские муки! Он попытался, как прусский кавалерист, запрыгнуть на коня справа. И если люди наподобие Вульта и трактирщика присвистнули, глядя на его пробу, они тем самым лишь показали, что никогда не видели, как усердно прусские кавалеристы учатся вскакивать на лошадь, ставя ногу в правое стремя – чтобы быть во всеоружии, если левое перебьет пулей.

Оказавшись в седле в роли собственного квартирмейстера, Вальт столкнулся с целым рядом проблем: он должен был всё упорядочить (то есть придать себе прямую осанку и прочное положение в седле), распределить (собственные пальцы на поводьях, фалды сюртука на спине лошади), разместить (носки сапог в стременах); и, наконец, приступить к главному – к прощанию с домашними и выезду.

На последнее умудренная жизнью лошадь упорно не соглашалась. Вальт деликатно щелкнул клячу стеком, но та и ухом не повела – как если бы ее пощекотали конским волоском. Пару материнских шлепков по шее лошадь восприняла как ласку. В конце концов судья перевернул вилы и рукоятью нанес сивке несильный рыцарский удар по крупу, чтобы таким образом отправить своего сына как новоиспеченного рыцаря из деревни в большой мир учености и красоты. Для коня такой жест стал внятным знаком, побудившим его прошествовать шагом до ручья; там он остановился перед образом рыцаря, выпил это зеркальное отражение; и, поскольку нотариус, сидевший сверху, с неописуемыми систолами и диастолами колотил его пятками и стременами по бокам (тогда как половина села, не говоря уже о трактирщике, откровенно потешалась над юношей), рысак признал допущенную им ошибку и доставил Вальта от водопоя обратно к дверям конюшни, существенно ограничив свободу движений неумелого всадника.

– Ну, погоди! – пригрозил отец рысаку, кинулся в дом и, вернувшись, протянул сыну ружейную пулю со словами: – Вложи ему в ухо, и я ручаюсь, что ленивая тварь побежит как миленькая – потому, наверное, что свинец холодит.

Едва скакуна, словно пушку, развернули головой к воротам и зарядили ему ухо скоростной пулей: как он рванул за ограду и устремился прочь; и через усеянное любопытными глазами село, прочь от Шомакерова пожелания удачи, полетел, сидя на сивке, сам нотариус – как олицетворение наконец отлившейся в изложницу первой попытки, напоминая собой изогнутую запятую. «Он уже далече!» – с облегчением вздохнул Лукас и отправился к копнам сена. Мать молча смахнула подолом фартука слезы с глаз и спросила рослого работника, а чего он-то ждет и на что глазеет. Гольдина приложила платок только к одному плачущему глазу, другим же всмотрелась вдаль и сказала: «С ним все в порядке!», – после чего медленно поднялась по ступенькам в опустевшую учебную комнатку Вальта.

Вульт поспешил – пешком – вслед за скачущим на коне братом. Но когда он проходил мимо майского дерева и увидел в окне Гольдину, ее чудные глаза, а в садике возле дома – заплаканную мать, которая, сидя на корточках с согбенной спиной, подвязывала к колышкам фасоль и чеснок: тогда его сердце внезапно захлестнула горячая и мягкая волна братниной крови, и он, прислонившись к дереву, заиграл церковный хорал – чтобы обе пары глаз легче оторвались от уходящего прочь и чтобы их грусть рассеялась; ведь Вульт очень высоко оценил свойственный обеим женщинам непреклонный, четкий абрис души.

Жаль, что сам нотариус – который вместе с сивкой летел по-над лугами, меж сверкающих зеленью холмов, в голубую тихую даль – не знал, что тем временем, далеко позади, брат наполняет его родное сельцо и растроганные сердца дорогих ему женщин отголосками музыки. Оказавшись на вершине какой-то горы, Вальт наклонился над шеей летучего коня, чтобы вытащить у него из уха пулю. Едва он ее извлек: как животное опять перешло на степенный шаг, свойственный человеку, идущему за гробом; и только склон горы будто сам передвинул его вниз, на равнине же конь стал перемещаться совсем незаметно для глаза – как серебряная гладкая река.

Теперь возвращенный в состояние покоя нотариус смог вполне насладиться и своим сидячим – всадническим – образом жизни, и простором поющего дня. Возвышенное место пребывания – на седельной сторожевой башне – впервые позволило ему, этому вечному пешеходу, увидеть внизу, под собой, все горы и пойменные луга, и он почувствовал себя властелином этой сверкающей местности. Впереди, на новую возвышенность, поднималась череда возов с семью возчиками, которых Вальт бы охотно догнал и перегнал, чтобы они, оглядываясь назад, не мешали ему грезить; да только у подножия того холма оседланный им светлогривый конь тоже, как и всадник, захотел насладиться природой – которая для него состояла из травы – и окончательно остановился. Вальт, правда, поначалу пытался изо всех сил этому воспротивиться и хлопал коня со всех сторон, как спереди, так и сзади; но поскольку сивый жеребец все-таки настоял на стоянии, молодой человек позволил ему безмятежно щипать травку, а сам устроился в седле задом наперед, чтобы обводить блаженным взглядом оставшийся позади просторный природный ландшафт и заодно дожидаться момента, когда эти семь насмешливых возчиков так далеко уедут вперед, что ему уже не придется ехать за ними под устремленными на него любопытствующими взглядами.

Но всему в конце концов наступает конец – и вот уже наш наездник, снова развернувшись в седле, от всего сердца пожелал себе тронуться с места и подняться по склону: ведь семь Плеяд наверняка давно спустились с холма. И еще он заметил, что сзади приближается пешком симпатичный студент, который был свидетелем того, как он садился на лошадь. Однако если кто и придавал особое значение празднику урожая, то это был бледный жеребец: у подножия холма, то есть в Восходящем узле, он занял позицию Хвост Дракона – и ни натягивание уздечки, ни пинки не могли заставить его двинуться вперед. А поскольку нотариус теперь уже не хотел амальгамировать коня, этот живой ртутный шарик, с фиксированным белым Меркурием пули – из-за невыразимых трудностей, связанных с извлечением последней из лошадиного уха, – он предпочел спрыгнуть с седла и стать тягловым животным для собственной лошади: Вальт буквально втащил ее на холм, используя в качестве подъемного механизма уздечку. Но на вершине холма уже пышным цветом расцвели новые неприятности: позади себя нотариус увидел длинную вереницу католических паломников; а прямо перед ним, внизу, в удлиненной деревне, наслаждалась выпивкой Злая семерка возчиков, которую ему явно предстояло догнать, хотел он того или нет.

Для него, правда, забрезжила надежда, но она оказалась бесплодной: нотариус намеревался, заставив лошадку двигаться в темпе allegro ma non troppo, значительно опередить возчиков, надолго засевших в трактире; он, повеселев, спустился с горы и въехал в деревню достаточно бодрой рысью; однако там благочестивый конь, не слушая никаких возражений, сразу повернул в сторону знакомого приюта: этого трактирщика сивка хорошо знал, и вообще каждый кабак в округе был для него дочерней церковью, а каждый постоялый двор – материнской. «Ладно, пусть, – вздохнул нотариус, – поначалу у меня самого мелькнула такая мысль»; и он неопределенно попросил первого подвернувшегося человека, чтобы клячу накормили. Теперь к Вальту приблизился и проворный студент в зеленой шляпе. Это был Вульт, чье сердце буквально закипело от любви, когда он увидел, как его разгоряченный брат-красавец обмахивает шляпой снежно-белый выпуклый лоб, как на утреннем ветерке братнины локоны овевают нежное, залитое розоватым румянцем детское лицо, и как глаза Вальта с любовью и без претензий смотрят на всех людей, даже на Семеричное созвездие возчиков. И все же Вульт не удержался от насмешки над лошадью.

– Этот конь-доходяга, – сказал он, сверкнув карими глазами на брата и потрепав гриву лошади, – бегает куда лучше, чем выглядит: словно жеребец муз промчался он по деревне.

– Ах, бедное животное! – посочувствовал коню Вальт и тем полностью обезоружил Вульта.

Все проезжие гости, завернувшие в трактир, пили вино под открытым небом – паломники с пением проходили через деревню – все живые твари, в деревне и в воздухе, ржали, мычали и каркали от радости – освежающий норд-ост шевелил листья фруктового сада и нашептывал всем здоровым сердцам: «Туда, дальше, за деревню, на просторы жизни!»

– Прямо-таки божественный день, – сказал Вульт. – Вы уж простите мою назойливость, сударь!

Вальт ошеломленно взглянул на говорящего и все же горячо поддержал его:

– О, конечно, сударь! Вся природа, можно сказать, поет одну радостную, освежающую сердца охотничью песню, но и с синего неба тоже изливаются вниз мягкие звуки альпийских рогов.

У возчиков, слышавших такой обмен репликами, отвисли челюсти. Вальт быстро расплатился, сдачу не взял, а кое-как взгромоздился на лошадь, желая полететь впереди всех. Но у лошадей есть один основополагающий принцип: они, подобно планетам, движутся быстро только когда приближаются к Солнцу, то бишь к постоялому двору; потом же, удаляясь от него к афелию, существенно замедляют ход; поэтому бледный конь крепко укоренился всеми четырьмя конечностями – как нюрнбергская игрушечная лошадка штифтами – в лакированной дощечке-земле и упорно не хотел покидать эту якорную стоянку. Уздечка, пусть за нее и дергали, была для коня лишь якорным канатом – внешнее по отношению к нему движение, сколь угодно бурное, никак не могло привести в движение его самого, – так что легкий всадник в зелено-атласном жилете и буро-огнистой шляпе напрасно щелкал кнутиком: с тем же успехом он мог бы покрыть седлом вершину горы и потом попытаться ее пришпорить.

Некоторые (самые мягкосердечные) зрители принялись похлопывать коня-квиетиста по задним ногам; и сивка действительно начал переступать этими ногами – не двигая передними. Вальт долго выслушивал выражения соболезнования в связи с поведением его лошади; наконец, пресытившись ими, решительно засунул металлический шарик в ухо своему траурному коню – и действительно получилось так, что миниатюрный бильярдный шар смог вытолкнуть коня, вытолкнуть этот массивный кий, в зеленое бильярдное поле. Вальт полетел. Он быстро, с присвистом, настиг куриную вереницу паломников, которые все испуганно бросились врассыпную – кроме, увы, шествующей впереди глухой запевалы, которая не услышала ни стука копыт, ни предостерегающего свиста; напрасно обмякшие от смертельного страха пальцы всадника ковырялись в лошадином ухе, желая стать извлекателями пули, – летящая коленная чашечка врезалась в старушечью лопатку, повергнув на землю ее обладательницу; та, правда, тотчас вскочила на ноги, чтобы вовремя, при поддержке своих единоверцев, выпустить вслед Вальту залп совершенно неописуемых проклятий. Только когда проклятия остались далеко позади, Вальт после долгого баллотажа наконец извлек из конского уха, зажав двумя пальцами, свой единственный счастливый-несчастливый шар – и горячо поклялся, что никогда больше не станет применять этот рог Оберона.

Теперь, когда он стал обращаться со сволочной лошадью как с гармоникой, то есть перешел на медленный темп (так что, если ехать в таком темпе до города, времени вполне хватило бы, чтобы положенный срок отсидел в этом седле даже самый закоренелый должник, включая и государство, если бы для последнего могла существовать иная тюремная башня, кроме Вавилонской), – теперь Вальт чувствовал бы себя вполне хорошо, если бы случайно не обернулся и не увидел, какой шлейф тянется за ним, принявшим облик statua equestris и – curulis; а увидел он, что его азартно преследует целое воинство, на повозках и в пешем строю: изрыгающие проклятия паломники, семь белых мудрецов, насмешничающих во всю мочь, и знакомый ему студент. Человеческий разум – явно очень ненадежный инструмент, ведь иначе во всем, что он планирует, важную роль играло бы предчувствие из прежних времен: что собственное прошлое, которое за ним гонится, не только принудит его совершить переход через Красное море, но и само море тоже стронется с места – потому что разум хоть и восседает на живом передвижном троне, ничего этого избежать не сумеет. Уже одна мысль о громогласных преследователях наверняка, подобно навязчивой барабанной дроби, заглушала те прекраснейшие тихие звуки, которые фантазия Вальта – в такой безоблачно-синий день – легко могла бы подслушать у небесных сфер.

Поэтому Вальт свернул с проселочной дороги и через луга направился к овчарне, где он, отчасти проявив равнодушие к тому, как смехотворно выглядит, отчасти же покраснев, потому что все-таки ценил собственную репутацию, упросил работавших там девушек – соблазнив их деньгами, добрыми словами и красотой своих глаз, – чтобы они угощали его сивку сеном (ибо сам он ничего не смыслит в конской диете) так долго, пока враги не опередят его в пути на целый час и ему не станет с математической точностью очевидно, что он уже никогда не нагонит их, даже если они застрянут на два часа в каком-нибудь трактире.

Теперь, по-новому счастливый и избавленный от всех бед, нотариус уселся позади дома под черно-зеленой липой, в бодрящей зиме отбрасываемой деревом тени, и тихо погрузил свой взгляд в сверкание зеленых гор, в ночь эфирной глуби и в снег серебряных облаков. По давней привычке он вскарабкался на садовую ограду будущего и заглянул сверху в свой парадиз: какие же пышные пунцовые цветы и какая вьюга белых соцветий наполняли этот райский сад!

Наконец – после одного или двух вознесений на небо – он сочинил три длинностишия: одно о смерти, одно о детском бале и еще одно – о подсолнухе и ночной фиалке. Собравшись – поскольку конь уже насытился сеном – расстаться наконец с дарующей прохладу липой, Вальт принял решение: что сегодня больше далеко не поедет, а остановится в так называемом трактире «У трактира», не доезжая мили до города. Между тем в этом самом заведении остановились около часу дня все его враги; и Вульт тоже дожидался там брата: потому что знал, что ни проселочная дорога, ни бледный жеребец, ни брат никак не смогут разминуться с трактиром. Ждать Вульту пришлось очень долго, и он поневоле сосредоточивал мысли на ближайших предметах: например, думал о хозяине трактира, гернгутере, который на вывеске своего заведения велел нарисовать, опять-таки, вывеску трактира, на которой тоже нарисована такая же вывеска, а на той маленькой вывеске нарисована еще меньшая; такова нынешняя философия юмора: если юмор философии, похожий на нее, превращает Я-субъекта в объект и наоборот, то она тоже суб-объективно дает отразиться его идеям; например, я приобрел бы репутацию глубокомысленного и весомого человека, если бы сказал: «Я рецензирую рецензию одной рецензии о рецензировании рецензирования», или: «Я рефлексирую о рефлексии по поводу рефлексирования некоей рефлексии по поводу щетки». Действительно – очень весомые фразы, в которых отражения могут повторяться до бесконечности и которые обладают глубиной, доступной далеко не каждому; может быть, только тот, кто способен выстроить цепочку из нескольких одинаковых отглагольных существительных (образованных от любого глагола) – которые все стояли бы в родительном падеже, – вправе сказать о себе, что он занимается философией.

Наконец, около шести часов пополудни Вульт, выглянув из своей комнатки, услышал, как трактирщик сверху, из чердачного окошка, гаркнул: «Эй, патрон, убирайтесь-ка вы оттуда! – Во имя кукушки, когда вы приструните свою клячу?!» – Трактир стоял на поросшем березами холме. Готвальт по оплошности свернул с дороги и заехал на гернгутерское кладбище, где теперь его сивка объедала стручки из-за штакетника, в то время как поэтический взгляд самого всадника блуждал по далеким нездешним садам, щедро засеянным не цветами, но самими садовниками. Хотя органиста, произведшего столь грубый педальный тон, из-за берез невозможно было разглядеть – и вообще существам чувствительным после услышанной грубости трудно сосредоточить внимание на том, кто ее произнес, – конь тотчас выпростал морду-хоботок из штакетника и вскоре уже стоял, со стручками в повлажневших зубах, под дверью трактирной конюшни. Хозяину, теперь грозно стоящему на пороге трактира, Вальт, обнажив голову, задал вопрос издалека – подъехать ближе у него никак не получалось, – прямо от двери конюшни: может ли он заночевать здесь, вместе с лошадью.

При этих словах целое светлое небо, полное звезд, вспыхнуло в груди у Вульта и снова погасло.

Трактирщик тоже внезапно преобразился, став звездно-солнечным: разве могло бы ему еще недавно прийти в голову – а если б пришло, он говорил бы со своего чердака повежливее, – что путник на лошади, находясь так близко от города и так далеко от ночной поры, окажет ему честь, попросив о пристанище? – А когда хозяин заметил, что путник, спускаясь с клячи, описал в воздухе правой ногой странный многоугольник или треугольник, что он устало поплелся в дом, влача за собой свое натуральное седалище и даже не оглянувшись на собственного коня и конюшню: с этого момента старый шельма уже отлично знал, с кем имеет дело; и он засмеялся над гостем, пусть и не губами, а только глазами: удивляясь, что тот считает его порядочным человеком и вообще полагает возможным, что овес, за который придется заплатить завтра, его сивке действительно дадут – еще сегодня.

– Теперь, – метафорически выразился Вульт, спускаясь с колотящимся сердцем по лестнице, навстречу брату, – начнется совершенно новая глава.

И она в любом случае должна начаться, даже если забыть о метафорах.

№ 13. Берлинский мрамор с блестящими пятнами

Путаница и узнавание

Внизу, в корреляционном зале или симультанной горнице для гостей, нотариус, как все путешественники-новички, сказал, что хочет быстро получить чего-нибудь выпить, а еще – комнату на одного человека и такой же ужин: чтобы хозяин не подумал, будто гость не принесет ему сколько-нибудь значимого дохода. Тут к нему подошел улыбающийся Вульт – очень доверительно, с манерами светского человека – и выразил радость по поводу того, что им предстоит провести ночь в одном трактире.

– Если… ваш жеребец продается, – сказал он, – то я хотел бы купить его по поручению третьего лица: ему нужен охотничий конь; ибо я думаю, что это животное прекрасно умеет стоять на месте.

– Это не моя лошадь, – возразил Вальт.

– Жрет она, однако, за троих, – встрял хозяин, после чего попросил Вальта последовать за ним в отведенную ему комнату.

Когда трактирщик отворил дверь, оказалось, что стена, обращенная в сторону заката, не только совсем уничтожена (она лежала этажом ниже, на земле, в виде обломков), но и удвоена: рядом с ней внизу уже лежала новая – в виде кирпичей и известки.

– Никакой другой, – невозмутимо объяснил гернгутер, когда гость, слегка удивившись, устремил взгляд широко раскрывшихся глаз сквозь окно из воздуха шириной в семь шагов, – никакой другой свободной комнаты во всем доме нет, и сейчас ведь лето.

– Хорошо, – решительно сказал Вальт и попытался проявить твердость: – Но вы хоть метлу принесите!

Трактирщик безропотно и послушно стал спускаться по лестнице.

– Наш хозяин самый настоящий filou, не правда ли? – сказал Вульт, входя в комнату.

– В сущности, сударь, – радостно отозвался Вальт, – мне так даже больше нравится. Какая великолепная длинная река, состоящая из пашен и деревушек, забрасывает сюда свои блики, увлекая мой взор вдаль; а вечернее солнце, вечерняя заря и луна будут целиком и полностью в моем распоряжении: я смогу наслаждаться ими, даже лежа в кровати, всю ночь!

Такое согласие с собственной судьбой и с порядками, заведенными в трактире, проистекало не только из врожденной мягкости Вальта, который повсюду замечал только красиво расписанную, лицевую сторону людей и жизни, а не пустую изнанку, но и от того божественного восторга, того опьянения, с каким некоторые юноши – особенно поэты, прежде никогда не бывавшие в путешествиях, – завершают сверкающий грезами и новыми местностями путевой день; в глазах таких юношей прозаические поля жизни, словно подлинные поля в Италии, обрамлены поэтическим миртом, а на голых тополях для них вырастают виноградные гроздья.

Вульт похвалил собеседника за то, что тот – как он только что видел, – ловко, словно серна, перепрыгивает через бездны, переносясь с одной горной вершины на другую.

– Человек, – откликнулся Вальт, – должен нести жизнь на руке, как пылкого сокола; должен уметь отпускать этого сокола в эфир, а потом, когда нужно, звать обратно; так я думаю.

– Марс, Сатурн, Луна и бесчисленные кометы, – ответил Вульт, – как известно, очень мешают движению Земли; но тот Земной шар, что находится внутри нас и удачно именуется сердцем, не должен – дьявол меня забери! – отклоняться от своей орбиты под воздействием какого бы то ни было чуждого ему движущегося мира, разве что воздействовать на него будет мудрая Паллада – или щедрая Церера – или красавица Венера, которая, будучи Геспером и Люцифером, изящно соединяет жителей Земли с живым Меркурием. Если вы позволите, сударь, мы сегодня соединим наши трапезы; и я поужинаю с вами здесь, перед брешью, где четвертинка луны, возможно, будет плавать в нашем супе, а вечерняя заря – золотить жаркое.

Вальт радостно согласился. Ведь люди во время путешествий охотнее заводят романтические знакомства по вечерам, чем утром. Кроме того, Вальт, как все юноши, мечтал завести много знакомств, особенно с благородными господами, к каковым он причислял и этого забавного чудака в зеленой дорожной шляпе – явной антагонистке епископского головного убора, который только внутри зелен, а снаружи черен.

Тут появился трактирщик с метлой, чтобы вымести из комнаты строительный мусор; в левой руке он держал широкую, обрамленную деревом шиферную табличку. Он заявил, что гости должны написать свои имена: потому что в этой местности дело обстояло так же, как в Готе, где каждый сельский трактирщик обязан относить в город, к властям, шиферную табличку с именами всех тех, кто накануне остановился у него на ночлег.

– Знаем мы вас, трактирщиков! – сказал Вульт, выхватывая табличку. – Вам самим так же любопытно узнать, что за птица ваш гость, как и любому правящему дому в Германии, который вечером требует со всех входящих расписку о прохождении через ворота и о намерении провести ночь в замке, потому что не знает лучшего Index Autorum, чем этот.

Вульт с помощью прикрепленного цепочкой к табличке шиферного грифеля, шифером по шиферу (ведь наше фихтеанское «я» есть одновременно и пишущий, и бумага, и перо, и чернила, и буквы, и читатель), написал свое имя так: «Петер Готвальт Харниш, публично принесший клятву нотариус и протоколист, следует в Хаслау». Затем табличку взял Вальт: чтобы, в качестве нотариуса, допросить себя самого и занести свое имя и прочие данные в протокол.

С удивлением он увидел, что уже занесен на табличку, и поднял глаза сперва на зеленую шляпу, потом на хозяина, который стоял в позе ожидания до тех пор, пока Вульт, взяв табличку, не протянул ее трактирщику со словами: «Позже, друг мой! – се nest quun petit tour que je joue a notre hote». Говорил он так быстро, что Вальт не понял ни слова и потому поспешил ответить: «Oui». Но сквозь окутавшую его дымку смущения пробивались искры ликования: всё, как он думал, обещало ему одно из прекраснейших приключений; ведь Вальт был в такой мере переполнен ожиданием совершенно романтических природных игр судьбы, поразительных морских чудес на суше, что даже не удивился бы (при всем уважении, которое он, кабинетный ученый и сын шультгейса, питал к представителям высших сословий), если бы ему на шею вдруг бросилась какая-нибудь княжеская дочка, или на его голову свалился бы княжеский головной убор ее отца. Мы столь мало знаем, как люди бодрствуют, еще меньше – как они грезят; нам неведомы их величайшие страхи, не говоря уже о величайших надеждах. Для Вальта шиферная табличка стала картой движения комет, предсказавшей ему бог весть какую новую пламенно-хвостатую звезду, которая должна промчаться сквозь небо его монотонной повседневности.

– Пусть господин трактирщик, – радостно сказал Вульт (на которого присвоенная им главенствующая роль производила столь же благотворное воздействие, что и присутствие мягкосердечного, лишенного гордости брата), – приготовит нам здесь обильный ужин и принесет две-три бутылки настоящего и лучшего розового вина, какое найдется в погребе.

Вальту он предложил прогуляться по соседнему гернгутерскому кладбищу, пока комнату приберут.

– Я только прежде поднимусь наверх, – прибавил он, – возьму свою flauto traverso и потом немного поиграю на ней под лучами вечернего солнца над мертвыми гернгутерами; – вы любите флейту?

– О, как вы добры к незнакомому человеку! – ответил Вальт, и глаза его наполнились любовью: потому что, несмотря на озорной блеск в глазах и иронический изгиб губ, весь облик флейтиста возвещал о сокрытых в нем верности, способности к любви и порядочности. – Конечно, я люблю флейту, – продолжил Вальт, – люблю эту волшебную палочку, которая преображает внутренний мир, прикасаясь к нему; эту рудоискательную лозу, распахивающую внутренние глубины.

– Подлинная лунная ось внутренней Луны, – согласился Вульт.

– Ах, но она дорога мне еще и по другой причине, – вздохнул Вальт и рассказал, как из-за нее потерял, или уступил ей, любимого брата и какую боль испытывают до сих пор он сам и его родители, ибо гораздо легче знать, что твой родственник лежит в могиле, чем в каждый радостный час задавать себе вопрос: с каким темным, холодным часом вынужден сейчас бороться беглец, уцепившись за доску, швыряемую волнами мирового океана?

– Но ведь ваш господин брат, поскольку является человеком с музыкальным весом, вполне может плавать в роскоши, а не в мировом океане, – сказал он сам.

– Я имел в виду, – пояснил Вальт, – что мы прежде предавались таким печальным мыслям, а теперь уже нет; и никакое это не чудо, если каждая флейта принималась за колокольчик немого; если казалось, что затерявшийся в ночи брат играет на флейте, потому что не может говорить с нами напрямую.

Тут Вульт невольно схватил его за руку, но тотчас отпустил, сказав:

– Довольно! Десятки разных вещей сейчас слишком сильно волнуют меня: о Боже, весь ландшафт полнится ароматами и золотом!

Но теперь его разгоревшееся сердце уже не в силах было даже на полчаса отодвигать в будущее братский поцелуй: так сильно доверчивая, простая братнина душа сегодня и еще вчера разожгла в его груди (из которой путевые ветры давно выдували один уголек любви за другим) новый костер с языками братского пламени, которые вздымались свободно и высоко, без малейших препятствий. Притихнув, шли они красивым вечером. Когда они отперли Богову делянку, она пламенно плавала в жаркой глазури вечернего солнца. Пройди Вульт хоть десять миль в поисках красивого постамента для скульптурной группы, изображающей момент взаимного узнавания братьев-близнецов, он едва ли нашел бы что-то лучшее, нежели этот гернгутерский сад мертвецов с его плоскими клумбами, засеянными садовниками из Америки, Азии и Барби, которые все рифмовались друг с другом посредством красивой, концевой – по отношению к жизни – рифмы: «возвратился». Как красиво здесь костяк смерти был облачен юной плотью, а последний бледный сон прикрыт цветами и листьями! Вокруг каждой тихой клумбы, с ее сердцем-семенем, жили верные деревья, и юный лик всей живой натуры был обращен сюда.

Вульт, теперь вдруг посерьезневший, радовался, что ему, судя по всему, не придется играть на флейте перед знатоком, – ведь в его груди, не привыкшей к таким потрясениям, сегодня не хватило бы дыхания для изощренной игры. Он встал подальше от брата, лицом к лишенному лучей вечернему солнцу, спиной к вишневому дереву, с которого – будто собственные цветы – свисала, в качестве нагрудного и шейного украшения, цветущая жимолость; и принялся играть вместо труднейших пассажей только простые ариозо с отголосками – о которых мог думать, что они проникнут даже в неподготовленные уши юриста, не утратив при этом ни блеска, ни способности дарить радость.

Так и получилось. Всё медленнее шагал Готвальт с длинной вишневой веткой в руке между утренней и вечерней землей – то в горку, то под горку. Счастливым, как еще никогда в своей скудной жизни, чувствовал себя он, когда шел по направлению к кокетливо-розовому солнцу и смотрел вдаль, поверх широко раскинувшейся золотистозеленой земли с островерхими башенками среди плодовых деревьев, – или заглядывал в ровно лежащий на плоскости белый материнский приют спящих немых колонистов в этом саду; и особенно – когда вдруг казалось, будто теплые ветерки мелодий, налетая порывами, перелистывают и приводят в движение ароматный ландшафт. Если он потом обращал окрашенный закатом взгляд к восточному горизонту и смотрел на равнину, полную зеленых холмов с их подъемами и спусками, напоминающих сельские дома и ротонды, видел лиственные леса на дальних горах и небо в прогибах их извилистого контура: то ему представлялось, что звуки доносятся именно оттуда, с красных вершин; и эти звуки дрожали в позлащенных птицах, порхающих вокруг, словно цветные снежинки Авроры; и пробудили в одном угрюмо дремлющем утреннем облаке живые вспышки восходящих молний. От далекой грозы Вальт в конце концов отвернулся, вновь обратив взор к многоцветной солнечной земле: ветерок с востока принес с собой звуки – подплыл с ними к солнцу – на цветущем вечернем облаке маленькое Эхо, милое дитя, теперь тихо им подпевало. – Между облаком и Вальтом порхали песни жаворонков, ничему не мешая. – Теперь вдруг вспыхнула и дрогнула всем нежным абрисом фруктовая аллея, просвеченная и гигантски расширенная вечерней зарей, – тяжеловесно и сонно скользило солнце по собственному морю, в конце концов стянувшему его вниз – золотой священный нимб еще тлел в опустевшей синеве – и парящие отзвуки погибли, соприкоснувшись с этим сиянием: тут-то Вульт, с флейтой у губ, обернулся к брату и увидел, как тот стоит за его спиной, осененный пурпурными крыльями вечерней зари, растроганный испытанным восторгом, с робкими тихими слезами в синеве глаз. – Святая музыка открывает людям то прошлое и будущее, какое им не суждено пережить. У самого флейтиста грудь тоже бурно вздымалась от неукротимой любви. Вальт приписал это воздействию звуков, но все равно порывисто и с самой чистой любовью пожал руку творца. Вульт пристально посмотрел на него, будто хотел о чем-то спросить.

– Я думаю, помимо музыки, и о брате, – сказал Вальт. – Как же мне сейчас не грезить о нем?

Тут Вульт, тряхнув головой, отбросил флейту – схватил Вальта за плечи – притянул к себе, поскольку хотел обнять – горящим взором глянул в его славное лицо и спросил:

– Готвальт, разве ты не узнаешь меня? Я ведь и есть твой брат.

– Ты? О небо! – Ты и есть мой брат Вульт? – воскликнул Вальт, припадая к его груди.

Они долго плакали. На утреннем горизонте мягко погромыхивало.

– Слушай нашего доброго Всеблагого! – сказал Вальт.

Вульт ему не ответил. Без дальнейших слов оба, рука об руку, побрели к кладбищенской калитке.

№ 14. Модель акушерского кресла

Проект эфирной мельницы. – Волшебный вечер

За двух легкомысленных комедиантов, декламирующих друг другу реплики Ореста и Пилада, принял бы этих двоих каждый, кто наблюдал за ними из окна трактира: как они ходят кругами по скошенному лугу, с длинными ветками в руках, и обмениваются рассказами о своем прошлом. Но такой обмен был весьма затруднен. Флейтист уверял, что его роман путешествия (хоть и построен так искусно, что разыгрывается на всем пространстве Европы – хоть в ткань его очень мило вплетены самые редкостные исповеди – хоть он всякий раз заново переносится в более возвышенные сферы благодаря такой виндладе и такому подъемному механизму, как поперечная флейта) был бы, пожалуй, подходящим материалом и удачной находкой для авторов «Магдебургских центурий», если бы те пожелали его записать, но никак не для него, Вульта, и, главное, не сейчас, когда он должен говорить столько всего другого и, прежде всего, задавать вопросы – прежде всего о жизни брата. Желание Вульта максимально сжать свой рассказ было, возможно, отчасти продиктовано мыслью, что в его истории имеются главы, которые никак не усилят – в столь неискушенной, чистой душе Вальта – ту сердечную склонность, коей невинный, радостно смотрящий на него молодой человек отвечает на его симпатию; по себе же Вульт замечал – поскольку именно в путешествиях человек утрачивает ощущение стыда, – что он уже почти дома.

Жизненный роман Вальта, напротив, быстро скукожился бы, превратившись в университетский роман, действие которого разворачивается дома, в кресле, и сводится к тому, что герой читает романы, все же его Acta eruditorum ограничиваются походами в аудиторию и возвращениями в собственное жилище на пятом этаже, – если бы не новость с завещанием ван дер Кабеля; однако благодаря этой новости как сам нотариус, так и его история сразу обрели большую значимость.

Вальт хотел изумить брата таким известием; но тот заверил его, что уже всё знает: вчера, дескать, он сам наблюдал за экзаменом, сидя на яблоне, под перекрестным огнем сердитых реплик.

У нотариуса от стыда запылали щеки: ведь Вульт, выходит, слышал и каскады извергаемого им гнева, и его стихи; он смущенно спросил брата, не приехал ли тот еще раньше, с господином ван дер Харнишем, который потом говорил о нем с кандидатом Шомакером.

– Ну конечно, – сказал Вульт, – ведь я и есть этот благородный господин собственной персоной.

Вальт, не переставая удивляться, спросил, кто же в таком случае посвятил его в дворянское звание.

– Я сам и посвятил, действуя от имени императора, – ответил тот, – как если бы на мгновение стал саксонским имперским викарием нашего доброго государя; правда, и дворянство мое всего лишь викариатское.

Вальт неодобрительно покачал головой.

– И даже не такое, – сказал Вульт. – Я просто сделал нечто вполне дозволительное в духе Виарды[4], который говорит, что можно, не задумываясь, ставить частицу «фон» либо перед названием места, откуда человек происходит, либо перед именем его отца; я мог бы с тем же успехом назвать себя господином фон Эльтерляйн, а не господином фон Харниш. Если же кто-то назовет меня «милостивым государем», я просто буду знать, что имею дело с жителем Вены, где так обращаются к любому джентльмену из бюргерского сословия, – и охотно позволю своему собеседнику это невинное удовольствие.

– Но как же ты мог вчера такое выдержать? – спросил Вальт. – Как мог ты видеть родителей, слышать, как матушка за ужином горюет о твоей судьбе, и не слезть с дерева, не кинуться в дом, не приникнуть к ее опечаленному сердцу?

– Так долго я на дереве не сидел, Вальт (ответствовал тот, внезапно подскочив к брату и оказавшись лицом к лицу с ним). Взгляни на меня! Какими люди возвращаются домой из своих горестных и почетных странствий по Европе – какими дряхлыми, потертыми, потрепанными, словно боевые знамена, – об этом тебе можно не рассказывать, учитывая, сколько книжек ты прочитал; не знаю, стоит ли привести тебе в пример одного из знаменосцев такого рода, – с которым ты лично не знаком, но который происходит из старинного графского рода и замыкает собой череду фамильных портретов в качестве хогартовского хвостового этюда и финальной черты; так вот, представь себе этого графа, который сейчас живет в Лондоне, но в поисках работы нуждается так же мало, как если бы он восстал из мертвых и должен был бы собирать по частям свое тело, как собирают ингредиенты для парижского завтрака, то бишь из доброй половины стран Старого Света: потому что его кудри остались на дорогах, ведущих в Вену; его голос – в римских консерваториях, его первый нос – в Неаполе, где даже многие статуи уже успели обзавестись вторыми носами; его anus cerebri (это «вместилище памяти», согласно Хобокену), шишковидное тело и многое другое пострадали, потому что он предпочитал смерть жизни. – Короче говоря, этот бедолага (запутавший нить моего повествования) ничего не находит в окружающей его кладбищенской пустоте, кроме того, из чего теперь состоит он сам, как и все прочие трупы на кладбище Невинных в Париже, то есть жира. – А теперь посмотри на меня и на цветение моей юности – на мужскую стать – на обретенный в путешествиях загар – на пламенеющие глаза – на полноту моей жизни: чего мне не хватает? Того же, чего и тебе: средств, на которые можно существовать. Дело в том, нотариус, что я нынче не при деньгах.

– Что ж, тем лучше, – ответил Вальт так равнодушно, как если бы хорошо представлял себе устройство водочерпального колеса всех виртуозов, которое постоянно пытается то наполнять, то опустошать себя, но функционирует, собственно, только когда ему удается и то, и другое. – У меня тоже нет денег, зато нас обоих ожидает наследство.

Он хотел добавить еще какие-то слова, проникнутые такой же щедростью, однако Вульт перебил его:

– Я хотел лишь дать понять тебе, друг, что до скончания веков не решусь предстать перед матушкой в роли блудного сына – а уж перед отцом тем более! – А вот с длинным золотым слитком в руках я бы с радостью переступил порог нашего дома! – Клянусь Богом, я часто хотел сделать родителям подарок – однажды даже поехал в дилижансе срочной почты, чтобы скорее вручить им значительную игровую сумму («игровую» не в том смысле, что я ее заработал игрой на флейте, а в том, что выиграл в карты) вместе с собственной моей персоной; к сожалению, именно из-за погони за срочностью я израсходовал эту сумму сам и мне пришлось с полдороги вернуться, не солоно хлебавши.

Верь, добрый брат, тому, что я сейчас скажу. Как бы часто я, после того случая, ни свистел на флейте, заработанные деньги тоже тотчас куда-то усвистывали.

– Опять ты о деньгах! – возмутился Вальт. – Родителям дорог их ребенок, а не подарки от него; как же ты мог уйти, оставив нашу любимую матушку в состоянии гложущей тревоги, от которой теперь избавил меня?

– Ну хорошо! – ответил Вульт. – Родителям мог бы написать какой-то достойный доверия человек, из Амстердама или Гааги, да хоть бы и господин ван дер Харниш: что у их бесценного сына, которого он лично знает и высоко ценит, дела идут отлично, что он теперь располагает необходимыми средствами и тысячами надежд на будущее, пока не осуществившимися. Да что там! Я мог бы и сам поскакать в Эльтерляйн, рассказать историю Вульта, клятвенно подтвердив ее достоверность, и показать его поддельные письма ко мне – к тому же и вправду написанные моей рукой; но всё это возможно только с отцом; матушка, думаю, меня бы узнала или я сам не выдержал бы, растрогался, потому что по-детски люблю ее! – Как я мог уйти, говоришь? Но я ведь теперь останусь с тобой, брат!

Для нотариуса эти слова были как музыка, которая в день рождения вдруг раздается из потаенного места. Он всё не мог нарадоваться и не переставал хвалить брата. Вульт же открыл ему, почему остается: во-первых, и прежде всего, чтобы, сохраняя благородное инкогнито, помочь Вальту – этой наивной певчей птичке, которая лучше умеет летать в поднебесье, нежели ковыряться в земле, – справиться с семью мошенниками; ибо, как уже было сказано, он не очень верит, что Вальт способен самостоятельно одержать над ними победу.

– Ты, конечно, – ответил смущенный Вальт, – человек светский, повидавший много стран, и я бы лишь показал, что слишком мало читал и мало чего видел, если бы не понял этого; но все-таки я надеюсь, что если все время буду помнить о родителях, которые так долго вели горькую жизнь, прикованные к сумрачной галере долгов, и если приложу все силы, чтобы исполнить условия завещания, – я все-таки надеюсь, что добьюсь наступления того часа, когда оковы спадут с них, когда они высадятся на зеленый берег Сахарного острова и когда все мы, теперь свободные, обнимемся под высокими небесами. До сих пор я как раз тревожился за самих этих бедных наследников, когда представлял себя на их месте, ибо из-за меня они лишились всего; и успокаивала меня только мысль, что, даже вздумай я отказаться от наследства, им оно все равно не достанется и что мои родители гораздо беднее, чем они, и ближе мне.

– Вторая причина, – продолжал Вульт, – по которой я остаюсь в Хаслау, не имеет с первой ничего общего, а связана с божественной ветряной мельницей, перегоняющей голубой эфир, с помощью которой мы оба – хотя ты будешь заниматься получением наследства – сможем намолоть себе столько хлебной муки, сколько нам нужно. Не думаю, что для нас двоих можно найти еще что-то, в такой же степени приятное и полезное, как эта эфирная мельница, которую я собираюсь спроектировать: ни мельницы для начесывания шерсти, используемые в текстильном производстве, ни бернские ткацкие станки мельничного типа для изготовления лент, ни molae asinariae, то есть ослиные мельницы древних римлян, не идут ни в какое сравнение с моей.

Вальт очень заинтересовался услышанным и попросил разъяснений.

– Все расскажу наверху, за стаканчиком розового, – сказал Вульт.

Они поспешно поднялись на холм, к трактиру. Внутри за столом, который предназначался для конюхов, пажей и лакеев, уже вовсю работали челюсти. Кувшин вина стоял на стуле, на свежем воздухе. Белая скатерть, которой покрыли стол к их запоздалому ужину, сверкала из лишенной одной стены комнаты. Вульт начал с того, что описанию модели будущей эфирной мельницы предпослал похвалу вчерашним длинностишиям Вальта: он выразил удивление, что Вальт, при таком изобилии переливающихся через край жизненных забот, все же обретает в поэзии тот покой, благодаря коему поэт уподобляется соревнующимся баварским крестьянкам, что бегают наперегонки, удерживая на голове ведро с водой – для поэта это вода Гиппокрены, – и не должны расплескать ни капли; Вульт поинтересовался, как это брат, будучи юристом, умудрился получить поэтическую выучку.

Нотариус с удовольствием отпил вина и сказал, от радости засомневавшись в себе: мол, если в нем и в самом деле есть что-то от поэта, пусть даже лишь пух одного поэтического крыла, то объясняется это тем, что в пору своего пребывания в Лейпциге он в каждый час, свободный от занятий юриспруденцией, пытался взобраться на высокий Олимп Муз, божественное прибежище сердца, – хотя пока никто его усилий не оценил, кроме Гольдины и кандидата Шомакера. – Однако, дорогой Вульт, не надо со мной шутить. Матушка называла тебя шутником еще в детские годы. Неужели ты хвалишь мои стихи всерьез?

– Пусть я сломаю шею, мой дорогой канцелярист, – ответил Вульт, – если не восхищаюсь тобой и твоими стихами всей артистической душой. Но послушай, что я скажу дальше!

– Ах, почему мне так незаслуженно везет? – перебил его Вальт и выпил вина. – Вчера я встретил Платона, сегодня тебя; два счастливых выигрыша подряд – это уж слишком для моей суеверной натуры.

Расхаживая взад и вперед по комнате, он всякий раз пытался улыбнуться хозяйскому малышу, который внизу, во дворе, со страхом поднимал глаза от картофельных семенных ягод, – чтобы тот не пугался.

Вульт, не ответив ему, начал описывать свою модель мельницы; совершенно не тревожась, как все путешественники, о том, что случайно поблизости может оказаться и пятое ухо:

– Дорогой мой брат и близнец! Есть некая разновидность немцев. Для них пишут другие немцы. Первые немцы не вполне понимают написанное, но любят это рецензировать – особенно то, что доставляет наивысшее наслаждение. Они хотят под линии поэтической красоты подложить разлинованный лист; кроме того, по их мнению, автор, помимо занятий творчеством, должен исполнять какую-то общественно полезную должность – что так же плохо, как если бы будущая мать помимо беременности подхватила оспу. Искусство для них одновременно и путь, и цель. Но ведь, как пишет Лайтфут, на территорию иудейского храма человеку не позволялось ступать только ради того, чтобы пройти через нее в другое место; так же запрещено и простое прохождение через храм Муз. Человек не вправе подниматься на Парнас лишь для того, чтобы по другому склону спуститься в плодородную долину. – Проклятье! Лучше я начну по-другому! не сердись на меня! Пей вино! – Сейчас:

Вальт!

Дело в том, что я, пока путешествовал с флейтой, отдал в печать одно сатирическое сочинение, свою рукопись, – и оно вышло под названием «Гренландские процессы» в двух томах, в 1783 году, в берлинском издательстве «Фосс и сыновья». («Я просто поражен!» – почтительно сказал Вальт.) Правда, я бы без всяких оснований солгал тебе, если бы стал утверждать, что обнародование этих томов привлекло хоть какое-то внимание ко мне или к затронутым там проблемам. За исключением шести или семи извергов, которые являются одновременно разбойниками и живодерами (а двое из них пишут для «Всеобщей немецкой библиотеки» и, значит, могут представлять собой одно лицо), ни одна душа, к сожалению, не критиковала мое сочинение и даже не удосужилась ознакомиться с ним. Сейчас не время – из-за твоего нетерпеливого желания услышать обещанный рассказ об эфирной мельнице – разбирать, почему так произошло; достаточно будет, если я поклянусь тебе: что эти рецензенты – грешники, но грешники жалкие, настоящие мелочные лавочники, которые потому и гордятся своей мелочностью; пограничные идолы без рук и ног, воздвигнутые на пограничных холмах научных дисциплин; и что мы все процветали бы, если бы у нас имелось хотя бы столько хороших судей искусства, сколько существует журналов, – по одному на каждый журнал: ведь имеется же, в самом деле, столько блестящих актеров, сколько есть театральных (или, в пересчете на другую сферу, войсковых) групп.

Вообще, критика – один из наихудших феноменов нашей жизни. Часто молодые рецензируют стариков, еще чаще старики – молодых; какой-нибудь ректорский ночной колпак вступает в борьбу со шлемом молодого азартного вояки.

Рецензенты, как поваренные книги, воздействуют на вкус публики, хотя сами начисто лишены вкуса.

Этим секансам, косекансам, тангенсам и котангенсам всё, что ни возьми, представляется эксцентричным, и сам центр – в особенности; согласно Ламберту[5], тем, кто страдает близорукостью, хвост кометы видится куда более длинным, чем людям дальнозорким.

Критики хотят направлять корабельный киль автора, то бишь острие его пера; они хотят, пользуясь судейским жезлом как волшебной палочкой, превратить автора (как когда-то Минерва – Улисса) в нищего и старика.

Они всегда хотят, клянусь Богом, самых убогих вещей… (Лицо нотариуса при этих словах заметно вытянулось, поскольку он – как и всякий, кто только изредка держит в руках ученые журналы, но сам не причастен к их публикации и не знает их содержания, – был не свободен от определенного уважения к ним – может, даже связанного с личными надеждами.)

– Впрочем, любой человек, – продолжил Вульт, – не столь уж важная птица; ведь я не могу не упомянуть, что с книгами дело обстоит точно так же, как с солониной, про которую Хаксхэм говорит, что она, благодаря умеренному количеству соли, сохраняется долго, но если переборщить с солью, тотчас начнет разлагаться и вонять. Нотариус, я написал слишком хорошую книгу, а значит – слишком плохую…

– Ты прямо-таки фонтанируешь идеями, – ответствовал Вальт, – и для шутливой речи у тебя в запасе не меньше всяких извивов и голов, чем у Лернейской гидры.

– Действительно, я не лишен остроумия, – согласился Вульт (напрасно понадеявшись, что брат в ответ рассмеется), – но ты сейчас сбил меня с мысли… Что же я могу сделать в такой ситуации? Я один – ничего; но вместе мы можем многое, а именно: создать некое произведение; одна пара близнецов должна совместно произвести на свет, в качестве подлинного ее отражения, единственного отпрыска: одну книгу, превосходный двойной роман. В этой книге я буду смеяться, а ты плакать и при этом парить – ты будешь евангелистом, а я животным, выглядывающим из-за его плеча, – каждый из нас возвысит другого – все партии будут удовлетворены: мужчина и женщина, двор и дом, я и ты. – Хозяин, принеси-ка нам еще розового вина, но только настоящего! – Ну, и что ты скажешь об этом мельничном проекте, благодаря которому мы оба сможем обеспечивать заезжих гостей хлебом небесным, а себя самих – хлебом земным; что скажешь об этой мельнице, приводимой в движение конем Муз?

Но нотариус не мог ничего сказать, он лишь бросился на шею творцу проекта. Ничто не потрясает человека сильнее – по крайней мере, человека начитанного, – чем первая мысль о возможной публикации его текста. Все сокровенные желания вдруг разом ожили в груди Вальта, выросли и полностью расцвели; как бывает в южном климате, каждый северный кустик превратился в целую пальмовую рощу: Вальт уже видел себя богатым и прославленным человеком, целыми неделями сидящим в поэтическом родильном кресле. Опьяненный восторгом, он не сомневался ни в чем, разве что в самом предложенном ему шансе, и потому спросил: каким образом два человека смогут писать вместе и откуда они возьмут план для будущего романа.

– Я, Вальт, за время своих путешествий пережил тысячу и одну историю – пережил, а не просто услышал; остается лишь собрать их вместе, тщательно разрезать на куски и замаскировать. Ты спрашиваешь, как братья-близнецы будут макать перья в одну чернильницу? Бомонт и Флетчер, не связанные кровным родством, всякий раз кроили одну общую портновскую пьесу, и критики до сих пор щупают ткань этих вещей, напрасно пытаясь обнаружить швы. У испанских поэтов одно дитя нередко имело девять отцов: я имею в виду комедию и ее авторов. А с самым ранним таким случаем ты можешь ознакомиться, прочитав Книгу Бытия и, параллельно с ней, труд профессора Айхгорна, который для одного лишь всемирного потопа предполагает наличие трех разных авторов, помимо четвертого, пребывающего на небесах. В любом эпическом произведении имеются главы, над которыми можно посмеяться, и какие-то отступления, прерывающие рассказ о жизни героя; в нашем случае, думаю, всё это мог бы писать и обеспечивать тот из братьев, что играет на флейте. Правда, должен соблюдаться паритет, как в имперских городах: то есть одна партия должна иметь столько же цензоров, судебных исполнителей, ночных сторожей, сколько имеет другая. Если этот принцип будет разумно соблюдаться, то мы, возможно, высидим произведение – яйцо Леды, – выгодно отличающееся даже от поэм Гомера, в создании которых, по мысли Вольфа, участвовало так много Гомеридов (и, может быть, сам Гомер).

– Хватит, хватит! – воскликнул Вальт. – Посмотри лучше на окутавший нас восхитительный вечер!

И в самом деле: во всех взорах расцветали удовольствие и хвала жизни. Несколько гостей, уже успевших поужинать, теперь распивали свой кувшин вина на свежем воздухе, все сословия смешались, и оба будущих автора оказались среди tiers-etat. Летучие мыши порхали вокруг человеческих голов, как порхают погожим утром тропические птицы. По кусту роз ползали искры-светлячки. Зов далеких деревенских колоколов, как эхо прекрасных, давно отзвучавших времен, проносился мимо и где-то на лугах терялся в темных пастушеских выкриках. В этот поздний час путники на всех дорогах (а не только в рощах) несли зажженные светильники, и в сиянии вечерней зари были отчетливо видны светлые головы, перемещающиеся над высокими хлебами. Вечерняя сумеречная дымка, увенчанная отчетливо видной серебряно-лунной короной, вольготно расположилась на западе; с востока же к задворкам дома уже подкрадывалась, никем не замеченная, огромная полая ночь. Около полуночи в небе будто тихо раскрылся яблоневый цветок, и милая игра всполохов на утреннем горизонте уже предвосхищала юную алость зари. Близкие березы выдыхали вниз, на братьев, свои ароматы, тогда как душистое дыхание громоздящихся внизу гор сена, наоборот, воспаряло вверх. Порой какая-нибудь звезда выныривала из дымки и становилась летательным аппаратом души.

Вульт простил нотариусу, что тот не может устоять на месте. Голова флейтиста была занята многими другими вещами, среди прочего и розовым вином; ведь благодаря этому чудовищному вину, которое для Вульта было подлинным сорняком виноградника, бедняга, ценивший вино не меньше, чем эмпиреи, всё глубже погружался в свое прошлое: в те годы, когда самому ему было двадцать, восемнадцать и, наконец, пятнадцать лет.

Путешествуя, нередко можно встретить людей, которые, пользуясь тем же средством, доплывают, двигаясь против течения времени, до первого года своей жизни, до истока. По утрам приезжающие в монастыри аббаты говорят в проповедях: Будьте как дети! А к вечеру и сам аббат, и обитатели монастыря действительно уподобляются детям и лепечут совершенно по-детски.

– Почему ты так странно смотришь на меня, дорогой Вульт? – спросил Вальт.

– Я думаю о прошедших временах, – ответил тот, – когда мы так часто дрались друг с другом; словно семейные портреты, висят эти батальные сцены в моей груди: я тогда злился, что, хотя я сильнее и дерусь с большей яростью, ты часто одерживаешь надо мной верх благодаря своей быстрой – эластичной и яростной – реакции. Наши невинные детские забавы никогда больше не вернутся, Вальт!

Но нотариус ничего не слышал и не видел, кроме катящейся в нем пламенно-солнечной колесницы Аполлона, на которой уже стояли, пополняясь всё новыми фигурами, колоссальные образы будущего двойного романа: Вальт невольно придумывал всё новые большие куски книги и уже сейчас мог бы предъявить их удивленному брату. Тот хотел наконец закончить разговор о будущей книге, однако нотариус настоял, чтобы они хотя бы обсудили ее название. Вульт предложил «Грубиянские годы»! но нотариус откровенно сказал, что ему не нравится такой заголовок – отчасти слишком вызывающий, отчасти какой-то дикий.

– Что ж, тогда пусть двойственный характер нашего романа будет обозначен уже на титульном листе, как это часто происходит у одного новомодного автора, например: «Яичный пунш, или Сердце».

На этом названии они и остановились.

Оба теперь вернулись к настоящему времени.

Нотариус взял бокал, отвернулся от пирующего внизу общества и, с повлажневшими глазами, сказал Вульту:

– Выпьем за счастье наших родителей, а также бедной Гольдины! Они наверняка сидят сейчас в горнице, без света, и говорят о нас.

Тут флейтист вытащил свой инструмент и сыграл для общества внизу несколько мелодий с незамысловатыми мелизмами. Долговязый хозяин стал медленно танцевать с полусонным мальчишкой; некоторые гости задвигали в такт музыке коленями; у нотариуса, который это увидел, на глаза навернулись блаженные слезы, и он устремил взгляд к вечернему горизонту.

– Я хотел бы, – шепнул он на ухо брату, – угостить всех бедных возчиков пивом.

– Очень может быть, – сказал Вульт, – что они тогда сбросили бы тебя с холма, решив, что ты их оскорбил. О небо! Они ведь Крёзы по сравнению с нами и смотрят на нас свысока.

Вульт внезапно позвал трактирщика, чтобы тот – вместо танцев – еще раз их обслужил; хотя нотариусу в его восторженном состоянии никакой еды не хотелось.

– Мое мышление грубее, чем у тебя, – сказал Вульт. – Я уважаю всё, что относится к желудку, этому монгольфьеру человека-кентавра; реализм есть Санчо Панса идеализма. Однако сам я часто захожу слишком далеко, делая – внутри себя – благородные, то бишь женские, души отчасти смешными: я мысленно заставляю их поглощать пищу, двигая нижними челюстями как дверцами автоматической кормушки, которая выдает животным заранее нарезанные порции.

Вальт подавил свое неудовольствие в связи с этим высказыванием. Они, счастливые, ужинали наверху, перед отсутствующей стеной; вечерняя заря заменяла им освещающие трапезу свечи. Внезапно, одновременно с грохотом отдаленного грома, из свежей весенней тучи пролился на листья и травы шуршащий дождик; потом светло-золотая кайма вечера проглянула сквозь ночь, которая роняла последние капли, природа уподобилась одному-единственному пахучему цветку и воспрянувший благодаря купанию соловей выпустил в холодный воздух свой длинный луч – горячую длинную трель.

– Скучаешь ли ты сейчас, – спросил Вульт, – по парковым деревьям, либо париковому дереву, либо по дереву дубильному – или, может, ты предпочел бы увидеть здесь вверху слуг, и новые кушанья, и золотые тарелки с зеркальной поверхностью, по которой поданная порция как бы растекается фальшивыми красками?

– По правде говоря, мне ничего такого не нужно, – ответствовал Вальт. – Ты лучше посмотри, как природа украшает прекраснейшим драгоценным камнем кольцо нашего с тобою союза.

Он имел в виду молнии. Воздушные замки его будущего вспыхнули золотом. Он хотел бы снова начать разговор о двойном романе, о возможном материале для него – и сказал, что сегодня, сидя позади овчарни, сочинил три подходящих для романа длинностишия. Но флейтист, которому быстро надоедали разговоры об одном и том же и который, после рассуждений о трогательных материях, испытывал потребность услышать что-то забавное, спросил брата: почему он отправился в город на лошади?

– Мы с отцом, – серьезно ответил Вальт, – думали, еще когда ничего не знали о завещании, что так горожане и будущие клиенты скорее услышат обо мне: ведь, как тебе известно, у городских ворот в список приезжающих вносят только имена всадников.

Тут Вульт извлек из своих запасов старую всадническую шутку и сказал:

– Твой конь движется так, как, согласно Винкельману, двигались древние греки: медленно и степенно; он лишен недостатка, присущего карманным часам, которые идут тем быстрее, чем старше становятся, – да он, может, и не старше тебя, Вальт, хотя лошадь всегда должна быть немного моложе, чем ее всадник, как и женщина должна быть моложе своего мужа; что ж, пусть эта кляча и дальше воплощает красивый древнеримский девиз – Sta, Viator, то бишь «Стой, путник!» – для того, кто сидит на ней.

– Ах, дорогой брат, – попросил Вальт мягко (хотя он покраснел от стыда и вряд ли мог в тот момент понять настроение Вульта и посмеяться над его шуткой), – лучше не напоминай мне об этом. Что я мог сделать?

– Ну-ну, не серчай, пылкая пепельная голова! – крикнул Вульт; и, потянувшись через стол, нежно провел рукой по мягким волосам брата и по его лбу. – Лучше прочти мне те три полиметра, которыми ты нынче объягнился, сидя за овчарней.

Вальт прочитал такой стих:

«Открытые глаза умершего

Не смотри на меня – холодный, недвижный, слепой зрак: ты ведь мертвец и, хуже того, сама смерть. Ах, друзья, прикройте ему глаза: тогда всё это будет лишь сном».

– Неужели у тебя было так смутно на душе в такой прекрасный день? – спросил Вульт.

– Напротив: я чувствовал себя счастливым, как счастлив и сейчас, – возразил Вальт.

Тут Вульт пожал ему руку и со значением сказал:

– Тогда этот стих мне нравится, его и вправду сочинил поэт. Читай дальше!

«Детский бал

Как улыбаетесь, как прыгаете вы, цветочные гении, едва спустившись с облака! Искусство-танец и безумие вас никуда не утащат: вы перепрыгиваете через их правила. – Как, сюда входит время и прикасается к вам? Здесь стоят взрослые мужчины и женщины? Маленький танец застыл, все переходят на шаг и серьезно заглядывают друг другу в отягощенные заботами лица? Нет-нет, играйте, дети, продолжайте порхать в своем сне: ведь всё это было только моим сном.

Подсолнечник и ночная фиалка

Днем расцветший подсолнечник сказал: “Аполлон сияет, и я тоже раскрываю себя; он странствует над миром, и я следую за ним”. Ночью фиалка сказала: “Я стою, низенькая и спрятавшаяся, и расцветаю лишь на короткую ночь; порой нежная сестра Феба бросает на меня светлый луч: тогда я, замеченная и сорванная, умираю на чьей-то груди”».

– Пусть эта ночная фиалка будет последним цветком в сегодняшнем венке! – сказал Вульт, необычайно растроганный (потому что искусство так же легко могло играть с ним, как сам он – с природой); и удалился, прежде обняв брата.

В Вальтовой ночи были засажены фиалками многие длинные клумбы – к его подушке через открытую стену подступали ароматы освеженного дождем ландшафта и звонкие утренние трели жаворонков, – и сколько бы раз он ни открывал глаза, взгляд его падал в полную звезд синеву западного неба, на котором гасли, одно за другим, поздние созвездия, эти провозвестники прекрасного утра.

№ 15. Гигантская раковина

Город. – Chambre garnie

Вальт проснулся с головой, полной утренней зари, и сразу стал искать голову брата; но вместо нее увидел отца, который уже с часу ночи был на своих длинных ногах и теперь – большими шагами, бледный от долгого пути – пересекал двор. Вальт окликнул его. Но ему пришлось еще долго кричать вниз, через отсутствующую стену, пока он убедил судью-проповедника в его, Вальта, присутствии здесь. Потом он попросил уставшего отца отправиться в город верхом, тогда как сам он, Вальт, будет идти рядом. Лукас, даже не поблагодарив, согласился. Тоскуя по брату, который так и не показался, Вальт покинул подмостки вчерашнего великолепного спектакля.

По ровной дороге, где и капля воды никуда бы не скатилась, конь двигался безупречно: в ногу с оглохшим сыном, которому отец со своей седельной кафедры сыпал вниз бессчетные юридические и жизненные наставления. Но разве мог Готвальт хоть что-то услышать? Он только видел – в себе и вокруг – сверкающие утренние луга совсем еще юной жизни; дальше – ландшафт по обеим сторонам дороги; еще дальше – темные цветники любви, вершину высокой и светлой горы Муз; и наконец – башни и клубы дыма над широко раскинувшимся городом. Тут отец спешился, велел сыну проехать через городские ворота, отдать коня мяснику, потом отправиться в снятое для него жилище, а к десяти утра явиться в трактир «У очищенного рака», где его уже будет ждать сам шультгейс: чтобы вместе с сыном, как предписывают приличия, предстать перед членами городского совета.

Вальт вскочил в седло и полетел как херувим по небу. Этот ранний час был таким приятным: на ровные ряды домов бросал свои отблески белый день, в зеленых росистых садах сверкало многоцветное утро, и даже сивка вдруг сделался поэтическим конем: он бодро рысил, без всяких понуканий, поскольку чуял близость родной конюшни, конюшню же трактирщика-гернгутера покинул голодным. – Нотариус громко напевал, радуясь полету своего бледного коня. Во всем княжестве сейчас ни одно «я» не стояло на таком высоком умственном холме, как Вальтово «я», которое с этого холма, как с Этны, смотрело на широко раскинувшуюся у его подножия жизнь, полную морганических фей – из-за чего мерцающие колонны, перевернутые города и корабли целыми днями оставались подвешенными в зеркальном воздухе.

У городских ворот Вальта спросили: «Откуда?» – «Из Хаслау», – восторженно ответил он, но тут же поспешил исправить допущенную им смешную ошибку: «В Хаслау». Лошадь его, как какой-нибудь мудрец, правила собой сама и без происшествий доставила Вальта по многолюдным улицам к порогу родной конюшни; там Вальт поспешно спешился, горячо поблагодарив хозяина сивки и собираясь тотчас вселиться в предназначенную для него «chambre garnie». Но оказавшись в путанице светлых улиц, оглашаемых боевыми кличами, как если бы это был потешный военный лагерь, Вальт не без удовольствия сделал для себя вывод: что он вряд ли сумеет найти своего будущего домохозяина, господина Нойпетера, придворного торгового агента. Благодаря такому выводу нотариус выиграл время, чтобы раскопать засыпанный мусором божественный город его детства и вывезти этот мусор прочь; так что в конце концов на солнечный свет явились совершенно прежние улицы – такие же роскошные, широкие, наполненные дворцами и благородными дамами, как те, по которым Вальт когда-то бродил, будучи ребенком. Совершенно как в первый раз поражали его теперь великолепие неумолчного шума, быстрые экипажи, высокие дома со статуями на крыше и сверкающие оперные или бальные наряды некоторых персон. Он едва ли мог бы предположить, что в городе бывают среда, суббота и прочие невзрачные крестьянские будни, а не царит каждую неделю большой праздник, охватывающий все семь дней. И точно так же ему стало бы очень грустно, если бы он поверил – хотя не видеть этого он не мог, – что среди отборнейшей публики живут и разгуливают такие обычные люди, как сапожники, портные, кузнецы и прочие пахотные лошади государства, место которым, как он считал, исключительно в деревнях.

Вальт удивлялся каждому человеку в будничной одежде, поскольку сам в середине недели прибыл сюда, облачившись в воскресенье – то бишь в сюртук из китайки; все большие дома он мысленно наполнял нарядными гостями и весьма галантными кавалерами и дамами, которые с любовью обихаживают этих гостей; чтобы увидеть такое, он задирал голову и смотрел на каждый балкон и эркер. Его светлые глаза следили за каждым проезжающим мимо лакированным экипажем, за каждой красной шалью, за каждым цирюльником, который работал даже в будний день, делая кого-то пригодным для праздничного стола, – и даже за головкой кочанного салата, которую чьи-то руки мыли в фонтанчике уже теперь, до полудня, тогда как в Эльтерляйне этим занимаются только вечером в воскресенье.

Наконец он случайно наткнулся на покрытые лаком двери с желто-золотой вывеской «Бакалея Петера Нойпетера и Ко» и вошел в лавку. Оказавшись внутри сводчатого помещения, он сперва подождал, пока проворные продавцы в фартуках обслужат всех покупателей. Наконец, когда принцип старшинства был соблюден и пришел-таки его черед, паренек-продавец любезно спросил Вальта, что ему угодно. «Ничего, – ответил тот с максимальной кротостью, на какую был способен его голос. – Мне здесь предоставили для проживания chambre garnie, и я хотел бы лично засвидетельствовать господину придворному торговому агенту свое почтение». – Ему указали на стеклянную дверь хозяйского кабинета. Нойпетер – в шлафроке, на который пошло больше шелка, чем на воскресный наряд супруги шультгейса, – сперва закончил письмо, написанием коего был в тот момент занят, а уж потом обратил к квартиранту свое яблочно-красное, яблочно-круглое лицо.

Нотариус, вероятно, думал, что исходящий от него конский запах и стек в его руке произведут благоприятное впечатление, помогут разглядеть в нем рыцарственного всадника; но на придворного торгового агента – который неделю за неделей поставлял продукты самым выдающимся государственным деятелям и год за годом оставался их ревностным почитателем – шокирующий вид верхового нотариуса впечатления не произвел.

Он коротко и властно крикнул одному из пажей-лавочников, чтобы тот проводил молодого господина. Паж в свою очередь, добравшись до второго этажа, вызвал картинно-красивую, но очень печальную девицу и распорядился, чтобы она отвела господина со стеком на пятый этаж. Широкие ступени блестели, перила представляли собой чугунные цветочные гирлянды, всё было ярко освещено, дверные замки и рейки сверкали позолотой, у порогов лежали длинные пестрые коврики. По пути Вальт попытался порадовать и вознаградить молчаливую девицу, деликатно выразив желание узнать ее имя. Флора – пусть именно таким будет имя, под которым эта неприветливая красавица останется в памяти потомков.

Chambre garnie была наконец отворена. – Правда, она бы подошла не для каждого, а если и для каждого, то разве что в качестве chambre ardente: господа, которым доводилось ночевать в «Красном доме» во Франкфурте или в парижском Пале-Эгалите, могли бы привести много чистосердечных доводов против этого длинного свинарника для людей, заполненного сверхдревней мебелью, которую собрали со всего роскошного дома и спрятали здесь. Однако полиметрический поэт, переживающий божественный месяц юности, этот вечно восторженный человек, который всегда, как знаток жестких картонов Рафаэля, рассматривает жесткую жизнь только в (поэтическом) зеркале и тем смягчает ее – который, попав в любую рыбачью хижину, собачью будку или подобное убогое жилище, первым делом распахивает окно и кричит: «Ну разве не роскошь этот вид из окна?» – который повсюду, будь то в Эскориале, построенном по образцу жаровни, в городе-веере Карлсруэ, в городе-арфе Мейнингене или в домике какого-нибудь морского моллюска, построенном в виде дудки, находит положительную сторону и извлекает из жаровни тепло, из веера прохладу, из арфы мелодичные звуки, из морской дудки их же… (я имею в виду вообще человека, подобного нашему нотариусу, который с головой, полной надежд относительно разнообразной и благоприятной для пчел флоры своего будущего, залетает в такой вот пчелиный улей и немедленно начинает планировать, сколько меда он принесет туда, собрав его с тысячи цветов), – такой человек не должен нас удивлять, если, едва попав в комнату, сразу подойдет к выходящему на запад окну, распахнет его и восхищенно крикнет стоящей рядом Флоре: «Какой божественный вид! Там внизу парк – и кусочек рыночной площади – а подальше две церковные башни – и еще дальше горы. Поистине это очень красиво!» Ведь Вальт хотел подарить этой девушке хоть немного радости – намекнув на радость, которую испытывал сам.

Тут он сбросил желтый сюртучок и закатал рукава рубахи, желая (в качестве собственного квартирмейстера) привести всё в порядок: чтобы, когда вернется сюда после утомительной встречи с членами городского совета, он сразу почувствовал себя дома и не имел бы других забот, кроме как продолжать витать в облаках, а также работать над новыми длинностишиями и продолжением тайно обговоренного двойного романа. Те отбросы времени, то бишь осадочные отложения переменчивой моды, которые по распоряжению Нойпетера издавна сносились, как в чулан, в эту комнату, Вальт принял за добрый знак, посредством коего хозяин дома дает постояльцу понять, что проявляет особую заботу о нем. Вальт с радостью вынес половину гарнитура из двенадцати зеленых кресел (с коровьим волосом под тканевой обивкой) – из-за многочисленных сидений даже встать было негде, – вынес их в спальню, где уже находились клеенчатый зонт с лакированной ручкой и каминный экран с изображенным на нем женским силуэтом. Из комода – представлявшего собой настоящий маленький дом внутри большого дома – нотариус вытягивал обеими руками один этаж за другим, чтобы потом разместить на этих этажах собственное имущество, которое вскоре должны были доставить в город. Цинковый чайный столик годился для питья как холодных, так и горячих напитков, поскольку охлаждал и те, и другие. Вальт поражался изобилию, в коем отныне будет плавать. Ведь в комнате обнаружились еще и кушетка-рекамье (он вообще не знал, что это такое) – и книжный шкаф со стеклянными дверцами (точнее, с рамками и замками, назначение которых осталось для него непонятным, поскольку стекла отсутствовали; но он все равно разместил на верхних полках книги, а на нижних нотариальные пособия) – и выкрашенный синей краской стол с выдвижным ящиком, на столешницу которого были наклеены вырезанные из журналов пестрые картинки с изображением охоты, цветов и тому подобного и за которым он мог бы сочинять стихи, если бы не предпочел делать это за рабочим столиком с кривыми ножками и инкрустацией из лакированной жести, – и, наконец, так называемый камердинер, или сервант, который нотариус решил использовать в качестве секретера и развернул лицом к письменному столу, чтобы положить на его стеклянные полки бумагу, тонкое перо, предназначенное для поэзии, и более грубое – для юридических работ. Таковы были, как я думаю, важнейшие принадлежности его комнаты; но имелись там и всякие пустяки, наподобие пустых фанерных ящиков, пульта для шитья, черного базальтового бюста Калигулы, который из-за отбитого куска груди не мог больше стоять, настенного шкафчика и т. д., – мне не хочется всё это подробно перечислять.

После того как Вальт еще раз с удовольствием осмотрел свою дарохранительницу и установленный в ней порядок, а потом высунулся из окна и увидел белые галечные дорожки внизу, а также темные купы деревьев, он отправился в путь, к месту встречи с отцом, и, спускаясь по лестнице, порадовался тому, что его скромное гнездышко помещается в таком богатом доме. Внимание нотариуса привлек лежащий на одной из ступенек голубой конверт, адресованный супруге Нойпетера. Конверт благоухал, как целый сад, и на исходившем от него облачке ароматов Вальт сразу поплыл в очаровательнейшие рабочие кабинеты прекраснейших королев, и герцогинь, и ландграфинь; но он все же счел своим долгом заглянуть по пути в сводчатое помещение лавки и честно отдать конверт одному из служащих со словами: вот, дескать, кое-что для мадам… Что вызвало, едва он покинул лавку, нескончаемый хохот всего пажеского корпуса продавцов.

Отца Вальт застал очень довольным и выполняющим работу историка. Шультгейс тотчас начал представлять сына – в качестве универсального наследника – посетителям трактира. Вальт застыдился, что его столь долго разглядывают как достопримечательность такого рода, и поторопил отца, сказав, что им пора на встречу с членами городского совета. Пристыженный и испуганный, ступил молодой человек и в комнату ратуши, где, вопреки своей натуре, должен был стоять, как высокий струнодержатель, держащий в напряжении не струны, а других людей; он опустил глаза перед резервными наследниками, пришедшими посмотреть на того, кто украл у них кусок хлеба. Отсутствовали только гордый Нойпетер и член церковного совета Гланц: слишком известный проповедник (и на кафедре, и как автор печатных работ), чтобы сделать хотя бы три шага ради встречи с ничем не примечательным человеком, который, по его мнению, сам должен был бы испытывать величайшее желание повидать Гланца.

Полномочный бургомистр и исполнитель завещания Кунольд с первого взгляда стал тайным другом молодого человека, который, мучительно покраснев под взглядами прожорливых наблюдателей, стоя встречавших его, первым сел к накрытому ради него столу счастливой фортуны. Лукас, однако, рассматривал каждого из присутствующих очень пристально.

Началось оглашение завещания. Дочитав третью клаузулу, Кунольд показал на воскресного проповедника Флакса, честно обретшего в результате соревнования дом Кабеля; и тут Вальт быстро взглянул на счастливца – глазами, выражающими пожелание счастья и радость.

Когда, при зачитывании четвертой клаузулы, нотариус услышал, как умерший благодетель обращается лично к нему, он точно не сдержал бы слез, здесь в ратуше совершенно неуместных, если бы ему не пришлось попеременно краснеть от похвалы и упреков в свой адрес. Лавровый венок и та деликатность, с какой Кабель увенчал им молодого человека, внушали Вальту совсем другое, более горячее чувство любви, чем рог изобилия, содержимое коего щедрый завещатель высыпал на его будущее. – От последующих клаузул, обещавших семи наследникам всяческие преимущества, у шультгейса перехватило дыхание; тогда как его сын, наоборот, задышал свободнее. Только при зачитывании четырнадцатой клаузулы (не то приписывающей, не то запрещающей непорочно-лебяжьей груди главного наследника постыдное пятно – грех соблазнения женщины) лицо нотариуса вспыхнуло алым пламенем: как это может быть, думал он, что умирающий друг человечества так часто позволял себе писать такие неделикатные вещи?

После того как завещание было прочитано до конца, Кнолль, в соответствии с клаузулой 11-й – «Харнигм должен…», – потребовал, чтобы молодой человек принес присягу, что ничего не будет брать в долг в счет будущего наследства. Кунольд возразил, что, согласно завещанию, наследник должен только «принести клятву, равносильную присяге». – «Я могу сделать и то, и другое; ведь это одно и то же: “присяга”, и “клятва, равносильная присяге”, и когда человек просто дает честное слово», – сказал Вальт; однако дотошный Кунольд с ним не согласился. В протокол было занесено, что Вальт в качестве первой наследственной обязанности выбрал исполнение должности нотариуса. – Отец попросил для себя копию завещания: чтобы сделать с нее для сына еще одну копию, которую тот будет ежедневно перечитывать (и следовать ей, как своему Ветхому и Новому Завету). – Книготорговец Пасфогель не без удовольствия рассматривал и изучал полного наследника и не утаил от него свое желание: увидеть стихи, которые, как он выразился, «бегло упомянуты в завещании». – Полицейский инспектор Харпрехт взял юношу за руку и сказал:

– Мы теперь должны часто встречаться: вы для меня не станете наследственным врагом, и сам я буду для вас наследственным другому люди привыкают быть вместе, и потом им так же трудно обходиться друг без друга, как человеку трудно обойтись без какого-нибудь старого столба перед своим окном, столба, о котором, по словам Ле Вайе, человек непременно пожалеет, если его наконец уберут. Давайте же отныне называть друг друга уменьшительными именами, ибо любовь охотно ими пользуется.

Вальт простодушно посмотрел ему в глаза, однако Харпрехту удалось выдержать этот взгляд.

Затем Лукас без всяких околичностей распрощался с растроганным сыном: чтобы, пока писец в ратуше будет переписывать документ, полюбоваться на части наследства Кабеля – сад и лесок перед городскими воротами, а также утраченный дом на Собачьей улице.

Готвальт будто вновь вдохнул весеннего воздуха, когда покинул ратушу, напоминавшую ему тесный и душный зимний дом с темными ледяными цветами на окнах; ведь там его столь многое тяготило: он вынужден был наблюдать нечистую мимику собачьей и волчьей алчности низких мирских сердец – и видел, что его ненавидят, и смущался; а наследство – словно гора, до сих пор скрытая расстоянием, гора, ущелья и долины которой прежде заполнялись фантазией, – теперь, вблизи, раскрыло эти ущелья и долины, само же отодвинулось еще дальше; что же касается брата и двойного романа, то они непрерывно привносили в тесный мир Вальта знаки некоего бесконечного мира и манили его, как манят узника цветущие ветки и бабочки, порхающие за зарешеченным окном.

Приятное иезуитское опьянение, которое на всем протяжении первого дня царит в голове у человека, оказавшегося в новом для него большом городе, у Вальта, пока он находился в ратуше, почти полностью развеялось. За столом у хозяина, к которому он вселился, собралась грубая компания холостых управляющих делами и канцеляристов, по существу обитателей цивильной казармы, и Вальт едва мог выдавить из себя хоть слово – разве что прокопченное, – во всяком случае, ни одного теплого братского звука с его языка не слетело. Он не знал, где искать брата Вульта; и потому в такой погожий день остался дома, чтобы не разминуться с ним. В своем одиночестве он составил маленькое объявление для выпускаемого в Хаслау «Вестника войны и мира», в котором, как нотариус, указал, кто он и где проживает; и еще сочинил короткое анонимное длинностишие для «Уголка поэтов» – Poets corner – в той же газете.

«Чуждый

ᴗ— ᴗ— ᴗ ᴗ ᴗ ᴗ— ᴗ— ᴗ – ᴗ ᴗ—, ᴗ – ᴗ – ᴗ – ᴗ —ᴗ ᴗ ᴗ,

ᴗ – ᴗ ᴗ— ᴗ ᴗ ᴗ— ᴗ ᴗ—ᴗ —, ᴗ – ᴗ, – ᴗ ᴗ —ᴗ —, ᴗ – ᴗ – ᴗᴗ – ᴗ,

ᴗ – ᴗ, ᴗ – ᴗ – ᴗ.

ᴗ ᴗ – ᴗ— – ᴗ – ᴗ ᴗ —ᴗ ᴗ – ᴗ, ᴗ— ᴗ ᴗ ᴗ—, ᴗ – .

В невзрачно-сумеречное часто кутается душа, хотя сама она чиста и открыта; так серая корка покрывает поверхность льда, который, если его разбить, внутри окажется светлым, прозрачным, эфирно-синим. Оставайся же сам вечно чуждым такой оболочке, но только не тому, что под ней».

* * *

Тяжело бы дались любому хаслаускому уху, хоть сколько-нибудь утонченному, некоторые непривычные размеры этого стиха – например, процелеусматикус: мĕ рĕч нŏ ĕ; или второй пеон: нŏ тóль кŏ нĕ; или молоссус: жé сáм вéч; но разве поэт не вправе добиваться краткости выражения идей за счет некоторой метрической шероховатости? – Я позволю себе заметить, воспользовавшись этим случаем: для поэта вовсе не преимущество, что его длинностишия и одностишия никто не печатает в виде одной длиной строки; а ведь следовало бы надеяться, что такое вовсе не сделало бы поэтическое произведение смешным: если бы из него торчали, развеваясь на ветру, бумажные ленты длинной в локоть, словно перепонки летучих мышей, которые в развернутом виде напоминали бы ребенку свивальные паруса; правда, я не уверен, что упомянутый прием принес бы автору стихов удачу.

Покончив с этим, нотариус купил в лавке три скромных визитных карточки, потому что думал, что должен, написав на них свое имя, вручить их обеим дочерям хозяина и хозяйке дома; так он и поступил. Когда он поспешно сдавал написанные им тексты для газеты в расположенную неподалеку типографию, взгляд его упал на самый последний недельный выпуск, и он с испугом прочитал объявление с еще не просохшими буквами:

«Флейтовый концерт я опять вынужден перенести на более поздний срок, потому что быстро развивающаяся болезнь глаз не позволяет мне различать ноты.

И. ван дер Харниш»

Какую же тяжкую заботу принес на себе Вальт из типографии в свою каморку! На всю весну предстоящего ему будущего пал толстый слой снега: ведь его жизнерадостный брат потерял свои жизнерадостные глаза, которыми намеревался, оставаясь рядом с Вальтом, на это будущее смотреть. Нотариус без дела расхаживал взад и вперед по комнате и думал только о брате. Солнце стояло уже на вечерних горах и наполняло комнату золотой пылью; но все еще оставался незримым любимый человек, которого Вальт вновь обрел после долгой разлуки, только вчера, в такой же предзакатный час. Под конец Вальт расплакался, как ребенок, из-за нестерпимой тоски по брату, которому нынешним утром он даже не имел возможности сказать: «С добрым утром и доброго тебе здоровья, Вульт!» -

Тут дверь внезапно отворилась и на пороге показался празднично одетый флейтист.

– Ах, брат! – воскликнул Вальт с болью и радостью.

– Черт возьми! Говори потише, – тихо чертыхнулся Вульт. – За моей спиной кто-то сюда поднимается, обращайся ко мне на «Вы»!

В комнату вошла Флора.

– Итак, я бы хотел, господин нотариус, – продолжил как ни в чем не бывало Вульт, – чтобы завтра утром вы составили для меня контракт по найму жилища. Ты paries frangois, Monsieur?

– Miserablement, – ответил Вальт, – ou non.

– Потому-то, мсье, я и пришел так поздно, – пустился в объяснения Вульт. – Потому что, во-первых, я должен был найти для себя жилище и вселиться туда; а во-вторых – заглянуть в один или два чужих дома: ведь тому, кто желает завести в новом городе много знакомств, лучше заняться этим в первый же день по приезде, пока каждый еще хочет с ним познакомиться – просто чтобы на него поглядеть; позже, примелькавшись всем, такой приезжий уподобится старой сельди, которая слишком долго хранилась – на рынке – в открытой бочке.

– Это как раз понятно, – сказал Вальт, – но сердце мое обрушилось во тьму, когда я – сегодня – прочитал в газете о твоей глазной болезни.

И он тихо прикрыл дверь в крошечную спальню, где Флора в этот момент застилала постель.

– Дело в том… – начал Вульт и, неодобрительно качнув головой, снова толчком распахнул дверь в спальню.

– Pudoris gratia factum est atque formositatis[6], – ответил Вальт на братнино покачивание головой.

– Дело в том, говорю я, что, как бы вы к этому ни относились, а немецкая публика, потребляющая произведения искусства, ничем другим не одержима в такой мере, как ранами и метастазами. Я имею в виду вот что: эта публика, к примеру, очень хорошо оплачивает и всем рекомендует живописца, который держит кисть пальцами ноги, – или трубача, который дует в трубу, но не ртом, а носом, – или арфиста, перебирающего струны зубами, – или поэта, который действительно сочиняет стихи, но во сне; сказанное вполне можно отнести и к флейтисту, который вообще-то хорошо играет на флейте, но обладает еще и вторым ценным качеством, преимуществом Дюлона: то есть он совершенно слеп. – Я также упомянул метастазы – а именно, музыкальные. Когда-то я дал одному фаготисту и одному альтисту, которые гастролировали вдвоем, хороший совет: они, мол, добьются удачи, если фаготист в объявлении укажет, что может извлекать из фагота что-то наподобие звуков альта, а другой – что умеет играть на альте почти как на фаготе. Я объяснил, что им всего только и нужно устраивать концерты в темной комнате, как поступают музыканты, играющие на губной гармонике, и знаменитый Лолли; тогда каждый из них будет играть на собственном инструменте, лишь выдавая его за чужой: как было с той лошадью, которую привязали за хвост к кормушке и показывали за деньги в качестве особой диковины, говоря, что будто бы у нее голова растет сзади. – Уж не знаю, воспользовались ли те два музыканта моим советом.

Флора вышла; и Вульт спросил брата, зачем тот закрывал дверь и говорил по-латыни.

Готвальт сперва по-братски обнял его, а потом сказал: что просто он стыдится и мучается, видя, как такая красавица, Флора, опустилась до положения домашней прислуги и сама себя закопала в этой яме; дескать, красивая девушка, занимающаяся низким трудом, напоминает итальянскую Мадонну, перенесенную на нидерландское живописное полотно.

– Или ту картину Корреджо, которую обнаружили в Швеции: она была прибита гвоздями в качестве гардины к окну королевской конюшни[7], – сказал Вульт. – Но ты лучше расскажи про завещание!

Вульт стал рассказывать, однако забыл упомянуть примерно треть подробностей.

– С тех пор как крылья поэтической мельницы, спроектированной тобою, мельничным зодчим, движутся передо мной в вышине, вся эта история с завещанием представляется мне какой-то невзрачной, – добавил он в свое оправдание.

– Это неправильно, – сказал Вульт. – Сегодня я убил целых полдня, утомительно манипулируя длинными тяжелыми подзорными трубами, сконструированными Доллондом, и зеркальными телескопами, – чтобы издалека рассмотреть господ резервных наследников; так вот: почти все они заслуживают виселичной веревки, этой пуповины второго мира. Из-за них ты действительно столкнешься с трудностями. – Вальт сразу посерьезнел. – Ведь если, – продолжал Вульт уже более игривым тоном, – принять во внимание твои любезные «Нет-нет» и «Адьё» в ответ на недавний вопрос Флоры, нет ли у тебя еще каких-либо пожеланий, плюс к тому ее belvedere (точнее, belle-vue ее красивого лица), а главное, наличие Семеричного созвездия лишенных наследства воров, которые, может, только ради той клаузулы, что грозит наследнику за нарушение шестой заповеди потерей шестой части наследства, и подсунули тебе эту Флору, чтобы ты ее дефлорировал-

– Брат! – перебил его покрасневший от гнева и стыда молодой человек, надеясь, что вопрос, который он собирается задать, прозвучит иронично. – Пристали ли эти слова светскому человеку, каким являешься ты?

– Прости, я имел в виду не deflorer, a effleurer, – извинился Вульт. – Ах, мой чистосердечный и сильный друг, поэзия – она ведь как пара коньков, на которых так легко летать по гладкому и чистому кристаллическому катку идеала, но очень неудобно ковылять по обычной мостовой. – Вульт замолчал, а немного погодя спросил: почему, когда он пришел, брат был таким печальным. Вальт, теперь слишком пристыженный, чтобы признаться, как сильно он тосковал, сказал только, что вчера был замечательный день, но сегодня – поскольку всегда на все праздники выпадают болезни[8] и как раз самые святые люди претерпевают боль – его огорчило прочитанное в газете сообщение о братниной болезни глаз, которое он и не понял толком.

Тут Вульт открыл ему свой план, состоящий в том, что, хотя глаза его совершенно здоровы, он, Вульт, каждый рыночный день будет давать объявление в газете, сообщая, что с глазами дела обстоят всё хуже, – пока не объявит себя ослепшим окончательно; и именно тогда, уже как слепой, он даст флейтовый концерт, который наверняка привлечет множество зрителей и слушателей.

– Я вижу, – сказал Вульт, – что ты сейчас хочешь взобраться на проповедническую кафедру; но лучше воздержись от проповедей: поверь, люди заслуживают того, чтобы их обманывали. Зато по отношению к тебе я чист и открыт, и твою любовь к людям люблю гораздо больше, чем самих людей.

– Ох, как ты можешь быть таким гордецом и считать себя единственным, к кому притекает вся правда? – возмутился Вальт.

– Одного близкого человека, – ответил Вульт, – должен иметь каждый, даже если он ни в грош не ставит всех прочих: одного избранного, перед кем он сам распахнет свой нагрудный панцирь и свою грудь и предложит: «Загляни внутрь». Этим счастливым исключением для меня стал ты: просто потому, что ты (хотя, как я замечаю, ты тоже более или менее знаешь мир) все же при всех обстоятельствах остаешься честным, надежным другом, чистым поэтом и к тому же моим братом, даже близнецом, и… – но довольно и уже перечисленного! -

Вальт нигде не чувствовал себя так легко и хорошо, как на месте другого человека (когда мысленно ставил себя на его место); и теперь, видя на прекрасном лице любимого брата летние веснушки и возникшую из-за жары сыпь, эти отметины страннической жизни, он думал, что жизнь в благодатной тени – подобная той, которую сам Вальт вел в родительском доме, – наверняка уберегла бы Вульта от такой пестрой нравственной крапивницы. До глубокой ночи они оба – посредством мирных инициатив и пограничных соглашений – способствовали зарождению двойного романа; и в результате вся первая, историческая, четверть их романного небесного шара так светло взошла на горизонте, что Вальту на другой день ничего больше не нужно было делать, как только придвинуть стул к столу, приготовить чернила и бумагу и приступить к работе. Радостно смотрел он навстречу воскресному утру; флейтист же – навстречу тому недалекому уже вечеру, когда он, как он выразился, будет издавать трели, словно ослепленный зяблик.

№ 16. Пещерный натёк

Воскресенье поэта

Вальт приподнялся в постели еще тогда, когда верхушки западных гор и башен сделались темно-красными под лучами раннего июльского солнца, – и сразу произнес утреннюю молитву, в которой благодарил Господа за свое будущее. Мир был еще тихим, на горах неслышно испарялось море-ночь, далекие восторги – или райские птицы – беззвучно летели навстречу воскресенью. Вальт побоялся бы озвучить безымянное блаженство, которое чувствовал, если бы делал это не перед Богом. Теперь он приступил к двойному роману. Известно, что из всех глав ни одна не доставляет такой радости, когда ее пишут (а часто – и когда читают), как первая и последняя: в этом смысле их можно уподобить воскресенью и субботе. Вальта особенно радовало, что сейчас он вправе без всяких угрызений юридической совести прогуливаться по Парнасу и играть там наверху с одной из муз: потому что он, как можно было надеяться, вчера, в юридической сфере, выполнил всё, что от него пока требовалось, – выслушал и обдумал завещание. Поскольку же накануне вечером было решено, что герой двойного романа на протяжении всего длинного первого тома будет мечтать только о друге (а не о героине): то Вальт действительно и заставил его этим заниматься, на протяжении двух часов, которым в книге соответствовало столько же лет. Сам нотариус мечтал ровно о том же – за компанию со своим персонажем и сверх всякой меры. Тоску по дружбе, этой двойной флейте жизни, он, можно сказать, добыл из собственной груди: потому что любимый брат так же мало мог заменить ему друга, как и любимый отец.

Он часто вскакивал, обозревал ароматное светлозолотое утро, распахивал окно и благословлял весь этот радостный мир, начиная со служанки у колодца и кончая забавной ласточкой в синем небе. Так горный воздух собственного поэтического творчества приближает всех живых существ к сердцу поэта; и к нему, вознесенному над повседневной жизнью, стремится приблизиться всё живое; и величайшее, что есть в его груди, побуждает его отнестись по-дружески даже к самой малости, таящейся в груди другого. С чужими же поэтическими сочинениями дело обстоит иначе: они возвышают только читателя, но не землю и не то, что его окружает.

Мало-помалу стало очевидно, что солнечный день – с криками ласточек, звоном церковных колоколов, перестуком шагов служащих лавки, снующих в воскресных сюртуках по всем коридорам, – не дает Вальту усидеть на месте: он хотел увидеть хоть один или два живых лучика утреннего солнца, от которого в его комнатку, выходящую окнами на запад, проникал лишь равномерный свет. После того как в течение долгого времени и письменный стол, и солнечная природа в равной мере магнетически притягивали Вальта к себе и он напрасно мечтал, чтобы у него было два «я», одно из которых отправилось бы сейчас на прогулку, тогда как второе продолжало бы упражняться с пером: он просто поменял одно «я» на другое, вышел из дому, пронес свою грудь, полную небесного воздуха, и голову, наполненную ландшафтами (золотые облачка Авроры еще и на улице продолжали играть у него перед глазами), через радостно шумящую рыночную площадь и покинул город вместе с пехотным полубатальоном княжеских войск под звуки труб и барабанную дробь; а башня церкви св. Николая в этот момент еще и обрушила свою духовую музыку на ту, что звучала внизу, и она соединилась с верхней в запретном секундном интервале. Оказавшись за воротами, нотариус понял, что магические, как бы издали доносящиеся радостные крики, звучащие у него в голове, происходят на самом деле от черного бегущего корпуса, или хора, школьников-куррендариев, которые фугировали и голосили в предместье. Перед ним великолепно покачивался, во всем своем пестром изобилии, сад ван дер Кабеля (который, возможно, он со временем унаследует, если правильно приступит к делу и правильно его завершит); но Вальт постеснялся идти туда, поскольку там сидели люди, и предпочел подняться к Кабелеву леску, расположенному на ближнем холме.

Там он сидел, восторгаясь росой и блеском и устремляя взгляд то в небо, то на землю. Мало-помалу он погрузился в грезы-предвосхищения – которые весьма отличны от более тесных грез-воспоминаний, поскольку последние огорожены действительностью, тогда как игровая площадка грядущих возможностей открыта со всех сторон для каждого. На этой, более радостной игровой площадке Вальт и решил водрузить большой кумир, изображающий некоего друга: изваяв его (чего он не осмелился сделать в романе) именно таким, какой нужен ему самому. «Мой неизменнодорогой друг, которого я когда-нибудь обязательно обрету, – сказал себе Вальт, – это божественный, прекрасный юноша, который, сверх того, принадлежит к благородному сословию: является, скажем, наследным принцем или графом; и именно потому он был так деликатно обучен всему, что связано с деликатностью. В чертах лица у него много римского и греческого – классический нос, выкопанный из немецкой почвы; и все-таки это нежнейшая – а не просто самая пылкая – душа, какая когда-либо мне встречалась: потому что в его железной рыцарской груди заключено мягкое, как воск, предназначенное для любви сердце. Это верный, ничем не запятнанный, с сильным характером человек, неутомимый как камень (я бы даже сравнил его с горной грядой, если представить ее прямоходящей), – настоящий гений по части философии, а еще и военного дела или дипломатии, – и именно потому меня и многих других так поражает, что стихотворения или музыка могут растрогать его до слез. Поначалу я прямо-таки робел перед этим облаченным в броню богом войны; но вот однажды в саду – то ли под впечатлением от весенних сумерек, то ли потому, что он услышал стихотворение о дружбе в давно прошедшие времена (о воинах греческой фаланги, до самой смерти сражавшихся и любивших, или о немецких оборонительных союзах и дружбе их участников), – однажды мечта о дружбе болью пронзает его сердце и он, вздыхая, начинает грезить о душе, грезящей так же, как и он сам. И когда наконец такая душа – судьбе угодно, чтобы ею был я, – окажется перед его глазами, полными слез, и обо всем догадается, и откроется перед ним, и позволит ему увидеть, как в чистом источнике, ее любовь, ее желания, ее добрую волю, как если бы она хотела спросить: «Достаточно ли тебе малого?», – то тогда вторая добрая судьба могла бы устроить так, чтобы граф, любящий, подобно Богу, все души, избрал бы, тоже как Бог, именно мою в качестве сына своего сердца, и этот сын тогда смог бы уподобиться Богу, – и тогда мы оба в светлейший час нашей жизни заключили бы союз, поклявшись в вечной, сильной, неложной любви друг к другу»…..

Этот сон был прорван красивым высоким юношей, который – в красной форме, на английском скакуне – пролетел внизу по военной дороге по направлению к городским воротам. Хорошо одетый нищий с протянутой рукой бежал ему навстречу – потом за ним вслед, потом перед ним – молодой человек к тому моменту развернул лошадь, нищий тоже развернулся – и теперь всадник, роясь в карманах, сдерживал гордый воинственный танец красивого жеребца так долго, что Вальт без усилий сумел рассмотреть и налет меланхолии на прекрасном юношеском лице (так лунное сияние преображает весенний пейзаж), и гордый нос, и такие глаза, что их обладатель, кажется, мог бы раздаривать награды за победу на ристалище жизни. Молодой всадник бросил нищему в шляпу свои часы, и тот еще долго держал их за цепочку, выкрикивая слова благодарности вслед галопирующему коню.

Тут нотариус больше не мог ни минуты оставаться вне пределов города, в котором скрылся всадник, представлявшийся ему почти другом, даже богом, увиденным прежде во сне: существом, украшенным инсигниями всех богов (signis Pantbeis). «Подружиться, – сказал себе Вальт (находясь в романтическом расположении духа, еще более сгустившемся благодаря завещанию, и полагаясь на свое переполненное любовью сердце), – это мы легко сумеем: нам бы только встретиться». – Он бы сейчас охотно отправился к брату, чтобы охладить у него на груди свое исстрадавшееся сердце, а заодно, может, и узнать что-то о прекрасном юноше; однако Вульт еще раньше просил его (из-за шпионов и особенно до того, как слепой музыкант даст обещанный концерт) воздержаться от посещений и ждать, когда брат навестит нотариуса сам.

Пока Вальт уже у себя дома предавался жертвенному горению, Нойпетер, придворный торговый агент, позвал его в свой сумрачный кабинет и попросил – еще до обеда – опротестовать несколько векселей. У Вальта – как у жука, который только что вернулся из полета, – из-под надкрылий еще долго виднелись кончики крыльев; но он опротестовывал векселя с истинным удовольствием: ведь это был его первый нотариальный акт и (что имело в его глазах еще большую значимость) первое практическое выражение благодарности к Нойпетеру. Ничто не казалось Вальту более длинным и тягостным, чем ближайшая четверть года, когда чужой человек будет предоставлять ему кров, обслуживать его и кормить: поскольку человек этот окажет своему квартиранту столько услуг, затратит столько усилий и ничего не получит взамен. Поэтому сейчас нотариус усердно и в большом количестве опротестовывал векселя, но при этом спросил – у усмехнувшегося в ответ коммерсанта, – какое нынче число, и вообще был как бы не в себе: ведь всякий раз, когда человек с поэтическим воздушным шаром – который он недавно, при посредстве орлов, заставлял перемещаться во все светлые эфирные пространства – внезапно опускается на землю, он сперва еще висит, восторженный, под этим летательным аппаратом и с изумлением озирается вокруг.

Так прошла первая половина воскресного дня. Вторая половина, похоже, начиналась иначе. От светлого хозяйского стола – где Вальт, с напудренными волосами и в сюртуке из китайки, вкушал пищу, невольно вступая в соревнование с атласом, Манчестером, сбрызнутыми лаком косичками, шпагами, батистом, кольцами и страусовыми перьями, – нотариус вернулся в свою затененную комнатку, в полном праздничном убранстве, от которого даже не смог освободиться: потому что убранство это состояло лишь из малой толики пудры, коей молодой нотариус каждое воскресенье украшал свои волосы. Припудрившись белым, Вальт чувствовал себя не хуже, чем владетельный князь, – по причине как воскресного дня, так и праздничного убранства. Ведь даже для нищего всегда открыт небесный парадиз облачения в праздничные наряды: ветер удачи принесет ему какую-нибудь тряпицу, и он поставит заплату на самую большую дыру, после чего почувствует себя заново родившимся и, раздувшись от гордости, будет снисходительно поглядывать вокруг, выставляя себя напоказ перед оборванной нищей братией. Вот только приятное намерение Вальта – провести всю вторую половину дня, занимая свою голову исключительно сочинением романа, – теперь было этой голове не по силам, и именно из-за воскресного убранства: ведь, как известно, припудренная голова работает плохо. К примеру, автор сей главы – если бы в эту минуту его для пробы облачили в королевскую мантию, чулки для коронации, сапоги со шпорами и шапку курфюрста, – будучи украшенным таким манером, тотчас отложил бы перо и, закупоренный, поднялся бы из-за стола, не завершив описание Вальтова после-полудня: потому что, когда ты облачен в такой роскошный наряд, дело у тебя точно не пойдет; единственное исключение – ныне покойный Бюффон, о котором мадам Неккер рассказывает, что он сперва сам наряжался как на праздник, а уж потом обряжал свои ученые мысли: то бишь ходил вокруг них, как нарядный и наряжающий своего господина камердинер, и до полудня облачал их в существительные, а во второй половине дня – еще и в прилагательные.

Помимо пудры, нотариусу мешало его сердце. Послеполуденное солнце светило в окно, и золотистые лучи высасывали все силы, тянули Вальта на улицу, в светлый мир, на свободу; молодым человеком овладела воскресная тоска, которая почти-бедным людям известна лучше – и переносится ими тяжелее, – чем богатым. Как часто в Лейпциге – в прекрасные воскресенья – Вальт выгуливал свою предвечернюю тоску по обезлюдевшим аллеям вокруг города! Только вечером, когда и солнце, и гуляющие возвращались домой, ему опять становилось лучше. Я знавал измученных жизнью горничных, которые, тем не менее, могли смеяться и прыгать семь с половиной дней в неделю, но только не в воскресенье после обеда: в эту пору на сердце у них становилось тяжело, да и жизнь представлялась слишком тяжелой, и они копались в своем неприглядном маленьком прошлом до тех пор, пока не натыкались там на темный уголок – например, на старую могильную плиту, – где могли усесться и плакать, пока не вернется хозяйка. Графиня, баронесса, княгиня, мулатка, голландка или баронская дочка – ты, которая, по обычаю всех женщин, обращаешься со служанкой еще суровее, чем со слугой, – не поступай так, по крайней мере, в воскресенье после обеда! Потому что люди у тебя на службе – это бедные выходцы из деревни; и у них воскресенье (в больших городах, в большом мире и во время больших путешествий вообще ничего не значащее) считалось днем отдыха, еще когда сами они были счастливее, чем теперь, то есть когда были детьми. Они охотно, ничего лично для себя не желая – ни еды, ни питья, – будут стоять на твоих светских приемах, на свадьбах и поминках, держа в руках поднос или сброшенную тобою шубу; но только в воскресенье, в этот народный и человеческий праздник, к коему стягиваются надежды всех будних дней, поверь зависимым от тебя бедолагам, что им тоже положена какая-то земная радость, чтобы они могли вспомнить детство, когда в этот праздник завета им действительно доставалась толика радости: никаких школьных занятий – нарядная одежда – довольные родители – игры с другими детьми – жаркое на ужин – зеленеющие луга и прогулка, во время которой ощущение общительной свободы украшало для посвежевших сердец посвежевший мир. Дорогая баронская дочка! Если в воскресенье, когда твоей служанке меньше приходится погружаться в работу, эту Лету жизни, ее вдруг стиснет, удушая, нынешняя душная жизнь, и откуда-то издалека, в бесплодную пустыню беспросветного настоящего, до нее донесутся сладкие звуки светлой детской поры, обещающей всем людям единый Эдем: тогда не наказывай затосковавшую за ее слезы, но отпусти – хотя бы до заката солнца – из твоего замка! – Пока нотариус тосковал, в комнату ворвался радостный Вульт – с головой, полной полуденного вина, с черной шелковой повязкой на одном глазу, с открытой шеей и распущенными волосами – и спросил, почему брат все еще сидит дома и много ли он успел до обеда написать. Вальт протянул ему листы. Прочитав их, Вульт воскликнул:

– Да тебе, божок этакий, сам черт помогает, ты настоящий ангел по части письма! Продолжай в том же духе! – Я тоже, – сказал он уже спокойнее, вытаскивая из кармана манускрипт, – работал нынешним утром над нашим «Яичным пуншем, или Сердцем» и порезвился там, насколько это необходимо для первой главы. Я хочу тебе наполовину пересказать свою хвостатую звезду (так я называю любое отступление) – о Боже, если бы ты больше ценил мой стиль! – но именно потому, что ты его недостаточно ценишь, зачитывать ее я не буду! В упомянутой хвостатой звезде я особенно яростно нападаю на тех молодых писак, которые, в отличие от тебя, в своих романах изображают бедную дружбу только как ручку двери, ведущей к любви, или как рукоятку любовной шпаги – что так же бессмысленно, как предпосылать поэтической антологии календарь или генеалогическое древо правящего дома. Этот мошенник, этот болезный герой-слабак, уже на первых страницах делает вид, будто вздыхает по другу, будто сердце его тоскует по бесконечности – и он даже пишет об этой тоске какому-то другу, если мы имеем дело с романом в письмах, другу, который у него уже есть, как требуют законы эпистолярного жанра, – больше того, он признается, что не мыслит себя без второго мира и искусства; но едва эта бестия замечает девицу и втюривается в нее (читатель тем временем все еще присматривается к другу), как эта девица сразу получает, что ей причитается; другу же приходится жалким образом составлять им компанию на протяжении еще многих страниц: вплоть до страницы 1… на которой герой – по причине неверности девицы – откровенно объявляет любимому другу, что на Земле, мол, нет ни единого человечного сердца, ни одной добродетели и вообще ничего. Тут-то, брат, я и изрыгаю огонь на такого рода пишущую братию: «Слышь, мошенник! – это, Вальт, я говорю в хвостатой звезде. – Мошенник, будь, по крайней мере, честным человеком и тогда можешь делать, что хочешь: ведь пока что в твоем романе вся разница между другом и любящим сводится к различию между свинячим ежом и собачьим ежом).» —

Тут Вульт надолго опустил глаза в свои бумаги, а потом опять взглянул на Вальта.

– И в чем же различие? – спросил нотариус.

– Этим же вопросом задается и моя хвостатая звезда, – ответствовал Вульт. – Никакого различия. Потому что, согласно Бехштейну[9], свинячих ежей в природе не существует: раньше за них принимали либо самок, либо детенышей обыкновенных ежей. Со свиными барсуками дело обстоит так же. Что толку, о, романтические авторы (читал Вульт дальше по бумажке, периодически поднимая глаза, чтобы придумать еще какую-нибудь колкость), если вы будете выворачивать свои листы изнаночной стороной к небу? Они опять повернутся книзу: роса – как происходит и с положенным на землю стеклом – выступит лишь на той их стороне, что обращена к земле; так и у наэлектризованной кошки сперва надо выманить искру из хвоста, прежде чем другая выскочит из головы, и наоборот. Черт с вами, будьте, как вам хочется, «живыми», только – в открытую; живите своей ужасающей любовью, ибо это умеет любое животное и любая девица (которая, правда, по сей причине почему-то считает себя благородным существом, поэтессой и мировым бриллиантом в особой оправе); только не пытайтесь вступить с кем-то в дружбу: ибо для любящих животных дружеские отношения – такая же редкость, как и для вас. Вы ведь никогда не учились (по письмам ли Иоганна Мюллера, или по Ветхому Завету, или по сочинениям древних) тому, что такое священная дружба и в чем ее высокое отличие от любви: что она представляет собой не стремление половинчатого духа к своей супружеской или какой-то еще половине, но – стремление целого к целому, брата к брату, некоего божества к некоему универсуму – скорее ради того, чтобы создавать что-то и потом любить, чем чтобы любить и уже потом что-то создавать…..Так оно и продолжается в моей хвостатой комете, – заключил Вульт; и не удержался, слегка пожал руку брату, чья (прочитанная им недавно) глава о дружбе буквально влилась, подобно светлой и теплой струе врожденной крови, в его сердце.

Вальт, казалось, пришел в восторг от услышанного; но все-таки стал задавать вопросы: а не возникает ли дружба часто уже после любви и заключения брака, иногда даже к той же личности, – не является ли самый верный любящий, именно поэтому, и самым верным другом – не заключено ли в любви больше романтической поэзии, чем в дружбе, – не переходит ли любовь, в конце концов, в любовь к детям – не слишком ли суровые картины набросал брат, – и еще много чего хотелось Готвальту смягчить или упростить. Однако Вульт очнулся от мимолетного чувства растроганности (и от ожидания похвал, не связанных с таким количеством оговорок), сделался глухим к Вальтовым попыткам оправдать человечество и пожаловался: мол, он уже сейчас предвидит, как Вальт будет раз за разом портить ему удовольствие от злорадства, добавляя слишком много сахара – что еще хуже, чем пересолить; флейтист добавил еще, что в их «Яичном пунше, или Сердце» как раз «сладкие» сцены больше всего выигрывают за счет соседства с самыми острыми: ведь и у человека за острыми ногтями спрятана самая нежная и чувствительная плоть; «Однако, – продолжил Вульт, – давай теперь поговорим о более приятных вещах: о семерых, желающих обокрасть наследника, против которых я, чтобы помочь тебе, пытаюсь кое-что предпринять! Я должен посидеть с тобой и обсудить это».

– Но сперва о другом, приятном! – попросил Вальт и рассказал брату о божественного вида юноше в красном: как тот, подобно богу-громовержцу, оседлавшему птицу бури, проскакал между Авророй и Иридой под синим небом – словно через триумфальную арку. – Ах, – закончил он, – если бы я мог дотронуться до его руки! Вот о чем я думал сегодня, после того как закончил главу о дружбе. А ты этого юношу знаешь?

– Да нет, не знаю я твоего, разрази меня гром, – божества! – холодно сказал Вульт, беря трость и шляпу. – Смотри не покройся плесенью в своем аистовом гнезде – лучше прогуляйся, как собираюсь сделать я, по Долине роз, где сейчас можно одной сетью для свиней поймать весь хаслауский бомонд, включая таинственного незнакомца. Не исключено, что я найду там для тебя искомого громовержца – думаю, речь идет о графе Клотаре. – Нет, мой друг, я намеренно отправляюсь туда не с тобой; и ты тоже в публичных местах не показывай виду, что мы знакомы, если я по слабости зрения подойду к тебе слишком близко: ведь я должен сделать себя слепым – то есть для других людей, хочу я сказать. Адьё!

№ 17. Розовое дерево

Долина роз

Через три минуты нотариус, не заметивший раздражения Вульта, уже радостно ступил на зеленую дорогу, ведущую к хаслауской Долине роз, которая отличается от одноименного красивого парка в Лейпциге главным образом тем, что в ней действительно имеются и розы, и долина, а потому она больше напоминает Фантазию под Байрейтом, преимущества которой – перед ней – заключаются разве что в кондитерского вида арабесках, в фантазийных цветах и парадных колоннах. Вальт мог бы подумать, что и не выходил из города, потому что половина горожан направлялась туда же, куда и он; и все закоулки его души наполнились солнечным светом при мысли, что он идет среди других людей – которые, в свою очередь, идут, или едут, или скачут верхом вместе с ним. Справа и слева от дороги располагались луга, колышущиеся хлебные поля и лето. Из города в этот зеленый теплый мир изливался послеполуденный звон церковных колоколов; и нотариус устремился мыслями в церкви, где сейчас прихожане устремлялись мыслями из церквей и находили божественными и его самого, и вольную жизнь на свежем воздухе: они сидели в тесных, холодных, каменных церквях, на длинных пустых скамьях, томясь каждый сам по себе, – с красивыми широкими полосками солнечных лучей на боках и с надеждой, что, едва закончится служба, они как можно скорее зашагают вслед за ним.

Люди словно косяки сельди заполняли бухту Долины роз. Лиственные деревья, расступаясь, показывали Вальту сияющий открытый стол июльского воскресенья, представляющий собой совокупность расставленных под деревьями одноногих столиков. – «Как же замечательны, – сказал себе нотариус, – это повсеместное передвигание стульев, установка тентов, беготня официантов в зеленых фартуках, освобождение от шалей и тросточек, откупоривание бутылок, поиски подходящего столика, мелькание гордых шляп со страусовыми перьями, дети в траве, музыканты на дальнем плане, которые наверняка сейчас начнут играть, теплые цветущие девичьи лбы, похожие на просвечивающие сквозь белые вуали садовые розы, мешочки с рукоделием, золотые якоря, и крестики, и другие дамские украшения, это великолепие и эти надежды, и то обстоятельство, что всё больше людей устремляется сюда! – О, мои дорогие, я вам всем желаю порадоваться от души!»

Сам он сел к стоящему на отшибе столику, чтобы никому не мешать. Убежденный, что его тихое удовлетворение представляет собой истинную сахарную глазурь, он сидел и радовался тому, что сейчас почти во всей Европе веселое воскресенье, и не хотел ничего, кроме возможности видеть всё новые человечьи головы, потому что каждую он как бы обнимал глазами, как бы ощупывал: не принадлежит ли она юноше в красном, ради которого раскрылись лепестки его души.

Мимо прошел представитель духовного сословия, и Вальт, не поднимаясь со стула, снял перед ним шляпу, потому что подумал: священники, привыкшие к тому, что уже сам цвет их сутаны в сельской местности приводит в движение любой головной убор, в городе должны испытывать боль всякий раз, как проходят мимо закоренелого гордеца. Священник пристально взглянул на нотариуса и решил, что не знает его. Теперь к Вальту приблизились два всадника, у одного из которых было недостаточно средств для жизни, а у другого вообще никаких: Вульт и Флитте.

Эльзасец, богато одетый и веселый, гарцевал на пританцовывающем коне – хотя его te deus laudamus сплошь состояли из laus deo, – под напеваемую им же мелодию, среди своих знакомых, то есть всех присутствующих: его любили все, кому он не успел задолжать. Он в радостном расположении духа переносил ту неприятность, что на короткое время привлек к себе всеобщее внимание как человек, проворонивший часть Кабелева наследства, которую еще раньше тиражировал в качестве залога так часто, будто это была реликвия, голова святого, – и распределял между теми, кто ему верил: потому что марсельский корабль, приносящий ему большие, столь же часто закладываемые дивиденды, на сей раз что-то уж слишком долго отсутствовал. Вальт удивился и обрадовался, увидев, как напевающий всадник – который приветствовал всех дам, дерзко дотрагивался до их вееров, зонтиков и браслетов с медальонами, который еще более дерзко приподнимал двумя пальцами с каждой белой груди и подносил к своим глазам кулон или часы на цепочке, – как этот танцующий всадник остановился именно перед столиком трех самых уродливых женщин, достал для них воды и подозвал к ним официанта, даже привел красивых подруг. Это были три дамы из семейства Нойпетера, которым Готвальт вчера вручил свои визитные карточки. Очень скоро эльзасец, перемещаясь от столика к столику, наводнил всю Долину роз рассказами о сидящем здесь же молодом человеке в сюртуке из китайки, унаследовавшем состояние старика Кабеля; но Вальт, уделявший так много внимания другим и так мало себе, благодаря своим человеколюбивым грезам избежал осознания того неприятного факта, что на него все косятся. – Под конец Флитте подошел непосредственно к нему и, громко с ним поздоровавшись, тем самым выдал его всему купеческому сообществу. Похоже, что из семи резервных наследников этот веселый попрошайка меньше всех других злобился на Вальта; нотариус, со своей стороны, тоже отнесся к нему с сердечной симпатией: потому что Флитте взял у музыкантов тарелку и сам понес ее по кругу; Вальту так захотелось вознаградить его, бросив туда большой наследственный куш.

Нотариусу было особенно любопытно наблюдать за весьма утонченным стилем поведения своего брата. А стиль этот выражался в том, что Вульт ни о чем не тревожился, но вел себя так, как если бы он сидел в тепле, у себя дома, и в мире не было бы никаких чужаков. «Не есть ли это демонстрация некоторого презрения к другим или жесткости, – думал Вальт, – когда человек вообще не признает условностей чуждого ему первого часа знакомства, будто в общении уже наступил непринужденный второй, десятый час и так далее?» – Вульт придавал своему лицу самое невозмутимое в мире выражение, как только видел перед собой любое прекрасное женское лицо; он подходил к таковому очень близко, жаловался – мол, с глазом у него что ни день, то хуже, – и (как мнимый миопс) смотрел неописуемо холодно и мимо, словно физиономия, к которой он обращался, раздувшись и превратившись в бесформенный туман, висела где-то далеко перед ним, на вершине горы. Особенно удивляло нотариуса, который думал, что в Лейпциге, в «Саду Рудольфа», достаточно нагляделся на утонченные нравы и утонченных господ и видел, какими форсированными маршами молодые купцы ухаживают за дамами и околдовывают их, однако и сами уподобляются добровольным картезианским чертикам, которых дамские пальчики заставляют подпрыгивать, – так вот, его особенно удивляло мужское самообладание Вульта; так что в конце концов он даже изменил свою дефиницию приличного поведения и на основании наблюдений за опытным в светском общении братом вывел для «Яичного пунша» постулат: «Для тела приличны самые незаметные движения: полушаг или легкий поклон вместо прыжков серны, умеренный дугообразный изгиб руки вместо остроконечных жестов, напоминающих фехтовальные тангенсы, – именно по таким манерам я узнаю светского человека».

Под конец сам нотариус тоже набрался и храбрости, и светскости, и стильных манер и поднялся с намерением браво прогуляться по саду в ту и другую сторону. Он надеялся, что сможет иногда ловить на лету брошенное братом слово, а главное – сумеет где-нибудь выудить красного любимца утра. Музыка, выполнявшая здесь функцию птичьего пения – именно в силу своей невыразительности, – подобно потоку воды подхватила Вальта и перенесла его через некоторые утесы. Но какую же элитную флору он тут обнаружил! Он теперь насладился тихим счастьем, коего так часто желал для себя: возможностью снять шляпу перед более чем одним знакомым, перед Нойпетером с домочадцами (которые, кажется, не ответили на приветствие); и он не смог удержаться от радостного сравнения своего теперешнего улыбчивого статуса в хаслауской Долине роз с прежним, анонимным статусом в Лейпциге, где (кроме немногих людей, которых он даже затруднился бы перечислить) его, можно сказать, ни одна собака не знала. Как же часто он в ту пору безвестности испытывал искушение публично потанцевать на одной ноге или – с двумя оловянными кофейниками в руках; а может, даже произнести пламенную речь о небесах и земле: лишь бы потом прижать к груди хоть одну родственную душу! – Так пламенно стремится человек – которого в более зрелом возрасте едва ли привлекут даже значимые люди и книги, – так пламенно он стремится, пока молод, просто к новым людям и новым литературным сочинениям.

С радостью замечал Вальт, пока прогуливался, как Вульт, благодаря свойственным ему спокойствию и достоинству, умел быть таким любезным, а в своих речах демонстрировал так много самостоятельно приобретенных (в путешествиях) знаний о европейских живописных собраниях, о художниках, о знаменитых людях и о публичных местах, что он поистине околдовывал слушателей; правда, в этом флейтисту определенно помогали и его черные глаза (игравшие особую роль в чернокнижном воздействии на женщин), и присущая ему холодность, которая импонирует людям (ведь и замерзшая вода всегда представляется нам чем-то возвышенным). Одна пожилая придворная дама крошечного хаслауского двора никак не хотела расставаться с Вультом; и многие важные господа то и дело обращались к нему с вопросами. Однако он имел тот недостаток, что – за исключением околдовывания – ничто не нравилось ему так сильно, как последующее расколдовывание; и особенно он был одержим желанием притягивать, как наэлектризованное тело притягивает легкие предметы: притягивать к себе женщин, именно чтобы вскорости их оттолкнуть. Вальт также очень удивлялся тому, что Вульт говорит о женщинах в присутствии самих женщин; один раз, проходя мимо, он явственно услышал, как брат сказал: они, мол, и с собой всегда поступают, как со своими веерами, то бишь обращают к другим богато расписанную поверхность, тогда как пустую прячут, удерживая при себе; флейтист говорил и другие подобные вещи, например: «Есть такие любители, которые, забавы ради, дорисовывают сердечки на картах и превращают в лица; женщина же легко может объединить свое и чужое лицо, превратив их в одно сердце»; или: «Существует один весьма поэтичный, но мошеннический способ, каким мужчины могли бы заинтересовать женщин: вновь и вновь напоминать им об их духовном прошлом, к которому они так привязаны, – например, о прежних снах или о сердечных грезах и т. и.; эффект будет, как если вставить сурдинку в раструб валторны: мелодия, исполняемая где-то поблизости, покажется далеким эхом».

– Так вы играете на флейте? – спросила госпожа Нойпетер.

Вульт вытащил из кармана головку и срединные части – и показал их всем. Обе уродливые дочки Нойпетера и чужие красавицы стали просить, чтобы он что-нибудь сыграл. Но он невозмутимо убрал части флейты в карман и пригласил их на свой концерт.

– А уроки вы даете? – спросила супруга Нойпетера.

– Только в письменном виде, – ответил тот, – потому что я постоянно в разъездах. Я уже давно напечатал в «Имперском вестнике» объявление следующего содержания: «Нижеподписавшийся обещает всем, кто обратится к нему с такой просьбой – в письмах с заранее оплаченным почтовым сбором (сие правило не распространяется на те письма, которые пишет он сам), – давать уроки игры на восхитительной поперечной флейте, восхвалять которую здесь нет надобности. Как правильно ставить пальцы, как обращаться с дырочками, как читать ноты, как держать звук – обо всем этом он будет каждодневно сообщать письменно. Ошибки, обнаруженные у корреспондентов, он постарается исправить в последующих письмах». – Внизу стояла моя подпись. Точно так же я играю в почтовые кегли с одним епископом, ведущим очень замкнутый образ жизни (я хотел бы, но не вправе назвать его имя); мы пишем друг другу, может, и добросовестнее, чем какие-нибудь чиновники лесного хозяйства, отчитывающиеся, сколько деревьев у них срублено: каждый поднимает, или устанавливает, собственную кеглю только после того, как получит письмо от второго игрока, – и уже тогда, со своей стороны, бросает шар.

Хаслауские дамы невольно рассмеялись, хотя сразу ему поверили; но госпожа Нойпетер провела ладонью по лицу – красному, как почтовая карета, толчки которой были столь хорошо знакомы господину Петеру Нойпетеру, – и попросила у дочерей чаю. Оказалось, что коробочку с караванным чаем они забыли дома. Флитте радостно сказал, что съездит за коробочкой и, как он надеется, уже через пять минут вернется из города, пусть даже ему придется для этого загнать свою лошадь – то есть не свою, конечно, а одолженную, потому что право свободного доступа во все дома, которым он пользовался, распространялось и на соответствующие конюшни, – и что он даже постарается раздобыть для господина ван дер Харниша надежные глаукомные очки. Вульт, как показалось Вальту, отнесся и к самому предложению, и к сделавшему его человечку подчеркнуто пренебрежительно.

Флитте в самом деле вернулся уже через семь минут, без глаукомных очков – потому что пообещал их лишь ради красного словца, – зато с нойпетеровским чайным ларчиком из красного дерева, крышка которого с внутренней стороны была зеркальной и, раскрываясь, дублировала его содержимое. Внезапно – когда из так называемой Аллеи поэтов в Долине роз вышел человек в богатой красной ливрее и с круглой шляпой на голове, – Вульт приблизился почти вплотную к нотариусу, близоруко прищурился, сделав вид, будто думает, что узнал его, и после многих комплиментов тихо спросил, не того ли одетого в красное слугу графа фон Клотара он ищет; после чего, тряхнув головой, громко извинился перед ошеломленным нотариусом за свою близорукость, смешивающую знакомое с незнакомым, сказав в заключение: «Простите полуслепому: я принял вас за господина Обжору Вальдгерра из Гамбурга, моего близкого друга», – после чего оставил нотариуса в полном смущении, источник коего славный Вальт усматривал не в естественной для него правдивости, а в отсутствии у него опыта путешествий, которые освобождают человека от «деревянности», как пересадка на другую почву освобождает от деревянного привкуса брюкву.

Теперь, после облаченного в лакейскую ливрею вечернего зарева Авроры, за спиной которого нотариус так хотел бы увидеть солнце своей жизни, из густых зарослей действительно вынырнул утренний всадник, на сей раз в синем мундире, но в шляпе с перьями и с орденской звездой на груди: он беседовал с незнакомым господином. Флейтисту достаточно было бросить один холодный взгляд на загоревшиеся глаза нотариуса, чтобы понять: тот утренний человек опять предстал перед пылающим сердцем брата, которого он, Вульт, только из-за пристрастия к иронии дразнил возможностью перепутать красного слугу с синим господином. Вальт шагнул навстречу всаднику: вблизи этот музический бог, управляющий его чувствами, показался ему еще более высоким, цветущим, благородным. Нотариус непроизвольно снял шляпу; благородный юноша молча и удивленно поблагодарил его кивком головы, после чего сел за первый попавшийся столик, не отдав никакого распоряжения подскочившему красно-ливрейному слуге. Нотариус стал прохаживаться поблизости, надеясь, что он тоже попадет под тот рог изобилия, из которого прекрасный юноша изливал на спутника свои речи. «Даже если…. (начал юноша, но ветер отнес в сторону и сделал неразличимым самое важное слово: книги) не могут сделать человека хорошим или плохим, они, по крайней мере, улучшают или ухудшают его». – Каким же трогательным, идущим от сердца к сердцу, показался Вальту этот голос, вполне достойный красиво-меланхоличного флёра, который окутывал лицо говорящего! – Другой господин ответил: «Поэтическое искусство не поможет тем, кто им владеет, обрести какой-то определенный человеческий характер; подобно цирковым лошадям, поэты подражают поцелуям, притворяются мертвыми, изображают из себя эскорт и воспроизводят всякие прочие чужие искусные трюки; но такие лошади – отнюдь не самые выносливые, когда речь идет о военном марше». – Разговор между ними, видимо, начался еще в Аллее поэтов.

– Я же этого не отрицаю, – очень спокойно, без всякого нажима, ответил синий юноша (а Готвальт тем временем все быстрее и чаще проходил мимо столика, чтобы не пропустить ни слова). – Я только придерживаюсь мнения, что всякая, даже, казалось бы, представляющая лишь частный интерес дисциплина, будь то теология, юриспруденция, геральдика или еще что-то, не просто показывает нам новую, твердую грань человека или человечества, но и сама такую грань производит. Что ж, тем лучше! Государство старается сделать человека односторонним и, следовательно, однообразным. Поэтому поэт (если, конечно, он на такое способен) должен соединить в себе все дисциплины, сиречь односторонности, чтобы они, все вместе, образовали многогранность; ведь поэт – единственный человек в государстве, которому хватает сил и желания, чтобы обозреть все стороны с одной точки зрения: то бишь привязать их к чему-то высшему и потом, свободно паря над ними, всё хорошенько рассмотреть.

– Для меня это не вполне очевидно, – сказал незнакомый господин.

– Я вам сейчас приведу пример, – откликнулся граф Клотар. – Во всем минералогическом, атомистическом (то есть мертвом) царстве кристаллизации царит прямая линия, способная образовывать острые углы, вообще углы; напротив, в динамических царствах, начиная с царства растений и кончая человеческим миром, правят круг, шар, цилиндр, волна красоты! Государство, сэр, и позитивная наука хотят лишь того, чтобы их мышьяковистый ангидрид, их соли, их бриллианты, их ураносодержащие руды имели форму плоских пластин, призм, удлиненных параллелепипедов и т. д.: тогда их легче будет куда-то встраивать. Наоборот, любая организующая – и именно потому также изолирующая – сила не хочет, чтобы всё было расчленено на отдельные блоки; она живет из себя и исходя из наличия целостного мира. Таково искусство: оно ищет самую подвижную и самую совершенную форму, и представить его себе – как и Бога – можно только в виде круга или глазного яблока.

Однако нотариус невольно заставил говорящего прервать эту речь. – Вальт начал испытывать угрызения совести оттого, что тайком подслушивает мнения благородного юноши, пусть и высказываемые вслух; поэтому он, как совестливый человек, прислонился к дереву и теперь откровенно смотрел в лицо облаченному в синее, показывая, что слышит его. Синему юноше это вскоре надоело, и он, поднявшись, покинул столик.

Нотариус поплелся следом, желая от всего сердца, чтобы флейтист сейчас оказался рядом и помог ему приблизиться к громовержцу. По счастью, граф теперь затесался в пеструю человеческую группу, собравшуюся вокруг некоего произведения искусства. Это был купеческий корабль, высотой с пятилетнего мальчика и такой же примерно длины, вместе с которым его бедный владелец передвигался своим ходом по суше, чтобы посредством этого ткацкого челнока пронизывать и удерживать вместе нити собственной голодной жизни. Когда нотариус увидел, что преследуемый им юноша остановился возле игрушечного кораблика и человека, исполняющего при этом судне функцию временного руля, он протиснулся через толпу и встал рядом со своим кумиром. Хозяин игрушки явно затянул старую песню: о разных частях судна, мачтах, стеньгах, реях, парусах и такелаже.

– Наверное, ему дьявольски наскучило повторять такое каждый день, – сказал графу его приятель.

– Во всем, чем человек занимается ежедневно, – ответил тот учительским тоном, – можно выделить три периода: в первый период это дело кажется новым; во второй – старым и надоевшим; в третий – не новым и не старым, а просто привычным.

Тут-то и подошел Вульт. Нотариус знаком сообщил ему уже устаревшую новость: что человек, которого он искал, найден.

– Но послушайте-ка, патрон! – обратился граф к хозяину корабля. – Брасы на фока-pee должны крепиться на огоне гроташтага, потом их следует провести через блок на ноке рея, потом, семью или шестью футами ниже, пропустить через второй двухшкивный блок на первой носовой ванте грот-мачты, ну и так далее, пока они не будут закреплены на утке палубы. И где вообще у вас форсей-тали, шкоты фор-марселя, бизань-шкот, с помощью которого нижняя шкаторина бизаня растягивается по гику, где сигнальный фал? – Тут граф, скорчив презрительную мину, привел судовладельца, который пытался замаскировать свои упущения восторгом по поводу чужих знаний, в другой, на сей раз настоящий восторг: оплатив ему фрахт такой денежной суммой, какую это провиантное судно – оно же хлебный фургон – еще ни разу не привозило из плавания в обе Индии, то бишь к представителям дворянского и бюргерского сословий.

Вальт, тоже сладко восхищавшийся столь примечательным сочетанием мореходной и философской эрудиции, не совладал с собой: пока гордый юноша в синем мундире выбирался из толпы, нотариус хоть и не мог откровенно прижать его к груди, зато сам так долго прижимался к его боку, что граф в конце концов бросил на него отрезвляющий взгляд. Вульт уже исчез. Юноша и его слуга вскоре ускакали на красивых лошадях по направлению к городу. Нотариус же остался, как один из блаженных, в этой Иосафатовой долине: остался, как тайный и тихий приверженец вакханалий сердца. «Это именно тот человек, – убежденно сказал он себе, – о котором ты столь пылко мечтал: молодой, цветущий, благородный, гордый; очень может быть, что он англичанин, потому что философия, кораблестроение и поэзия венчают его главу, как три короны. Дорогой мой, как же сильно я буду тебя любить, если ты мне это позволишь!»

Теперь вечернее солнце осыпало розами эту долину. Музыканты умолкли: они лакомились серебром с пущенной по кругу тарелки. Гуляющие потянулись к дому. Нотариус напоследок поспешно обошел вокруг четырех опустевших столиков, за которыми еще недавно сидели милые девушки, – просто чтобы причаститься к радостям такого застолья. Он был теперь только каплей в медленном потоке – но каплей розово-красной, светлой, отражающей и несущей вечернюю зарю и солнце. «Скоро, – сказал он себе, увидев три городские башни, по которым стекало вниз расплавленное вечернее золото, – скоро я узнаю от моего Вульта, кто этот юноша и где он живет – и тогда, может быть, Господь мне его подарит». Как же он любил сейчас всех юношей, попадавшихся ему по пути, – просто ради того, синего! «Почему, – спросил он себя, – люди любят только детей, но не юношей, как будто последние не столь же невинны?» – Чрезвычайно нравился ему этот воскресный день, на всем протяжении которого каждый человек был настроен так поэтично, хотя бы лишь из-за праздничного наряда. Разгоряченные господа держали шляпы в руках и громко переговаривались. Собаки весело бежали рядом с хозяевами, без всяких грозных окриков. Несколько ребятишек запряглись в коляску, наполненную другими детьми; и «лошади», и пассажиры были очень нарядными. Какой-то солдат, с ружьем на плече, вел домой сынишку. А кто-то другой вел собаку, используя вместо ошейника красношелковый шейный платок. Многие пары шагали рука об руку, и Вальт не понимал, как это некоторые пешеходы решаются расплести пальцы, порвать такие любовные узы, просто чтобы идти по прямой линии: сам-то он как раз охотно ходил кругами. Его очень радовало, что даже простые служанки уловили что-то от духа нового столетия и подвязывают фартуки так высоко, так по-гречески, что не остается почти никаких различий между ними и самыми благородными дамами. Поблизости от города, возле первых ворот, бушевала стайка школьников, а одна из упомянутых девушек дерзко подарила внушительному караульному солдату с ружьем букет цветов; и нотариусу показалось, будто весь мир так глубоко погрузился в вечернюю зарю, что розовые облака – великолепные, как цветы и волны – тоже пробились в этот мир и стали его частью.

Конец первой книжечки

Вторая книжечка

№ 18. Эхинит

Худодум

Не нужно обладать большим дипломатическим умом, чтобы догадаться: нотариус в этот воскресный вечер не остался дома, а, несмотря на позднее время, пожелал еще сходить к театральному портному Пурцелю, у которого жил его брат, дабы от последнего услышать как можно больше о юноше в синем. Но брат, поспешно спустившись вниз, встретил его на улице, объявил эту улицу залом и corso для народа – в праздничные ночи – и предложил по ней прогуляться. Вальт, восхитившись услышанным, принял предложение. Расхаживать воскресными ночами по улицам – под звездами, вместе с сотнями людей, – сказал он, это покажет ему, что такое Италия; тем более, что тут можно не снимать шляпу и без помех грезить на ходу. Он хотел сразу же много говорить и задавать вопросы, но Вульт попросил его помолчать, пока они не окажутся на другой, более безлюдной улице, и не обращаться к нему на «ты». «С большой охотой!» – сказал Вальт. В сгустившихся сумерках его грудь незаметно наполнилась любовью, как цветок росой, – так часто, как получалось, он слегка прикасался рукой к любой совершенно чужой проходящей мимо женщине, потому что, думал он, он не может знать, доведется ли ему когда-нибудь прикоснуться к ней вновь, – он даже осмеливался в более затененных местах этой ночи поднимать глаза на эркеры и балконы, где, как он отчетливо видел, стояли благопристойнейшие девицы, и мысленно переносил себя с улицы туда, наверх, где теперь стоял рука об руку с одной из них, как жених, полузадушенный своим небесным блаженством.

В конце концов, на какой-то подходящей для этого улице, он развернул перед флейтистом сверкающее историческое полотно с изображением его внутреннего застолья и некоего радостного предвечернего столпотворения, которое – как оказалось, когда любопытствующий Вульт пригляделся пристальнее, – состояло в том, что Вальт прогуливался за стенами города и повстречал там синемундирника. «Готов поклясться, – сказал на это Вульт, – что вы только что вернулись из Гладхейма[10], а не из Долины роз, заполучили там себе в жены либо Фрейю, либо Сиофну, либо Гуннур, либо Гирскогуль, либо Мисту, либо еще какую-то богиню, и в придачу, как свадебный подарок, – несколько котомок, наполненных небесными сферами. – Все же весьма достойно похвалы, когда у человека так мало изношено праздничное платье радости – я-то на своем уже могу пересчитать все нитки, – если, конечно, человек сей способен осознать, что волшебные замки легко превращаются в преддверия замков разбойничьих».

Однако Вальт теперь обратил его очи к горе виноградной, дарующей ныне урожай, то бишь к юноше в синем, и спросил, как того зовут и где он живет. Брат невозмутимо ответил, что это граф Клотар – очень богатый, гордый, своеобразный философ, который, можно сказать, строит из себя англичанина, а в остальном довольно хорош. Нотариусу не понравился такой тон, он стал рассказывать Вульту об обильных речах и познаниях Клотара. Вульт ответил, что видит во всем этом почти исключительно тщеславие гордости.

– Я бы не вынес, – сказал Вальт, – если бы люди, наделенные величием, проявляли смирение.

– А я не выношу, – возразил Вульт, – когда английская гордость – или ирландская, или шотландская, – которая так хорошо выглядит в книжном описании, обнаруживается в действительности и пыжится во всю мочь. В романах нам нравится чужая любовь, и гордячество, и всяческие сантименты; но за пределами романов мы это переносим с трудом.

– Нет-нет, – сказал Вальт, – мне ведь очень нравится твоя гордость. Если мы правильно поставим вопрос, то окажется, что нас никогда не возмущает гордость как таковая, а лишь нехватка оснований для нее, – поэтому часто нас точно так же терзает чужое смирение; – вот и гордость мы ненавидим вовсе не из зависти к чьим-то достоинствам; ибо поскольку мы всегда признаем преимущества тех, кто выше нас, и ненавидим только краденое, показное, постольку наша ненависть обусловлена не любовью к себе, а любовью к справедливости.

– Вы философствуете, словно граф, – сказал Вульт. – А граф, что интересует вас, живет здесь.

С несказанной радостью Вальт поднял глаза на ряд светящихся окон садовой виллы, обращенной к улице сверкающим тылом: к вилле вел длинный сад с просторным вестибюлем из упорядоченных деревьев. Теперь Вальт распахнул перед братом свою томимую жаждой душу со всеми таящимися в ней поэтическими воспарениями и надеждами любви. Флейтист прерывал этот рассказ восклицаниями (обычный для него способ излить гнев): «Конечно, в определенном смысле – однако – раз уж на то пошло – правда, лишь постольку, о Боже!»; а после прибавил, что, согласно его скромному разумению, Клотар, вероятно, не так уж далек от того, что в просторечья принято называть эгоистом.

Вальт счел своим дружеским долгом горячо вступиться за неизвестного ему графа и сослался на благородное выражение его лица, которое, как он предположил, наверняка потому так печально затенено, что граф озирается в поисках солнца, которое на каком-нибудь алтаре, заполненном жертвенным пеплом, пробудит для него старого феникса дружбы; и перед совершенно чистой любовью определенно ни одно сердце не замкнется.

– Вы, по крайней мере, – сказал Вульт, – прежде чем приблизитесь к его камердинеру, наденьте княжескую шляпу, нацепите на себя какую-нибудь звезду и обвяжите икру синей подвязкой: тогда, может, вас и допустят к его двору; а в таком виде как сейчас – нет. Я сам, хотя и происхожу из столь дремучего знатного рода, что от старческого маразма он почти совсем угас, вынужден был прежде оправдаться перед ним собственными заслугами. А как вы собираетесь объявить ему о своих дружеских чувствах? Ведь если вы будете их лелеять и только, это не приблизит вас к цели.

– С завтрашнего дня, – невинно произнес Вальт, – я буду пытаться настолько близко к нему подойти, чтобы он смог отчетливо прочитать в моем сердце и на лице всё, что там начертала любовь к нему, Вульт!

– Называйте меня ван дер Харнишем, черт побери! А Вульту-то что до этого? Вы ведь, судя по вашим словам, собираетесь опираться на собственную речь и ее силу? – откликнулся Вульт.

– Точно так, – сказал Вальт, – а что еще остается человеку, кроме столь редкостных деяний?

Однако флейтиста весьма поразила в столь скромном существе, обожествляющем высшие сословия, эта тихая неколебимая уверенность в победе. А объяснялось всё тем, что нотариус уже много лет – с тех пор, как прочитал о жизни Петрарки, – хоть и не высказывал свои мысли вслух, но почитал себя за второго Петрарку: усматривая сходство не только в том, что обладает похожей способностью сочинять маленькие стихотворения, – или в том, что и этого итальянца его отец послал в Монпелье для изучения юриспруденции, а позже предостерегал от сочинения стихов, – но также, и прежде всего, в том, что первый Петрарка был красноречивым и изящным государственным мужем. Нотариус верил, что может – судя по тем речам, которые он многократно и успешно произносил перед Гольдиной и матерью, – без ложной скромности рассчитывать на некоторое сходство с итальянцем, если только окажется в подходящей ситуации. Собственно, в эту минуту во всей Иене, во всем Веймаре, Берлине и т. д. не сыскать ни одного молодого человека, переходящего рыночную площадь, который не верил бы, что он – наподобие святилища… или дарохранительницы… или ковчега для святых мощей… или коры дерева… или ящика с мумией – потаенно скрывает в себе какого-то (сейчас или вообще живущего) духа-великана, так что если кто-то откроет упомянутое святилище или ящик для мумии, то помысленный великан, отчетливо зримый, будет лежать там навытяжку и посмотрит на него бодрым взглядом. Да и пишущий эти строки прежде успел побыть пятью или шестью великими людьми, в быстрой последовательности сменявшими друг друга – в зависимости от того, кому из них он в данный момент подражал. Правда, приходя к зрелым годам, то есть к познаниям, особенно если они очень велики, начинаешь сознавать, что ты – ничто.

– Давай не медля разойдемся отсюда в разные стороны, – сказал Вальт, опьяненный своим небесным эфиром и не уловивший в репликах Вульта ничего, кроме тона, которым они произносились.

– Да, лучше всего – на боковую; мы, наверное, мешаем Клотару, который уже улегся спать, поскольку, как я слышал, завтра он спозаранку уезжает на несколько дней, – сообщил Вульт, будто хотел, в буквальном смысле причиняя боль самому себе, выдавить из переполненного сердца Вальта побольше любви.

– Что ж, покойся в мире, любимый! – сказал Вальт и охотно покинул милое его сердцу место, а заодно и досадившего ему брата. Преисполненный радости и покоя, шагал нотариус к дому – в тихие улицы заглядывали только высокие звезды, – в колодце посреди выходящего к северу переулка он увидел отраженное полуночное красное зарево, – по небу тянулись светлые облака, будто с запозданием возвращаясь из прошедшего дня домой, и, наверное, несли на себе гениев, богато одаривших этот человеческий день, – и Вальт, счастливый, вернувшись в свою одинокую сумрачную каморку, не смог удержаться ни от слез, ни от слов благодарности.

Наутро, очень рано, он получил письмецо от Вульта – с запечатанным вложением, на котором было написано: «tempori!»

В письме значилось:

«Друг мой, я не требую от Вас ничего другого, кроме того, чтобы Вы на короткое время сделались невидимым – пока не состоится мой концерт игры на флейте вслепую, – ведь я имею на это те же резоны, какие имеете и Вы сами. Переписываться мы можем сколько угодно. Если моя слепота будет нарастать теми же темпами, что и до сих пор: то я сыграю четырнадцатого, пусть и как совершенно слепой Дюлон, – хотя бы ради того, чтобы не тащить больше бедных слушателей от одного выпуска ежедневной газеты к другому. – Прошу Вас, не прикасайтесь ни к одному инструменту, не написав предварительно мне. – Надеюсь, Вы пощадите честь нашего семейства, когда подойдете к ткацкому станку, чтобы соткать те самые узы дружбы, – и примете в расчет, что на крайний случай я тоже готов посодействовать Вам, пару раз нажав ногой на станину этого станка. На вложение поставьте свою печать – рядом с моей – и отошлите его обратно; когда-нибудь, в подходящий час, печать будет сломана Вами. Адьё!

в. д. Х.

Р. S. Теперь, из-за моих глаз, пишите мне большущими буквами – вот такими».

Последнюю просьбу Вальт, когда писал ответ, охотно выполнил, но о слепоте брата он особо не думал, из любви к истине. Он пообещал всё, что от него требовали, и с болью посетовал на разлуку после столь краткого воссоединения; но заверил Вульта, что тот сможет разделить с ним – в письменном виде – каждый шаг и каждую удачу на пути сближения с графом. – Впрочем, Вальт в этой ситуации незримости воспринимал брата только как настоящую светскую рысь, желающую обезопасить себя даже против малейшей зарницы случая, которая часто среди полнейшей тьмы высвечивает человека целиком, от макушки до пяток.

Тайное вложение можно было с тем же успехом передать нотариусу незапечатанным: так сильно он радовался возможности проявить верность по отношению к другим и к самому себе.

В запечатанном письме значилось:

«Поскольку неясно, сподобишься ли ты когда-нибудь прочитать это адресованное тебе же письмо, то я пишу достаточно откровенно. Меня чрезвычайно обидело и очень мучило всю последнюю ночь, дорогой брат – кто знает, будем ли мы еще так называть друг друга, после того как ты вскроешь это письмо, что может произойти либо в наихудшем, либо в наилучшем случае, – то обстоятельство, что ты не удовлетворен дружбой брата в той мере, в какой он удовлетворен твоей, и уже ищешь новую дружбу. Что я ради тебя остаюсь в дурацком Хаслау или что готов за тебя сразиться со всеми ангелами-душителями, палачами и судьями преисподней, об этом и говорить не стоит; но если человек, чье сердце в дорожном дилижансе было наполовину разбито, колесовано, даже вырезано, все же тебе одному это сердце отдает, такой человек вправе рассчитывать, что по крайней мере получит взамен твое сердце (которое, в самом деле, неописуемо чисто и пылко, но вместе с тем и слишком открыто – как роза ветров, обращенная сразу ко всем частям света). И вот теперь оно откроется для графа, который в качестве друга взойдет на трон, тогда как я останусь сидеть на братской скамеечке или на детском стульчике, – о, брат мой, от одной этой мысли я весь горю огнем. Чтобы меня любили таким образом – в повзводном порядке, в составе землячества, состоящего из всех людей;

и чтобы я, вместе с сердцем графа и сотней других сердец, окружал одно-единственное сердце, будто все мы образуем архипелаг из круглых островков – друг мой, это не в моем вкусе. Я должен знать, что я имею, и держать это при себе.

Правда, если бы я захотел показать тебе дурманящее ядовитое древо, под которым спал этой ночью, я бы сказал, что знаю твою прекрасную, мягкую, способную к самопожертвованию душу; – но я бы предпочел скорее снять урожай с этого древа, нежели проявить такое смирение. Меня огорчает уже то, что я успел высказать перед тобой столько претензий к графу. Смотри сам – выбирай сам, – и пусть только твое чувство гонит тебя к нему или от него… Я же согласен предоставить все возможные летательные аппараты, веревочные трапы и винтовые лестницы, способные перенести тебя к этому графскому высочеству, на которое я так сердит; но потом, когда ты будешь либо совершенно очарован им, либо совершенно разочарован, я удалю печать с нижеследующего описания сего господина:

Он невыносим. Тщеславие гордости и эгоизм – вот две точки воспламенения – или замерзания – его эллиптической орбиты. Не могу сказать, что меня раздражает какой-нибудь убогий молодой хлыщ – я вообще не обращаю на него внимания, – который просто дурак, слуга-отражение собственного зеркального отражения, зерцало своего павлиньего зерцала; и хотя я охотно – in effigie – дал бы бравый пинок любой образине мужского пола, которая, строя из себя элегантного кавалера, позирует для модного журнала: все же подобные дураки меня мало интересуют и к тому из них, кто открыто заявляет о своем тщеславии, я даже мог бы проявить снисхождение… Но не к тому, кто свое тщеславие отрицает – кто хочет прицепить себе, позади орлиных крыльев, павлиний хвост – кто только по воскресеньям одевается в черное, потому что трубочисты в эти дни ходят в белом, – кто с самым серьезным видом причесывает лысину – кто, как паук, по ночам проглатывает паутину, в которую ловит жужжащую муху Похвалу, а потом плетет эту паутину снова, – кто охотно соединяет притязания философов и дураков – и кто, конечно, ко всему прочему является законченным эгоистом… Я настаиваю: именно эгоистом.

Если какой-то человек, брат, не очень высокого мнения о других людях, я к этому отношусь спокойней, чем кто-либо; лишь бы он не корчил из себя чего-то большего и в спорных случаях, когда речь идет о его и о чужом счастье, принимал великодушное решение. Но сказанное не относится к настоящему, поистине наглому себялюбцу, который безо всякого стыда требует любви, хотя другим в ней отказывает; который мог бы весь мир размолоть в кошенильной мельнице, чтобы окрасить в карминный цвет свой жилет и щеки; который считает себя сердцем Универсума, чьи сосуды будто бы призваны лишь подводить к нему кровь и отводить ее, а Творца, и дьявола, и ангелов, и прошедшие тысячелетия почитает лишь за экономов и бессловесных рабов, мировые же сферы – за жилища для слуг одного-единственного жалкого “я”: Вальт, как известно, такого человека я могу с чистой совестью и без всяких предисловий убить и закопать в землю. Потому что страсти – это, по крайней мере, смелые, великодушные (хоть и разрывающие жертву) львы; тогда как эгоизм – тихо впивающийся и затем высасывающий кровь клоп. Человек имеет две сердечные камеры: в одной размещается его “я”, в другой – чужое; но он предпочитает лучше оставить эту вторую камеру пустой, нежели заполнить ее чем-то неподобающим. У эгоиста, как у червей и насекомых, только одна сердечная камера. Ты же, как я полагаю, сдаешь твою правую камеру женщинам, левую – мужчинам, а сам устраиваешься, по возможности комфортно, в ушке предсердия или в околосердечной сумке. О графе я тебе ничего не стану говорить, кроме того, что он, протестантский философ, хочет перетащить свою прелестную невесту-католичку – поразительно похожую на тебя в плане любви ко всему живому – из ее религии в свою: просто из эгоистической гордой нетерпимости к той ситуации, что в браке эта женщина, с ее тихой верой, будет невольно обличать его веру как фальшивую.

И ты желал стать любовной игрушкой этого человека? – Я сейчас почувствовал боль – хотя сочинением письма загнал себя в холодное состояние, – укол боли прямо в сердце, оттого что ты, кроткий, вплоть до открытия этого завещания, этого письма, претерпишь столько мук от двух нечестивцев, второй из которых – я сам. Как сильно (до той поры) я буду мучить тебя худодумством и подвергать трудным испытаниям (например, на предмет того, близко ли к сердцу ты принимаешь мою незримость, мой гнев и мою несправедливость к тебе) и как вообще стану по отношению к тебе настоящим дьяволом – всё это прекрасно известно и Богу, и мне самому; ибо я знаю свою худодумную натуру, которая – как бы я ни стремился в этих строках доказать обратное – так же мало, как плавающая пробка в сосуде с водой, способна придерживаться середины. Ах, на каждой свеженапечатанной странице жизни внизу опять оказывается всё тот же заголовок.

Мое несчастье заключается именно в худодумстве, в esprit de dépit d’amour, который мне, наверное, когда-то вдула в ноздри одна из самых зловредных фей. Худшей, чем я сам, бестии, худшего полтергейста и духа-мучителя мне еще не встречалось ни в каких демонологиях и ни на каких призрачных островах. – Как если бы любовь существовала лишь для ненависти, человек с такой натурой злится целыми днями даже на мягчайшее сердце, стремится измучить его, раздавить, прищемить, четвертовать, протравить – но для чего? – Чтобы потом, полумертвым, прижать к груди и воскликнуть: „О, какое же я исчадие ада!“ Так безбожно обращался я с друзьями, правда, еще безбожнее – с подругами… Три тысячи двести пять раз мирился я с одной тюрингской возлюбленной в последний короткий блаженный месяц нашей любви – а с другими еще чаще; – и сразу после примирения, как какой-нибудь повенчанный князь, вновь возвещал о бракосочетании наших душ пушечными выстрелами и смертоносными взрывами снарядов, потому что опять принимал мельчайшие, прекраснейшие, любимейшие кристаллы инея любви за снег. – При таких обстоятельствах, в чем я могу торжественно поклясться, женится либо дьявол, либо Бог; ведь если персона, которую ты должен любить, не отсутствует (с отсутствующей проблем не возникает, даже в переписке) или если, что сводится к тому же, она отсутствует по причине собственной смерти (а только смерть и придает любви и завещаниям вечную длительность), тогда для любящего – после немногих, что всем известно, мишурно-блестящих секунд – начинаются свинцовые годы: он словно подсаживает свою жизнь к камину, так что задница у нее оказывается в огне, а брюхо – на морозе; или его жизнь уподобляется плавающей по воде льдине, верхняя часть которой постепенно тает под воздействием прекрасного солнца, а нижняя – под воздействием волн. – Тогда пусть Бог смилостивится над терпящими такое бедствие! Людям, как я часто их поучаю, следует избегать худодума, то бишь воплощения кислого или соленого расположения духа, потому что ничего худшего, чем он, быть не может. – И если я всегда в какой-то момент уходил от прежних дорогих мне людей к новым, то я и сейчас вынужден так поступать – именно для того, чтобы не ссориться с ними, а только их любить. Одним лишь небесам ведомо, как нещадно я буду мучить тебя. Но предсказал я это, здесь и сейчас, пребывая в превосходнейшем настроении; и пусть сей бумажный лист, когда ты его раскроешь, станет для меня защитой – моим фиговым и масличным листом.

К. X.»

№ 19. Мергелевый камень

Летняя пора. – Охота на Клотара

Для нотариуса только теперь по-настоящему началась нотариальная практика. Он стал универсальным составителем правовых документов для всего любопытствующего города. В судебном порядке к исполнителям завещания доставлялись все долговые обязательства, протоколы об испорченной бочкотаре, письма об аренде торговых площадей, контракты о ремонте городских часов и тому подобные документы, составленные Вальтом за столь короткое время, так что старый хромой нотариус даже не знал, как ему выразить свою ярость, но надеялся на Бога: что его коллеге когда-нибудь придется расхлебывать им же заваренную кашу – когда сперва семь потенциальных наследников, а после и статьи завещания заставят его заплатить за каждое нотариальное нарушение, о чем старый нотариус ежедневно возносил молитвы. Вальт не находил в этой работе ничего непонятного, кроме того что он (или, точнее, его печать) должен подтверждать важнейшие соглашения, сути которых не понимает: как если бы ему пришлось изображать из себя супруга или ответственного гражданина, хотя он – всего лишь никчемный юнец.

Брату он написал, что – в окружении этих правовых документов – продолжает ткать полотно их романа, а пока подсыхают чернила на очередной копии протокола, может без помех сочинять стихи; так и д'Агессо утверждал, что написал большую часть сочинений в интервалах между моментом, когда он говорил, quon serve, и тем моментом, когда ему сообщали, quil etoit servi. Однако Вульт в ответ разразился просьбами и заклинаниями, чтобы брат, ради всего святого, не отвлекался на постороннее, не давал волю воображению, не забывал проставлять под контрактами дату, и час, и всё, что положено; чтобы никогда не прибегал к аббревиатурам, используя знаки, то бишь notis, хотя слово notarius и происходит от этого слова: ведь Вальт наверняка знает, что каждый росчерк его пера подвергают бдительной проверке и что именно ради этого придворный фискал посылает к нему такое множество клиентов.

Однажды нечто подобное написал Вальту и его отец Лукас – после того как прежде каждый третий день сам навещал сына ради возможности дать ему изустные наставления, – в каллиграфическом, переписанном с черновика письме, где, заклиная его наследством, умолял ничего в составляемых им документах не стирать и не использовать чернила двух цветов, а также спрашивал: не существуют ли – помимо Трайберова «Воробьиного права», Клюверова «Собачьего права» и Мюллерова «Пчелиного права» – еще и права ос, кур и воронов и какое наказание предусматривает пчелиное право для того, кто убил только одну пчелу или парочку пчел. Сын послал ему вежливый и серьезный ответ, вложив в конверт игральную карту, в которой спрятал золотую монету – как почетное денежное вознаграждение за хорошие советы. Золотую монету Вальт выменял у Нойпетера, изрядно за нее переплатив, – чтобы посредством золота (этого феникса и мессии поселян) забросить родителей сразу на третье небо. Женщину, взявшуюся отнести письмо, Вальт попросил с точностью до четверти часа просчитать и указать время ее прибытия: чтобы он, во-первых, до наступления оного мог плавать в блаженнейших грезах о близком родительском счастье, а во-вторых, насладился еще и той четвертью часа, когда он наверняка будет знать, что уж теперь-то все обитатели его дома в Эльтерляйне радуются этому золотому и что они уже послали за Шомакером в школу и за весами для взвешивания золота – в дом пастора. Насколько же сладостнее делать подарки через посредство посланца, а не собственной рукой, и дальним людям, а не тому, кто сидит с тобой рядом и лишь сунет монету в карман да выразит свою благодарность, на чем всё и закончится!

Давняя сестра Вальтовой души, Гольдина, тоже получила письмо. В первых строках Вальт писал: он, дескать, «ничуть не преувеличит, если, оглядываясь как на свои теперешние знакомства, так и на будущие надежды, назовет себя баловнем благотворной судьбы; и лишь греческий страх перед Немезидой побуждает его признать, что его первый самостоятельный выход был, пожалуй, чрезмерно счастливым, первая пальма, послужившая ему целью, оказалась полной плодов, что его вечера благословляет вечерняя звезда, а утра – звезда утренняя».

Далее он перешел к живописанию летней жизни, бесстрашно воспользовавшись для этого нижеследующими красками:

«Лето само по себе возвышает душу! Боже, что это за чудная пора! Поистине, я часто не помню, нахожусь ли в городе или брожу по полям, настолько то и другое одинаково и прекрасно. Когда ты выходишь из городских ворот: тебя радуют нищие, которые теперь не мерзнут, и почтовые курьеры, которые с радостью проводят всю ночь верхом на коне, и пастухи, спящие под открытым небом. Никто сейчас не нуждается в затхлом помещении: человек использует в качестве комнаты любой куст и вдобавок видит перед собой моих добрых усердных пчел и роскошных бабочек. В садах на склонах холмов сидят гимназисты и, на просторе, высасывают из словарей нектар слов. Из-за запрета на охоту ни в кого не стреляют, и вся живность в кустах, в полевых бороздах и на ветвях наслаждается жизнью, ощущая себя в полной безопасности. Повсюду, по всем дорогам, движутся путешественники: верх коляски, как правило, опущен, из лошадиной сбруи торчат зеленые веточки, а изо рта у кучера – роза. Пробегают тени облаков, между ними вспархивают и пикируют птицы, подмастерья странствуют налегке, с одним только узелком, и не нуждаются в том, чтобы искать работу. Даже в дождливую погоду люди охотно стоят под открытым небом, вдыхая освежающий воздух, и пастухам коровьих стад влажность отнюдь не вредит. А когда наступает ночь, то человек словно оказывается в прохладной тени, откуда ему отчетливо видны и день на северном горизонте, и, на горизонте южном, – милые теплые небесные звезды. Куда бы я ни взглянул, я всюду вижу любимую синеву: цветущие поля льна, васильки и божественно-бесконечное небо, в которое хочется немедленно прыгнуть, как в реку. Когда же ты возвращаешься домой, ты в самом деле обретаешь там новое блаженство. Твоя улица – настоящая детская: даже по вечерам, после ужина, малышей, одетых очень легко, опять отпускают погулять, а не загоняют, как зимой, под одеяло. Люди трапезничают при дневном свете, но не могут сообразить, где же само светило. В спальне окна распахнуты днем и ночью, как и большинство дверей, и вреда от этого нет. Старые женщины стоят, не чувствуя озноба, у открытых окон и шьют что-то. Повсюду разбросаны цветы – рядом с чернильницей, на деловых бумагах, на столах заседаний и в лавочках, на прилавках. Дети поднимают возню, и ты слышишь, как катятся шары к кеглям. Полночи люди гуляют по улицам, громко переговариваются и смотрят, как на высоком небе загораются звезды. Даже сама княгиня вечером, перед ужином, успевает совершить променад по парку. Заезжие виртуозы, возвращающиеся около полуночи домой, еще и на улицах исполняют скрипичную музыку, пока не доберутся до своего квартала, и все окрестные жители бросаются к окнам, чтобы поглядеть на них. Дилижанс специальной почты прибывает позже, и лошади ржут. Ты засыпаешь под шум за окном, а просыпаешься от почтовых рожков – и видишь, что звездное небо уже целиком раскрылось. Бог мой, как же радостна жизнь на этой маленькой Земле! А ведь речь пока шла только о Германии! Что же я должен думать об Италии! – Гольдина, а ведь у меня еще есть утешительная надежда, что этот танец урожая времен года, который я здесь изобразил для Вас средствами тусклой прозы, поскольку знаю Вашу любовь и снисходительность ко мне, – что я сумею живописать его совсем другими, поэтическими красочными эмалями. – Друг мой, дело в том, что я пишу роман. – Довольно, довольно! То, что я нашел помимо уже перечисленного, что, может, найду часа через полтора… – о Гольдина, если бы я мог излить эти радости в Ваше сердце! Если б не должен был задвинуть перед сверкающими солнечными облаками скрывающие их завесы земных туч! – Addio, carissima!»

Тут он вскочил на ноги, оставил непереписанным договор купли-продажи, при составлении коего сегодня как раз и услышал, что Клотар вернулся (и, стало быть, небесное блаженство теперь достижимо), и поспешил в сад графа. Вальт, пока занимался сочинительством, был суверенным хозяином собственной фантазии, но в жизни – только ее слугой: всякий раз, когда она, шаля, сбрасывала цветы и плоды то на колени ему, то на голову, его более серьезное сердце неудержимо стремилось к своему саду, к вершине дерева, и искало соответствующую ветку.

В парке Клотара, надеялся он, произойдет прекрасная встреча. Все окна виллы были распахнуты, но никто из них не выглядывал. Садовник, принявший Вальта за любителя паркового искусства, по обычаю вышел ему навстречу с букетом в руках, надеясь, что посетитель сумеет прочитать этот цветочный швабахер, это телеграфное сообщение, и подарит ему за него несколько грошей. Нотариус сперва вежливо отказывался от цветущего подарка, но в конце концов все-таки принял его, с любезнейшим выражением лица, а потом еще и на словах выразил искреннюю благодарность садовнику, который, со своей стороны, принял самый мрачный вид, потому что не получил ни геллера. Нотариус принялся блаженно прогуливаться по аллеям и темным нишам между кустами, мимо снабженных табличками утесов и стен, зеленых скамеек с видом на красивую панораму… и в каждом таком месте на голову ему слетал цветочный венок, или прямо в сердце – летняя пташка, то есть он чувствовал доподлинную радость, потому что повсюду ему мерещилась клумба, с которой, как он думал, его будущий друг сорвал несколько цветов или плодов быстротечной весны жизни. «Быть может, – говорил себе Готвальт, останавливаясь то тут, то там, – сей благородный юноша именно с этой скамейки долго смотрел на закат – в этих цветущих зарослях предавался сумрачным сердечным грезам – на этом холме, исполнившись умиления, вспомнил о Боге… Вот здесь, рядом со статуей… о, если бы именно здесь он пожал нежную руку своей любимой, если таковая у него есть… ежели Клотар молится, то наверняка здесь, среди могучих деревьев».

В парке почти не осталось скамеек, на которые Вальт не садился бы, предполагая, что раньше на них сидел Клотар.

– Божественный английский сад! – сказал Вальт, уже уходя, молчаливому садовнику у ворот. – Вечером я еще раз сюда загляну, дорогой мой.

Он и в самом деле в обговоренное время открыл садовую калитку. Со стороны виллы доносилась музыка. Вальт вместе со своими желаниями укрылся в красивейшем гроте парка. Из скальной стены за его спиной пробивались источники и нависающие над ними деревья. Прямо перед ним ровная река изливала свое длинное зеркало в изложницу пойменного луга. Крылья ветряных мельниц неслышно крутились на далеких холмах. Мягкий вечерний ветер взметывал красное солнечное золото из цветов, растущих выше по склону. Женская статуя, спрятав руки под одеянием весталки, стояла, наклонив голову, рядом с ним. Звуки, доносящиеся с виллы, повисали, как светлые звезды, в плеске источников и просверкивали сквозь него. Поскольку Готвальт не знал, на каком музыкальном инструменте играет Клотар, он предпочел дать ему в руки все инструменты: ведь каждый из них высказывал какую-то возвышенную, глубокую мысль, которую Вальт хотел бы приписать сердцу юного графа.

Под эту сладостную мелодию нотариус уже много раз мысленно рисовал себе то неслыханное блаженство, которое он почувствует, когда юноша вдруг войдет в грот и скажет: «Готвальт, почему ты стоишь здесь, такой одинокий? Пойдем ко мне, ведь я твой друг».

Чтобы помочь себе, Вальт сочинил несколько длинностиший в честь Ионатана (так он хотел зашифровать имя графа в хаслауском «Вестнике»), которые, правда, плохо ему удались, потому что его внутренний человек был сейчас слишком возбужденным и трепетным, чтобы твердо держать поэтическую кисть. Два других длинностишия – к которым он хотел для виду подмешать первые, чтобы публикация в «Вестнике» выглядела так, будто всё это поэзия и только, – получились куда лучше и именовались следующим образом:

У водопада с радугой

О, как незыблемо парит над свирепым водным потоком мирная радуга! Так и Господь стоит на небе, и потоки времен яростно обрушиваются вниз, но над всяким струением волн парит установленная Им арка мира.

Любовь как сфинкс

Дружелюбно смотрит на тебя это чуждое существо, и прекрасный лик его улыбается. Но если ты не постигнешь его, оно ударит когтистой лапой.

* * *

Тут пришел садовник и попросил Вальта удалиться – потому что, мол, пора закрывать сад. Нотариус поблагодарил и послушно направился к выходу. Но потом, уже на улице, где жил театральный портной, он, к своему изумлению, разминулся с запряженной шестеркой лошадей и освещаемой факелами каретой, в которой сидели Клотар и его спутники, – так что нотариус понял: его чувства в саду были тщетными. Он еще в течение получаса прохаживался под окнами Вульта, не видя брата – хотя тот его видел, – чтобы хоть в мыслях ощутить близость к нему.

На следующий день Вальту повезло: он встретил графа – который беседовал по-английски со старой скрюченной дамой – в одной из садовых аллей и, с влюбленным взором, снял шляпу перед серьезным красивым юношей. Нотариусу удалось столкнуться с ним еще шесть или семь раз, и столько же раз он – не зная правил этикета, касающихся садовой одежды, – снимал в знак приветствия шляпу; графу в конце концов это так надоело, что он предпочел скрыться в доме. Садовник, уже давно установивший наблюдение над Вальтом – который, со своей стороны, пристально наблюдал за графским домом, – был сбит с толку и подумал, что не зря заподозрил неладное.

Поздним вечером, в тот же день, к нотариусу явился посланец от польского генерала Заблоцкого – владельца известного в Эльтерляйне рыцарского замка – с распоряжением завтра с утра, ровно к 11 часам, быть наготове, потому что предстоит кое-какая работа. «О Господи, если бы мой Клотар заказал у меня какой-то документ! Можно ли представить себе более достойный повод для знакомства?» – подумал Вальт. На следующий день, ровно в 11 часов, явился тот же посланец и отменил прежнюю договоренность. Однако за хозяйским столом Вальт услышал, какое небесное тело пролетело поблизости от него, в последний момент свернув в сторону.

Дело в том, что собравшиеся за завтраком принялись единодушно восхвалять божественный нрав некоей «генеральской Вины»… В бедной и бренной человеческой груди таятся самые разные вечности: вечные желания, вечные страхи, вечные образы – и, среди прочего, вечные звуки. Само звукосочетание «Вина» – да даже и родственные ему сочетания «Винхен», «Вена», «Минна» и «Мюнхен» – так же сильно воздействовало на нотариуса, как если бы он… вдохнул аромат золотистой примулы, и на этом облачке ароматов так долго странствовал в новых иноземных мирах, пока не обнаружил, что на самом деле видит росисто раскинувшиеся самые ранние миры своей жизни. И причина такого воздействия в обоих случаях была одна. Дело в том, что в детстве, когда он временно ослеп, заболев оспой, фройляйн Вина – дочь генерала Заблоцкого, которому принадлежала половина деревни, или так называемые «левые», – вместе с матерью однажды пришла к шультгейсу. В семье сохранилось воспоминание, как эта маленькая девочка сказала, что бедный малыш совсем как мертвый и она хочет отдать ему все свои примулы, раз уж ей запретили подать ему руку. Нотариус утверждал, что и сейчас еще ясно и сладостно помнит, как его, слепого, запах примул пропитал насквозь, и буквально опьянил, и развоплотил, и как он почувствовал мучительное желание прикоснуться хотя бы к кончикам пальцев девочки, чей сладкий голосок, как казалось, прилетал к нему издалека, издалека, – и как он прижимал прохладные лепестки цветов к своим горячим губам, пока цветы не умерли. Эту цветочную историю, рассказывал он, ему рассказывали бессчетное количество раз, и когда он болел, и потом, когда уже был здоров, но он так и не выпустил Вину из сумерек детства и позже никогда не смотрел на нее, поскольку почитал такое грехом против этого нежного создания, слишком святого для дневного света. Если значительные поэты соединяют свои руки и крылья, чтобы вознести красоту, как на щите Минервы, сквозь тучи, выше слабой луны, прямо под ночные солнца, то Вальт вознес невидимую для него, сладко говорящую Вину гораздо выше – в темную глубочайшую звездную синеву, где высочайшее и прекраснейшее горит и сияет, не показывая лучи нам, пребывающим далеко внизу: как гигантские центральные солнца Гершеля, которые из-за своей бесконечной величины притягивают к себе собственный бесконечный блеск и парят, невидимые, в огненном сиянии.

Готвальт спросил, не дочь ли Заблоцкого эта Вина. И услышал, что да, и что именно она является невестой… Клотара. Какая непостижимая неожиданность: думать о мужественном, энергичном, обладающем острым умом человеке, своем друге, думать с нежной любовью, с этой сурдинкой, превращающей оглушительное звучание в отзвуки и отголоски, о герое рядом со святой девственницей – и, с другой стороны, думать о невесте друга, об этой возвышенной духовной сестре, этой посвященной Богу монахине в храме дружбы (ибо для прекраснодушного человека нет ничего более прекрасного, чем возлюбленная друга) – вряд ли одно-единственное сообщение могло бы подарить кому-то больше любви и радостных грез, чем подарило нотариусу это новое для него известие, – не считая, конечно, новейшего: что сегодня в доме у генерала уже был или только будет составлен брачный договор. Нотариус – который, поскольку от его услуг отказались, знал, что это не так, – буквально содрогнулся, представив себе отсроченную душевную сцену, которая от него ускользнула; «думаю, я бы умер, – подумал он, – от любви к двум таким людям, которых я застал бы в состоянии их взаимной любви; при составлении брачного договора я бы в любом случае допустил десять тысяч ошибок, даже если бы отвечал за них головой».

Он, однако, услышал еще больше. Граф, говорили за столом, при своем богатстве женится на ней только ради ее красоты и образованности, ведь у него в десять раз больше денег, чем у генерала – долгов. «Какая разница, – сказал один холостой комедиант, игравший отцов, – если сия благородная девица, по слухам, – сама Любовь и Харита во плоти». – «Мать девушки, проживающая в Лейпциге, – откликнулся секретарь консистории, – думаю, легко согласится, потому что принадлежит к лютеранской конфессии, как и жених; а вот отец…»-«Что вы имеете в виду?» – спросил комедиант. «Дело в том, что дочь и отец – католики», – ответствовал секретарь. – «Что же, она сменит религию?» – спросил офицер. «Как раз этого никто и не знает, – сказал секретарь. – Если она останется при своей, то до женитьбы нужно будет урегулировать очень много вопросов; и им придется совершить бракосочетание дважды: один раз перед лютеранским священником, а после – перед католическим». – «Вы, консисторские советники, – сказал офицер, – представляете собой, клянусь Богом, занудливых, ни на что не пригодных, скучных болтунов, которые мне глубоко отвратительны; как же вы все проигрываете в сравнении с любым армейским капелланом!» -

Таким измученным, какими (если верить медикам) просыпаются люди, у которых в спальне стоит померанцевое дерево, ночью раскрывающее цветы и затопляющее комнату искусственной весной ароматов, – таким поднялся из-за стола Вальт, прижимая к раненому любовью сердцу эту сладостно-гложущую историю. Он хотел, он должен был увидеть жениха и невесту. Вину, которую он гораздо раньше, чем граф, если и не знал, то, по крайней мере, слышал, он мог бы попросить представить его жениху; да и жениха, коего уже долгое время видел и искал, мог бы попросить представить его невесте. В застольной беседе ему очень понравилось замечание, что Вина – католичка: ведь он и раньше всегда представлял ее себе как монахиню и одновременно – как итальянскую чаровницу. Даже то, что она полька, в его глазах наделяло ее новой красотой; не потому, что он какому-то одному народу присудил цветочный венец красоты, а потому что часто думал в своих фантазиях: Боже, как чудесно, должно быть, полюбить польку – или британку – или парижанку – или римлянку – берлинку – гречанку – шведку – уроженку Швабии – жительницу Кобурга – или женщину из XIII столетия – или из эпохи рыцарства – или из Книги Судей – или из Ноева ковчега – или младшую дочь Евы – или добрую бедную девушку, которая будет жить на Земле в самом конце времен, непосредственно перед Страшным судом. Таковы были его мысли.

Целый день он расхаживал в новом настроении – ощущая себя таким отважным и легким, будто сам любит, – а с другой стороны, будто он хоть и имеет в своем распоряжении всех женщин, но вместе с тем не имеет ни одной, – он хотел бы привести к Вине подружку невесты, в которую сам был бы до смерти влюблен, – он мечтал о встрече с братом, не с целью рассказать ему о случившемся или послушать его, но чтобы была рядом милая человеческая грудь, которую можно прижать к своей, – большая радуга, появившаяся вечером на востоке, настроила его на еще более возвышенный лад. Легкая парящая арка казалась распахнутыми многокрасочными вратами неведомого рая – это была древняя сверкающая триумфальная арка солнца, через которую уже часто проходило такое множество красивых, храбрых дней, в которую заглядывало так много грезящих глаз… Внезапно ему в голову пришло хорошее средство, чтобы удовлетворить три желания – два озвученных и одно тихое.

№ 20. Ливанский кедр

Настройка роялей

Известно, что, согласно шестой клаузуле завещания, нотариус, чтобы получить наследство, должен, среди прочего, посвятить один день настройке роялей. Уже давно, помимо Вульта, еще и его отец – которому не терпелось посмотреть, как, в соответствии с пресловутым регулятивным тарифом, или тайными статьями, будут определяться и наказываться ошибки, – настаивал, чтобы эта наследственная обязанность была выполнена как можно скорее, ибо желал проверить честность покойного завещателя; но Вальт всегда возражал обоим: мол, несправедливо подозревать в мошенничестве почтенного покойного благодетеля. Теперь же, когда появились более привлекательные мотивы, он мог бы заняться настройкой, если бы пожелал; а вдохновляла его тройная надежда: что он, поскольку должен заранее через «Вестник» объявить публике о начале исполнения обязанностей настройщика, попадет в самые именитые дома и гостиные – что он увидит там прекраснейших дочерей (ибо дочери и музыкальные инструменты обычно обретаются недалеко друг от друга) – и, может, обнаружит даже то красного дерева драгоценное пианино работы Шидмайера, по клавишам коего недавно ударяли окольцованные пальцы Клотара и Вины.

Вальт пламенно приступил к делу, ни у кого не спросив совета. Он выразил свою готовность исполнителям завещания через полномочного бургомистра Кунольда. Последний открыл Вальту, что, согласно тайному регулятивному тарифу, тот получит четыре луидора из наследственной кассы, поскольку завещатель не пожелал ставить его в зависимость от гонораров, выплачиваемых посторонними лицами. Бургомистр, как родной отец, посоветовал нотариусу сосредоточить слух исключительно на настройке, не отвлекаясь ни на что другое, и сказал, что дал бы еще более определенные советы, если бы это не шло вразрез с его долгом. «Я и сам предоставлю в ваше распоряжение свой музыкальный инструмент», – прибавил он с благожелательной улыбкой. Вальт – влюбленный в любовь – с удовольствием вспомнил о плодотворной, как знали все, семейной жизни Кунольда, полнящейся дочерьми.

Объявление было опубликовано в «Вестнике».

Неразговорчивый Вульт, едва оно появилось, написал Вальту, можно сказать, серьезное казуальное руководство, полное проповедей о номерах струн, лопающихся струнах и неправильном темперировании; всё это сопровождалось отчаянной мольбой: чтобы Вальт – всего лишь на один день – перестал быть поэтом: «чтобы не самому производить инструменты, как это положено нотариусу, а лишь “настраивать”, то бишь согласовывать их, как юрист при регенсбургском рейхстаге».

Вечером накануне настроечного дня Вальт получил список домов, подлежащих посещению настройщика; но среди них не оказалось ни того дома, где жил он сам – обратиться к услугам квартиранта Нойпетеру не позволила гордость, – ни домов Клотара и Заблоцких, хотя все прочие представленные в списке дома были достаточно именитыми.

Когда наутро он явился как настройщик, сперва к Кунольду – потому что должен был посещать дома в соответствии с очередностью поступления заявок, – то в милой, уютной комнате с роялем застал вместо барышень Кунольд вышеупомянутого хромого угрюмого нотариуса, которого фискал Кнолль, кардинал-протектор семи наследников, послал сюда для засвидетельствования всех ошибок, ибо один нотариус, как хорошо знают немцы, весит столько же, сколько два обычных свидетеля, а значит, для юриспруденции является тем nervus probandi и первым принципом противоречия, той духовной tonica dominante, или простым числом, из-за которых уже так долго соревнуются мудрецы всего мира, желая их хотя бы увидеть; поэтому юрист за какие-то минуты может доказать больше, чем философ – за века.

Кнолль, кроме того, пространно настаивал (в письменной форме), чтобы день настройки роялей не прибавляли к сроку исполнения Вальтом нотариальной службы – но это, как ответил Кунольд, разумелось само собой.

Приятно обставленная комната – без дочерей – повсюду, тем не менее, сохраняла красочный пепел женских мотыльковых крыльев, образцы пестрого рукоделия и рабочие инструменты прекрасных пальцев. Фортепиано, можно сказать, было уже настроено, только на один тон выше, – камертон лежал рядом – на клавишах кто-то заранее проставил номера струн – на резонансной деке, рядом со штифтами, обозначил черными чернилами соответствия клавишному алфавиту – позаботился, чтобы в соседних помещениях царила тишина, – и Кунольд время от времени приходил посмотреть, как идут дела, – храня, однако, молчание. Он предложил нотариусу позавтракать. «Если на то будет воля Божья, – подумал Вальт, – завтрак принесет какая-нибудь из дочерей!» Но, увы, появился с подносом морщинистый, почтенного вида слуга, которому явно было больше лет, чем осталось волос на голове, – и вошел он с таким дружелюбным видом, будто сам был хозяином. —

Честный бургомистр Хаслау, позволь мне в эту минуту, когда я получил от тебя по почте следующий нумер, то бишь природную диковину «Большая глотка, или Wydmonder», прервать свой рассказ заверением, что я даже не представляю, как высоко должен тебя вознести – даже если бы ты не был заступником вечно попадающего во всяческие ловушки нотариуса, – хотя бы уже потому, полагаю я, что ты, во-первых, продолжаешь держать у себя очень старого (вероятно, женатого) слугу, а во-вторых, он выглядит вполне довольным.

Оба нотариуса завтракали, а исполнитель завещания что-то говорил, пока мимо дома проходили парадом солдаты караульной службы, с сусальным золотом и гремучим серебром на мундирах, под грохот барабанов, напоминающий не только о шкуре носящего эту шкуру животного, – и никому не оставляли возможности ни для говорения, ни для настройки инструмента. Поскольку за этой колонной последовали еще и английские берейторы со своей музыкой, Кунольд заверил всех, что теперь уж точно никто не сумеет расслышать ни слова, тем более не уловит легчайшее отклонение в музыкальном тоне.

Так и получилось, что вся первая половина дня ушла на безошибочную и без-дочернюю настройку фортепьяно, после чего оба нотариуса перешли ко вкушению пищи, причем каждый из них был очень недоволен: хромающий – тем, что сидел как дурак, не имея ни малейшего повода записать хоть какое-нибудь замечание; а настраивающий – тем, что никого не увидел. Под словом «никого» мужчины (да и женщины тоже) лишь по достижении определенного возраста начинают подразумевать представителей одного с ними пола, а о представителях другого говорят: «не удалось увидеть хотя бы кого-то».

Потом оба нотариуса отправились к книготорговцу Пасфогелю. Рояль в этом доме, пригласившем настройщика, нуждался – как выяснилось позднее – не столько в настройке, сколько в новых струнах. Вместо того чтобы использовать настроечный молоток, Вальту пришлось вертеть настроечным ключом, трудясь во славу ключа музыкального. Принаряженная красивая барышня пятнадцати лет от роду, племянница Пасфогеля, водила по комнате пятилетнего малыша, его сына, одетого в одну рубашонку, и, тихо напевая, пыталась сплести из случайных звуков, производимых настройщиком, тихую танцевальную музыку для этого малолетнего дьяволенка. Контраст между короткой рубашечкой и длинным девичьим платьем-туникой смотрелся очень мило… Внезапно лопнули три струны – а, с, h, – согласно хранящемуся в Хаслау отчету; там, правда, не уточнялось, в каких именно октавах. «Это же буквы из вашей фамилии, господин Харниш, – сказал Пасфогель. – Вы ведь помните музыкальный анекдот про Баха? Теперь вам не хватает только моего “р”!» – «Я настраиваю на “b”, – сказал Вальт, – а в том, что струны порвались, моей вины нет». – Поскольку хромому нотариусу хватило ума понять, что одним настроечным ключом невозможно порвать сразу три струны, он поднялся с места, желая посмотреть, в чем дело, – и вскоре обнаружил место разрыва. «Из Ах получилось Бах! – пошутил книготорговец, чтобы отвлечь нотариуса. – Какие только словесные каламбуры не изобретает случай: ни одна “Библиотека изящных наук” под таким не подпишется и такого не напишет!» Но хромой нотариус заявил, что странный инцидент должен быть запротоколирован; и пока он еще раз осматривал резонансную деку, из резонансного отверстия, прежде скрытого подшивкой упомянутых журналов, выглянула… мышка. «Из-за бумаг всё и получилось», – сказал нотариус, записал это и неодобрительно покачал головой, будто предполагая, что книготорговец нарочно засунул подшивку в резонансную деку. Вальт вдруг спросил, будто очнувшись: «А стоит ли продолжать? Я повсюду вижу следы мышей и не удивлюсь, если все струны одна за другой полопаются». Он бережно отложил в сторону настроечный ключ. Пасфогель хотел было дать волю своей вспыльчивости. Но Вальт обезоружил его, сказав, что хочет сперва настроить инструменты в других городских домах, а под конец вернется к нему, но – с новыми струнами.

Они отправились к господину ван дер Харнишу, который тоже озаботился тем, чтобы его внесли в список. Он заявил, что с часу на час ожидает, когда доставят взятый им напрокат панталон, и задержал у себя обоих нотариусов почти на целый час. Это очень расстроило хромого нотариуса, который к тому же никак не мог взять в толк, почему нотариус-настройщик бросает на принимающего их благородного господина столь любвеобильные взгляды. Вальт объяснил себе промедление тем, что брат по нему очень соскучился, но на самом деле Вульт просто намеревался оторвать кусок побольше от этого дня и от ленточного червя, пожирающего братнино наследство. В конце концов он позволил обоим нотариусам уйти, так и не выполнив дело, ради которого они приходили, – но прежде несколько раз спрашивал, здесь ли они еще, ссылаясь на то, что по причине своей слепоты не слышит их.

Потом они пришли к красивой вдове штандарт-юнкера, которая, взяв пяльцы (она вышивала покров для литавр), уселась так близко к натертому до блеска пианино, что впору было подумать: она пригласила настройщика лишь затем, чтобы настроить его самого в свою пользу. Вальт с таким удовольствием слушал ее речи, что один раз уронил настроечный молоток и два или три раза ошибся с настройкой струн. Когда он уже закончил, вдова показала ему «музыкальное домино» и попросила с его помощью сочинить на пробу какую-нибудь мелодию. Вальт отважился на такую попытку и сыграл с листа свою первую композицию; он был бы не прочь продолжить это занятие – ибо человек никогда не играет охотнее, чем после настройки инструмента, – но хромой нотариус противопоставил его намерению напоминание о клаузуле завещания. Вдова штандарт-юнкера и сама несколько раз ударила на пробу по клавишам – болонка, запрыгнув на клавиатуру, произвела еще четыре аккорда и немного расстроила инструмент. Вальт хотел было исправить содеянное; но хромой нотариус гнал его из этого дома, ссылаясь на клаузулу. Вальт ушел неохотно. Хозяйка была светловолосой вдовой, тридцати лет от роду – то есть на пять или семь лет младше, чем тридцатилетняя старая дева. Нотариус радовался, что струна хоть раз стала для него проволокой, озвучивающей призыв красавицы; «но Боже, – подумал он, – я ведь смогу использовать настройку инструментов и в двойном романе, как прикрытие всяческих случайностей!»

Теперь пришла пора посетить полицейского инспектора Харпрехта, наделенного, как выразился его протоколист, целым стадом дочерей. Харпрехт принял Вальта очень любезно, поспешно стряхнул пыль со старых цимбал и дружелюбно пододвинул их к нему для настройки. Дочерей не было видно. Вальт изумился и с мягкой вежливостью выдохнул протяжное «нет»; объяснив, что, поскольку в шестой клаузуле речь идет исключительно о роялях, он, занявшись сегодня настройкой цимбал – завтра, пообещал Вальт, он охотно этим займется, – согрешил бы против многих еще остающихся в настроечном списке домов (он предъявил список), которые все имеют равные права на осуществляемую им бесплатную настройку. Хромой нотариус тоже подтвердил, что под роялем никак нельзя понимать цимбалы.

«И все же их нередко путают», – возразил с прежней любезностью Харпрехт, улыбаясь одним уголком рта, да и на лбу у него образовалась только одна прямая складочка; просто его мнение, вероятно, не хотят принимать всерьез; но поскольку он и придворный фискал Кнолль вместе взяли напрокат для своих детей один инструмент, он, Харпрехт, сейчас проводит Вальта к месту настройки оного, чтобы немного продлить для себя удовольствие общения с нотариусом; касательно же исполнения завещания он позволит себе заметить, что инструмент, находящийся в компанейском пользовании – и, соответственно, каждая ошибка при его настройке, – должен считаться за два, что даст господину Харнишу возможность сэкономить довольно много времени и усилий. – «Действительно, – согласился Вальт, – я бы хотел, чтобы всё было по справедливости, ничего другого мне и не нужно». Харпрехт пожал ему руку, сказав, что давно мечтал встретить такого молодого человека; и они все вместе двинулись в путь. «Именно сейчас, – обронил Харпрехт по дороге, – в доме у Кнолля урок танцев и музыки, и там находятся все мои дочери».

Достоинству этой истории вовсе не повредит, если пояснить здесь, что Харпрехт и Кнолль совместно получили от старого канцеляриста один спинет – как гумно для молотильщиков-пальцев и как палестру для своих отпрысков, для их парциальной гимнастики, как пассивную молоточковую конструкцию для активных молотобойцев; и – что спинет от одного семестра к другому попеременно стоял в домах обоих Диоскуров. Харпрехт даже позаимствовал из гимназической библиотеки Кураса и Мейдингера для галльских уроков своих дочерей – и говорил, что совсем этого не стыдится.

Кратчайший путь к дому фискала вел через зеленые, красные, голубые, разноцветные сады, которым ранняя осень уже пририсовала – на фоне листвы – фрукты; и Вальт, на чье лицо так тепло и дружески падали лучи вечернего солнца, мечтал вырваться в пространство этого вечернего глянца. «Не могли бы вы, – попросил вдруг Харпрехт, – прямо здесь сочинить стихотворение, о чем угодно, но в разработанном вами новом жанре, который все хвалят? Например, стихотворение о самих поэтах – как они, по счастью, пребывают столь высоко над нами, в своем отдаленном идеальном мире, что от нашего маленького, реального мира видят лишь малую толику или совсем ничего и, следовательно, ничего в нем не понимают?» – Вальт надолго задумался; и смотрел в небо; наконец, оттуда в его сердце ударила красивая молния некоей мысли. Он сказал, что кое-что придумал; и только просит своего собеседника, дабы тот лучше понял стихотворение, вспомнить о мнении астрономов, согласно которому солнце светит не собственным телом, а благодаря облакам. Потом нотариус, глядя на солнце, продекламировал следующее:

«Иллюзии поэта

Прекрасны и притягательны заблуждения поэта, ибо они просветляют мир, обычные же заблуждения его омрачают. Так и Феб стоит на небе; Земля становится темной под хладными облаками, но солнечного бога его облака прославляют: они посылают вниз только свет и согревают хладные миры; лишившись таких облаков, он тоже стал бы Землею».

* * *

– Вполне себе мило и остроумно, – сказал инспектор, искренне одобряя иронию, которую усмотрел в длинностишии, но которую вложил туда не поэт, а вложила сама судьба.

– В такой спешке, – ответил Вальт, – можно, конечно, сформулировать мысль – ибо любая человеческая мысль есть экспромт, – но очень трудно сотворить правильную стихотворную форму; стихотворение, подобное только что прочитанному, я бы никогда не отдал в печать.

Они вошли в шумную гостиную Кнолля, где, помимо компанейского спинета и компанейского учителишки музыки и танцев, находился еще совмещенный выводок птенцов из обоих гнезд, чьим ногам и рукам хотелось еще больше шума и гама: сплошь тощие, узкотелые – кожа да кости, – насмешливые, резвые барышни всех возрастов, с которыми соревновались и двое мальчишек. Весь танцевальный класс с нетерпением ожидал, когда же начнется их урок музыки, что, в свою очередь, зависело от того, когда будет настроен спинет.

Учителишка музыки клялся, что сегодня спинет вообще не нуждается в настройке, настолько великолепно он звучит. А ведь накануне вечером полицейский инспектор долго обхаживал этот инструмент, чтобы (как он объяснил фискалу, доверявшему ему и позволившему делать всё что угодно) облегчить предстоящую работу молодому универсальному наследнику; большинство струн он, однако, опустил слишком низко – далее, чрезмерно увлекшись работой, надписал номера самых толстых струн поверх нот или клавиш с тремя штрихами – и, на самом деле, допустил изрядное количество ошибок.

Вальт приступил к работе. Одна струна за другой рвалась. Харпрехт перебрасывал мотки струн, словно кегельные шары, из одной руки в другую и очень хотел, как он выразился, подсластить своему юному другу это скучное дело разговорами; он еще и протягивал Вальту те мотки, которые были нужны. Поначалу нотариус так хорошо переносил то обстоятельство, что другие, пока он занимается настройкой, танцуют, что даже, поскольку ничья радость не оставляла его равнодушным, пытался вложить легкий танцевальный ритм отчасти в проверяемые им октавы и квинты, а отчасти в забивание штифтов – хотя вообще-то ему не нравились эти барышни, у которых уже с самых ранних лет в лица впечатан, как сокровище невесты, указ о venia aetatis, за который одному барону в Вене пришлось выложить больше 300 флоринов.

Но поскольку все струны, одна за другой, лопались – и вот-вот должны были лопнуть собственные его барабанные перепонки, чрезмерно напрягаемые и взвинчиваемые и им самим, и другими, – Вальт в конце концов обратился к присутствующим с просьбой о необходимой ему тишине. Все замолчали – он продолжал заниматься настройкой и шумел теперь единолично, – танцевальный класс вместе с учителишкой с нетерпением ждал, что с минуты на минуту начнется урок музыки, – Вальт обливался потом среди этого безветрия и морского штиля, – теперь выделывали коленца струны, а не танцоры, – работа настройщика приводила только к тому, что расстраивались и сердце его, и спинет, – в голове у него клубились приближающаяся ночь и оставшиеся в списке дома, полные красивейших дочерей и гостиных, – сознание уже давно притупилось, поскольку никакая иная нагрузка не давит на мозг так неумолимо, как напряжение слуха, – хромой референт успел запротоколировать двадцать семь разрывов струны – и тут, наконец, загудел вечерний колокол. – Нотариус с яростью швырнул в соседнюю комнату настроечный молоток и крикнул: «Гром и мо… Да что же это?! – Однако бюргерский и церковный день закончился, господин инспектор, и с меня хватит; а за порванные струны я готов заплатить».

На следующее утро господин Кунольд огласил ему тайную статью регулятивного тарифа, где с полной определенностью значилось, что каждая струна, порвавшаяся в то время, когда он исполнял наследственную обязанность настройщика, обойдется ему в одну грядку из унаследованных земель; так что теперь, в соответствии с протоколом хромого нотариуса, он стал беднее на тридцать две струны или грядки. Вальт очень испугался, вспомнив об отце. Но когда он прямо взглянул в опечаленное лицо славного бургомистра, он кое о чем догадался: а именно, о вчерашней доброте Кунольда, который – посредством заранее настроенного, с небольшим завышением, инструмента, и всяких других поблажек, и удаления красивых дочерей – исключил как возможность разрыва струн в собственном доме, так и большой кусок времени, на протяжении коего такие возможности могли бы представиться в других домах. Этот отрадный выигрыш по части прекрасного теплого жизненного опыта так щедро возместил Вальту потерю в металле, что он простился с бургомистром, ощущая радостное и благодарное умиление, которое тот, кажется, не вполне понял.

№ 21. «Большая глотка», или Wydmonder

Перспективы

Входя в свой дом, Готвальт поклялся себе, что после недавнего урагана судьбы с падающими сверху камнями и мышами он найдет там очень красивый образчик солнечного света. И Флора принесла ему этот образчик, а именно, устный пригласительный билет – ибо нотариуса не сочли достойным письменного приглашения, хотя он бы весьма порадовался такому посланному с небес «декрету об ожидании», векселю на радость, – и сим приглашали его явиться завтра, в воскресенье днем, на обед по случаю дня рождения Нойпетера: «на ложку супа». «На ложку супа» или «на вечерний бутерброд» – на эти два пищевых полюса приглашают немцы своих гостей, но никогда на то, что относится к середине: на щуку, или зайца, или свинину, или на что-либо в этом роде. Флора сказала, что из-за графа Клотара день рождения начнут праздновать уже в два часа пополудни. Вальт заверил ее, что обязательно придет.

Затем его стал укачивать второй теплый ветер счастья: последний выпуск «Вестника» с обращенным к публике сообщением Вульта, что он решил публично сыграть на флейте в воскресенье вечером, в семь часов, поскольку уже сейчас настолько ослеп, что больше нет смысла вводить в заблуждение почтенную публику, раз за разом откладывая концерт и заставляя ее томиться ожиданием. К этому газетному листу прилагалась записка, в которой Вульт просил брата одолжить ему два луидора для оплаты расходов, связанных с концертом, а также предоставить протокольное описание дня настройки роялей, а еще – пару ушей – назавтра – и подвеску к этим ушам: свое сердце.

Не похоже, чтобы та богиня, которая со своими нежными мелодиями всегда неожиданно устремляется в бедное, истерзанное грубой действительностью человеческое ухо, когда-либо издавала перед нотариусом такие прекрасные и трудные, выражающие радость трели терциями, как те, что перечислены выше. Вальт был более чем счастлив, отчего сделался словоохотливым и написал, во-первых: «Вот ссуда, о которой ты просил, в двойном размере, – получено вчера от Кабеля за настройку роялей»; далее он написал о своих драгоценных надеждах на Клотара – присовокупив посвященное графу длинностишие, – о том, как до сих пор безуспешно устраивал на него вербовочные облавы и котловые охоты – о своих грезах, связанных с завтрашним закрыто-флейтовым концертом, о будущем их свободной братской жизни без слепоты – и о потере тридцати двух грядок.

Пусть человек боится сокровеннейшего восторга, пусть никогда не поддается совершенно безумной вере, будто небесная роса, такая тихая и нежная, какова она есть, на нашей терзаемой бурями Земле и в ее продуваемых ветром ущельях найдет то редкостное безветренное место, где она только и может погрузиться в крепкую открытую чашечку цветка – как светлая самородная жемчужина из серого облачного моря. Пусть лучше человек ждет, что тотчас получит второе письмо – наподобие того, какое Вульт писал Вальту, пребывая в нижеописанном настроении.

Дело в том, что Вульт после вчерашней встречи с братом проникся к нему совершенно обновленной любовью и очень хотел тайно подружиться с ним посредством просьбы одолжить ему, Вульту, деньги – он уже строил прекрасные планы, исполненные ликующих надежд на время после воскресно-концертного дня, и говорил себе: «Стоит лишь мысленно присмотреться к тому, что я буду делать сразу после концерта, как мне представляется сплошная череда союзнических праздников совместной жизни и совместного творчества, и я вижу, как мое запечатанное письмо к брату с каждым днем становится все более глупым»; но он, как это часто бывает, превратился из собственного посланца к небесным высям в собственного исследователя адских бездн – он очень верно почувствовал, что некоторые мимолетные зимы сердца, столь похожие на мимолетное лето, отнимают у нас отнюдь не больше радующего тепла, чем льдины, лежащие вдоль берегов весны.

Так он воспринял вышеупомянутый радостный вскрик Вальта и его письмо к брату, столь долго сидевшему дома из-за своей слепоты, – против незримости коего этот второй брат столь мало возражал – коему не посвятил ни одного длинностишия, хотя чужому болвану успел посвятить целых два или даже три: короче, письмо к человеку, который любит любвеобильного нотариуса в три тысячи раз сильнее и который один…

Вот что ответил этот человек Вальту:

«С сим письмом возвращаю два дополнительных луидора: большего мне не потребовалось, хотя никто не нуждается в деньгах так настоятельно, как презирающий их. – Плевать, что теперь наш противник засеет тридцать две грядки сорняками. Мне вообще музыкальные гаммы, эти звуковые лесенки, представляются скорее адскими, нежели небесными лестницами. Клянусь Богом: кто-то другой, но не один из нас, вовремя сказал бы себе: не зевай! Катон написал кулинарную книгу; поэт, сочиняющий длинностишия, мог бы, поистине, заняться настройкой роялей, если бы захотел; вот только наоборот не выходит: чтобы повар писал как Катон, разве что как Цицерон, этот чичероне древних римлян. Дурные сны – подлинные душевные клопы убогого сна, коим моя голова не желает так активно противиться, как лошадиная голова противится телесным клопам, – кое-что предсказали мне, что я теперь перескажу Вам, сударь мой!

И Вы еще сообщаете мне, чуть ли не с удивлением, как к Вам, после приказа о марше от генерала Заблоцкого – приказа о марше к нему, – поступившего сюда в 11 часов, в тот же час пришел контр-приказ о контрмарше: похоже, даже не задумываясь, что у генерала было достаточно времени – целый день, – чтобы измениться. Сударь, разве великие мира сего – не единственная подлинная ртуть в мире духов? – Первым, что роднит их с нею, всегда остается свойственная им подвижность – способность струиться – катиться – падать вниз – проникать насквозь – просачиваться… Черт возьми! Следом теснятся другие, подлинные приметы сродства, коим несть числа. Вельможи холодны, как упомянутая ртуть, и все же не приводимы к состоянию стоически-твердого льда, – они сверкают, но не дают света, – белы, но лишены чистоты, – имеют легкую шарообразную форму, однако тяжело давят, – чисты, но тотчас, подвергаясь возгонке, превращаются в разъедающий яд, – стекаются вместе, не образуя ни малейшей связности, – пригодны для фольги, которую подкладывают под зеркальные стекла, – ни с чем не амальгамируют так тесно, как с благородными металлами – и еще, в силу подлинной избирательной симпатии, с самой ртутью, – люди, которые ими интересуются, напрашиваются на плевок. – Так, сударь, я могу описать этот большой мир, золотой век коего всегда оказывается ртутным веком. Но на таком гладком, сверкающем планетарном шарике я никому не советовал бы селиться! – Кстати, прилагаю входные билеты на мой флейтовый концерт; a revoir, Monsieur!

в. д. Х.»

Вальта, между тем, расстроили только возвращенные луидоры – так сильно, как если бы они были отчеканены Людовиком XVIII; в остальном он принял гневное Вультово топанье ногой за радостный танец и отбивание такта. Сумей Вальт догадаться, какими любовными пытками он одновременно отталкивал и притягивал к себе худодума Вульта, он бы нашел в своем настоящем очень мало надежд. Теперь же он заснул с прекраснейшей надеждой на завтрашний день.

№ 22. Сассафрас

День рождения Петера Нойпетера

Все утро нотариус не мог заняться ничем разумным, а только строил планы, как в такой славный день он станет новым Петраркой или добытым в сельской местности самоцветом, уже в большой мере отшлифованным на гранильной мельнице города. Он ставил себе на вид, что вскоре впервые попадет в сияющий пояс зодиакальных животных, относящихся к самому изысканному кругу, или «веночку». «Бог мой, как же изысканно будут они всё закручивать, – распалял он себя, – не говорю уж о всяческих галантностях! “Мадам, – скажет, например, граф, – я слишком счастлив, чтобы быть счастливым”. – “Господин граф, – возможно, ответит дама, – ваша заслуга и ваша вина…” – “Позволительно ли разгадать разгадку?” – спросит он. – “Разве вопросы более позволительны, чем ответы?” – откликнется она. “Одно избавляет от другого”, – ответит он. – “О, граф!” – воскликнет она. – “Но мадам…” – возразит он; потому что теперь, из-за своей изысканности, они уже ничего не смогут сказать, даже если бы совсем обезумели. Я же, со своей стороны, помещу многое из услышанного в “Яичный пунш, или Сердце”».

Вальт, действуя как собственный латуннолитейщик, вовремя покрыл себя своим воскресным окладом – сюртуком из китайки; а голову украсил не шляпой с коричневыми пламенами – ее он собирался нести в руке, – но большим, чем обычно, количеством пудры. Принарядившись, он часа два расхаживал налегке по комнате, взад и вперед. Он с удовольствием слушал, как одна за другой кареты с грохотом подъезжают к крыльцу; «Пусть разгружаются! – говорил он себе. – Всё это – грузы и ярмарочные товары для нашего романа, при написании коего представители высших сословий нужны мне не в меньшей степени, чем чернила. И ведь со сколь многих сторон должен показаться нам всем мой Клотар – старый и верный друг! Бог поможет, чтобы и мне представилась возможность что-то ему сказать».

Поскольку в конце концов Вальт, услышав шум очередной кареты, счел, что настало время спуститься вниз и завершить, закруглить круг гостей собственным дугообразным поклоном, он встал со шляпой в руке наверху, у лестничных перил, и до тех пор смотрел вниз, в лестничную шахту, пока не решился присоединиться к последним гостям, чтобы незаметно и без особых околичностей войти в залу. Она прямо-таки сияла, эта зала: позолоченные дверные ручки освободились от бумажных оберток, с люстры сорвали предохранявший ее от пыли мешок, стулья с шелковой обивкой вежливо поснимали перед каждой задницей свои колпаки, а с паркетного пола были сдернуты льняное полотно и находившиеся под ним бумажные обои, которые прежде таким образом прикрывали ост-индский ковер, что он только в углах помещения с легкостью демонстрировал и себя, и паркетины. Сам же салон наш коммерсант (поскольку венцом всему в конечном счете становится то, что связано с жизнью) насытил гостевой начинкой – буквально так, как насыщают высокий паштетный свод: вместив туда эгретки – платья-шемиз – нарумяненные щеки – красные носы – сюртуки тончайшего сукна – испанские панталоны – патентованные товары и французские часы… причем таким образом, что всё, начиная с церковного советника Гланца и кончая любезными разъездными агентами и серьезными бухгалтерами, должно было перемешаться. Настоящий коммерсант не стремится попасть в более высокий общественный слой, чем слой заимодавцев, потому что его высокопоставленные должники часто терпят банкротство. Коммерсант, подобно хладнокровному и незаметному юстировщику достоинств, одинаково ценит бюргера, пусть даже самого низкого пошиба – если у того водятся деньги, – и представителя высшей знати, если его древняя кровь течет в серебряных и золотых жилах, а родовое древо пускает питательные для торговли побеги. Ведь как отцу Гардуэну монеты древних людей казались более исторически достоверными, чем все дошедшие от них письменные свидетельства, так и расчетливый коммерсант никогда не будет ценить родословные пергаменты дворян и прочие образцы онёрно-пуантилистического искусства столь же высоко, сколь он ценит их монеты, если ему придется рассуждать о доверии к незнакомым людям.

Уже пристань этого праздничного дня нотариус нашел гораздо более радостной и необременительной, чем позволял себе надеяться, ибо быстро заметил: он остался незамеченным и может усесться на любой шелковый стул, превратив его в ткацкий станок своих грез. Поначалу он не видел ни графа, ни праздника, ни двух хозяйских дочерей – но наконец цветущий Клотар, король пиршества, к его радости вступил в залу, пусть и в сапогах и военном мундире, будто собирался сидеть на парламентских мешках с шерстью, а не на шелковых стульях придворного агента. «Господин придворный агент, – сказал вошедший, даже не взглянув на собравшихся, – если вам угодно, я чертовски проголодался». Коммерсант тут же распорядился насчет супа и дочерей; ибо он давно и искренне ценил графа, поскольку, как agioteur, наилучшим образом осведомленный о ренте, лучше других знал, чего тот стоит, в особенности для него самого; и он часто повторял: мол, человеку со столь высокими годовыми доходами всякая разумная душа должна поставить в заслугу, что он имеет собственные мнения и читает книги по своему выбору.

Внезапно явилась музыка – а вместе с ней и супница, и напечатанные тексты песен ко дню рождения, – а потом обе дочки с длинной цветочной гирляндой, которую они так ловко обернули вокруг Нойпетера, что он стоял как бы внутри цветущей орденской ленты, – конторщики бегали и раздавали листки со стихами – прежде вручив позолоченный экземпляр своему принципалу… Другие заиграли на музыкальных инструментах, чтобы создать аккомпанемент для стихов или, точнее, для их пропевания, – гости с листочками в руках затянули что-то наподобие длинной застольной молитвы – и сам Нойпетер тоже пел, заглядывая в свой листок. Вульт наверняка не относился бы к числу тех, кто в такой ситуации сохраняет серьезность: тем более, что человек с цветочной орденской лентой воспевал сам себя; зато Готвальт был будто создан для этого. Человек, когда думает о своем рождении, так же мало смешон, как может быть смешон мертвый; ведь мы, подобно китайским картинкам, движемся между двумя длинными тенями, или длинными полосами сна, – так что не столь уж велика разница, о которой из двух теней ты задумался… Вальт мучился, слыша заунывное пение плохих голосов; но когда восхваление закончилось и старик был очень растроган тем, что другие помнят о его дне рождения, хотя сам он о нем забыл, и что домочадцы поздравили его раньше, чем посторонние, тогда ни в чьем сердце не нашлось такого искреннего пожелания счастья юбиляру, как далекое и тихое пожелание Готвальта; правда, нотариуса удручало, что человек («особенно, как я вижу, при дворе», подумалось ему) пропускает мимо ушей, из-за ропота чуждых волн, именно тот священный день, когда он должен был бы пересмотреть и спланировать свою обновленную жизнь, – что он празднует начало нового бытия шумным повторением старого, вместо того чтобы отмечать его новыми решениями, – и вместо желания разделить одинокое умиление с родными, чьи колыбели и могилы ближе всего к его собственным, он ищет неблагодарную пышность и чужие сухие глаза. Нотариус пообещал себе, что первый собственный день рождения, о котором ему напомнит какой-нибудь добрый человек – ведь он в своей трудной бедности не отмечал еще ни одного такого праздника, – он проведет совсем по-другому: очень кротко, тихо и благочестиво. —

Все уселись за стол. Вальта посадили первым рядом со вторым по очередности бедолагой, с Флитте; а справа от него оказался самый молодой из бухгалтеров. Нотариуса это не смущало: ведь напротив него сидел граф. Круглым – словно монета, которая, как и смерть, всех уравнивает, – был этот стол, похожий на общую тарелку. Нотариус, совершенно ослепленный новой для него утварью и ее содержимым, будто обрел вместо обычных для него двух левых рук две правые и старался есть по всем правилам приличия, используя парадную саблю, то бишь нож; достаточно начитанный, чтобы подносить ложку ко рту широкой стороной, а не заостренным кончиком, он в других, сомнительных случаях удерживался в седле благодаря старой хитрости: ничего не насаживать на вилку, пока не увидит, как обращаются с этой пищей другие; правда, приступив к артишокам, он счел такую предосторожность излишней и, следуя умозрительным соображениям, просто жевал горькие цветоножки и остроконечные листья, хотя мог бы и должен был бы окунать их в голландский соус и только потом облизывать. Но гораздо более аппетитными, чем то, что в них лежало, представлялись ему сами баночки для горчицы, десертные ложечки, подставки для яиц, вазочки для мороженого, золотые фруктовые ножи – потому что он мог всю эту новую утварь поместить, как в кухонный буфет, в свой двойной роман; «Вкушайте во славу Божию, – думал он, – эти яйца чибисов и майнцскую ветчину, и копченых лососей; мне бы только узнать правильные названия блюд от моего доброго соседа Флитте – тогда я буду иметь всё, что нужно для моего романа, и смогу накрыть стол для его читателей».

В этой наивысшей школе светского образа жизни глаза нотариуса часто обращались на графа, который отнюдь не церемонился – требовал себе белого портвейну – обчищал крылышко каплуна, не прибегая ни к каким инструментам, кроме собственных челюстей, – не говоря уже о пирожных, которые он брал голыми руками. Красивая непринужденность такого поведения – облаченная, помимо прочего, в сапоги и военный мундир – подтолкнула Вальта к тому, что он, когда многие господа совали в карманы конфеты для своих детей, почел долгом тоже спрятать в карман несколько «сладких бумажек», или «сладких записочек», для него лично никакого интереса не представлявших. Флитте, его сосед по столу, чудовищно много жравший и требовавший еще большего, тоже недвусмысленно показывал, как должен жить человек – и, главное, чем.

Между тем неизменное желание Вальта состояло в том, чтобы самому что-то сказать и чтобы Клотар его услышал, или даже – чтобы Клотар первым заговорил с ним. Но ничего не получалось. К графу, из почтения к нему, подсадили с левой стороны соседа-философа, церковного советника Гланца, – с правой же стороны сидела супруга придворного агента; но граф был занят едой и только. Вальт напряженно раздумывал, в какой мере ему должно копировать демонстрируемый Клотаром образец утонченных нравов: когда хозяйке дома не говорят ни слова. Он, как всякий влюбленный, помогал себе, замещая будущее оптическим настоящим. Для него было истинной отрадой видеть, как прекрасный юноша-граф берет что-то с тарелки – или берет бутылку – или радостно смотрит по сторонам – или, мечтательно, в небо за окном – или в те голубые небеса, что сияют на каком-нибудь милом личике. Но он очень сердился на церковного советника, который, несмотря на столь плодотворное соседство, отнюдь не стремился использовать этот шанс наилучшим образом, хотя с такой легкостью, думал Вальт, мог бы, словно невзначай, коснуться руки Клотара своей рукой и вовлечь графа в разговор. Однако Гланц предпочитал наслаждаться собственным глянцем – ведь он был боготворимым проповедником и автором печатных проповедей – на его лице, словно на болонских монетах, читалась вычеканенная надпись: Bononia docet[11] – как другие ораторы закрывают глаза, так он закрывал уши, оберегая их от потока чужих речей – И таким своим авторским тщеславием запечатал он гордые уста Клотара. И все же Вальт по этому поводу не стал раскрывать рот. Свой застольный долг он видел в том, чтобы каждому из гостей бросать через стол цветок радости – быть самой любезностью во плоти – и постоянно, пусть понемногу, говорить что-то. Сколь охотно он бы выразил свое мнение публично, высказался бы! Но, увы, он сидел как Моисей – с сияющим лицом и отяжелевшим языком, – потому что уже слишком долго обдумывал намерение: вбросить, со своей стороны, в подаваемую на стол нарезку из слетающих с языков и губ слов, которую он находил слишком грубой и незначительной, что-то значительное; он ведь не мог просто повторять те же банальности, какие говорил придворный купец: вестфалец, привыкший выпрядать тонкие нити, даже и не сумеет выпрясть грубую нить. Чем дольше человек отодвигал на будущее свой солнечный восход, тем с большим блеском, – думает Вальт, вспоминая о солнце, – должен он взойти; но если он, наконец, и отождествит себя с солнцем, окажется, что для восхода ему не хватает пристойного восточного небосклона, а восходить на западном он не захочет. Потому и получается, что такие люди – здесь внизу – вообще ничего не говорят.

Вальт, между тем, решил сделать ставку на действия. Лица обеих дочерей Нойпетера – из всех красивых лиц, какие он когда-либо видел, – были самыми уродливыми. Даже нотариусу, который, как все поэты, относился к числу женских косметических средств и нуждался лишь в немногих неделях и впечатлениях, чтобы засеять какое-нибудь опустошенное лицо всеми возможными прелестями, понадобились бы годы, чтобы закончить вышивку, на коей каждый из этих двух стеблей увенчивался бы цветком фантазии. Это было бы слишком трудно. Но поскольку Вальт ничему не сострадал так искренне, как женской уродливости, которую считал пожизненным несчастьем: он вдруг взглянул на блондинку (ее звали Рафаэлой), которая, по счастью, сидела справа от него, на доступном для взглядов расстоянии, с неописуемой любовью – чтобы дать ей понять, надеялся он, насколько мало его отталкивает ее перекошенное лицо. На брюнетку по имени Энгельберта он тоже время от времени искоса, мягко и спокойно, посматривал – хотя она, из-за своей веселости, заслуживала, как он полагал, лишь более слабого сострадания. Пока Вальт сострадал, его подкрепляло и радовало, что обе барышни великолепием своих украшений и нарядов навлекают на себя зависть всех прочих дам; как позлащенные несъедобные груши, как прикрытые косметикой оспинки, как стихи о печени щуки, заключенные в дорогущии кожаный переплет, – так их следовало воспринимать. Как же высоко – при таком образе мыслей – оценивал Вальт своего симпатичного соседа Флитте, который будто соревновался с ним в выказывании знаков внимания и уважения той же уродливой Рафаэле! Нотариус, под прикрытием салфетки, пожал бедолаге Флитте – которому от ненавистной красотки не нужно было ничего, кроме руки и приданого, – его руку; и сказал после третьего бокала вина:

– Я бы тоже среди многих красавиц выбрал самую уродливую, чтобы именно с ней, первой, заговорить и пригласить ее танцевать.

– Очень галантно с вашей стороны! – сказал эльзасец. – Но видели ли вы когда-нибудь лучшую, чем у нее, талию?

Нотариус только теперь припомнил, какие талии у обеих дочерей Нойпетера; тот, кто обезглавил бы их, превратил бы каждую в Венеру, да даже и с головой та и другая барышня могла бы счесть себя грацией – если бы погляделась в двойное зеркало. Люди ученые понимают только физиогномическую красоту; Вальт достиг совершеннолетия, так и не осознав, что сам он имеет бакенбарды, а другие люди – талии, красивые пальцы, уродливые пальцы и т. и.

– В самом деле, – ответил нотариус эльзассцу, – я бы хотел без всяких угрызений совести сказать в лицо уродливой девушке о ее красивой талии, похвалить эту талию, чтобы бедняжка о ней узнала и впредь гордилась ею.

Когда Флитте чего-то не понимал, он не задавал уточняющих вопросов, а просто быстро говорил «да». Вальт теперь нарочито уставился на талию Рафаэлы, чтобы познакомить с ней ее обладательницу. Блондинка под его взглядом скосила глаза в другую сторону и попыталась благонравно выразить обеспокоенность тем, что молодой Харниш ведет себя столь дерзко.

– Вы спрашиваете, сударь, какую из дочерей я больше люблю? Блондинку или брюнетку? – провозгласил развеселившийся от вина торговый агент. – Конечно, сказал бы я, блондинку: поскольку она обходится нашей кассе – считая за четверть года – на двенадцать грошей дешевле. За три талера и двенадцать грошей честно заработанных денег Гуйон, придворный повар из Веймара, продает бутылочку с красной уксусной эссенцией для волос (vinaigre de rouge) – для блондинки, само собой; бутылочка же для брюнетки стоит полных четыре талера; если же моя дочь захочет иметь совершенно черные волосы, то я должен списать за бутылочку аж четыре талера двенадцать грошей. Рафель! Твое здоровье!

– Cher père, – откликнулась она, – называйте меня, пожалуйста, только Рафаэлой.

«Он заслужил (подумал Вальт, задетый неделикатностью Нойпетера), что она сказала: Scheer-Bar!». Ибо именно так нотариус воспринял услышанное.

– Сегодня бедный слепой барон дает флейтовый концерт, – быстро сказала Рафаэла. – Ах! Я еще не забыла, как плакала над Дюлоном.

– Я не помню имени музыканта, – сказала набрильянтиненная мать, по имени Пульхерия, которая была родом из Лейпцига и многократно возила туда обеих дочерей как в высшую школу наилучших манер, – но этот нищий – вульгарный клоун, и к тому же плут.

Вальт, пылая от выпитого вина, погрузился в себя, подыскивая быстрейший способ защиты.

– Если этот жалкий дворянчик, – насмешливо сказала Энгельберта, – хоть чему-то научился и хоть что-то понимает в музыке, я бы не стала выражаться столь категорично.

– Кто знает, – ответила мать, – сможет ли он заинтересовать своей флейтой людей, которым уже доводилось кое-что слышать?

– Он, – вырвалось у Вальта совсем короткое возражение, – не вульгарный, не жалкий, не неумелый, не такой-сякой, а поистине царственный человек!

Позже нотариус сам упрекнул себя в том, что невольно погорячился и потому высказался чересчур кратко; но его кроткий дух был захвачен врасплох опорочившей Вульта супругой придворного агента, которая, правда, казалась хорошенькой в свое время, когда видела самого Геллерта верхом на лошади, но теперь – сплошь состоя из реликтов себя-прежней, как собственный реликварий или собственная пестрая шкатулка для косметических принадлежностей, – она превратила покрывавший ее дорогой наряд в расписной металлический, подбитый бархатом, снабженный позолоченными ручками парадный гроб для своего напудренного трупа. Вальт не хотел быть невежливым – а только справедливым. Его дерзкая тирада была встречена кратким недоумением и презрением. Но Нойпетер тотчас перехватил нить беседы:

– Бульхен, – сказал он жене со сдобренной вином сердечностью, – поскольку этот малый, судя по всему, очень беден и к тому же слеп, я хочу купить у бедолаги – для вас, моих женщин, – три билета.

– Весь город идет на концерт, – сказала Рафаэла, – в том числе и моя дражайшая Вина. О, спасибо тебе, cher père! Когда я услышу этого несчастного, в адажио – я заранее радуюсь, я знаю, – тогда «вкруг моего сердца соберутся все плененные слезы»[12], я вспомню о слепом Юлиусе в «Геспере», и мои слезы прольются благим дождем на цветы радости.

После этого не только отец посмотрел на нее с восхищением, удивляясь такому стилю речи – хотя сам он, будучи старым человеком, продолжал корпеть над своим, – не только Флитте воодушевился услышанным, но и нотариус с самым искренним одобрением снова взглянул в ее лицо, на мгновение пожелав, чтобы с последним можно было смириться или даже преобразить его любовью, ведь он жил с этой девушкой под одной крышей. Произнесенное вслух имя Вины подняло целую бурю в его душе – теперь он уже не спускал одухотворенных глаз с ее жениха, – но внезапно Рафаэла снова устроила за столом величайшую революцию, задав вопрос Гланцу: «Как это получается, господин церковный советник, – возвращаясь от слепых к видящим, – что все образы в человеческом глазу переворачиваются, но мы не видим их перевернутыми?»

И вот, когда церковный советник – медленно и скучно, опираясь на прочитанные им книги, – так хорошо разобрал эту проблему, что вся застольная компания не могла им не восхититься, графа, можно сказать, охватил огонь. То ли он насытился едой – то ли пресытился слушанием – то ли был уже сыт по горло теологическим полузнайством Гланца и его lingua franca, этой пресной проповеднической философией, на ¼ моральной, на ¼ аморальной, на ¼ разумной, на ¼ ложной, а в целом краденой, – граф почувствовал, что с него довольно: он начал и довел до конца такую длинную, ожесточенную и пламенную речь против церковного советника – ради нее будет специально выделен и представлен на суд читателей следующий номер, «Конгломераты мышино-бледных кошачьих хвостов», – что не мог бы проявить большей ненависти к тусклому золоту теологических моралистов и авторов, даже если бы был флейтистом Кводдеус-вультом, который однажды выразился так: «В старых заплесневелых лесах философов теологи собирают упавшие с деревьев плоды чтения и пытаются ими что-то засеять. – Эти величайшие и самые умственно отсталые эгоисты превращают Бога в прислужника пенитенциарного пастора, хотя были возведены в сей сан сами, и на всем пути к месту службы сохраняют уверенность, что солнечное затмение случилось лишь для того, чтобы они меньше потели и могли скакать верхом в тени, – они вычищают сердца и головы, как слуги в Ирландии подметают ступени: собственными париками».

№ 23. Конгломераты мышино-бледных кошачьих хвостов

Застольные речи Клотара и Гланца

Итак, после того как Гланц произнес, что де именно потому, что в глазу все предметы перевертываются, а значит, и мы вместе с ними, мы никак не можем почувствовать перевертывание, – граф возразил ему:

– Почему же тогда единственное изображение в глазу не переворачивается? – Почему прооперированные слепые не хватаются за предметы, путая их местоположение? – Как связана крошечная картинка на сетчатке глаза с внутренними картинами? Почему никто не задается вопросом, почему всё вокруг не представляется нам таким же крошечным, как эта картинка?

Гланц ответил по Гарве:

– В конечном счете у нас нет никаких преимуществ, и потому наш долг – смирение.

Граф возразил:

– Я, по крайней мере, не вижу, почему я, нищий, должен проявлять смирение по отношению к другому нищему; а уж если он горд, то у меня есть перед ним второе преимущество: смирение.

В ответ была процитирована красивая фраза из напечатанных речей Гланца: дети, которые не уважают своих родителей, определенно получат соответствующее воздаяние от собственных детей.

Клотар возразил:

– Значит, эти малоуважаемые родители когда-то тоже не уважали своих родителей; и так до бесконечности, либо приходится признать, что можно подвергнуться наказанию, не совершив греха.

Гланц высказался о том, как легко перегрузить память.

Клотар возразил:

– Такое попросту невозможно. Разве удерживание чего-то в памяти представляет хоть какую-то трудность для мозга или духа? Ощущает ли человек то сокровище, которое оставили в нем двадцать прожитых лет, таким образом, как если бы его память была обременена больше, чем в юности? – И еще: крестьянин хранит в памяти не меньше идей, чем ученый, только идеи эти другие, касающиеся разных предметов, деревьев, пашни, людей. Выходит, словосочетание «перегруженная память» не означает ничего иного, кроме упущенной возможности культивирования других сил.

Гланц сказал, что, интересуясь конечными целями, можно легко подставиться под шутку Вольтера, согласно которой нос был создан ради очков.

Клотар ответил:

– Ради этого тоже: если учитывать все силы мира, то надо принять в расчет и силу шлифования стекол.

Гланц заявил: он, мол, поддерживает такую мысль и считает, как можно прочитать во всех его опубликованных речах, что в искусном устройстве мира проявляет себя вечный разум.

Клотар спросил:

– И что же представляет собой упомянутый разум?

Гланц ответил:

– Первопричину.

Граф возразил:

– Всякий искусный порядок, например, в устройстве человеческого тела, вы все же объясняете, исходя из существования слепых сил, а не постороннего по отношению к этому телу акта творения; сами же силы объясняете, исходя из понятия слепоты, – и где тогда, по-вашему, в этом насквозь механическом бренном мире может ударить молния духовности?

Гланц, помешкав, ответил, что славная ограниченная монархия, как в Англии, была бы, пожалуй, наилучшим вариантом для каждого.

Клотар бурно возразил:

– Но только не для свободы. Почему мои предки обладали свободой выбирать для себя законы, а я – нет? Куда бы я ни подался, я везде нахожу уже существующие законы. Для государства было бы идеальным, если бы крохотные федеративные государства, всегда принимающие свободные законы, распадались на федерации деревень – затем на федерации домов – и наконец на федерации индивидов, которые в любую минуту могли бы принять для себя новое законодательство.

Гланц заметил, что существование мелких государств действительно способствовало бы прекращению войн.

Клотар снова возразил:

– Как раз наоборот. Войны возникали бы во многих местах одновременно и намного чаще. Чтобы война прекратилась на всей Земле, она должна сосредоточиться в двух чудовищных по размерам государствах; из них одно поглотит другое, и тогда в этом единственном на земном шаре государстве воцарится мир, а любовь к отечеству превратится в любовь к человеку.

За десертом Гланц счел себя вправе сказать, по крайней мере: хорошо, мол, что Просвещение изгнало веру в ведьм.

Клотар возразил:

– Оно пока даже толком не приступило к исследованию этой веры.

Гланц слегка вздрогнул.

– Я не знаю, – продолжил граф, – какое из двух мнений разделяете вы, но поскольку вы можете иметь только одно мнение из двух: либо что вера в ведьм была лишь иллюзией той эпохи, либо что в основе такой веры действительно лежит нечто чудесное, – вы в любом случае ошибаетесь.

Гланц теперь вздрогнул очень заметно, но все же сказал, что он, как любой разумный человек, придерживается первого мнения.

Клотар разразился речью:

– Чудесная история ведьм засвидетельствована исторически в такой же мере, как существование греческих оракулов засвидетельствовано в сочинении Геродота; она доказана точно так же, как вообще вся история. Геродот тоже проводит четкое различие между истинными и подкупленными оракулами. В любом случае то была великая эпоха, когда боги направляли мировую историю и соучаствовали в ней; именно поэтому Геродот не менее поэтичен, чем Гомер. – Вульгарные умы воспринимают все подробности истории ведьм как результат работы воображения. Но тот, кто много читал о процессах над ведьмами, сочтет подобное невозможным. Существование охватывающей многие народы и времена фантазии об определенных, четко нюансированных фактах так же невозможно, как невозможно, чтобы какая-то нация вообразила, будто она ведет войну или имеет короля, тогда как на самом деле ни того, ни другого нет. Если объяснить любое конкретное представление о ведьмах как копию такого же общераспространенного представления, нам придется методом дедукции сделать вывод о существовании изначального прообраза. Как правило, актрисами в этой трагедии были старые, бедные, недалекие женщины, то есть персонажи, менее всего способные к фантазированию; да и вообще, фантазия создает куда более величественные и разнообразные картины. Здесь же мы сталкиваемся лишь с убогими повторяющимися историями узколокального значения: любовник, то бишь дьявол, в обычной одежде, пешком сопровождает женщину до какой-то ближайшей горы, где ее ждут танцы, знакомые музыканты, скудная еда и питье, приятели из родной деревни, а после танцев она со своим любовником возвращается домой. Рассказы о сборищах на Блоксберге, наверное, достоверны только в отношении окрестных жительниц этой горы; в других землях для танцев всегда выбиралась ближайшая гора. Те, кто хочет объяснить все признания как лживые измышления, порожденные пытками, не задумываются о феномене, описания коего можно найти в материалах таких процессов: часто после пытки обвиняемые торжественно и со страхом отрекались от двух или трех незначительных признаний, которые не спасли их от смерти; итак, отказ от половины признаний подтверждает истинность другой половины признаний, тем более что в те времена люди мыслили слишком религиозно, чтобы решиться умереть с ложью на языке.

Опьяняющие напитки и мази, с помощью которых ведьмы, согласно грезе о Блоксберге и другим подобным фантазиям, себя заколдовывали, нигде в протоколах не упоминаются и, с точки зрения физиологии, невозможны – потому что нет такого питья, которое действительно вызывало бы заранее определенные видения; и потом, чтобы воспользоваться тем или другим средством, женщина уже должна была считать себя ведьмой.

Гланц сказал:

– Почему же тогда теперь ведьм больше нет? И почему раньше всё происходило так естественно и буднично, как вы сами только что описали? Впрочем, мои вопросы, господин граф, вовсе не означают, что я верю, будто вы всерьез придерживаетесь такого мнения.

Клотар ответил:

– Вы, видно, неправильно поняли ход моих рассуждений. Как? Разве прекращение или отсутствие опыта столкновения, например, с электрическими или сомнамбулическими явлениями дает нам право сделать вывод об их невозможности? Доказательства допустимо черпать только из позитивных фактов; негативные доказательства – это логическое противоречие. Разве мы знаем предпосылки того или иного явления? Столь много людей рождается и умирает, столь много лет проходит, и среди всех этих людей нет ни одного гения; – но, тем не менее, гении существуют; – не так же ли обстоит дело и с «воскресными детьми», чьи глаза видят происходящее в мире духов? – Что касается вашего замечания о будничности, то ведь его можно отнести к любой позитивной религии, прячущейся в будничной жизни своих первых апостолов; всё духовное так же, по видимости, прилегает к естественному, как наша свобода – к естественной необходимости.

Гланц сказал, что теперь бы он очень хотел услышать, какие доводы можно привести в пользу второго мнения.

Клотар ответил:

– Сперва – о тогдашних свидетельствах в пользу первого. Чтобы вынести какой-то женщине обвинительный приговор, судьи нуждались не в фактах, а только в умозаключениях свидетелей; по большей части дело обстояло так, что на основании трех совершенно чуждых нам фактов – приснившегося кошмарного сна, появления дракона и неожиданного несчастья, например, падежа скота, смерти детей и т. д., – свидетели приходили к каким-то умозаключениям, и их умозаключения как раз и были свидетельствами.

Во-вторых, успех колдовства целиком зависел от вредоносного порошка – из гусениц, или улиток, или еще чего-нибудь в таком роде, – который любовник, то бишь дьявол, давал обманутой женщине вместе с «вступительным», или «вербовочным», талером, часто превращавшимся, когда женщина возвращалась домой, в черепок. Власть дьявола не приносила ей ни богатства, ни охранительной грамоты, защищающей от гибели на костре. Из всего этого я делаю вывод, что в то время мужчины пользовались верой в колдовство, чтобы, легко замаскировавшись под дьявольского любовника, самым подлым образом злоупотреблять доверием женщин; и что даже, может быть, под прикрытием ведьмовского шабаша какое-то тайное общество скрытно проводило заседание своего ландтага. В документах ведьмовских процессов именно мужчины выступают в роли дьявола по отношению к женщинам, очень редко бывает наоборот. – Непонятно только, почему женщины, при всем тогдашнем страхе перед дьяволом, как и перед адской бездной, не пугались ни появления дьявола, ни перспективы перекрещения в адскую веру[13] и вероотступничества.

Гланц улыбнулся и сказал, что теперь, как кажется, оба мнения слились в одно…

Клотар серьезно возразил:

– Отнюдь! Потому что подражание вовсе не исключает наличие прообраза, а, скорее, предполагает его существование. Нам все еще не хватает подлинной истории веры в чудо или, правильнее сказать, чуда веры – начиная с веры в оракулы и привидения и кончая верой в ведьм и в лечение по принципу симпатической магии; однако написать такую историю под силу не поборнику Просвещения, ограниченному и стремящемуся к ограниченности, а только святой поэтической душе, которая ясно прозревает величайшие достижения человечества и в себе, и в нем, а не ищет и не находит их вне человека, в материальных случайностях, – душе, которая понимает первое чудо из всех чудес, а именно, самого Бога: это первое явление духа внутри нас – еще до всех других духовидческих феноменов, – в тесном пространстве человеческой бренности…

Тут уж нотариус не смог сдержаться: такое прекрасное переселение собственных его мыслей в душу благородного юноши стало для него неожиданностью.

– Даже и в мироздании, – начал он, – поэзия предшествовала прозе, и многие ограниченно-прозаичные люди, когда они хотели что-то сказать, наверняка казались Предвечному недостаточно прозаичными.

– Какими мы мыслим себе высших существ, таковы мы сами: именно потому, что способны их помыслить; там же, где кончается наше мышление, начинается Сущий, – пламенно продолжил Клотар, можно сказать, даже не взглянув на нотариуса.

– Мы всегда поднимаем только один театральный занавес, за которым скрывается второй, и видим лишь размалеванные подмостки Природы, – сказал Вальт, который, как и Клотар, уже успел хлебнуть вина. Никто из этих двоих, по сути, не отвечал на слова другого.

– Если бы не было больше необъяснимого, я бы не хотел жить – ни здесь, ни там. Предчувствие появляется позже, чем сам предмет этого предчувствия; венная жажда – оксюморон; как, впрочем, и вечное удовлетворение жажды. Должно найтись нечто третье, подобное музыке, этой посреднице между настоящим и будущим, – сказал граф.

– Священный, духовный звук порождается материальными формами, но и сам, в свою очередь, порождает материальные формы[14], – сказал Вальт, побуждаемый к тому вовсе не желанием дружбы, а лишь стремлением к целостной истине.

– Некая духовная сила строит человеческое тело, а потом это тело начинает строить ее, однако затем она мощнее всего проявляет себя на почве телесности, – сказал Клотар.

– О, эти подземные воды глубинного второго мира, которые заурядному рудокопу-всезнайке только мешают в его горнорудном труде, грозя утопить; мешают тому, кто хочет использовать вершины лишь для бурения и углубления скважин: для подлинно духовного человека те же воды становятся великой рекой смерти, влекущей его в самое средоточие… – проговорил Вальт; он уже давно стоял за столом во весь рост, ничего вокруг не слыша и не видя.

– Обычная умственная спекуляция… – начал граф.

– Господин Фогтлэндер, – перебил Нойпетер, обращаясь к бухгалтеру (а Клотара придерживая за локоть), потому что так же охотно слушал ученые дискуссии, как и выскакивал из них, – вы, кстати, сегодня уже занесли в гроссбух 23 локтя спекуляции[15]?… А теперь можете продолжать, господин философ!

Граф уловил в словах хозяина иронический тон, понял свою ошибку, не стал ничего больше говорить и охотно поднялся из-за стола, а забытые, давно ожидавшие этого момента гости – еще охотнее. Дерзость нотариуса и его сумасбродные речи немного развлекли гостей. Церковный советник Гланц тихо объяснил соседям по застолью, как они должны понимать слова графа, и – что подобные словеса навевают на него не меньшую скуку, чем на любого из них.

Вальт же, можно сказать, в своем блаженстве воспарил на третье небо, а два других пока удерживал в руках, чтобы их раздарить. Он и граф – по его ощущениям – отныне оба носили рыцарскую цепь в знак принадлежности к ордену их дружбы; и не потому ему так казалось, что он-таки разговаривал с графом – нотариус больше не помнил о себе и о своем желании удостоиться аудиенции, – а потому что Клотар предстал перед ним как большая, свободная, играющая на морском просторе душа, которая выломала и бросила в волны все уключины; потому что дерзкая мыслительная поступь графа представлялась ему грандиозной, хотя граф не столько преодолевал большие расстояния, сколько делал большие шаги; и потому что нотариус относился к числу тех немногих людей, которые симпатизируют ценностям, непохожим на их собственные, – как рояль откликается на чуждые ему звуки духовых и смычковых инструментов.

Так любят юноши; и, каковы бы ни были их ошибки, для них, как для титанов, небо все еще является отцом, а земля – только матерью; однако позже отец умирает, матери же лишь ценой невероятных усилий удается с грехом пополам прокормить осиротевших детей.

Насколько же другими – гораздо менее коварными, скрытно-ядовитыми, по-гадючьи холодными и скользкими – поднимаются люди из-за стола, даже при дворе, нежели садятся за стол! Какие они в этот момент окрыленные, внутренне поющие, с сердцами легкими, как перышко, и теплыми, как птичий пух!

Нойпетер непринужденно пригласил графа в свой парк прогуляться – тот согласился, – и Вальт увязался за ними. По дороге придворный агент разорвал надвое цветочную орденскую ленту и куда-то сунул обрывки: чтобы, как он выразился, не выглядеть дураком.

№ 24. Антрацит

Парк. – Письмо

Граф шагал между двумя своими шаферами, левый из которых на ходу крутил колесо прялки, наматывая на веретено нить беседы и канаты любви; но часто, в самых узких проходах, маршировать втроем бывало непросто. За ними следовал рассыльный из лавки, чтобы заглаживать на песчаных дорожках следы трех пар ног. Придворный агент показывал Клотару все самые блестящие достопримечательности парка, будто рассчитывал получить за это из графских рук почетное ружье или почетную саблю: статуи детей под башнеобразными деревьями, скульптурную группу с удушающим змей Геркулесом среди цветов; но на графа, казалось, ничто не производило впечатления. Нойпетер отщелкнул на счетах «красивые суммы», уже пожранные украшающими парк статуями, особенно самыми изысканными, которые он укрывал от дождливой погоды, укутывая в самые настоящие водонепроницаемые военные накидки или рейтарские плащи, и подвел графа к Венере, задрапированной в плащ солдата караульной службы. Клотар молчал. Нойпетер же продолжал попытки заинтересовать графа и продвинуться по саду; он собственноручно принизил свой парк по сравнению с английскими парками, поставив, к примеру, парк Хэгли выше своего; «однако, – заметил он, – у этих англичан ведь и соответствующие деньжата водятся». Граф ничего не возразил. Откликнулся только Вальт: «В конечном счете любой сад, даже самый большой – и вообще всякая искусственная выгородка, – покажется крошечным детским садиком в сравнении с неизмеримой природой; только сердце может разбить настоящий сад – в десять раз меньший, чем этот».

Затем коммерсант спросил графа, почему тот не смотрит вверх – скажем, на деревья, на которых, между прочим, висит кое-что. Клотар поднял глаза: к стволам были прибиты – Рафаэлой – белые таблички с короткими надписями, напоминающими таможенные уведомления о чувствах. «Клянусь Богом, моя дочь сочинила это без посторонней помощи, – похвалился отец, – ей удалось создать, как мне думается, нечто совершенно новое и велеречивое». Граф немного постоял перед ближайшими сентиментальными дощечками и сердечными листочками этих поэтических цветов; нотариус тоже успел прочитать несколько прикрепленных к миру – наподобие инструкции по использованию, привязанной к аптечному пузырьку, – указаний, как следует принимать прекрасную природу: сколько ложечек и в какие часы. Вальту понравилось такое заведение для коррекции чувств, где предлагались абонементные или пасхальные программки весенней природы, транспортные накладные разных времен года, а также копии тайно перепечатанных титульных листов иллюстрированной Библии природы.

Однако Клотар молча двинулся дальше. Вальт же сказал, воодушевившись «помогающими в бедствиях» табличками на деревьях:

– Здесь всё прекрасно: и достопримечательности, и деревья, и таблички. Поистине, должно почитать всякую поэзию, даже и само стремление к ней. Правда, только высочайшая поэзия – греческая, – подобно шахтам земного шара, становится тем более теплой, чем глубже ты в нее проникаешь, хотя на поверхности она кажется холодной; тогда как другие стихи согревают нас лишь поверхностно.

– Мой квартирант, господин нотариус Харниш, – поспешно пояснил Нойпетер, раздраженный тесным присутствием и дерзостью Вальта, когда граф вопросительно взглянул на него. – А вон то озеро вокруг Эрменонвиля – озером моя жена называет тот пруд, потому что она разбирается в садах, она ведь родом из Лейпцига, – тот пруд, говорю я, был просто выкопан вокруг острова, который я велел насыпать над могилой своего покойного папаши – купца, с которым мало кто мог сравниться. Статуя, которую вы там видите, – это он сам.

С острова на посетителей смотрел – одинокий, как Робинзон, среди плакучих ив и тополей – покойный Кристхельф Нойпетер-старший, изваянный из камня, но в купеческом одеянии, так что изображенный в мраморе парик с футляром, петрифицированные перекрученные чулки и полы сюртука не позволяли этому худому человеку казаться таким грациозным, каким он мог бы выглядеть, если бы стоял здесь обнаженным.

– Скажите откровенно, что вы думаете об этом паркенеподарке? – спросил Нойпетер-сын.

– А что означает эта удивительная деревянная пирамида, – спросил, в свою очередь, обходящий остров и озеро граф, – основание коей наполовину парит над водой?

Придворному агенту вопрос понравился; и он плутовато ответил:

– В эту пирамиду можно приличным образом зайти через дверь.

– Пирамида Цестия? – вполголоса поинтересовался Вальт.

Граф не понял, что имел в виду меркантильный плут.

– Ну, – пояснил свою мысль хозяин, радуясь возможности еще и словесно прикрыть это маскировочное покрытие, – она просто служит, при случае… когда у человека возникает нужда… когда он, например, много пил за обедом, и пошел прогуляться по саду, и теперь, конечно…

– God d..! – пылко воскликнул понятливый граф. – Мне нужно в эту пирамиду! – И, пресытившись объяснениями агента, подал знак, чтобы тот оставался на месте.

Радуга – под нее был замаскирован с помощью красок деревянный мостик – вела к пирамиде. Невинный нотариус мыслил слишком деликатно, чтобы понять всё. Гордый коммерсант, находивший, что стоять здесь крайне неприлично, пробормотал наполовину для себя, наполовину для Вальта: «Учтивый человек, настоящий вельможа!» Но он не оставался на месте так долго, чтобы нотариус, внезапно возмечтавший написать гигантский поколенный портрет Клотара, успел хотя бы мысленно натянуть холст на подрамник; Нойпетер покинул нотариуса, так и застывшего с пламенеющей кистью в руке.

Какой-то деликатный гений отвлек одинокого теперь Готвальта от намерения ступить на арку моста-радуги, открыв ему… истину. Юноша отскочил оттуда сразу на полторы парковые аллеи: его ведь уже привел в раздражение аристократический цинизм застольного этикета, позволяющего публично обнажать зубочистки; однако на агента он не держал сердца за то, что тот водрузил на отцовском Тополином острове островерхий памятник именно такого рода: в случае Вальта избыток любви часто шел во вред его хорошему вкусу, хотя с другими людьми бывает наоборот.

Когда граф вернулся с Эрменонвиля, Вальт прохаживался по узким радиальным дорожкам, надеясь случайно столкнуться с ним и потом прогуляться уже вдвоем, слившись воедино. Но граф, желавший пребывать в одиночестве, издали заметил своего постоянного преследователя и досадливо уклонился от него. Самому нотариусу в конце концов тоже надоел этот дружеский балет, потому что рассыльный из лавки неотступно следовал за ним по пятам с затирочной кистью в руке, как учетчик шагов, и принимал в расчет каждый Вальтов шаг – постольку, поскольку затирал его след.

– Насколько же совершенно иным было бы мое счастье, – грезил нотариус, – если бы я упал в воды озера, а мой юноша вытащил бы меня на берег, и я лежал бы, роняя слезы, у его ног. А о втором варианте я даже и не думаю, ибо тогда счастье было бы слишком велико: что он мог бы и сам броситься в воду, а я оказался бы тем блаженным, который спас бы его гордую жизнь и, прижав к груди, вернул к бытию.

Между тем, он нашел на своем пути нечто лучшее: потерянное письмо к Клотару. Пока Вальт оглядывался по сторонам, желая передать письмо по назначению, граф вернулся в общество гостей, направлявшихся к дому. Вальт побежал следом. Граф, как оказалось, уже ускакал в деревню. Но нотариус не особенно огорчился, потому что благодаря письму получил в руки право завтра с утра навестить графа в собственной его комнате.

Вальт поспешно поднялся в свою комнату – не без приятного ощущения, что он, единственный из гостей, остается в доме, тогда как всем другим пришлось этот дом покинуть; – он осмотрел находку и спокойно прочел, что написано на уже вскрытом письме – снаружи. Потому что прочитать написанное внутри письма, принадлежащего другому, чужому, – на такое он не был способен. Его учитель Шомакер – который, как выразился Вульт, закладывает основы лесного законодательства для заплесневелых лесочков философии – утверждал, что нельзя читать даже напечатанный текст, если он был опубликован вопреки желанию автора, потому что легкость совершения греха и наличие соучастников ничего в сути греха не меняют. На печати было изображение летящей голубки с оливковой ветвью в клюве и в когтях. Конверт приятно пахнул. Вальт достал из конверта письмо, развернул его, держа подальше от глаз, и без усилий прочитал подпись – Вина, – и сразу же отложил листок… «Я хочу отдать ему все свои примулы», – сказала она однажды, в далеком детстве; и из тогдашних темных, усыпанных цветами кущ до сих пор непрерывно доносились эти певучие звуки, будто их выпевали незримые соловьи. Но теперь дрожащая струна – чьи звуки прежде окутывали сладостной тоской его сердце – соприкоснулась с пальцами; он в буквальном смысле держал в руке свое прошлое, свое детство… И сегодня, в концертном зале, оно, незримое, полностью выйдет из скрывающего его слепого облака…

Его теперешний порыв не нуждался в кисти живописца, поскольку любой порыв на любом живописном полотне выглядит застывшим.

Он поднес открытое письмо близко к глазам, но в перевернутом виде… Бумага была голубовато-бело-нежной, как тончайшая кожа со множеством прожилок, – строчки, даже перевернутые, казались изящно-равномерными – оттиснутые цветочные гирлянды украшали со всех четырех краев бумажный лист – Вальт стал рассматривать каждую – надеясь найти примулы – но когда искал их в нижней гирлянде, ему бросилась в глаза последняя строчка, с семью последними словами. Тогда он, испугавшись, снова вложил лист в конверт.

В письме же, адресованном Клотару, значилось:

«К чему мои долгие попытки сопротивления, которые, вероятно, уже сами по себе – грехи? Теперь, после Ваших вчерашних решающих слов, я уже не могу принадлежать Вам: ибо я очень легко и охотно пожертвовала бы ради Вас счастьем, и жизнью, и покоем, но моей религией – нет. Я содрогаюсь при мысли, что мне пришлось бы публично признаться в вероотступничестве. Ваши мысли о религии в силах измучить меня, но не изменить. Церковь, к которой я принадлежу, – моя мать; и никакие доказательства того, что существуют лучшие матери, не оторвут меня от родной груди. Если моя религия, как Вы говорите, состоит из одних только ритуалов, то оставьте мне те немногие, которых у моей Церкви больше, чем у Вашей. Ведь в конечном счете всё, что не является мыслью, допустимо считать ритуалом. Если я откажусь хотя бы от одного, я не буду знать, зачем должны соблюдаться другие. Сохраняйте, пожалуйста, втайне от моего отца – я тоже так сделаю – Ваше жесткое требование вероотступничества: ибо я знаю, сколь сильно это его оскорбит. Ах, дорогой Ионатан, что еще я могла бы сказать? То безмолвие, которое Вы часто порицали, объясняется не прихотью или холодностью, а печалью из-за моего несоответствия Вашим высоким достоинствам. Друг мой, можно ли считать правильным такое начало нашего союза? Мое сердце остается твердым, но оно кровоточит.

Вина».

Вальт, поддавшись первому пламенному порыву, решил, что вручит письмо ей самой, на концерте. К слову, теперь, когда он обдумал свои сегодняшние роскошества: праздничный обед в полдень – концерт вечером – воскресенье на протяжении всего дня, – он уже не мог утаивать от себя, что, подобно какому-нибудь баловню судьбы, головокружительно кружится на колесе счастья, или переживает в грезах подлинную ночь восхитительных чудес, в которой одно созвездие, искрящееся радостными лучами, восходит, как только заходит другое; тогда как у многих бедолаг нет совсем ничего, кроме темно-выходного дня с прилагаемым к нему солнцем.

В таком состоянии – с головой и грудью, переполненными Вультом, играющим на флейте, святыми цветочными невестами, изысканнейшими письмами, которые необходимо им передать, – Вальт и отправился на первый в своей жизни концерт. Ибо для посещения лейпцигских концертов в Гевандхаузе он никогда не мог раздобыть нужной суммы: на входной билет и воротный сбор, что, как известно, в совокупности составляет шестнадцать тяжко достающихся грошей.

№ 25. Изумрудный поток

Музыка музыки

Крепко сжимая в руке входной билет, он удлинил собою длинную процессию, которая одновременно указывала ему путь и прикрывала с флангов. Немолчный шум этого блестящего потока, высокий зал, голоса инструментов, мысли о судьбе брата превратили его в пьяного с колотящимся сердцем. Наблюдая за течением этой золотоносной реки, он радовался, представляя себе, сколько золота сможет намыть его брат, и желал пересчитать все волны. Он напрасно оглядывался в поисках Вульта. Вину он тоже искал, но как найти драгоценный камень на лугу, полном росного блеска? По его прикидкам и расчетам, среди барышень, обращенных лицом к нему, в зале сидели, во всем великолепии, сорок семь подлинных Анадиомен, Ураний, Цитер и Харит; среди тех же, что сидели к нему спиной, таковых могло быть еще больше.

Вальт задавался вопросом: если бы вся эта цепочка райских птиц вдруг разом поднялась в воздух и ему предстояло поразить стрелой Амура одну из них, то какую он выбрал бы? – Он не извлек из себя никакого иного ответа, кроме следующего: ту, которая искренне пожмет мою руку и естественным образом почувствует расположение ко мне. Но поскольку среди этого прекрасного летучего Хондекутерова[16] воинства наверняка присутствует бессчетное количество хищных птиц, гарпий и т. п., то на основании такого разговора с собой можно заключить, что ведет его совсем юный человек, мечтающий превратить свою первую любовь в первый же брак, возможность заключения коего ему подвернется.

Книготорговец Пасфогель остановился возле нотариуса, чтобы поприветствовать его, как раз в тот момент, когда Гайдн погнал боевых коней своей неукротимой музыки в энгармоническую битву подвластных ему сил. Один штормовой порыв ветра сменялся другим, между ними прорывались теплые и влажные блики солнца, потом композитор снова задвинул, волоча за собой, тяжелый занавес пасмурного неба… и внезапно сдернул его, как покров, и тогда остался один-единственный звук, плачущий в неопределенно-весеннем пространстве, – как прекрасный образ.

Вальт, которого в детстве укачивала даже убогая песня няньки и который, хотя мало что знал и, по сути, не имел глаз, зато имел голову, и уши, и уши сердца, способные воспринимать искусство звуков, – был этой новой для него игрой с чередованием фортиссимо и пианиссимо (напоминающим чередование человеческих радостей и горестей, чередование молитв и проклятий в нашей груди) брошен в некий поток и вытащен из него, приподнят над ним, опять в него погружен, окутан им, оглушен, окружен – и все же ощущал себя, каждой клеточкой тела, свободным. Как поток эпического повествования, так струилась далеко внизу, под ним, жизнь; все ее острова, и утесы, и бездны образовывали одну поверхность – звуки упраздняли разницу между возрастными категориями – колыбельная песня и гимн в честь золотой свадьбы сливались воедино, один колокол возвещал о новом рождении и о новой смерти – Вальт шевелил руками, а не ногами, ибо хотел летать, а не танцевать, – он пролил слезы, но слезы пламенные, как если бы услышал о великих деяниях, – и, вопреки своей натуре, теперь превратился в совершенного дикаря. Его сердило, что люди говорят «Тс!», когда кто-то с запозданием входит в зал, и что многие музыканты, как и их партитуры, – толстые, и что в паузах они достают носовые платки, и что Пасфогель отбивает такт зубами, и что тот же Пасфогель шепнул ему: «Подлинное пиршество для слуха!»; самому Вальту навеваемая этим сравнением картина представлялась такой же отвратной, как название соловья в княжестве Крайна: Schlauz.

«А ведь только теперь нам предстоит услышать Adagio, только теперь должен появиться мой брат», – сказал себе Вальт.

– Тот, кого ведет вон там другой человек, – сказал ему Пасфогель, – это слепой музыкант, играющий на поперечной флейте, а его провожатый – наш слепой придворный литаврщик, который все-таки лучше здесь ориентируется. Пара, к слову сказать, сгруппирована очень мило.

Теперь, когда черноволосый Вульт медленно приблизился (один глаз у него закрыт черной повязкой, другой неподвижно смотрит в пространство, голова слегка запрокинута, как у всех слепых, а флейта прижата к губам – главным образом, чтобы скрыть смех); когда литаврщик развернул его так, чтобы он поклонился публике, все перешептывания в зале разом умолкли, Вальт уже не мог удержаться от слез, и из-за того, что произошло прежде, и просто потому, что увидел слепого брата, и от одной мысли, что злая судьба может поймать шутника на слове; и, наконец, потому что нотариус уже почти поверил, вместе со всем залом, в слепоту Вульта.

Тот, как любой ежемесячный журнал, всегда отводил первое место лучшему, на что он способен, и объяснял, что сознательно не следует примеру музыкальных виртуозов, переходящих в концертной программе от сравнительно простых вещей ко все более сложным: потому что люди оценивают друг друга по первым плодам, а не по последующим, и у них долго сохраняется первое – плохое или хорошее – впечатление; а еще потому, что женщинам – которые ни от чего не глохнут так быстро, как от продолжительной музыки, – нужно играть самое лучшее, пока они еще способны хоть что-то услышать.

Как луна, следующая за титаном, взошло Adagio – лунная ночь флейты сделала зримым бледный мерцающий мир, сопровождающая музыка построила в нем лунную радугу. Вальт не смахивал слезы, отчасти позволявшие ему почувствовать, что представляет собой ночь слепца. Он слышал звуки – это вечное умирание, – будто они долетали к нему не с близкого расстояния, а из дальней дали, и гернгутерская Богова делянка с ее закатными звуками теперь вдруг возникла перед его глазами, окутанная далекой вечерней зарей. Когда слезы высохли и глаза просветлели, взгляд Вальта упал на тлеюще-карминные полосы, которые заходящее солнце протянуло за арочными окнами концертного зала; – и ему показалось, будто он видит солнце, стоящее на далеких горах, – и застарелая тоска по дому в этой человеческой груди откликнулась на старинные звуки и призывы, исходящие от альпийского отечества; и человек этот, плача, полетел сквозь безоблачную синеву к тем благоуханным горам; он летел и летел, но добраться туда не мог – О вы, беспорочные звуки, как же священны ваши радости и ваша печаль! Ибо вы радуетесь и жалуетесь не из-за какого-то конкретного обстоятельства, а из-за целостного устройства жизни и бытия, и достойна ваших слез одна только вечность, чьим Танталом является человек. Разве могли бы вы – вы, чистейшие, – приуготовить для себя священное место в человеческой груди, в которой так долго размещался земной мир, или очистить эту грудь от земной жизни, если бы не существовали в нас еще раньше, чем этот вероломный шум жизни, и если бы ваше небо не было нам даровано от рождения – еще прежде, чем земля!

Как порожденная духом иллюзия, исчезло теперь Adagio, и грубые хлопки аплодисментов стали нижним вводным тоном к Presto. Но для нотариуса это последнее было лишь упрощенным продолжением Adagio, которое как бы упраздняло само себя, – а не английским фарсом после английской трагедии. Вальт пока не видел Вину; ею могла быть та дама в длинном голубом одеянии, что сидела рядом с другой, обращенной к нему спиной, которая, судя по головному убору с перьями и ясно различимому голосу – громко хвалившему музыку, хотя концерт еще не закончился, – принадлежала Рафаэле; но кто же угадает, правда ли это? Готвальт, при наличии такого множества прекрасных миров, во время исполнения престиссимо оглядывал верхние и нижние ряды, этот звездный небосклон женственности, и почти всех его представительниц мысленно прижимал к груди: сперва тех, что были одеты в черное, потом – белых, потом – всех остальных. Музыка невероятно усилила его симпатию к незамужним барышням; он слышал звон монет преклонения, которые сам же и бросал к их ногам. «Я бы мог, бледненькая моя, – думал он, ничуть не робея, – украсить тебя слезами радости и небесной лазурью – а с тобой, моя пылкая розочка, я бы хотел станцевать под это Presto… А ты, синеглазка, будь это в моей власти, прямо не сходя с места преисполнилась бы блаженства и научилась бы черпать мед из белых роз меланхолии… А тебя, кроткая, я бы поставил превыше Геспера и Луны и хотел бы, чтобы мне или кому-то другому удалось завоевать твое сердце… А вам, маленькие светлоглазые шалуньи, четырнадцати- и пятнадцатилетние, я бы с радостью подарил несколько танцзалов, целиком заполненных шкафами с нарядами… О, нежнейшие барышни, если бы я мог хоть ненадолго перевоплотиться в Судьбу, как бы я любил вас и баловал! И как только грубое время решается мучить ваши сладкие щечки и глазки, делать их повлажневшими от слез, постаревшими, почти угасшими? —

Такой текст Вальт подкладывал под престиссимо.

Поскольку он уже много лет от всего сердца желал увидеть слезы в глазах благородной и изящно одетой женщины – ибо не мог представить себе более чистой воды для сих твердых алмазов, более золотого дождя и более красивых увеличительных линз сердца, то он стал оглядывать сидящих на скамьях барышень в поисках этих вечно скатывающихся вниз световых и небесных шариков, этих зениц наших глаз; но – поскольку барышни, когда принарядятся, плачут исключительно редко – не нашел ничего, кроме вывешенных вымпелов плача: носовых платков. Однако для нотариуса уже такой платок, сам по себе, был слезой, и он почувствовал себя совершенно удовлетворенным.

Наконец начались принятые теперь на всех концертах каникулы для слуха: разговорные минуты, в которые человек впервые осознает, что находится на концерте, – потому что может теперь слегка размять ноги, сказать свое слово, растопить свое сердце и то, что замерзло на языке. «Кто, черт возьми…» – очень уместно рассуждает Вульт в одном из экстренных выпусков романа «Яичный пунш, или Сердце», а именно в том, что озаглавлен:

Vox humana-концерт…

«Кто, черт возьми, долго выдерживал бы музыкальное или поэтическое искусство, если бы не существовало чего-то поддерживающего, за что можно держаться? То и другое прекрасно, но это лишь великолепные цветы, лежащие поверх окорока, от которого хотелось бы откусить кусочек. Искусство и манна небесная – которые когда-то были пищей – теперь используются как слабительные средства, когда нам случается испортить себе желудок удовольствиями или пороками. Концертный зал, по своему предназначению, – это прежде всего переговорная комната; женские уши созданы для улавливания тихого шепота соперницы или подруги, а не громких звуков музыкальных инструментов; так же и нос собаки, согласно Бехштейну, настроен не на улавливание приятных запахов, а только на запахи враждебных или знакомых людей. Клянусь Богом, в концертном зале люди – помимо слушания музыки – хотят еще и сказать что-то, если уж там не удается потанцевать. (В маленьких городках концерт как раз и представляет собой бал, и ни одно исполнение музыкального произведения не обходится без сферического танца небесных тел.) Поэтому органные трубы и скрипки на самом деле играют второстепенную роль и им следовало бы подавать голос – как мельничному колокольчику – лишь тогда, когда двум жерновам или двум человеческим головам больше нечего измельчать. Но происходит как раз наоборот – вынужден я посетовать, хотя сам охотно сделал бы так, чтобы немного музыки предшествовало концерту, ведь и в церквях сперва бьют колокола и звучит церковная музыка, а уж потом на кафедру поднимается проповедник: промежутки времени, отводимые на музыку, намного превосходят по протяженности переговорные промежутки, и получается порой, что кто-то из сидящих в зале делается сперва глухим, а потом и немым, хотя нет ничего легче, чем посредством музицирования подвигнуть людей, как поступают с канарейками, к говорению, поскольку люди ни при каких обстоятельствах не говорят так долго и так громко, как под звуки застольной музыки. – Если же по-настоящему взяться за это дело с более важной стороны, учитывая, что люди на концерте должны чем-то наслаждаться, будь то пиво, или чай, или выпечка: ты должен, если видишь, что музицирование длится дольше, чем здравицы, или музыка духовых инструментов, коей положено сопровождать застолья при дворе, длится дольше, чем застолье как таковое, или что звяканье мельничного колокольчика по длительности превосходит работу челюстей-жерновов…»-и так далее; ибо яичному пуншу место в собственной книге, а не в этой.

Теперь, когда весь новый для нотариуса мир и гемисфера красавиц развернулись и поднялись на ноги, настало время отыскать Вину. Рафаэла уже стояла лицом к Вальту, но ее небесно-голубая соседка еще сидела в ряду перед ней. Нотариус в конце концов напрямую спросил о Вине у Пасфогеля.

– Да вот же она, – ответил придворный книготорговец, – рядом с мадемуазель Нойпетер – в небесно-голубом, расшитом серебром платье – с нитями жемчуга в волосах, – она бывала при дворе… Сейчас она поднимается – и в самом деле поворачивается к нам. Не знаю, представимы ли более черные глаза и более овальное лицо, – хотя и понимаю, вместе с тем, что ее не назовешь красавицей в строгом смысле: например, у нее заостренный нос и змеящаяся линия решительных губ… Но в остальном, о небо!

Едва Вальт взглянул на юную деву, сила, властвующая над землей, изрекла: «Она будет его первой и последней любовью, что бы ему ни довелось претерпеть». Несчастный почувствовал укус летучей змеи, Амура, и содрогнулся, возгорелся, затрепетал, и его отравленное сердце расширилось. Ему даже в голову не пришло, что Вина красива, или принадлежит к высшему сословию, или как раз и есть та невеста с примулами из его детства, или что она стала теперь невестой графа; а только казалось, будто любимая вечная богиня, которая до сих пор была надежно заключена внутри его сердца и дарила его духу блаженство, и святость, и красоту, – будто теперь эта богиня вышла из его груди через рану и стоит теперь, как внешнее по отношению к нему небо, далеко от него (ох! всё является далью, любая близь), и цветет сияющим, внеземным цветением перед его одиноким раненым духом, покинутым ею, но не умеющим обходиться без нее.

Теперь Вина с прицепившейся к ней Рафаэлой, которая с самонадеянной фамильярностью пожелала двигаться сквозь толпу вместе с ней, направилась в сторону Вальта. Когда она проходила мимо, почти вплотную к нему, и он увидел вблизи ее опущенные долу черные колдовские очи, которые только у евреек бывают такими же красивыми (но не столь безмятежными – похожими на мигающие звезды, у нее же – на струящую мягкий свет Луну), очи, которые стыдливая любовь наполовину скрыла веками, словно повязкой Амура: в этот момент Вальт невольно отступил назад, и телесная боль проникла в его сердце, будто оно переполнилось.

Поскольку на Земле всё движется так убого-медленно, за исключением ее самой, и поскольку даже небо рассеивает свои рейнские водопады на сотни незначительных ливней, постольку должно считать блаженным счастливцем человека, подобного Вальту, который не видит, как с сотен алтарей взлетает феникс любви и красоты, давно обратившийся в пепел, но зато совершенно нежданно его задевает крылом по лицу золотая, переливающаяся всеми красками птица. Ни газетчика, внезапно увидевшего перед собой Бонапарта, ни критически настроенного магистра философии, с которым внезапно заговорил бы сам Кант, удар счастья не поразил бы с большей силой.

Вина вскоре скрылась в толпе, как и укрылся от его взора далекий обходной путь, в конце концов вернувший ее на прежнее место. Теперь Вальт снова видел лишь ее небесно-голубое платье; и он корил себя, что из всего исчезнувшего лица запомнил только глаза, полные грез и доброты. Но то и другое, уже само по себе, было в его восприятии универсумом духа. Представители мужеского пола поначалу хотят видеть свою звезду любви, в точности как Венеру на небе, в образе мечтательного Геспера, то бишь вечерней звезды, возвещающей приближение сумеречного мира грез, наполненного цветами и соловьями, – позже, напротив, их больше привлекает утренняя звезда, восхваляющая светлоту и могущество дня; то и другое следовало бы объединить, поскольку обе звезды на самом деле одна звезда, и разница между ними – только во времени появления.

Хотя Вальту теперь приходилось впускать в поле зрения и других барышень, самые нежные взгляды он бросал на Вину; все остальные становились для него сестрами или сводными сестрами Вины, и она, как скрывшееся за горизонтом Солнце, облачала своим прелестным светом каждую Луну – каждую Цереру – Палладу – Венеру, а также других мужчин, скажем, мужественного Марса, Юпитера, Меркурия – и особенно Сатурна с двумя кольцами: графа.

Этот последний внезапно стал ближе Вальту – словно они на словах уже заключили дружеский союз; но Вина теперь отодвинулась в недосягаемую даль – будто невеста друга пребывает слишком высоко, чтобы сделаться подругой нотариусу. Вернуть ей ее письмо – на это у него больше не было ни сил, ни права, потому что, хорошенько подумав, он решил, что сама по себе подпись, женское имя, не может служить оправданием такого поступка: ведь отдать при всех письмо девушке – значит с определенностью дать понять, что она состоит в переписке с неким молодым человеком.

Музыка между тем возобновилась. Если звуки потрясают даже безмятежное сердце, то насколько же сильнее – сердце глубоко взволнованное! Когда цельное древо гармонии зашумело над Вальтом всеми ветвями, с этого древа к нему снизошел новый редкостный дух, произнесший лишь одно повеление: плачь! – И Вальт повиновался, сам не зная, кому, – это было, как если бы его прежнее небо внезапно пролилось дождем из гнетущей тучи, после чего жизнь вдруг предстала перед ним воздушно-легкой, небесно-голубой и солнечно-сияющей, и теплой, как день, – звуки обрели голоса и лица – эти дети богов словно бы давали Вине сладчайшие имена – препроводили и ветром прибили ее, украшенную невесту, плывущую на боевом корабле жизни, к берегу пастушеского мира – здесь ее как будто встретил возлюбленный, друг Вальта, под чужие пастушеские напевы показал ей простирающиеся вокруг до самого горизонта греческие рощи, горные хижины, дома и тропу, ведущую к ним, поросшую бодрствующими и спящими цветами. – Он теперь принудил этих херувимов звуков, летающих на пламени, доставить утреннюю зарю и облака цветочной пыльцы, чтобы мерцающим покровом окутать первый поцелуй Вины, а потом улететь далеко прочь и очень тихо выдохнуть беззвучное небо ее первого поцелуя…

Вдруг, когда среди такого рода гармонических грез брат надолго воспарил, трепеща, на двух высоких нотах, будто ищущих и засасывающих воздыхателя, Готвальту захотелось, трепеща вместе с ним, умереть от этой грезы о чужом счастье. В тот же момент брат снискал неблагозвучные грубые аплодисменты; но у Вальта, которого охватил сильный внутренний порыв, этот внешний порыв не вызвал неприятия.

Всё закончилось. Вальт пытался – отнюдь не безуспешно – следовать за Виной, как можно ближе к ней; не для того чтобы, скажем, дотронуться до ее одеяния, но чтобы держаться от нее на определенной дистанции и в то же время, как движущаяся стена, не подпускать к ней никого другого, охранять ее от натиска толпы. И все же, продвигаясь за ней, он, можно сказать, проникновенно сжимал ее руку – то бишь написанное ее рукой письмо Клотару.

Добравшись до дому, нотариус, пылая огнем, еще не успевшим пойти на убыль, сочинил такое длинностишие:

Незнающая

Как Земля, которая несет на себе обращенные к Солнцу слабые цветы и заключает в своей груди их крепкие корни, – как Солнце освещает Луну, но никогда не видит нежного лунного сияния на Земле, – как звезды орошают весеннюю ночь росой, но удаляются за горизонт прежде, чем роса испарится в утренних солнечных лучах: так же и ты, Незнающая, точно так же и ты несешь и раздариваешь цветы, и сияние, и росы, однако сама этого не видишь. Тебе кажется, ты радуешь только себя, тогда как на самом деле ты услаждаешь весь мир. Ах, лети же к ней, ты, счастливец, которого она любит, и скажи, что ты счастливейший из смертных, но лишь благодаря ей; а если она не захочет поверить, покажи ей, Незнающей, других людей.

Когда он записывал последние слова, в комнату стремительно ворвался Вульт – без наглазной повязки и в необычайно радостном расположении духа.

№ 26. Изящный пектункул и турбинит

Неблагозвучные созвучия

«Я вижу!» – воскликнул флейтист с радостью, к которой Вальт не сумел достаточно быстро присоединиться. Вульт попросил брата сперва выслушать, как он вылечил глаза; а уж потом говорить, о чем захочется ему самому. Вальту это особенно пришлось по душе.

– Ты наверняка не знаешь, – начал Вульт, – что сегодня был день рождения капельмейстера; хотя хорошая игра музыкантов могла бы навести тебя на мысль, что опьянение завладело ими раньше, чем слушателями. Музыканты – полная противоположность собакам, которые принимают от хозяина только маленькие куски, а большие, из страха перед ним, не берут. – Вино, предложенное капельмейстером, стало для них антиипохондриаком, и от этого источника истины они получили столько водных удовольствий, что виолончелисту показалось, будто его виолончель – само небо, а всем прочим показалось наоборот. Слабая искра будущего военного пожара вспыхнула еще во время праздничной трапезы из-за одной-единственной фразы, сказанной немцем о великом немецком трезвучии, в котором Гайдн, по его словам, представляет Эсхила, Глюк – Софокла, а Моцарт – Еврипида. Другой возразил, что насчет Глюка он согласен, Моцарта же, скорее, следует уподобить Шекспиру. Однако тут в разговор вмешались итальянцы, желавшие выразить уважение капельмейстеру, и сказали, что, мол, любой неаполитанец мог бы поучить этого Моцарта, как играть на скрипке. Очень быстро, пока мне передавали выручку за концерт – она, между прочим, составила 60 талеров, и твои 10 я тебе возвращаю, – разгорелась полномасштабная война против неверных, и когда я посмотрел в ту сторону, два народа уже сражались не на жизнь, а на смерть.

Виолончелист, итальянец, поначалу хотел смычком, словно спичкой, «поджечь» локоть свистуна на блокфлейте или, может, сыграть на нем, как на басовой струне, пиццикато – чтобы добиться гармонии мнений: короче, когда я взглянул в ту сторону, свистун уже отобрал смычок и, обратив его против самого обидчика – собственный инструмент он хотел сохранить в целости, – использовал то как пробоотборник для дегустации вина, то как пробирную иглу. Но виолончелист быстро развернул инструмент и, держа за шейку, бросился с ним, как с тараном, на свистуна – вероятно, чтобы сбить его с ног; тот действительно упал, но, уже распростертый на земле, решился всерьез защищать честь нации и врезал противнику по лицу и по морде блокфлейтой, видимо, чтобы клювовидным мундштуком притянуть его к себе, на землю.

Первый скрипач и второй скрипач сперва фехтовали парижскими смычками, но вскоре схватили скрипки за колки, держа их теперь в правой руке как булавы или кувалды, чтобы добиться победы либо для немецкой, либо для итальянской партии; резонирование скрипичных корпусов должно было, по идее, озвучить резонерство голов, но, скорее всего, тут все-таки преобладала игра, словесная и звуковая.

Ты знаешь: господин Хюзген из Франкфурта-на-Майне гордится тем, что владеет драгоценным пучком волос Альбрехта Дюрера[17]; так и здесь один музыкант-любитель горделиво вздымал обеими руками пару похожих великолепных реликвий: в одной руке он держал парик, который сорвал с певца, в другой – пучок натуральных волос, обнаруженных под париком.

Вокруг распростертого на земле свистуна с клювовидным мундштуком сгущалось мельтешение рук; виолончелист пытался издали придавить его своим инструментом, но из-за этого слишком приблизился к тяжелой блок-флейте, которую немец намеревался использовать как привой, как подъемный мост или как памятную примочку, чтобы вступить в непосредственный контакт с итальянцем.

На возвышающегося победителя напал сзади, со зловещим басовым инструментом, немецкий тромбонист – на позор всем немцам; однако его, в свою очередь, атаковал со спины итальянский бассетгорнист – на позор итальянцам; после чего атакованный немец повернулся к итальянцу, так что вскоре оба, если я все толком разглядел, обрели счастливую возможность: тот душевный надрыв, который они прежде выражали игрой на духовых инструментах, теперь – ради исцеления разрыва между двумя народами – использовать для нанесения друг другу, с помощью тех же инструментов, рваных ран.

Некий трусливый городской свистун сунул руку в карман и вытащил средние части поперечной флейты, коими и запустил издали, как боевыми снарядами, в умные головы, в ответ на что придворный балетмейстер врезал ему по уху тем самым змеевидным серпентом, в который обычно дул.

Ох, мой брат-близнец! Как же горячо я желал удачи всем этим мошенникам, пытавшимся нанести друг другу убийственно-смертельные удары! – Только виртуоз, охраняемый кольцом-невидимкой Гигеса, то бишь мнимой слепотой, может узреть, как над ним смеются (одновременно выжимая из него все соки) музыканты оркестра, начиная от капельдинера и кончая капельмейстером; и как они, после того как он с трудом добился выигрыша, принудив их хорошо играть, со своей стороны принуждают его, чтобы он приносил материальный выигрыш им. Пока длился этот воинственный танец, я опасался лишь одного: как бы они не увидели, что я над ними смеюсь, и не поняли, что я прекрасно всё вижу; а посему в качестве маскировочной личины я использовал собственный подбородок, непрерывно его почесывая.

«Я почти готов поверить…» – произнес подле меня слепой придворный литаврщик. «Вы правы, правы, сударь! – откликнулся я. – Насколько позволяют судить мои знания и мой слух, заварушка тут получилась нешуточная – хоть садись и пиши dissertatiuncela pro loco двух мирных добропорядочных народов, а то и сразу – сонату а quarante mains. Но клянусь небом, мне жаль, что судьба не послала для такого богатого со- и многозвучна, для такой музыкальной экзекуции и палочной гармонии еще больше разных видов оружия: палочных гармоник – почтовых рожков – плечевых виол – виол д’амур – корнетов прямой формы – корнетов искривленной формы – флажолетов – пастушеских рогов – цитр – лютней – орфик Рёллига – целестин конректора Цинка – и клавицилиндров Хладни – вместе с прилагающимися к ним соответствующими музыкантами! – Как прекрасно могли бы они колотить друг друга и любого постороннего с помощью всех этих инструментов! Как разнообразно ударяли бы молоточками, плющили, пиликали, шваркали литаврами, мой разлюбезный тихий литаврщик!» -

Теперь батальная часть концерта достигла апогея. Многие городские музыканты (и альтист в том числе), поскольку были настроены мирно, хватали пюпитры для нот и, держа их перед собой в перевернутом положении, пытались прикрыть себя, прежде чем удастся с ними убежать, – один трубач запрыгнул на подоконник и, будучи вне себя, изо всех сил дул в свой инструмент и в пламя сражения; нацелившись спрыгнуть вниз, он уже почти упорхнул прочь, но тут кто-то из товарищей стянул его с подоконника на пол, ухватив за украшавшую инструмент кисть, – литавры ударяли по головам и барабанным перепонкам – один итальянец, поскольку смычок у него сломался пополам, сзади набросил петлю из конского волоса, словно птичий силок, на лысую голову немецкого коллеги – фаготист и гобоист ухватили друг друга за левую руку и кружились в удобном для них, как бы заранее обговоренном направлении: так что каждый видел перед собой позвоночник партнера и таящийся там костный мозг, и оба они лупили друг друга, как плектром по струнам лютни, своими инструментами, в которые вообще-то привыкли дуть. – В самые твердые головы вколачивалось больше огня, чем сами они способны произвести… Всякий, кого натура не обделила гордым петушиным гребнем и дельтовидной мышцей, раздувал то и другое, не вспоминая о постулатах религии… Осуществлялось примечательное смешение органического и механического: человеческий позвоночник вступал в контакт с позвонками на колке скрипки; соприкасались также скрипичные и прочие шейки; искусственно измышленные термины, такие как форшлаг и нахшлаг, трижды коснуться смычком, ударный инструмент, калькант, получили живой органический смысл, тогда как прежде были пустой игрой слов, заслуживающей полного забвения, – каждая рука желала превратиться в скрипичную колодку, которая туго натягивает чужие волосы, порождая с их помощью звуки. —

Я вовсе не хотел тебя рассмешить: ведь даже серьезный человек, капельмейстер из Неаполя, впав в страшную ярость, носился туда и сюда – призывал святого Дженнаро – громогласно вопрошал, допустимо ли считать подобный бедлам празднованием дня рождения или упорядоченным порядком вещей, – вооружался, поскольку на его вопрошание никто не ответил, но и сам наносил удары каждому, кто подвернется под руку, плечевой виолой слева и валторной справа – потом водрузил или насадил эту валторну, широким раструбом вниз, на свою победоносную голову вместо рыцарского шлема с плюмажем, развернув так, чтобы ею еще и можно было, пусть и вполсилы, бодаться, – и продолжал наносить удары плечевой виолой по коленным чашечкам и по всякой прочей попадающейся ему под руку телесной посуде.

Всё это, брат, настолько вывело из равновесия клавесиниста (по совместительству преподавателя городской гимназии, человечка, который и себе-то не достает до колена, не говоря уже о более долговязых персонах) – ведь он хоть и призывал всегда к соблюдению обычаев, но имел в виду обычаи более мягкие, – что сей учителишка, почти осатанев, стал бегать вдоль инструмента со своей секирой, то бишь с молоточком настройщика, ударяя по клавишам и проклиная, на чем свет стоит, и итальянцев, и немцев. «Вы, дурачье, мошенники, висельники! – кричал между тем капельмейстер. – Разве для этого я поил вас вином?» И он хотел было наставить на учителишку валторну, потому что не видел особой разницы в том, подать ли звуковой сигнал к охоте на него, как на оленя, или боднуть его своим единственным рогом; однако учителишка, не выпуская из рук настроечного, сиречь судейского, молотка, вовремя спрятался под крылышко клавесина, и итальянцу-неаполитанцу пришлось сражаться за него, как за предмостное укрепление. «Что означает этот внезапный общий смех в зале?» – спросил меня литаврщик. «Сударь, – ответил я, совершенно сбитый с толку причудливой сценой, – капельмейстер, ухватив за фалды, вытащил коротышку-учителя из-под клавесина, и теперь тот болтается в воздухе, вниз головой, словно кожаные штаны, вывешенные для просушки каким-нибудь берлинцем». – «Черт возьми, сударь! – сказал, к моему ужасу, литаврщик. – Вы, оказывается, всё видите». – «Только с этого момента», – ответил я и поспешно покинул поле ожесточенной битвы, чтобы самому не подставиться под удары. – И таким образом, совершенно нежданно, я, под воздействием отдаленных гальванических ударов, вновь (согласно версии, предназначенной для здешних горожан и окрестных сельских жителей) обрел зрение, хоть и страдаю пока сильной близорукостью.

Но, братишечка Вальт, ты только подумай, сколь драгоценна для нас эта борьба папских нунциев с их энгармоническими конкордатами! Разве не похоже, что один из моих лучших гениев нарочно сунул нам под нос эту потасовку, как готовую стену, расписанную фресками для нашего «Яичного пунша, или Сердца»: чтобы нам осталось лишь пристроить к ней свой романтический Одеон, и тогда сия прямая стена исправит все искривления, которые мы допустили; что скажешь, брат?

– Если убрать отсылки к конкретным личностям, – сказал Вальт, – то я согласен! О таких ситуациях приятней читать, чем наблюдать их воочию. Слава Богу, что ты теперь прозрел! – Ах, уж сегодня мы наговоримся вдосталь – о вещах, которые не имеют касательства к роману и ни в какой роман не войдут!

– Неужели? – усомнился Вульт. – Тут всё же есть о чем поспорить, Вальт.

№ 27. Друза шпата со снежной горы

Беседа

Вальт, отсмеявшись, первым пришел в себя и перешел к серьезному вопросу, как Вульт теперь собирается разыгрывать перед горожанами роль человека, страдающего от глазной болезни.

– У меня уже появились первые проблески зрения, – сказал Вульт, – далее мое состояние будет, наглядно для всех, улучшаться, и в конце концов я отделаюсь лишь сильной близорукостью.

Нотариус дал понять, как он рад такому облегченному будущему, в коем жизнь широко раскроется, словно пестрый цветок. И излил на виртуоза – в надежде произвести на того нежданное впечатление – весенний дождь благоуханных похвал его флейте. Да вот только странствующие мастера музыкального искусства, которым всегда громко хлопают, а освистывают лишь потом, за спиной, еще более тщеславны, чем актеры, коих все-таки порой пощипывает и огорчает рецензент из какого-нибудь солидного журнала.

– Я считаю себя вправе, – ответил Вульт, – не оскорбляя принцип скромности, похвастаться собственной скромностью. Скажи, каким образом ты слушал? Вперед и назад – или просто так, как придется? Простой народ, подобно домашней скотине, слышит лишь настоящее, а не оба полярных времени, улавливает лишь слоги, но не синтаксические структуры. Хороший же слушатель слов запоминает вводное придаточное предложение музыкального периода, чтобы во всей красе воспринять заключительное придаточное.

Нотариус выразил полное удовлетворение услышанным; и сообщил флейтисту, что сам он значительно усилил впечатление от флейтовой игры посредством собственных сценических грез, наблюдений за девушками и за Виной; он не догадывался, что все лицо брата перекосилось потому, что Вульт пытается прожевать эти неудобоваримые лавры, – поскольку объяснял братнино недовольство недостатками своего длинностишия, которое виртуоз в данную минуту читал. Вульт взял листок со стихотворением в надежде, что там восхваляются именно музыкальные красоты, и никакие иные.

– Стихотворение, – проговорил нотариус, запинаясь, – посвящено невесте графа; я тоже недоволен некоторыми встречающимися в нем жесткими стопами, я имею в виду дитрохей (ᴗ—ᴗ–), третий пеон (ᴗᴗ—ᴗ) и ионик с долгим началом (– ᴗᴗ); однако всё, что охвачено огнем, легко становится жестким.

– Как, к примеру, взбучка или пирожные-меренги, – подхватил Вульт. – Но, Боже, как же слушают музыку эти твои людишки! Не лучше ли использовать флейту в качестве духовой трубки или детского клистира, либо настругать из нее опилок для гроба, если ты видишь, сколь ужасно забрызгивается грязью то единственное небесное, что еще может воспарить над жизненной обывательщиной?

Я не тебя имею в виду, нотариус; но ты навел меня на подобные мысли. Ибо музыку с особенным упорством лишают святости (хотя вообще это происходит с любым искусством), ты только послушай! О застольной музыке даже не стоит говорить: она так же дурна, как и застольные проповеди, обращаемые в монастырях к жующим монахам; умолчу я и о треклятых, гнусных придворных концертах, где священный звук, как бильярдная сетка на игровом столе, должен подыгрывать игре и одновременно издавать звуки, – умолчу из-за ярости, ведь даже бал в кабинете живописи не был бы большим безумством; гораздо печальнее то, что даже в концертных залах, где каждый платит за входной билет, и я с полным правом жду, что за свои деньги он захочет что-то услышать, ожидания мои оказываются напрасными. Хотят другого – чтобы звуки раз или два надолго прервались и наконец умолкли совсем, – именно ради этого дураки и приходят на концерт. Если же ухо обывателя еще способно что-то воспринять, то воспринимает оно только два, в лучшем случае три момента: 1) когда из полумертвого пианиссимо внезапно вырывается фортиссимо, словно с треском взлетающая куропатка; 2) когда кто-то, особенно со смычком, долго «танцует» на самой высокой струне, на высочайших звуках, а потом, соскользнув с нее, летит вверх тормашками в самый низ; 3) когда одновременно происходит то и другое. В такие моменты бюргера, уже не способного совладать с собой, от восторга прошибает пот.

Правда, Вальт, попадаются и другие сердца, которые воспринимают музыку более деликатно-своекорыстным манером. Но у меня бывают часы, когда я могу совершенно потерять контроль над собой из-за сумасбродной парочки влюбленных, которые, столкнувшись с чем-то возвышенным в поэзии, или музыке, или природе, тотчас готовы поверить, что оно скроено по их потребностям, приспособлено к их мимолетным жалким переживаниям, которые им же самим через год, коль доведется пережить кое-что посильнее, покажутся жалкими; как будто художник еще раньше снял с них мерку, а теперь возвращается к заказчикам, перекинув через руку расшитую коронационную мантию и покрывало Исиды. Один из компаньонов Нойпетера при таких оказиях смотрит по ночам на небо, на Млечный путь, и говорит своей купчихе: «Любезная, прими этот звездный круг как простое кольцо, данное мною в зарок, и как брачный пояс нашего небесного союза!»

– Ах, брат, – ответствовал Вальт, – твои суждения слишком жестки: что может человек сделать со своим чувством или против него, неважно, относится ли оно к искусству или к великой природе? И где искусство и природа, сколь бы величественны они ни были, находят себе пристанище, если не в отдельном человеке? Потому он и хочет их присвоить, как если бы они существовали для него одного. Солнце восходит одновременно над полями сражений, наполненными героями… над садом новобрачных… над ложем умирающего, в ту же минуту, в которую – перед другими зрителями – оно заходит; и все же всякий вправе смотреть на него и притягивать к себе, как если бы оно освещало только его театральные подмостки, присоединялось лишь к его горю или к его радости; и я хочу сказать, что точно так же человек призывает Бога, считая Его своим, хоть перед Ним и молится вся Вселенная. А иначе нам было бы плохо, потому что все мы – по отдельности.

– Хорошо, солнце все вы можете забрать себе, – сказал Вульт, – но райская река искусства не будет лить воду на ваши мельницы. Если ты подмешиваешь к музыке слезы и разные настроения: значит, ты видишь в ней их служанку, а не создательницу. Любая жалкая мелодия, способная потрясти тебя в день смерти любимого человека, должна тогда считаться хорошей. И что это за впечатление от искусства, если оно, подобно крапивной лихорадке, тотчас исчезнет, как только ты вновь глотнешь холодного воздуха? Музыка из всех искусств – самое чисто-человечное, самое всеобщее. —

– Именно потому в нее входит так много особенного, – ответил Вальт. – Человек все же невольно привносит в восприятие музыки какое-то настроение; так почему бы – не самое благотворное, самое нежное, раз уж сердце является для нее подлинной резонансной декой? – Однако твой урок я не забуду: слушать следует «вперед и назад».

– А как вообще у тебя дела? – спросил с недовольным видом Вульт. – Я-то останусь при своем: подмешивание действительности к искусству, ради пущего эффекта, напоминает некоторые росписи потолков, к которым, чтобы создать видимость перспективы, приклеивают подлинные фигуры из гипса. Но ты рассказывай!

Вальт – который объяснял недовольство Вульта собственным неискусным искусством слушания и над которым, помимо того, любовь распростерла небесный балдахин – кротко и охотно рассказал, как усердно, вплоть до недавнего времени, он разыскивал графа, как вдруг оказался сидящим напротив него (за столом у Нойпетера, чей обед он тоже описал); как заговорил с ним и обнаружил, что граф – и гордой изощренностью ума, и тем, что способен философски воспарить над всякой теснотой и узостью, – чрезвычайно похож на флейтиста.

– Тебе нравятся дублеты, но в данном случае, друг, ничего такого поистине нет; однако продолжай! – проворчал Вульт, которому не нравилось, как не нравится женщинам, когда его хвалят за сходство с другими.

И тут Вальт продемонстрировал конверт с письмом Вины – как входной билет, обеспечивающий допуск в комнату Клотара и к его ушам.

– Да-да, всё это вполне естественно – в целом, – начал Вульт, – но только, черт возьми, не называй дамами провинциалок или мещанок наподобие барышень Нойпетер; в больших городах, при дворе: там дамы действительно имеются, а в Хаслау – нет. Эти твои бесовские восторги! Пусть меня повесят, если ты готов отказать в наличии ума больше чем пяти барышням во всем мире: пяти неразумным девам из Нового Завета. Что же тогда ты скажешь о женской добродетели самых привлекательных существ: пяти мудрых дев, записных скромниц, пеленальщиц, баронесс и примадонн? Впрочем, я уже знаю ответ.

– Ну, я не постесняюсь, – ответил нотариус, – признаться по крайней мере тебе, моему кровному брату, что для меня все еще немыслимо, чтобы благородно одетая красивая женщина могла забыться и предаться греху; другое дело – крестьянка. Бог знает, насколько в своей сокровенной сути все женщины святы и нежны; да и кто захотел бы это узнать? Но одно я знаю: своею кровью я пожертвовал бы ради любой из них.

Тут флейтист, будто одержимый изумлением, начал подпрыгивать прямо в комнате, молотить руками, как мотовило, кивать головой и выкрикивать вновь и вновь: «Благородно одетая!» Остается пожелать, чтобы читательницы если и не оправдали, то хотя бы извинили его неприличное изумление, задумавшись о щекотливых положениях, в которые он наверняка попадал во время своих дальних путешествий: ведь, как уже сообщалось, мало найдется больших городов и высших сословий, перед которыми он не выступал бы как признанный мастер игры на флейте. Если учесть все это, его поведение предстанет в более благоприятном свете.

Вальт был очень обижен таким мимическим возражением:

– Ты хотя бы говори! – сказал он. – Этим ты меня не опровергнешь.

Но Вульт возразил ему равнодушнейшим тоном:

– De gustibus поп… и так далее. Поговорим о более приятном! Не выразился ли ты прежде примерно так, что барышни Нойпетер на самом деле считают себя дурнушками и что ты проявил к ним сострадание?

– Тем лучше, – ответил Вальт, – если теперь они поверят в свою красоту. Всем девушкам я такое прощаю, потому что они видят себя только в зеркале, причем, как ты хорошо знаешь из катоптрики, видят с расстояния, увеличенного вдвое по сравнению с тем, с какого их видит посторонний; а всякая отдаленность объекта созерцания, в том числе и оптическая, делает его красивее.

– Похоже, что так, – с удивлением согласился Вульт. – Но я, забавы ради, хочу представить тебе хотя бы только этих трех женщин, поскольку мне довелось познакомиться с ними в долине судачащих розочек. Старая Энгельберта (ах нет, это имя дочери) – мать, в общем, еще более или менее ничего; ее сердце – просиженное дедовское кресло, и, к слову, от этого двустворчатого моллюска она унаследовала не только душу, но и жемчуга. Правда, окажись агент не столь состоятельным, она, в противоположность австрийским пехотинцам, которые во время войны должны изготавливать из холщовых кителей мешки для хлеба[18], вероятно, перекроила бы его хлебный мешок, чтобы справить себе яркое обмундирование. – Так вот, Энгельберта, та любит пошутить – многие называют такие шутки очернительством – как гарнизонные солдаты в плохую погоду, она постоянно предпринимает вылазки, хотя ее-то никто не осаждает, – она, как хомяк, обороняется от любого мужчины на коне, и я бы мог, как хомяка, утащить ее за собой на палке, в которую она вцепится зубами. – Рафаэла… она чувствительная, говоришь ты; «но все же не более, чем мой ноготь или моя пятка?» – спрошу я. Она хочет, конечно (и я это признаю), воспользовавшись сентиментальной леской, сплетенной из локонов и любви и привязанной к гибкому удилищу ее поэтичного цветочного стебля, вытащить из моря красивого весомого кита, иначе именуемого супругом. На ее берегу, у ее ног шлепает хвостом маленький скользкий эльзасец Флитте, который охотно обитал бы (и видел бы себя) в качестве золотой рыбки в стоящей на столе вазе – рыбки, поедающей хлебные крошки из прекраснейших рук. Другие… Но к чему продолжать? Во всем описанном тобою застолье ничто не вызывает у меня симпатии, кроме южного… вина. Грех, когда его выпивает кто-то другой, нежели остроумец. Грех против святого духа вина, когда его вынуждают проходить через грузовые желудки заурядных людей.

– О Боже, – возмутился Вальт, – как же часто ты употребляешь выражение «заурядные люди» и при этом так сердишься, будто заурядное по своей воле спустилось с некоей высоты или незаурядное – поднялось на нее; ты даже о животных и о жителях Огненной земли рассуждаешь с большей симпатией!

– Хочешь знать, почему? Меня ожесточают нынешнее время, и сама жизнь, и сатана. Вообще… но что толку от разъяснений? Завтра передай от меня графу сердечный привет. Двое из семи почтенных наследников украли у тебя, если не ошибаюсь, тридцать две грядки, что меньше противоречит моему мнению, чем твоему. Адьё! – И Вульт заторопился уходить, огорченный тем, что, несмотря на всю свою светскость и силу, добился столь малых успехов в опровержении наивных воззрений мягкосердечного брата.

Вальт нежнейшим голосом пожелал ему доброй ночи, но не обнял, а лишь посмотрел на него с любовью и грустью. Он упрекал себя за то, что своими суждениями столь мало вознаградил преданного искусству брата и что обеднил его… на сколько-то грядок. «По крайней мере, – сказал он себе, – я умолчал о направленных против него застольных поношениях[19]». Нотариус считал допустимым произносить за спиной обсуждаемого человека только хвалебные, но никак не хулительные слова.

№ 28. Морской заяц

Новые обстоятельства

Наутро нотариус поспешил с письмом Вины к графу, но передать ничего не смог, потому что у крыльца стояли позолоченные экипажи и слуги, а в комнате для посетителей – их хозяева; «ну и зачем это мне?» – спросил он себя. «Я зайду снова, когда здесь никого не будет», – сказал он слуге, для которого эти слова прозвучали как декларация вора.

Зайдя в трактир, Вальт обнаружил на столе выпуск еженедельного «Вестника» и в нем – напечатанную просьбу Клотара, чтобы тот, кто нашел адресованное ему письмо, вернул этот документ, как положено порядочному человеку.

За столом Вальт услышал, что генерал Заблоцкий позволил своему повару отпраздновать служебный юбилей. Комедиант искал исток этого праздника в сердце генерала, некий офицер – в генеральской ротовой полости и желудке: «Повар-юбиляр, – пояснил офицер, – дорог генералу не меньше, чем его солдаты или чем будущий зять». Вальт опять направился к графской вилле. Граф в это время обедал у генерала.

Чтобы понять одну из самых дерзких мыслей, когда-либо пришпоривавших Вальта и наделявших его крыльями, мысль, которая пришла ему в голову непосредственно за калиткой, ведущей в сад Клотара, достаточно вспомнить, что голова нотариуса (не говоря о сердце) была все еще целиком заполнена воскресным концертом. И лишь вторичное значение имело то обстоятельство – тоже, однако, сыгравшее определенную роль, – что генерал владел половиной Эльтерляйна и Готвальт родился именно на этой, левой, половине. Тем не менее, поначалу он хотел посоветоваться с братом, стоит ли ему предпринимать такой шаг; но по дороге отказался от своего намерения, надеясь вечером еще больше заинтересовать и удивить Вульта рассказом о том, как неустрашимо он явился к польскому генералу, чтобы передать письмо Вины генеральскому зятю.

В путь он отправился очень поздно, чтобы не застать генерала за трапезой. Кроме того, именно к вечеру – к вечеру, а не утром, когда дух еще не успел примириться с телом и со вчерашним днем, – должен любой человек являться к вельможе со своими просьбами и с собой самим: тогда он может надеяться, что застанет этого вельможу наполовину пьяным и наполовину человечным, будь то от обеденной пищи или от обеденного вина. По пути сердце Вальта бурливо колыхалось, как колышется под ветром цветочная клумба, от одной только мысли, что он приближается к дому, где так долго, ребенком и девушкой, жила Вина. На последней улице Вальту пришлось обдумать план вручения письма. «Я не смогу никак иначе, – сказал он себе, – выполнить свою задачу подобающе деликатным образом, если не устрою всё так, чтобы сперва, как положено, представиться генералу (ибо граф является всего лишь его гостем), а потом извиниться и сказать, что я должен – в какой-нибудь боковой комнате – передать кое-что господину графу, сам же хозяин дома и невеста графа могут, если пожелают, при сем присутствовать; такой способ действий, помимо прочего, даст мне возможность впервые в жизни увидеть генерала, да еще и польского». По пути он изо всех сил пытался не думать заранее ни о какой другой радости помимо той, что ему доведется услышать генерала. Однажды в Лейпциге, возле Hotel de Bavière, он провел в засаде три четверти часа, желая увидеть, как туда войдет какой-нибудь посол. Не менее сильно жаждало его сердце увидеть какого-нибудь прусского министра. Сей триумвират казался ему трезубцем власти, утонченности и разума; более утонченных выражений, нежели те, с помощью коих эти трое желают доброго утра, доброй ночи и говорят всё прочее (хоть и обходясь без цветов), он и представить себе не мог, поскольку верил, что употребляемые ими фразы вполне можно уподобить тем, коими запомнились потомству Людовик XIV и обитатели Версаля. Только трех персон, как новых Куриациев, мог Вальт противопоставить сим трем Горациям и даже им предпочесть – а именно, их супруг; особенно часто позволял он являться в своем воображении какой-нибудь супруге посла, какой бы то ни было: русской, датской, французской, английской и так далее. – «Клянусь Богом, – говорил он себе, – она настоящая богиня: как в том, что касается деликатнейшего образования и добродетелей, так и в смысле изящнейших оттенков лица и одежды; но почему же мне, несчастливцу, еще ни разу не довелось повстречаться с женой посла лицом к лицу?»

Наконец он оказался перед дворцом Заблоцкого. Подъездные ворота и перегораживающая их цепь стали новыми семимильными сапогами для его фантазии: он заранее радовался предстоящей ночи, когда сможет, устроив свою голову на подушке, свободно и спокойно созерцать и обдумывать теперешний напряженно-тревожный час. Он вошел во дворец, он увидел справа и слева широкие лестницы с чугунными перилами, большие двустворчатые двери, даже бегущего мавра в белом тюрбане; нарядно одетые люди спускались, выходили, входили – двери где-то наверху распахивались и закрывались – и на ступенях не прекращалась беготня. Нотариусу было непросто отыскать в этом вестибюле какого-нибудь человека, которому он мог бы изложить свою просьбу: что хочет попасть к генералу.

Не меньше четверти часа Вальт простоял на месте, надеясь, что кто-то обратится к нему и спросит, чего он желает, и тогда всё получится само собой, – но люди пробегали мимо. Мало-помалу осмелев, нотариус начал прохаживаться по вестибюлю, поднимался и спускался по ступенькам – один раз добравшись аж до середины лестницы, – представлял себе великих мужей из мировой истории, чтобы свободнее общаться с мужем еще живущим, – и наконец решился справиться о генерале у горничной.

Она посоветовала ему обратиться к привратнику. Даже на небо чаще попадают через вестибюль чистилища, чем через собственно небесную прихожую, – утешал он себя, – и, может быть, все ученые предшествующих поколений тоже потели в похожих дворцовых вестибюлях… Тут одна из небесных дверей раскрылась перед ним; из нее вышел пожилой напудренный хмурый человек, с широкой нагрудной перевязью и палкой, увенчанной тяжелым серебряным набалдашником. Вальт (совершенно неспособный увидеть в кожаной портупее что-либо иное, кроме как орденскую ленту, принявший жезл привратника за жезл главнокомандующего, а самого привратника – за генерала), не мудрствуя лукаво, несколько раз согнулся в поклоне и приблизился к этому стражу ворот, что-то вежливо бормоча.

– Напрасно стараетесь, – сказал привратник. – Его превосходительство изволят почивать, так что вам придется набраться терпения.

Однако никто особенно не удивится ошибке Вальта, если уже повидал мир достаточно, чтобы понять: никакой ошибки тут быть не может, ибо каждый благородный хозяин какого-нибудь привратника сам, в свою очередь, является таковым стражем, только у более значимых врат – либо у врат императорской, королевской, княжеской милости, либо у дверцы люка, ведущего в подземную темницу, либо служит дверным молотком, выстукивающим о чьем-то желании войти, либо колокольчиком, вызванивающим «Войдите»; и всякий привратник, как Янус, бог порогов, обращает к улице одно лицо, а к дому – другое… И если даже многие добродушные стражи стоят у слепых ворот, они принимают причитающуюся им мзду от «прозелитов врат» так же охотно, как и их наихудшие коллеги, которые, в любом случае, охотно открывают Янусов храм, как если бы он был публичной библиотекой.

Нотариус, сильно покраснев, вошел в веселую комнату для челяди – темницу для такого заложника, как бедный ученый. Челядинцы представляют собой разновидность людей-паразитов, присасывающихся к другим людям; они подобны деревням, куда можно отправить письмо, только проставив на конверте название ближайшей почтовой станции. Но челядинцы Заблоцкого к моменту появления гостя были в хорошем настроении и уже успели вдосталь насладиться кухонными радостями; Вальт невозмутимо сидел среди них. «А где Bonsoir, приятель?» – спросил вдруг вошедший лакей. Вальт подумал, что обращение относится к нему и что речь идет о непроизнесенном приветствии, а не о приспособлении, умерщвляющем свет; он бодро откликнулся: «Bon soir, mon cher!» И в конце концов действительно получилось так, что один слуга вызвался показать ему дорогу, а Вальт отправился следом; они прошествовали через анфиладу залов, увешанных длинными поколенными портретами, – через комнату с гладкими стенами и дальше – и наконец очутились перед кабинетом, который слуга хотя и открыл, но, войдя, прикрыл за собою дверь и лишь чуть позже распахнул ее перед нотариусом.

Генерал – статный, по-мужски красивый, упитанный, улыбающийся человек – дружелюбно взглянув на Вальта, приветливо поинтересовался, что угодно мсье Харнишу.

– Ваше Превосходительство, мне угодно, – начал нотариус, по наивности полагая, что, повторив употребленное генералом сказуемое, он покажет, что и сам является светским человеком, – передать господину графу фон Клотару потерянное письмо, поскольку я надеюсь найти его здесь.

– Кого найти? – спросил Заблоцкий.

– Упомянутого господина графа фон Клотара, – ответил Вальт.

– Если вы соблаговолите доверить письмо мне, я тотчас передам его ему, – сказал Заблоцкий.

Нотариус ожидал куда более многообещающего развития событий; теперь же всё сошло почти что на нет: ему оставалось лишь уступить, отдать отцу письмо дочери. Он так и сделал, а поскольку конверт был распечатан, сопроводил акт передачи изящными словами: он, дескать, «отдает конверт таким же открытым, каким нашел». Вальт хотел ненавязчиво намекнуть на многое: на свою порядочность, не позволившую прочитать чужое письмо; на то, что, как он надеется, генерал в этом смысле последует его примеру; ну и на всякие другие чувства. Однако генерал, бросив беглый испытующий взгляд на надписанный адрес, равнодушно сунул письмо в карман и сказал: он, мол, слышал столько хорошего о флейте своего гостя, что хотел бы и сам однажды ее услышать… Сильные мира сего столь же забывчивы, сколь любопытны; впрочем, Заблоцкий мог это сказать и просто так – чтобы услышать в ответ чью-то живую речь.

Вальту было приятно поправить генерала:

– Я бы хотел, – изысканно выразился он, – чтобы меня ни с кем не смешивали или, вернее (прибавил нотариус, потому что внезапно ему пришла в голову другая, совершенно противоположная мысль), хотел бы действительно стать тем, с кем меня смешивают.

– Я вас не понимаю, – сказал генерал.

Вальт коротко объяснил, что родился в принадлежащей Заблоцкому части Эльтерляйна и что его отец – шультгейс. Теперь, как ему показалось, он распознал в Заблоцком истинно человеколюбивого человекотерпца: потому что тот вспомнил шультгейса, который столь часто, подобно стенобитному тарану, бился рогами о стены генеральской судебной комнаты; больше того, лицо генерала приняло самое любезное выражение и он даже заговорил о наследстве ван дер Кабеля, участливо пожелав услышать соответствующие подробности. Это желание Вальт исполнил охотно, мило и горячо; между тем он едва не свихнулся от радости, что теперь смотрит на сельскую жизнь с такой высокой вершины, на которой стоит рядом с великим человеком, столь долго с ним разговаривая и столь хорошо формулируя свои мысли. Для этого человеколюбивого сердца (которое Вальт не ожидал найти под орденской лентой) он с радостью выломал бы зубец или драгоценный камень из польской короны или даже выковал бы для прекрасной головы генерала целую корону, чтобы посредством такого подарка выразить благодарность. Нотариус все-таки выказал свою любовь, пусть и косвенным образом (поскольку других возможностей не нашлось, если не считать пылких взглядов): погладил по голове борзую, длинноного прижавшуюся к его бедру.

– Вы владеете французской каллиграфией? – неожиданно спросил генерал и пододвинул ему листок бумаги, для пробы.

Вальт сказал, что ему легче писать – не только в буквальном смысле, – нежели говорить, и этим он обязан своему учителю. Но вот какому именно из многих тысяч слов, коими владеют галлы, должен он бросить, вместо перчатки, носовой платок, это ему было трудно сообразить, поскольку выбранное слово все-таки должно что-то символизировать.

– Пишите, что хотите, – сказал наконец Заблоцкий.

Вальт по-прежнему пребывал в задумчивости.

– Ну, хоть «Отче наш», – предложил тот.

Однако в такой спешке Вальт не перевел бы молитву.

– Я, собственно, хотел, – пояснил генерал, видя, что молодой человек все еще ни на что не решился, – посмотреть, как вы пишете французские конечные буквы, к каковым, как вы знаете, относятся s, х, г, t и р.

Вальт не вполне уловил на слух французские наименования этих букв, но понял, что речь идет о французском Камнефеце[20]; Шомакер, который на протяжении многих лет не составлял ни одного галльского диалога или письма (во-первых, потому что в них не обойтись без второго лица, а во-вторых, потому что первое лицо там тоже требуется, он же ничего в глагольных лицах не понимал), – этот кандидат Шомакер, благодаря купеческим договорам и разъездным торговым агентам, развил свои навыки подлинно французского почерка и правильного французского произношения до такого необыкновенного совершенства, какого, вероятно – кроме Хермеса и еще одного небезызвестного романиста – не достигал ни один из значимых, но незнатных авторов. И Вальт научился от учителя тому и другому.

– Превосходно! – воскликнул генерал, когда Вальт наконец переписал по памяти, на пробу, французский адрес с письма Вины Клотару. – Замечательно! Дело в том, что у меня хранится целый пакет французских писем, относящихся к одному предмету и собранных за время моих путешествий – писем от различных прежних и новых персон, – и я бы очень хотел, чтобы все они были переписаны в одну книгу, потому что иначе эти письма легко могут рассеяться. Если бы вы согласились ежедневно работать над такой книгой – она могла бы называться memoirs erotiques – по одному часу – здесь, в моем доме…

– Ваше Превосходительство, – пробормотал Вальт, сверкнув красноречивыми глазами, – поскольку относительно этого деликатнейшего предмета никакое «да» не может быть достаточно деликатным…

– Так вы не согласны? – перебил его генерал.

– О, еще как согласен! – ответил тот. – И готов приступить к делу в любую минуту.

– Я соберу все письма, – сказал Заблоцкий, – и в ближайшее время назначу час, когда вы будете заниматься копированием.

Затем Заблоцкий изобразил аристократический прощальный поклон, Вальт этого не заметил и долго ждал продолжения разговора, пока наконец – поскольку генерал отошел от него и стал смотреть в окно – не понял, что это и в самом деле было прощание (стремительность коего в голове нотариуса никак не увязывалась с теплотой предшествующей беседы). Теперь Вальту пришлось самому искать нечто такое, что было так же трудно найти, как прежде вход, а именно – выход из гладкостенного кабинета. Никто не намеревался показать ему путь. Вальт тихо гладил руками бесшовные обои, потому что стыдился спросить, как он сюда попал. По трем стенам прошелся он бугелем ладони, пока наконец, в одном углу, не наткнулся на золотое перекрестье запирающего дверь механизма. Он с радостью повернул его… и открылся стенной шкаф, в котором длинно и близко висело небесно-голубое концертное одеяние Вины. Вальт с изумлением заглянул в эту нишу и еще долго изумлялся бы, застыв перед ней, – но тут генерал, от чьего слуха не укрылось, как молодой человек гладил гладкие стены, наконец обернулся и застал Вальта заглядывающим в раскрытый шкаф. «Я хотел выйти», – смущенно пробормотал нотариус. «Тогда вам нужно сюда», – сказал Заблоцкий и открыл ту дверь, через которую это можно было осуществить.

Судьба, вероятно, намеренно дала Вальту на дорогу, на этот триумфальный возвратный путь, легкую краску стыда – чтобы немного приглушить то победное настроение, с каким он, чувствуя себя обвешанным почетными медалями и султанами из конских хвостов, так храбро маршировал по комнатам генеральского дома, что, очутившись на улице, сразу стал меряться взглядами с теми немногими, кто, как и он, пешком возвращался домой с какого-нибудь двора. Между тем Вальт в этот момент любил весь мир и менее всего был склонен скрывать от себя, как плохо живется несчастливцу, который, хоть и не виноват ни в чем, никогда не испытывает подобных возвышенных переживаний. Опираясь на сей пример, «мир» может оценить, в каком состоянии возвращается домой иной неимущий лейтенант, по воскресеньям вытягивающий шелковые ноги под столом этого самого двора, возвращается утром, в четверть пятого, с дешевым вином и шампанским безумием в голове, – оценить, какое у него самосознание, хочу я сказать; даже повстречав Юлия Цезаря собственной персоной, такой «местоблюститель» лишь спросит: «Эй, Юл, беспутная мушка, а тебя-то откуда несет?»

С нетерпеливейшим желанием – первым делом выложить на стол Вульта несколько беглых набросков сегодняшнего места коронации и триумфальной арки – Вальт постучал в дверь брата; однако она оказалась заперта, и на ней была выведенная мелом надпись: «Hodie non legitur».

№ 29. Грубозернистый свинцовый блеск

Дарение

Через несколько дней явился садовник Алкиноева сада – ибо таковым представлялся Вальту кучер Клотара – и пригласил его на виллу графа. Нотариус едва успел, в величайшей спешке, построить целую Филадельфию дружбы на одном из островов Дружбы и изготовить на токарном станке набор Лоренцовых табакерок – поскольку он воспринял приглашение как награду за возвращенное письмо, – но тут садовник райского сада, вновь поднявшись по лестнице, проговорил через дверную щель то, что забыл сказать: Вальту следует прихватить с собой всё, что нужно для запечатывания, поскольку ему предстоит работа нотариуса.

Тем не менее даже такое приглашение в любом случае лучше, чем ничего. Вальт, как нотариус, вошел в богатый загородный дом Клотара одновременно с фискалом Кноллем. Но когда он оглядел позолоченные корешки книг формата in-quarto, позолоченные плинтусы и всю эту роскошную жилую комнату, то собственное жилище графа отдалило его от нотариуса еще больше, чем прежде – чужие жилища, в которых нотариус с ним встречался. Клотар, не обращая внимания на новоприбывших, продолжил свой спор с церковным советником Гланцем, сторонником пошлой терпимости:

– Воля гораздо больше готовит почву для мнений, чем мнения – для воли; покажите мне жизнь какого-нибудь человека, и я вам скажу, по какой системе он живет. Веротерпимость включает в себя и терпимость к чужому поведению. Поэтому нет никого, кто был бы вполне терпимым: вот вы, например, не желаете терпеть нетерпимость.

Гланц выразил согласие с этой мыслью, просто потому, что граф так удачно описал его «я». Нотариус же – поскольку он в тот момент праздно стоял рядом – отважился на возражение:

– Но и вполне нетерпимого человека тоже нет: маленькие ошибки прощает каждый, даже не замечая этого. Правда, можно сказать, что ограниченный человек, подобно живущим в долине, видит только один путь; тогда как стоящий на горе обозревает сразу все пути.

– В центр ведет только один путь, из центра же – бессчетное множество, – сказал граф Гланцу. – Между тем не соизволите ли вы, господин нотариус, сесть к моему секретеру и написать обычное вступление к дарственному документу на имя фройляйн Вины Заблоцкой, составленному от моего имени? Меня зовут граф Ионатан фон Клотар.

Имена Ионатана и Вины, трепеща, слетели на грудь нотариуса, подобно двум лепесткам яблони. Он сел к столу и, преисполнившись радости, написал: «Довожу до сведения каждого в этом открытом письме, что я, граф Ионатан фон Клотар, сегодня, такого-то числа…» – Вальт спросил юриста, какого именно; «16-го», – ответил тот. Вальт из вежливости не взял новый лист бумаги, а долго выскабливал описку на старом. Выскабливая, он имел возможность слышать рассуждения тощего волосатого Кнолля по поводу брачных контрактов, и по сравнению с Кноллем красивый граф представлялся ему благородным Хуго Блэром в его юные годы – человеком, чьи отличающиеся возвышенной духовностью проповеди давно уже стали для нотариуса одновременно и крыльями, и небом. Любой контракт между Виной и Ионатаном – основанный на эгоистичном принципе do ut des – казался Вальту неприятной и противоречивой идеей, поскольку пакт можно заключить с дьяволом, но не с Богом. Он воспользовался тем, что сейчас просто изничтожает дату, как свободной секундой и сказал (если ему приходило в голову что-то правильное, он говорил так же смело, как, в других случаях, по-дурацки):

– Хотя сам я, господин фискал, являюсь юристом и нотариусом, я всякий раз, когда мне приходится составлять брачный контракт, сожалею, что любовь – сиречь самое святое, чистое, неэгоистичное – вынуждена, дабы оказывать какое-то воздействие на жизнь, облекаться грубым юридическим эгоистичным телом; так и солнечный луч, эта тончайшая, самая подвижная материя при всем желании не сможет сдвинуться с места, покуда не смешается с земной атмосферой.

Кнолль с кислым выражением лица выслушал лишь половину этого рассуждения; граф же слушал доброжелательно.

– Я, – возразил он, но мягчайшим голосом, – как уже говорилось, составляю не брачный контракт, а только документ о дарении.

Тут в комнату вошел слуга генерала с письмом в руке. Клотар, вскрыв запечатанный конверт, извлек письмо – но в конверте лежало еще и второе, незапечатанное. Пробежав глазами несколько строчек в первом письме, граф подал нотариусу едва заметный знак, чтобы тот прервал работу. Вложенное письмо он даже не развернул; Вальту оно показалось очень похожим на найденное. Легким кивком головы Клотар распрощался с посланцем; и сразу вслед за тем, извинившись, – с обоими свидетелями и нотариусом: он теперь сомневается, сказал граф, стоит ли продолжать; но уже потому, что такие сомнения возникли, предпочтет отказаться от задуманного. По его лицу пробежали тени внутренних туч. Вальт впервые видел любимого человека, к тому же мужчину, в состоянии потаенной печали; и эта чужая, усмиренная печаль стала – в нем самом – печалью усмиряющей. Сейчас было бы эгоистично, подумалось ему, напомнить (как он поначалу хотел), что именно он нашел и вернул письмо; и в такой же степени грубо – хотя бы спросить об этом письме: передал ли его будущий тесть по назначению. Прощаясь, граф попытался вложить в его руку не просто свою, но и что-то более твердое. «Нет-нет, не надо», – пробормотал Вальт. «Моя признательность, – сказал граф, – от этого не уменьшится, друг мой», – «Я не приму ничего, кроме самого обращения!» – сказал Вальт; но поскольку скачок мысли был слишком резким, его плохо поняли. Клотар, удивленный и несколько обиженный, продолжал настаивать. «Однако свой лист бумаги я бы хотел взять», – сказал Вальт, потому что ему так приятно было выводить по буквам: «…я, граф Ионатан фон Клотар…» – «Господин граф, – запротестовал Кнолль, – этот лист должен принадлежать нам, семи наследникам, хотя бы уже из-за вымаранной описки»; и хотел забрать его. «Но я и так признаюсь в допущенной ошибке, о Господи!» – раздраженно воскликнул Вальт и удержал-таки лист при себе; гневная слезинка и грозный взгляд вдруг вспыхнули в его голубых глазах – как бы извиняясь, он поспешно пожал руку Клотару и выбежал вон, чтобы утешиться и простить обидчиков.

«Ах, – думал он по дороге, – как же далек путь от одного сердца к другому, родственному! И какие только люди, одеяния, орденские звезды и дни не попадаются на этом пути! Ионатан! Я буду любить тебя, не претендуя на ответную любовь, – как любил твою Вину; возможно, я способен на такое; но все же я хотел бы иметь твой портрет».

№ 30. Миспикель из Саксонии

Разговор о дворянстве

Нотариус каждый день будто заново терял брата. Он не мог смириться с его исчезновением; солнечное затмение этого худодума для него оставалось незримым.

Вальту он представлялся то утонувшим – то отправившимся в дальнее путешествие – то сбежавшим – то счастливо переживающим редкостное приключение. Вальт пытался как-то сопоставить дважды запечатанное письмо с фактом незримости брата и извлекал из такого сопоставления некоторую надежду. Он вновь и вновь возвращался к размышлениям о том, сколь малое подтверждение находят даже лучшие наши расчеты, относящиеся к будущим выигрышам и потерям, в сокрытой от нас темной счетной палате! Какие только радостно-сверкающие картины не помещал он уже в свое отдаленное будущее: образы того, как он будет жить с братом, ежедневно обмениваясь новыми впечатлениями и идеями, и знакомствами, и как посредством немногих масонских знаков, намекающих на душевное сродство, они привлекут в свой пламенный союз графа, – а между тем, из всего этого не вышло ничего, кроме упомянутых размышлений! – Но еще в связи с Пелопонесской войной – и вообще с историей разных народов и собственной его жизни – он давно начал замечать, что в истории (почему она и ненавистна любому поэту, ищущему мотиваций и единства) происходит бесконечно мало систематичного, будь то в плане страданий или радости, и что именно потому, из-за ложно понятых предпосылок какого-нибудь темного или светлого следствия, человеку так трудно предугадать свое или чужое будущее: ведь повсюду в исторической картинной галерее мира из самых больших облаков получаются маленькие, а из мельчайших большие – вокруг величайших звезд жизни образуются темные подворья – и один только сокровенный Бог может сотворить из игры жизни и истории нечто осмысленное.

Наконец посланница из Эльтерляйна доставила Вальту нижеследующее письмецо от брата:

«Я вернусь завтра вечером, выйди мне навстречу. В данный момент твоя матушка как раз нарезает хлеб для нищенки: я ведь нахожусь в Эльтерляйне, в трактире.

С тех пор, как мы расстались, я ради заработка играл на флейте в крупных торговых селах; там, правда, растет больше травы, чем цветов, но без первого не бывает второго – я говорю о людях. Да будет тебе известно, что накануне отбытия из Хаслау я был расстроен, как эолова арфа или как колокольчик коровы с Брокена. Я и сам не знаю, почему; но думаю, что какой-то значимый друг, или даже ты, неправильно натянул мои струны – проще говоря, кто-то из вас двоих обидел меня и пробудил во мне худодума. Я хотел – хоть это расстроило бы меня куда больше, чем потеря тридцати двух струн или даже зубов, – всерьез с этим человеком поссориться; хотел метать громы и молнии, и град: говорят, это очищает кровь.

Ибо нет ничего разрушительней, нотариус, – как в супружеской жизни, так и в дружбе двух утонченных душ, – чем долгое неразрешимое пребывание на одной фальшивой ноте при продолжающейся согласованности во всем, что касается нежнейших взаимных обязательств: два таких дурака кажутся друг другу отвратительными, хоть и не отвергают друг друга; а ведь такие души, при любом значимом расхождении, должны были бы больше всего хотеть довести его до настоящей ссоры, после которой примирение произошло бы само собой. „Бурый камень “ при умеренном нагревании выделяет удушливый газ; но стоит довести его до каления, и он начнет выдыхать животворный воздух. Так и из пугача пробку не вышибешь иначе, кроме как с помощью другой пробки.

К счастью, мы с тобой умеем обходиться без ссоры, даже без сильнейшей… Но вернемся к прежнему – я будто обрел новое дыхание, как только очутился под открытым небом и получил возможность в свое удовольствие скакать на лошади, играть на флейте, писать. Очень неплохие куски и “хвостатые кометы” для нашего романа “Яичный пунш, или Сердце” я сочинил отчасти прямо в седле, отчасти – в других местах. По правде говоря, я снова начал относиться к тебе вполне хорошо; именно поэтому, полагаю, я просто не мог отказаться от поездки в Эльтерляйн, мне было необходимо туда попасть. Я думал: “Твой друг там впервые явился на свет, и его друг – тоже”… и прочее в таком духе, что человек может говорить себе, когда думает.

Там я исполнил наконец дело, которое долго откладывал на потом. Поскольку я, как я тебе говорил, неоднократно сталкивался со сбежавшим из дому молодым Харнишем, Вультом, и его флейтой, я смог передать старому шультгейсу хорошие новости и письма от его необъезженного сыночка. Я пригласил отца пожаловать ко мне в трактир. “Я такой-то и такой-то дворянин” (сказал я удивленному старику); а его сын, дескать, мой близкий друг – сейчас он, возможно, едет в почтовой карете, где его только и имеет смысл искать, помимо концертных залов, – дела у него идут не хуже, чем у меня, – отец бы даже не узнал сына, окажись тот вдруг перед ним, настолько Вульт изменился к лучшему, хотя бы в плане возмужавшего голоса, дискантовый ключ которого потерял бородку из-за того, что сам молодой человек обрел бороду, – и вот теперь он передает приветы отцу. Шультгейс ответил: мол, он безгранично рад, что такой почтенный господин, как я, хорошо отзывается о его непутевом сыне, – и почитает это за большую честь как для себя, так и для своего шалопута. Я еще кое-что добавил в оправдание этого славного отсутствующего юноши и протянул отцу, разрешив оставить у себя, небезызвестное письмо флейтиста, полученное мною из Байрейта, где тот, если оставить в стороне несколько музыкальных жалоб на уши тамошних слушателей, говорит почти исключительно о столь любимой им матушке. “Его брата, теперешнего нотариуса, я тоже хорошо знаю”, – добавил я и развернул под носом у старика беглый набросок твоих достижений и провалов. “Этот замечательный человек с помощью настроечного молотка у- (а не при-)бавил себе всего лишь тридцать две грядки; и горожане – имея в виду количество струн, с которыми ему пришлось иметь дело, – почитают это скорее за чудо, нежели за результат каких-то ошибок” – я так сказал, чтобы подготовить отца к твоему будущему отчету, оснастив самым мягким в мире сердцем. Но это сердце плохо в него вживлялось; и он не успокоился, пока не осыпал твою голову всяческими бранными словами. Сыновья ему “доставляли мало радости”, закончил он свою речь, “так что пусть дьявол, коли ему угодно, забирает себе обоих беспутников”. Тут я, употребив короткую, но емкую фразу, отослал крестьянина домой, ибо он, похоже, забыл, что его близнецы – в некоторой мере – пользуются моим уважением.

Вечером – когда я лежал на прекраснейшем пригорке в саду Заблоцкого и набрасывал для нас сатиру о знати, и при этом заглядывал заходящему солнцу в его большой ангельский глаз, взирающий на какую-нибудь жалкую деревушку с такой же добротой, что и на собственный вселенский дворец, а тем временем надо мной, на легких пурпурных облаках, проплывали кое-какие картины земной жизни, – внезапно зазвучал драгоценно вышколенный искусством певческий голос, который оторвал меня от всех сатир, грез, заходящих солнц и загнал в собственное ухо, в извивах коего, как в египетском лабиринте, покоятся погребенные боги. Дочь генерала пела; она, как это свойственно только благородным девам из рыцарских поместий – ведь крестьянки, которые могли бы ее услышать, подобны немым цветам или тихим птицам в роще, – раскрыла навстречу солнцу и одиночеству свое страдающее, переполненное звуками сердце. Она даже плакала, но едва заметно; и поскольку полагала себя в одиночестве, не отирала слез… Неужели благородный Клотар, подумал я, обрядил свою невесту в темное лишь для того, чтобы яснее обнаружилась ее тонкая талия? – Такое вряд ли возможно!

Наконец она заметила меня, но не испугалась: потому что слепой музыкант, за которого она все еще меня принимала, не разглядел бы ее заплаканных глаз и лица. Она, Незнающая, огляделась, высматривая моего провожатого и продолжая тихо напевать рвущуюся из груди песню. Встревожившись за беспомощного слепца, она медленно направилась ко мне, заведя другую, веселую песню, – намереваясь приблизиться, не прерывая пения, чтобы я не испугался, когда со мной внезапно заговорят. Когда она была уже совсем близко, посреди радостных звуков, ее глаза вдруг заволоклись слезами из сострадания – и она не сумела достаточно быстро осушить эти слезы, поскольку хотела взглянуть на меня. Поистине доброе создание, и мне даже захотелось, чтобы она не была еще чьей-то невестой или женой! Как розы, освещенные заходящим солнцем, так вдруг зарделись на детском лице все ее добрые чувства; и когда я вспоминаю эти нежные черные дуги над прекраснейшими черными глазами, я одновременно радуюсь и глазам, и бровям, и никакой иной радости мне не надобно. Не понимаю, как мужчина решается сказать красавице: “Выйди за меня замуж и живи со мной!” Ведь из-за заключенного брака, как из-за Евы, он потеряет весь райский сад со всеми вытекающими из него четырьмя реками, за исключением разве что одной райской птицы из этого сада, которая летает во сне? А вот привязать к себе посредством брачного договора красивый голос – это разумно: не говоря уже о том, что он, как певчая птица, вновь и вновь возвращается (а красота лица – нет), голос имеет перед лицом еще и то преимущество, что маячит перед тобой не целый день, а лишь изредка. Разве не сталкивался я, отнюдь не единожды, с поизносившимся супругом – пожелтевшим именно от того, от чего желтая слоновая кость становится белой (оттого, что его слишком долго прижимали к теплой груди), – чей цвет лица тотчас улучшался, когда жена начинала петь: я хочу сказать, когда итальянский ветерок из теплых, давно прошедших дней начинал сумасбродно овевать, растапливая, полярный лед его брачной жизни?..

Вина – словно устыдившись, что, находясь рядом со слепым, сама видит, – почти не обращала внимания на небесное странствие солнца. Она перестала петь, без особых околичностей представилась и спросила, кто меня сюда привел. Я не хотел смутить ее, признавшись в хорошем зрении, но все же сказал, что мое зрение значительно улучшилось, что я теперь хорошо вижу солнце и лишь по ночам различаю предметы с трудом. Чтобы дождаться прислужника моих глаз, она завела длинную хвалебную речь, адресованную моей флейте, сказав между прочим, что, даже находясь совсем близко от нее, никто не слышит дыхания играющего; и вообще превозносила музыкальные звуки, утверждая, что для жизни они – вторые небесные звезды. “Но как человеческая психика выдерживает непрерывно производимую флейтой растроганность, ведь флейта в этом смысле очень близка гармонике?” – спросила Вина. Кто так хорошо поет, как она, сказал я, прекрасно знает, что искусство учится воздерживаться от персональных эмоций. Мне следовало сказать только это, не больше; но я не умею проявлять сдержанность. “Виртуоз, – прибавил я, – должен уметь, когда поверхностно он играет на флейте, внутри себя торговать бубликами – в отличие от торговца бубликами, который будет делать поверхностно и то, и другое. Из душевных движений может возникнуть растроганность, но никак не искусство: так и из приводимого в движение молока получается масло, но только из стоячего – сыр”.

Она замолчала, смущенная этой мыслью, как если бы была тобой, – отгибала в сторону ветки терновника, чтобы не укололся я, терновый куст, – и, видимо, отчасти меня жалела (как я заключил по ее часто опускающимся векам, делавшим ее еще привлекательнее) – а почему, я и сам не знал.

Она сказала, что уходит, чтобы прислать мне из замка провожатого, и действительно направилась прочь. Тут я поднялся и сказал, что я в этом не нуждаюсь. Услышав, как я зашагал в другую сторону, Вина любезно повернула обратно и велела, чтобы я ее подождал: она, дескать, хочет проводить меня до трактира – чтобы я не споткнулся о неожиданное препятствие или краеугольный камень. Дружелюбная красавица и в самом деле так сделала и шла впереди, изгибая шею ко мне, – пока не встретила молодого крестьянина-арендатора, шествующего за плугом, которому дала монету, сопроводив свой дар просьбой, чтобы он довез слепого господина до трактира. Затем она ласково пожелала мне доброй ночи, и ее опушенные длинными ресницами веки быстро заморгали над большими глазами.

Пусть дьявол заберет – прости мне, нотариус, что прибегаю к проклятью, – графа фон Клотара, если по его вине такая добрая женская душа пролила из своих прекрасных девичьих глаз хотя бы самую малую, легчайшую слезинку: ибо это бедное дитя – единственный человек, которому я охотно предоставил бы права свободного имперского рыцарства. Ты ведь знаешь, с какой желчью и яростью вступаю я в любую принадлежащую дворянину деревню, где – в отличие от римлян, у которых весь народ должен был проголосовать за порку одного человека, – требуется только один голос, чтобы порке подвергся весь проживающий в ней народ; однако в Эльтерляйне, где обитает Вина, мысли мои оставались вполне миролюбивыми.

Повсюду, и особенно это относится к состоянию жениховства по сравнению с собственно брачной жизнью, люди, как в музыке, делают форшлаг более длительным и сильным, чем основная нота; так неужели Клотар мог допустить ошибку уже в форшлаге? -

В трактире я сочинил посвященное ей, не очень удачное длинностишие в твоей манере:

“Филомела ли ты?

Нет: ибо ты хоть и обладаешь ее голосом, но красота твоя несравненна!”

Видишь, твоим стихам подражают еще до того, как их напечатали. Потом, после ужина, я прогулялся по селу. Я так много думал об известном тебе первом вечере, проведенном здесь, и о теперешнем, втором, что мне показалось – можешь приписать это влиянию одной и другой любви, – будто кое-что из того прошлого прошло уже после него. Поспеши, как только ты получишь это письмо – что должно произойти ровно в три часа пополудни, поскольку я договорился с посланницей именно о таком сроке, – отправиться мне навстречу. – Бог свидетель, я часто задумываюсь о многом. – И что есть наша жизнь, если не вечное Ci-devant? – Разве чистейшие трубы радости не получили свои кривые изгибы и не наполнились влагой слез лишь потому, что в них так долго дудели? Разве самые длинные из ведущих на небо лестниц – которые, правда, короче, чем те, что спускаются в ад, – не приходится, ради устойчивости, закреплять на земле, в грязи, даже если верхним концом они приставлены к созвездиям и Полярной звезде? Меня очень огорчают подобные вещи, а кроме них – вообще ничего. Между тем я жду твоего ответа – устного, – с которым ты тотчас должен отправиться навстречу трактиру “У трактира” и тому, что тебе хорошо известно или чего пожелает Бог.

Кводдеус и т. д.

Р. S. Вальт, мы могли бы быть братьями, даже близнецами! Уже фамильное имя соединяет нас, но не оно одно, а нечто гораздо большее!»

* * *

* * *

Вальт будто обрел крылья, но сердце его оставалось тяжелым или переполненным. Всё, что некий конный рыцарь клялся сделать для страдающих женщин, он был готов совершить пешим для любой из них, а для Вины – бессчетно больше. По дороге к трактиру ему встретились дочери Нойпетера, под руку с Флитте.

– Может, вы знаете, – заговорила с ним Рафаэла (так быстро изменив тон голоса, что он расслышал вопросительную интонацию), – поскольку вы что-то переписываете для генерала и вообще родом из Эльтерляйна, что сейчас делает несчастная Вина и находится ли моя дорогая подруга все еще там?

От страха Вальт едва устоял на ногах, и тем более не мог удержаться на слабо натянутом Вультом канате лжи.

– Она все еще там, – сказал он, – мне об этом только что сообщили. Я у нее в доме пока ничего не переписываю. Ах, но отчего же она несчастна?

– Уже известно, что в руки ее отцу, генералу, попало написанное ею невинное письмо, и из-за этого расстроился ее брак с графом. О, добрая душа! – ответила Рафаэла и пролила на проселочную дорогу толику слез.

Но сестра, бросив на нее хмурый взгляд, показала, что не одобряет этой дорожной выставки – демонстрации собственных слез и дружеских связей с представителями высшего света; а насмешливый эльзасец пригрозил ей дождем из проплывающих вверху теплых туч, тем самым положив конец истеканию слезной влаги.

Прежде, за обедом, Вальтовы влюбленные взгляды, бросаемые через стол, не укрылись от растроганного взгляда Рафаэлы; для любви, как и для брожения (разновидностью коего является это чувство), требуются два условия: теплота и влажность; и Рафаэла неизменно начинала со второго. Бывают такие особы женского пола – и она вправе причислять себя к ним, – которые всегда готовы посочувствовать страданию, особенно женскому. Они в самом деле обильно выказывают сочувствие и предпочитают находить себе подруг, попавших в беду: потому что своим сочувствием побуждают чужие души к ответному сочувствию и находят истинное наслаждение в чужих слезах (проливать которые добродетельные девицы вполне могут научиться, посредством упражнений) – как крапивник, веселее всего поющий и прыгающий перед наступлением дождливой погоды. Мендельсон относит сочувствие к смешанным ощущениям и именно поэтому считает его, когда оно встречается в чистом виде, признаком дурного вкуса.

Один лишь нотариус представлял собой горькое исключение: в том смысле, что двойное несчастье обрученных будто насквозь пронзило, прорвало его нутро пылающим острием, – хотя некий добрый ангел не допустил, чтобы в нем зародилось подозрение насчет того, не стало ли бракоразводным декретом само письмо, которое он передал отцу; между тем Вальт был готов поставить себя скорее на место Клотара, нежели на место Вины, и он действительно мысленно проник в грудь благородного юноши, чтобы уже оттуда по-настоящему печалиться о цветущей невесте и – от имени Клотара – не думать ни о чем другом, кроме как о любимой девушке.

Печальным пришел он к трактиру «У трактира». Вульта там еще не было. Короткое время, протекшее со времени последнего посещения Вальтом этого места, уже успело кое-что скосить своим серпом: во-первых, траву с цветущего гернгутерского кладбища; во-вторых, если говорить о самом трактире, «незабудка и душистая жимолость» воспоминания о первом посещении – то бишь образовавшаяся в результате обрушения кирпичей вечерняя стена, перед которой они с братом тогда трапезничали, – была теперь замурована. Вульт наконец появился. Оба пламенно и растроганно бросились навстречу друг другу. Вальт признался, как отчаянно он тосковал по Вульту, как ждет от него истории его отсутствия и как сильно нуждается в брате – чтобы излить свое сердце, полное перемешанных чувств, в другое, родственное. Флейтист пожелал рассказать свою историю последним, а сперва хотел услышать чужую. Вальт подчинился, начал рассказывать обо всем в обратном порядке, то бишь, первым номером, о рассказе Рафаэлы, но когда он, вторым номером, рассказал об оформлении дарственного документа у графа и о том, как этот процесс прервался из-за письма генеральской дочери (что теперь стало очевидным), а затем, третьим номером, поведал, как ему повезло у генерала, и закончил прочувствованным резюме своего тоскования по Клотару: Вульт изменил принесенное с собой выражение лица – выскочил из трактира – необычно сильным ударом отослал свою лошадь, без всадника, вперед, к городу и знакомой конюшне, – и попросил Вальта отправиться с ним в город пешком, не прерывая рассказа и не беспокоясь по поводу дождя.

Вальт подчинился. Вульт соединил разрозненные части флейты и время от времени наигрывал какую-то веселую мелодию. Он то поднимал лицо к вечернему небу, роняющему теплую влагу, и смахивал эти капли, то снова немного играл на флейте.

– Теперь, дорогой, ты знаешь всё, так вынеси свое суждение! – сказал наконец Вальт.

Вульт ответил:

– Мой милый любитель поэтических цветов и поэт-флорист! – Какого суждения ты ждешь от меня? Проклятый дождь! – Небо могло бы быть и посуше. Я имею в виду: зачем ты просишь меня вынести суждение, если не разделяешь моего мнения ни об одном человеке? Позже мне придется краснеть от стыда, вспоминая, как я – тот, кому довелось выходить лишь через считанные городские ворота и входить лишь в немногие двустворчатые врата (потому что обычно я проезжаю воротную арку верхом на коне), – пытался доказать свою правоту тебе, человеку светскому и знакомому с придворным этикетом; человеку, который, по правде говоря, уже побывал повсюду: при всех дворах – во всех гаванях – гаванях счастья и несчастья – во всех кофейнях и чайных павильонах Европы – во всех belle-vue и laide-vue – в Mon-plaisir, Ton-plaisir и Son-plaisir – и во всех подобных местах; но я-то в них не бывал, Вальт!

– Ты всерьез решил высмеять мои скудные жизненные обстоятельства, брат? – спросил Вальт.

– Всерьез? – удивился Вульт. – Нет, воистину, скорее ради удовольствия. Что же касается генерала, могу тебе сказать: то его качество, которое ты называешь любовью к людям, на самом деле есть лишь любовь к забавным историям. Даже в восприятии Просвещенной Германии глубокими считаются на самом деле мелкие, но широкие реки, тем более это относится к германской знати; генерал просто, от скуки, хотел услышать от тебя длинную и подробную историю, пусть даже он ее заранее знал. Друг мой, мы, книгочеи – ежедневно, ежечасно поддерживающие беседу с самыми великими и интересными людьми из предшествующего нам мира печатных текстов, обсуждающие с ними, опять-таки, самые значимые события мировой истории – мы даже вообразить не можем ту собачью тоску, коей мучаются вельможи, не имеющие вообще ничего, кроме того, что они слышат или съедают за столом. Они на коленях благодарят Бога, если вдруг слышат, как кто-то рассказывает забавную историю, пусть даже неоднократно ими слышанную; – но я еще не знаю, что ты на это скажешь?

– Когда речь идет об отвлеченных предметах, – ответил Вальт, – тогда легко позаимствовать чужое мнение и принять его на веру, но это не относится к личностям. Если бы целый свет вдруг принялся обвинять тебя в чем-то: неужели я бы поверил мнению света, а не своему?

– Конечно! – сказал Вульт. – Но что касается Вины, то мне весьма по душе, что она высвободила свой нежный пальчик из графского кольца. Теперь мне ясно, что и в отношениях между тобой и графом мезальянсу ваших душ уже дан обратный ход.

Услышав его слова, нотариус пришел в ужас. И робко спросил: почему? Вульт в ответ лишь сыграл на флейте короткий мотив. Вальт прибавил, что чувствует еще большую привязанность к юноше с тех пор, как тот потерял такую невесту; и опять спросил: «Почему, дорогой брат?»

– Потому что ты, – ответил тот, – ничего из себя не представляешь, совсем ничего, ты только принесший публичную клятву нотариус, тогда как граф – это граф; ты не поднимешь свой статус в его глазах, даже если станешь называть свою профессию на старинный манер: tabellio – protocollista – judex chartularius – scriniarius – exceptor.

– He может быть, – возразил Вальт, – чтобы в наши дни философски образованный Клотар кичился знатностью происхождения; я ведь сам слышал, как он восхваляет равенство и революцию.

– Мы, бюргеры – как сообщество, – тоже все восхваляем живодеров и шкуродеров, но никого из них не хотели бы видеть своим тестем и никогда не приглашаем на танец maitresse des hautes oeuvres et des basses oeuvres. Боже, когда закончится моя мука – что мне вечно приходится слушать болтовню о дворянах, будто бы отказавшихся от сословной гордости? Будь столь любезен, Вальт, – позволь мне несколько грубых слов в твой адрес. Скажи ради Бога, что ты вообще смыслишь в этом вопросе, в знати? И что смыслят те, кто пишет о ней?

Я бы хотел, чтобы ты ненадолго остановился или заполз вот в эту пастушью повозку и послушал меня оттуда; я же извлеку тебе из сатиры, которую сочинил на заходе солнца в саду Заблоцкого, отрывки, напрямую касающиеся нашего предмета.

Объяснять дворянскую гордость наличием предков или даже их заслугами – ребячество и глупость. Ибо кто же не имеет предков? Один лишь Господь, который, следовательно, и есть величайший бюргер; любой дворянин – новоиспеченный, по крайней мере, – тоже имеет предков-бюргеров, если, конечно, император не подарил ему задним числом четырех предков-дворян, из которых, опять-таки, первый подаренный предок нуждался в своих четырех подаренных предках, и так далее. Однако любой дворянин столь мало думает о чужих заслугах, что скорее захочет, чтобы шестнадцать знатных разбойников, прелюбодеев и пьяниц привели его, как своего потомка, к какому-нибудь княжескому двору, или в какой-нибудь монастырь, или в ландтаг, нежели позволит увести себя от сих приятных мест службы отряду предков, состоящему из трех десятков честных бюргеров и их кавалерийского авангарда. Чем же тогда гордится дворянин? Черт возьми, тем, что он получил в качестве дара; так ты и я гордимся тем, что получили как гении; миллионер – тем, что получил в качестве наследства; так гордятся своей красотой и силой прирожденные Венеры и Геркулесы. Правами не гордится никто, гордятся привилегиями. Последними, как мне следует верить, обладает знать. Пока дело обстоит так, что только дворянин, при любом княжеском дворе, имеет право прислуживать государю, танцевать, подавать княгине руку и суп, играть в карты; пока, как это отражено в истории немецкой империи, написанной Хэберлином, ни одна пара бюргерских женских ножек не может находиться под столом, за которым сидят придворные, и ей не может быть отдано предпочтение (а этот знаток имперской истории знает, о чем говорит); пока армии, и монастыри, и государства не позволяют, чтобы их самые высокие, самые плодоносные ветви срывали крепкие руки простолюдинов (которые просто окапывают корни и вынуждены этими же корнями питаться): пока всё обстоит так, знать проявила бы безумие, если бы вдруг перестала гордиться… гордиться такими привилегиями, хочу я сказать.

Бюргерских предков, как растения в старой системе Турнефора, классифицируют по цветам и плодам; предков-дворян же – значительно проще, как у Линнея, то есть в соответствии с системой полов (сексуальных взаимоотношений); и никакие ошибки тут невозможны. Сословие дворян, далее, скрепляется одинаковостью их привилегий по всей Европе. Оно состоит из одной превосходной семьи семей; подобно иудеям, католикам, масонам и ремесленным мастерам, дворяне держатся вместе; корни их родословных деревьев тесно переплетены и пролегают то под феодальным поместьем, то поблизости от трона. Мы же, плутоватые бюргеры, не желаем ничего знать друг о друге; бюргерское сословие, как сословие, представляет собой то же, что и Германия как страна: оно раздроблено на враждующие части. Ни один Харниш, проживающий в Вене, не интересуется Харнишем из Эльтерляйна, ни один советник посольства в Кобурге – советником посольства в Хаслау или Веймаре.

Поэтому дворянин всегда плывет на корабле с парусами, а бюргер – на весельном судне. Дворянин добирается до высочайших постов, подобно трехпалому ленивцу, который обитает только на верхушках деревьев. Но что же имеем мы, невзрачные черти? Обладай мы даже неописуемыми заслугами: они не облагородят нас, а сами должны быть облагорожены, сиречь должны принести нам, как дар, дворянское звание; и лишь тогда нас начнут использовать на министерских и прочих постах.

Но дворянин сам осознает собственную ценность и, с другой стороны, – необходимость нашего существования; именно поэтому он, подобно тому, как голландцы периодически сжигают часть пряностей или как англичане лишь раз в семь лет открывают свои графитовые месторождения для посторонних, чтобы не допустить снижения цен, – так же и дворянин в юности дарит миру почти исключительно бюргерское потомство и лишь позднее, в браке, скупо производит на свет одного или двух благородных отпрысков; он всегда предпочтет сделать десять новых рабочих, нежели одну работу, – поскольку высоко ценит как государство, так и себя самого.

О, потерпи еще немного! Правда, всё предыдущее было лишь отступлением внутри отступления… В новейшее время многие склонны полагать, что знать уже отступилась от сословной гордости, и подкрепляют это мнение тем, что тот или другой князь танцевал с бюргерской дочкой (как я, несмотря на свою принадлежность к ученому сословию, порой танцую с крестьянкой), или что некий князь иногда приглашал к себе ученого или художника, как пригласил бы настройщика рояля или портного, – не в круг своих знакомых, но для приватной беседы. «Мои люди, mes gens» – говорят дворяне о своих слугах, чтобы отличить их от нас, прочих людей.

Но почему ты так упорно рвешься и карабкаешься на одно из самых высоких генеалогических деревьев? Я уселся там наверху, назвавшись господином ван дер Харнишем, что имеет свою причину: с этой вершины я поношу тех, кто находится на одном со мной уровне, и превозношу находящихся ниже, то бишь вас, бюргерское отродье; ни один человек не вправе похвастаться, что злил дворян в такой мере, в какой это делал я; только в тех городах, где я не считался отпрыском благородного семейства, какой-нибудь дворянин мог, наоборот, разозлить меня: когда приглашал к столу под предлогом, будто ценит мою персону, а на самом деле – чтобы задаром послушать флейту; однако в подобных случаях я ничего не играл, думая: «Не дождетесь!» Теперь же я и вовсе избегаю сих неприятных оказий.

Вальт сказал:

– На твой не вполне серьезный вопрос я хочу ответить совершенно открыто. Поэт, для которого, собственно, нет закрытых сословий и пред которым все сословия должны были бы открываться, – поэт имеет право, думаю я, стремиться к вершинам: не для того, чтобы угнездиться на них, а чтобы уподобиться пчелам, подлетающим и к самым высоким, и к самым низким цветам. Высшие сословия, которые сверкают, подобно небесным созвездиям, поблизости от солнечного зенита государства, – они и сами, ради поэзии и посредством поэзии, вознесены над тяжелой, распростертой далеко внизу действительностью. Какая же у них прекрасная и свободная жизненная позиция! Пусть это лишь иллюзия, что они считают себя возвышенными, причем возвышенными и в духовном плане (ведь каждый человек, даже богатый и счастливый, не успокоится прежде, чем сделает из своего счастья духовную заслугу): все равно такая иллюзия со временем станет правдой; ибо того, кто уважает себя, не могут не уважать другие. Какая же это возвышенная позиция: что все обладают одинаковой свободой стать всем, чем угодно, – что все находятся в триумфальной колеснице единой на всех чести, которую все они обязаны защищать…

– Тьма кромешная, – прервал его Вульт, – но я, поверь, воспринимаю твои слова совершенно серьезно.

– …что отдельные имена дворян сохраняются вечно, они все учтены, словно звезды, и продолжают сиять на фамильных гербах, тогда как в народе имена, подобно каплям росы, неупорядоченно испаряются, – что место дворян в священной близости от князей, которые осыпают их милостями в обмен на услуги, которые те оказывают своим государям, будь то в качестве послов, или генералов, или канцлеров, – что еще более тесными узами дворяне соединены с самим государством, большими парусами коего они управляют, тогда как народ всего лишь сидит на веслах, – что дворяне, будто они находятся на высокогорном альпийском пастбище, видят вокруг себя только вершины, а позади выстроились сверкающей королевской линией древние рыцари, чьи высокие подвиги для них словно реющие знамена и в чьи священные замки они, как потомки этих рыцарей, могут в любой момент войти…

– Поверь мне на слово, – прервал его Вульт, – что я не смеюсь.

– …перед собой они видят блеск имперской власти, земельных владений, княжеских дворов и цветущего будущего… И еще – перспективу прекрасного свободного образования, нацеленного не на производство обрубленного со всех сторон угловатого звена государственной машины, а на формирование целостного человека; такое образование позволит им легко и радостно путешествовать, соучаствовать в придворной жизни, вместе с единомышленниками наслаждаться полотнами живописцев, музыкой и, главное, – обществом еще более, чем они, образованных, прекрасных женщин, прелести коих не были задавлены нуждой и работой; так что внутри государства знать как бы воплощает собой итальянскую школу, а бедный народ – нидерландскую…

Флейтист и до этого (правда, каким-то подозрительным голосом) несколько раз клялся, что на его лице нет гримасы смеха, – говорил, что пусть его больше не называют Вультом, если он использует темноту, чтобы незаметно улыбаться, – повторял, что он не тот человек, который в такой ситуации стал бы смеяться: наоборот, он серьезен, как домовой сыч – птица смерти. Однако теперь он громко расхохотался и затем сказал следующее:

– Вальт, возвращаясь к твоему графу – не обращай внимания на мой дурацкий смех, относящийся к другим вещам, я в самом деле серьезен, – к графу, которого ты, в плане образованности, почитаешь за нового Рафаэля, а себя – за нового Тенирса: как же ты собираешься соединить ваши две фигуры на одном живописном полотне?

Вальт обиженно замолчал, потому что видел в себе совсем не Тенирса, а скорее нового Петрарку. Но Вульт продолжал упорно выпытывать, на какое связующее средство рассчитывает его брат.

– Я думаю, это возможно потому, – сказал Вальт с тихим смирением, – что я по-настоящему люблю его.

Вульт был растроган, но внешне остался неумолимым и сказал:

– Чтобы надеяться, что сможешь выказать свою любовь такому благородному господину, ты, какой бы смиренный вид ни принимал, должен в душе почитать себя за второго Карпсера, не так ли?

– А кто это? – спросил Вальт.

– Он был цирюльником и лекарем в Гамбурге, о чем еще напоминает тамошняя Карпсерова улица, названная так потому, что он на ней жил; этот человек, могу я тебе сказать, отличался столь утонченными манерами, столь живой речью – и вообще был столь волшебно притягателен, – что князья и графы, приезжавшие в сей прославленный город, искали и обретали для себя величайшее удовольствие не в Чумном доме, не на Грязном валу или Шееленганге, не в аллеях по берегам Альстера, а исключительно в том, что заставали нашего цирюльника дома и что он соглашался их принять.

Нотариусу, который считал себя неузнанным Петраркой, совсем не понравилось, что этого цирюльника брат ставит столь высоко над ним; однако, смягченный всем, что происходило после полудня, он произнес лишь следующие слова:

– Как же счастлив любой дворянин! Он может любить, кого пожелает. Если бы сам я был дворянином и если бы какой-нибудь простой, но честный нотариус явил мне лишь несколько теплых знаков своей любви и верности: то я бы, поистине, вскоре их понял и больше не мучил его ни одной минуты – скорее, думаю, я мог бы проявить гордость по отношению к человеку, равному мне по положению.

– Клянусь небом, а знаешь что? – внезапно заговорил Вульт, уже другим тоном. – У меня сейчас возник в голове превосходный проект, в самом деле, для этого случая наилучший, поскольку он разрешит все противоречия и превосходно соединит тебя с графом (если, конечно, тот соответствует твоему представлению о нем), соединит навечно.

Вальт всем своим видом выразил полный восторг и нетерпеливое ожидание дальнейшего. Но Вульт добавил только:

– Думаю, завтра или послезавтра я смогу высказаться на этот счет поподробнее.

Вальт стал умолять его рассказать о проекте, однако они уже подошли к городским воротам и приблизились к моменту прощания. Вульт ответил:

– Пока что могу сказать тебе только то, что я никогда не произношу это слово как прожект, предпочитая либо французскую форму произношения (projet), либо латинскую (projectum).

Вальт спросил: разве брат не заметил его радости, в связи с одним только упоминанием проекта, и разве не думает, что радость эта многократно усилится, когда он, Вульт, откроет свои планы?

– Разумеется! – подтвердил Вульт. – Но только проект этот относится к совершенно другому нумеру, говорю я тебе, поскольку сегодняшний нумер уже закончился, и – доброй ночи!

№ 31. Мукомольный камень

Проект

– Пурцель все сделает, – громко произнес Вульт, входя в комнату нотариуса, и тот радостно откликнулся:

– Дай-то Бог, а что именно он сделает?

– Сейчас всё объясню, а Пурцель – это театральный портной, у которого я снимаю комнату, – ответил Вульт, насмешливо сверкнув глазами, потому что он только что перенес на бумагу отступление о дворянах, предназначенное для двойного романа.

– Тебе придется признать, что ты нуждаешься в некотором количестве сшивальных или алмазных игл, чтобы скрепить швом твой союз с Клотар ом – таким швом и должен стать мой проект. Правда, действия издавна считались наилучшим путем к сердцу, подлинным артиллерийским выстрелом в грудь, тогда как слова – это всего лишь выстрелы из лука или что-то в таком роде. Если ты купишь у кого-нибудь ключ к его часам или еще что-то, это в большей степени откроет для тебя скрытое от посторонних глаз обиталище данного человека, чем если бы ты позавтракал с ним тридцать раз на протяжении месяца, состоящего из тридцати одного дня. Следовательно, если бы ты пожелал, к примеру, бросить графу камень в окно или запустить ему камнем в спину, ты бы тотчас оказался связанным с ним посредством действия и легко вступил бы в более тесный контакт; то же самое – если бы ты подскочил к нему в темноте, ухватил за полу сюртука и не выпускал, якобы приняв за своего брата, коего ты, как ты утверждаешь, столь неописуемо любишь. Но поскольку всё это невозможно, слушай: у Пурцеля, моего домохозяина, сейчас в работе много одеяний (подходящих для рыцарских турниров и благородных застолий), которые он перешивает и перелицовывает для театра; я обеспечу тебя полным одеянием – а прежде я уже написал графу, поскольку знаком с ним, записку, что очень хочу как-нибудь вечером сыграть для него на флейте, – я возьму тебя с собой (пока ничего не говори) и, не прибегая к откровенной лжи, сделаю так, что он примет тебя за дворянина: просто потому что ты (на это ему можно намекнуть) являешься моим другом и мы охотно общаемся. Тогда пергамент с дворянской родословной уже не будет ни разделительной стеной, ни брандмауэром, ни каминным экраном между вашими пламенными чувствами; и если граф действительно не скрывает, подобно льдине, столько же льда под водой, сколько показывает над ней, то я, возможно, увижу – поскольку под прикрытием моей флейты ты сумеешь сказать и показать ему всё, – как вы соединяетесь узами пред алтарем дружбы, и с радостью сыграю роль окулировочного ножа[21]. – А вот теперь говори!

– Божественно, божественно! – крикнул Вальт и бросился на шею Вульту. – Я, если такое случится, взойду на звездную колесницу любви, и она повлечет меня по небу. Но когда я заполучу его, любимого, я должен буду – еще в тот же вечер – назвать ему мое скромное имя; не только горячее, но и открытое сердце обязан я принести ему в дар; тогда это уже ничего не изменит.

Однако тот пестрый волшебный дым, посредством которого дерзкий план поначалу опьянил романтичного Вальта, вскоре рассеялся и опустился к земле. Воздвиглась хладнокровная совесть с весами в руке и принялась взвешивать сомнения. Нотариус никак не мог одобрить идею, что дружба должна начаться с оптического обмана, пусть даже позже он бы этот обман устранил. Но брат настаивал, что хочет просто представить его как своего родственника, с тем же фамильным именем, что соответствует истине, – а потом, в пылу разговора, словно бы забыть про частичку «фон».

– Но если в конце концов я признаюсь, что я твой брат-близнец, как ты будешь выкручиваться? – спросил Вальт.

– Господин граф, скажу я, – ответствовал Вульт, – он, конечно, брат, даже брат-близнец моего сердца, и духовное или каноническое родство, думал я, должно признаваться в нашем земном мире, поскольку сам Господь Бог заключил такой родственный союз со всеми нами, бестиями, и позволил нам называть Его нашим Отцом. – Разве такое родство не истинно?

Вальт отрицательно тряхнул головой.

– Как, – продолжил флейтист, – разве это неправда, что мы побратались духовно? Ах, мой брат-близнец, существуют ли более тесные родственные узы? Ты только задумайся! Если и вправду тела объемлют души и зачинают с ними сердца, то я думал, что двое близнецов – которые породнились на девять месяцев раньше, чем любые другие дети, – и в двуспальной колыбели вместе вкушали первый, лишенный сновидений сон – делили друг с другом все, и самые ранние, и самые важные события своей жизни – и два их сердца бились под одним материнским сердцем – образуя такое содружество, которое, может, никогда больше в их жизни не повторится, – и у них были одна и та же пища, одни и те же потребности, одни и те же радости, одни и те же рост и увядание; черт возьми, если в таком случае, когда, собственно говоря, два тела обладают одной душой, чего старейший и первый аристотелик, а именно сам Аристотель, и требовал от дружбы в залог ее священного статуса; когда речь идет о двух таких личностях и один из близнецов не считает себя вправе сказать, что он связан со вторым достаточно тесным духовным родством: тогда, Вальт, где на Земле вообще стоило бы искать какое бы то ни было родство? Ты, методичный братоубийца, скажи: могут ли быть более ранние, близкие, давние, мучительные дружеские отношения, нежели те, что связывают таких близнецов? О Боже, ты смеешься над моей растроганностью! – неистово закончил он свою речь и резким движением прикрыл глаза широко раскрытой ладонью.

– Будь это правдой, я бы заслуживал ада! – крикнул Вальт и поймал его руку, чтобы прижать к своим повлажневшим глазам. – О, брат мой, брат, или ты не знаешь, как я понимаю тебя и твой мягкий дух, даже когда он скрывается под обличьем грубейшей шутки? Ах, как же прекрасно и нежно твое внутреннее «я», и почему об этом не знает весь мир? Но именно поэтому – кем бы я был, если бы допустил то, на что ты хочешь решиться ради меня в доме Клотара? Нет, приносимые другими людьми жертвы допустимо принимать, чтобы избавиться от мучений, но никогда – чтобы купить за чужой счет радость. Ничего с твоим предложением не получится, мой добрый Вульт!

Но брат уже спускался по лестнице. Между тем, чем дольше нотариус размышлял, тем более недостойной находил идею, что можно за счет Вульта выторговать для себя небесное счастье дружбы. В конце концов он со всей определенностью написал брату, что его совесть такого не позволяет.

Несколько часов спустя от Вульта пришел нижеследующий ответ:

«р. р.

Fraterkul! Только что я получил согласие графа, одновременно с твоим отказом; ты, следовательно, должен отправиться со мной, иначе пострадает моя честь. Так что лети, беги и будь у меня не позднее чем через час. Твой костюм, или маскарадный персонаж, уже разлегся на стуле. Цирюльник вот-вот придет и принесет накладные локоны. Сапоги для верховой езды, со шпорами, тоже приготовлены. Поверь моему честному слову, что для тебя был выбран театральный костюм, который ничего не симулирует, а лишь диссимилирует. Другое дело – по сравнению с тем, что я сделал и что взял напрокат, – если бы я обрядил тебя в костюм шахтера, или в монашескую рясу, или в военный плащ, или в епископский паллий, или в форму английского капитана, или в личину сатаны либо его бабушки; а так ты будешь выглядеть безукоризненно и при этом останешься неузнанным, сохраняя свою порядочность и свои истинный облик. Примерь же его у меня, твой польский кафтан, то бишь плащ любви к Клотару. Пурцель хорошо соображает, да и взял с меня недорого. – Я с радостью предвкушаю нашу забаву. Вечер сделает тебя еще менее узнаваемым, я уж не говорю о пудре, без которой тебе придется на сей раз обойтись. Забыл написать, что когда в первый раз пригласил славного графа в Долину роз на легкий ужин (разумеется, не упоминая тебя), я был, в свою очередь, приглашен им в его сад. Приходи непременно, я сгораю от нетерпения. Ибо в этот вечер будут приняты окончательные судебные решения и мандаты без клаузул относительно сорока или пятидесяти тысяч последующих вечеров. В сегодняшний же я чувствую себя растроганным: Гаррик умел так декламировать простой алфавит, что люди, слушавшие его, плакали; но из чего состоит всё, что трогает нас, если не из алфавитов? – Сердца подобны гусиным яйцам: те, что не двигаются в теплой воде, протухли и мертвы… Боже, как я сегодня буду играть, какие выводить трели! Правда, я слишком сильно радуюсь.

Р. S. Я должен еще сообщить тебе, хотя поначалу этого не хотел, что твой будущий друг Клотар завтра, в три часа утра, уезжает: в Дрезден, как он говорит, но на самом деле, думаю, в Лейпциг, чтобы с помощью протестантской матери приладить к себе ее дочь, католическую невесту. Если ты не хочешь превратиться во второго Шомакера: приходи сегодня и, хоть ты и бюргер, сыграй с дворянином в педальном регистре трель сотканной дружбы. Ибо где же тут ложь, если я не скажу (и ты тем более), что ты по рождению дворянин, а лишь представлю тебя, в самом начале, как своего друга – ты же в конце представишься как нотариус, – ну и где тут ложь, хочу я спросить?»

* * *

«Ах, я, конечно, приду!» – написал в ответ Готвальт.

№ 32. Геллер в желудке страуса

Ненависть к людям и раскаяние

Те персоны, которые прочли – в напечатанном виде – старое, до сих пор запечатанное письмо Вульта к Вальту, увидят насквозь все тайные цели первого из упомянутых лиц, побудившие его переодеть простодушного нотариуса, и обнаружат, что таковых было не менее двух. Первая тайная цель Вульта, вероятно, состояла в том, чтобы еще больше, чем прежде, себя разозлить и таким образом – в то время как он будет наблюдать за братниным выражением дружеских чувств к графу или даже за ответными изъявлениями дружбы со стороны последнего – спровоцировать себя на вспышку ярости, без которой, согласно его известному мнению, нечего и думать ни о каком примирении, разве что о плохом. Дружеская ревность гораздо сильнее, нежели ревность любящего: хотя бы потому, что не может, подобно этой последней, презирать предмет, на который направлена. – Вторая цель Вульта, связанная с переодеванием, могла основываться лишь на так называемом рогатом казусе, то бишь на наличии двух равно вероятных возможностей: либо граф, когда Вальт наконец сбросит павлиний хвост мнимого дворянского статуса, возмущенно изгонит эту оголившуюся нотариальную ворону из своего сердца и сада (и тогда Вульт останется в выигрыше), либо граф ничего плохого своему гостю не сделает, как одна ворона не выклюет глаз другой (и тогда Вульт мог бы сильно поссориться с братом, а позднее помириться с ним); – третьей же возможности просто не существует.

Нотариус пришел к брату в очень подавленном состоянии духа.

– Здесь, на стуле, – сказал Вульт, – лежит мизантроп Мейнау из пьесы Коцебу «Ненависть к людям и раскаяние», – и показал на изящнейший кафтан, перелицованный Пурцелем для благородных театральных персонажей, далее – на круглую шляпу с длинным ворсом, сапоги со шпорами, шарф длиной в три локтя, чтобы оттенять краски лица, и шелковое нижнее платье. Однако то, что прежде легко парило в эфире воображения, теперь предстало перед Вальтом как нечто осязаемое, застрявшее в неуклюжем настоящем, – и потому абстрактное понятие о грехе распалось на целый ряд конкретных грехов.

– Черт возьми, – сказал Вульт и одним движением руки распустил нотариусу косичку, – неужели ты еще мучаешься угрызениями совести, как если бы то, что тебе предстоит, нельзя было с тем же правом назвать одеванием, что и переодеванием. Разве сущность дворянина выражается в паре сапог со шпорами? Не порть мне все удовольствие!

Тут появился цирюльник. Он превратил волосы Вальта в бессчетное количество локонов. После чего нотариус был герметически запечатан шелком и сукном, так что ядро его личности полностью вросло в стручок созданного Коцебу персонажа.

По дороге Вульт поклялся, что Вальта – хотя бы из-за сгустившихся сумерек – достаточно трудно узнать; к тому же ни один дворянин не способен хорошенько разглядеть и запомнить лицо какого бы то ни было бюргера. В конце концов и самому Вульту приукрашенный нотариус, который, трепеща от любви, шагал рядом с ним, показался подлинным человеконенавистником Мейнау.

– Не хватает малого, – сказал он, – чтобы я набросился на тебя с кулаками: потому что я думаю, что вижу перед собой Мейнау, который на протяжении нескольких театральных действий льстил себе и приучал себя ненавидеть людей из-за любви к женщине, как бывает, когда зайцев посредством битья научают бить в барабан, будто они – воины. Этот надворный советник К. всегда изображал только жидкую грязь и болота, а никак не Дитриховы скалы. Он предлагает на продажу свои патентованные сердца (как Потт – патентованные протезы ноги, от стопы до колена) и даже торгует этими презренными сердцами, но никогда – сердцами, способными на подлинное презрение к обстоятельствам! Можно подумать, что дьявол так же сентиментален, как расстрига-иезуит, когда ты постоянно встречаешь, перед театральными подмостками и на них, юнцов, которые кичатся тем, что презирают людей лишь потому, что какая-то девица выказала по отношению к ним толику презрения, – этих простаков, у которых мизантропический червь бешенства представляет собой, как у собак, всего лишь внутриязычный хрящ и которые освобождаются от этого червя, как дети от глистов, когда их организм укрепляется… Вальт, неужели ты тоже подвержен этой болезни и ненавидишь людей?

– Никого я не ненавижу, даже несчастного мизантропа (ответил Вальт бесконечно мягко), но ты так жестко спрашиваешь меня…

– Прости, – откликнулся Вульт, – вот уже десять лет, как я мгновенно выхожу из себя, стоит мне учуять запах чего-либо, относящегося к театру, пусть даже речь идет лишь о суфлере или о суфлере суфлера, то бишь поэте, да даже и просто о надворном советнике (ведь большинство театральных героев, подобно профессорам в Дерите, имеют чин надворного советника): ибо, за исключением актеров, нет более отвратительного сообщества, нежели сообщество пишущих для сцены; актеры и драматурги взаимно воплощают и одухотворяют друг друга; а также вставляют друг другу искусственные хвосты.

– Искусственные плюмажи? – переспросил Вальт.

– Я имел в виду хвост, – пояснил Вульт, – который сокольник приделывает бессильному соколу вместо выпавшего, искусно вклеивая перья в открытые птерилии с помощью клея из плавательного пузыря белуги. Бедные актеры (трансцендентные статисты) – это статуи, которые каждый вечер требуют от своего ваятеля, то бишь драматурга, душу, чтобы жить ею[22].

Они между тем добрались до парка, и навстречу им вышел граф, державшийся просто, серьезно и благородно.

– Это мой друг и родственник, носящий такое же, что и у меня, имя, – представил Вульт графу перелицованного Мейнау. – Любовь к флейте побуждает его следовать за мной по пятам.

Вальт, вместо того чтобы принести многократные извинения – брат ему это отсоветовал, – только дерзко поклонился, ибо, как объяснил Вульт, граф проявил бы отсутствие светского воспитания, если бы в своем саду стал расспрашивать гостя, кто он, как это делает катехет перед городскими воротами.

Вальт к тому же был слишком порядочным человеком, чтобы попытаться замаскировать перед графом что-то другое, кроме своего тела, – пусть даже самомалейшую мысль. Вульт оказался прав и в том смысле, что вельможа, который во время своих путешествий и при княжеских дворах видел, наверное, не менее двадцати полчищ самых разных людей, вряд ли способен удерживать в голове и при случае вспомнить арьергард, состоящий из одного-единственного нотариуса. Клотар в задумчивости поглядел на второго гостя, но в сумерках не узнал этого кавалера с многочисленными локонами, без косички и с утолщающим шею шарфом.

Вальт чувствовал себя стесненным в шкуре Мейнау. Переодевания в романах представляют читателям реальные переодевания более веселыми, чем они выглядят на самом деле. Как погода для находящихся в комнате, так и прекрасная природа для тех, кто гуляет под открытым небом, неизменно остается грошиком, сбереженным на черный день, и поддельной монетой для любого разговора. Вальт не утаил от графа, что это место (где однажды вечером он подслушал чужое музицирование) – с водопадом у них за спиной, со статуей весталки рядом, с холмами вдали – обладает в его глазах подлинным очарованием. Клотар, видимо, не разделял его восторгов и в ответ лишь отметил, что любой парк нравится лишь однажды.

Флейтист был так же скуп на слова и вежлив по отношению к графу, как и сам граф – по отношению к своим гостям: будто хотел использовать язык и хорошее настроение исключительно для игры на флейте. Братьям Харнишам подали вино, выжатое, казалось, скорее из листьев, нежели из гроздей. Граф не пил вовсе; Вальт же – совсем немного, словно следуя примеру кузнеца, время от времени сбрызгивающего пламя водой. Вульт, раздраженный плохим вином и всем прочим, быстро прохаживался туда и обратно с флейтой в руке, но пока что не играл на ней.

Клотар не обращал на него внимания. В конце концов Вульт (продолжая прохаживаться) все-таки начал свой флейтовый концерт; но поскольку, как художник, теперь был настроен по отношению к графу холодно, играл он абы что – разрозненные фантазийные галлопады, музыкальные полутона, перемежающиеся с полутенями, – не менее грубо хватаясь, если можно так выразиться, за струны флейты, чем кулак штормового ветра обрушивается на эолову арфу.

Мелодраматическое представление Вульта сделало – для двух других кавалеров – еще более приятной беседу, которая завязалась между ними под звуки такой музыки. Английский парк графа стал почтовым пакетботом, на котором оба они переправились в Англию, чтобы вместе осмотреть и единодушно превознести ее красоты. Клотар принялся восхвалять британскую необщительность: «Бывают недостатки, которые сопряжены с преимуществами», – сказал он. «Спят только цветы, но не травы», – откликнулся Вальт, который, благодаря поэтическому дару и широкому кругозору, легко конвертировал чужое мнение в собственное и наоборот. Тот, кто всегда ищет только утреннюю и солнечную сторону жизни, легко находит повсюду тепло и свет. Клотар заявил, что дружба не знает сословных различий, как душа – различий между полами. Вальт придумал изысканный ответ, который звучал так: «Даже в стремлении забыть о неравенстве оба друга должны быть равны»; однако его произношение слегка отдавало крестьянской речью, а глаза не просто приятно блестели, но, из-за жара любви, подернулись чистой влагой. Граф спокойно поднялся и сказал, что вернется через минуту – только отдаст распоряжение, чтобы отъезд перенесли на полчаса позже, – и что он признаёт: его редко понимали с такой легкостью, как в этот вечер.

Когда он ушел, Вальт с несказанным восторгом тихо сказал брату:

– Благодарю, благодарю тебя, мой Вульт! Выходит, что манеру поведения человека по отношению к нам, сколь бы холодной она ни казалась, нельзя считать мерилом его внутренней ценности! Как много богатых душ мы теряем по причине своей гордости! – Ему я после расскажу всё, Вульт.

– Вино, однако, – заметил Вульт, – могло бы быть и получше! – Сделай это! – Я и сам больше не считаю его зимородком-эгоистом, предвестником холода. Правда, он не помнит ни твоего лица, ни истории быстрого исцеления моей – известной всему городу – слепоты; но, быть может, дело тут скорее в особенностях его памяти или в том, что чужой человек для него в любом случае значит меньше, чем собственная человеческая оболочка. – Тут Вульт, не дожидаясь ответа, излил овладевшие им чувства в игре на флейте – его второй трахее, его дымогарной трубе – и к тому времени, когда граф вернулся, играл уже превосходно.

Тот дослушал мелодию до конца, но ничего не сказал. Вальт же и не мог ничего сказать: голову его заполняли луна, граф, вино, флейта и он сам. Луна поднялась на холмы, оккупированные ветряными мельницами, и теперь сияла с неба на просторную равнину и реку, полную света. Нотариус видел, как на лице благородного юноши меланхолично расцветает в этом лунном сиянии какая-то серьезная, глубокая, исполненная тоскования жизнь. Для Вальта все звуки слились в один тон; флейта представлялась ему теперь почтовым рожком, увлекающим нового друга и сладчайшее будущее прочь от него, в какую-то дальнюю даль. «И где теперь этот добрый человек сумеет вновь обрести, – думал Вальт, – то, что он покинул и не может не оплакивать: такую возлюбленную как Вина?» – Не в силах долее сдерживаться, он дотронулся до нежной руки графа.

Поскольку Вальт хотел быть неописуемо деликатным – в такой мере, которая, как он надеялся, превзошла бы даже старинные французские романы, написанные французскими дамами, – он не позволил себе ни единого намека на то, что ось свадебной кареты Клотара сломалась.

– Нам бы следовало познакомиться раньше, – сказал граф и пожал Вальтову руку, – прежде чем Сфинкс, отождествленный одним честным поэтом с любовью, показал мне когти.

Вальт сам и был этим честным поэтом. Прозвучавший сейчас серебряный лейтмотив превратил его в натянутый, как струна, любовный канат, который был им самим и на котором он танцевал, и с которого потом резко взлетел вверх, не успев даже сосчитать небеса (настолько стремительным был полет), сквозь которые пронесся. Он накрыл другой рукой чужую руку, лежащую на его руке, и сказал – не о своем поэтическом отцовстве, а следующее:

– Благородный граф, поверьте, что я знал вас и прежде этого: я искал вас и наблюдал за вами уже давно. – Сыграй, дорогой, – внезапно обернулся он к Вульту, который будто метался между небом и адом, с той мужской веселой лихостью, что похожа на женский истеричный смех, – сыграй что-нибудь помягче, приводящее на память пастушьи песни, звуки лютни, Мир Божий…

Вульт сыграл еще пять или шесть кераусов и бурных финалов, после чего окончательно замолчал, поскольку слишком ценил себя и находил это смехотворным: класть на музыку разлад с собственным сердцем, текст своих отщепенческих чувств.

– Я тоже припоминаю вас, хоть и смутно, но я не хотел бы нарушить ваше инкогнито, – ответил граф.

– Напротив, пусть оно будет нарушено! – крикнул нотариус. – Я – нотариус Харниш из Эльтерляйна, тот самый, который нашел в парке письмо фройляйн Вины и потом передал его…

– Что? – протяжно произнес граф и расправил плечи, как грозный король; он, правда, быстро опомнился и продолжил уже спокойнее: – Я со всей серьезностью прошу вас назвать свое имя и, главное, объяснить, в какой мере вы замешаны в этом инциденте с письмом.

Вальт оглянулся в поисках флейтиста; но тот, после штормовых упражнений с флейтой, скрылся в боковой аллее, уклоняясь от излияний двух сердец, грозивших затоплением, в чем он был убежден, ему самому.

Вальт, испуганный испугом графа, пролепетал: он, мол, от всей души надеется, что не сказал ничего неприятного.

– Боже, но что с моим братом? – внезапно воскликнул он; ибо из кустов теперь доносились шум драки и голос Вульта.

– В парке нет никакой опасности, – успокоил его граф. – Но говорите, говорите же!

Вальт быстро рассказал, при каких обстоятельствах он нашел в парке вскрытое письмо.

– Как? – громко воскликнул граф, перекрывая громкий шум водопада. – Мсье посмел передать генералу письмо, которое нашел в моем парке, чтобы выслужиться перед ним, потому что именно ему принадлежит сельцо Эльтерляйн? Я правильно понял, сударь?

Вальт, будто пораженный сразу двумя молниями, был парализован на месте и вместе с тем до крайности возбужден; обмякшим, умирающим голосом он пробормотал:

– О Боже! это так несправедливо – несчастье за несчастьем – я ведь не виноват… Нет-нет, нельзя быть столь ужасно несправедливым… И потом, письмо я нашел в парке Нойпетера.

Вульт услышал голос Клотара и выскочил из покрытой мхом хижины, где с досады воспроизводил старый трюк – изображал драку с самим собой. Вальт стоял возле статуи весталки, которая опустила голову, как если бы он был ее мужем. Флейтист, столкнувшись с еще более умозрительной дракой, нежели та, которую разыграл он сам, сразу понял, что Вальт уже сбросил с себя благородную оболочку, то бишь кокон гусеницы, и теперь завис здесь как жесткая неподвижная куколка. Он тотчас потребовал, чтобы граф объяснил, чем вызвано его недовольство.

– Самим положением дел, – ответил тот, не глядя на Вульта. – Я одного не понимаю: как можно быть до такой степени наглым, чтобы явиться с визитом к человеку, чье письмо ты прочитал, узурпировал и отдал в те самые руки, в которые, как там сказано, оно ни в коем случае не должно было попасть.

– Ах, я ничего не прочитал, – сказал Вальт, – я ничего плохого не делал; но я охотно приму даже самые жестокие слова, потому что невольно навлек на вас такое несчастье.

Сказав так, Вальт судорожным движением руки вытащил откуда-то из складок мизантропического кафтана короткий театральный кинжал и начал им беспорядочно размахивать. Граф, увидев карманный стилет, немного подался назад.

– Что это значит? – гневно спросил он.

– Господин граф, – очень громко произнес Вульт, – даю вам честное слово, что он ничего не прочитал, хотя сейчас и не знаю, о чем именно идет речь. – Готвальт, взгляни, что у тебя в руке!

Вальт, зардевшись, спрятал оружие в карман, как в ножны.

– Господин ван дер Харниш, – обратился Клотар к флейтисту, – от вас я требую особого разъяснения, поскольку вы представили мне этого нотариуса под чужим именем.

– Я готов дать любое разъяснение, – ответил Вульт. – Я представил его как своего друга и родственника – он и остается тем и другим – и мог бы еще представить как предполагаемого наследника всего состояния ван дер Кабеля. Нужны ли вам еще какие-то сведения?

– Я бы потребовал у вас сатисфакции, – сказал граф, – если бы не должен был как раз в эту минуту садиться в дорожную карету.

– Я готов сесть в карету следом за вами и продолжить наш спор там или в любом другом месте, – обиженно предложил Вульт и последовал за графом, который, сохраняя холодно-высокомерный вид, направился к своему экипажу.

– Ах, послушай, пощади меня! – умолял тем временем Вальт. – Ты ведь не знаешь, что я у него отнял.

– Этот дурак не вправе так заносчиво разговаривать, но и сам ты, между прочим, тоже дурак, – ответил Вульт нотариусу. – Господин граф, вы мне задолжали ответ, – обратился он теперь к Клотару.

– Отнюдь; но я задам встречный вопрос: вы двое – действительно братья? – откликнулся тот.

– Об этом вам следовало бы спросить у наших отца и матери, а не у меня, – сказал Вульт.

Несчастный нотариус так обессилел, что не мог сдвинуть накрывшую его крышку гроба, хотя уже слышал над головой грохот падающих комьев земли – словесных приготовлений к дуэли.

– Если вы не представили под чужим именем никого иного, кроме себя, то я не нуждаюсь в сатисфакции: от бюргера я ее не приму, – сказал граф и сел в карету.

Вульт, прежде чем дверцы захлопнулись, успел крикнуть в ее нутро:

– Разве не могли бы оба дурака быть дворянского рода – или даже все три? – Однако карета уже покатила, а он, со своей напрасной храбростью, остался на месте.

Вальт был настолько подавлен, что не сумел пожелать счастливого путешествия тому, у которого сам отнял величайшее счастье; даже в сердце своем он не отваживался выражать какие бы то ни было желания. Без единого слова он, вместе с молчащим братом, выбрался из утраченного райского сада. Вульт видел, что брат шагает, согбенный под внутренней – низко нависшей – грозовой тучей; но не пытался хоть одним словом его утешить. Вальт взял братнину руку, чтобы найти опору в сердце другого человека, и спросил: «Кто теперь еще мог бы любить меня?» Вульт промолчал, и рука его оставалась вялой. Вальт отпустил ее; это жестокое, с режущими краями, молчание он воспринимал как проповедь, осуждающую совершенный им грех. Он шел, плача, по радостным вечерним улочкам рядом с братом, для чьей ревнивой груди его слезы, подобно окаменевшей влаге, становились лишь каменной коркой.

– Почему ты хотел защитить меня? – спросил Вальт. – Я ведь не невиновен. Всё ли ты знаешь насчет этого письма?

Вульт, с отчужденным видом, отрицательно качнул головой: поскольку прежние рассказы Вальта об этой истории были, как все его рассказы о себе, по причине дурацкой скромности говорящего слишком скупыми и неопределенными, чтобы Вульт мог проявить по отношению к ним давно ему присущий талант историка, пробужденный опытом светского общения, – умение достраивать каждое событие назад и вперед, то бишь измышлять даже для мельчайшего факта протяженное прошлое и будущее. Вальт ни в малейшей степени не обладал таким придворным талантом: он мысленно видел какой-то факт и тут же живописно его представлял; дальше этого дело никогда не заходило.

Теперь Вальт рассказал брату о злосчастном вручении письма Вины ее отцу.

– Черт! – воскликнул Вульт, совершенно преобразившись, ибо теперь он догадался обо всем и сам испугался той путаницы, в которую вовлек брата. – Поднимись ко мне наверх и сбрось там свою чешую.

– Да, – сказал Вальт, – и хотя я не хотел никакого несчастья, я не должен был потакать своему желанию увидеть отца и невесту. Ах, кто вправе сказать в этой многажды запутанной жизни: «Я чист»? Судьба пользуется случаем (продолжил он, уже поднимаясь по лестнице), подставляя его нам как увеличительное зеркало, отражающее наши мельчайшие перекосы… Ах, даже над тихим, пустым словом, над мягким звоном вздымается немая, сокрытая вершина, с которой они могут обрушить вниз, на жизнь, какое-нибудь чудовищное несчастье[23].

– Ты для начала вылущи себя из этой поганой собаки Мейнау, – сказал Вульт уже мягче, когда они вошли в тихую, заполненную лунным светом комнату.

Нотариус стал молча освобождаться от коцебуйской сахарной глазури, как река – ото льда: бережно снял с себя кафтан и коадъюторскую шляпу, отцепил завитые локоны. Когда Вульт в лунном сиянии протягивал опечаленному плуту плохонький сюртучок из китайки – как повешенного, за веревочную петельку, – и вообще когда он представил себе, как это смешно, что брат в своем пробковом спасательном жилете маскарадного переодевания так и остался сидеть на сухом берегу, ему стало несказанно жаль этого обманутого тихого человека в слишком широких сапогах, и в то время, как Вульт еще улыбался, сердце его разломилось напополам от… слез.

– Я хочу заплести тебе косичку, – сказал он, встав за спиной брата, как охотник, прячущийся за лошадью. – А ты пока зажми зубами ленту: один конец.

Вальт подчинился, но как бы стыдясь. Когда Вульт почувствовал под пальцами мягкие вьющиеся волосы, а перед собой увидел братнину спину (спина же очень легко позволяет представить себе человека одновременно мертвым, далеким и отсутствующим, и такая линейная сердечная перспектива побуждает другое сердце к состраданию), он – чтобы Готвальт не обернулся – дернул братнину голову назад, ухватившись за вожжи волос у самого затылка, и суровым голосом (беззвучно плакать в такой позиции он мог свободно и в свое удовольствие) задал вопрос:

– Готвальт, ты еще любишь некоего Кводдеуса Вульта?

В голосе чувствовалась нотка растроганности. Вальт тотчас попробовал обернуться, но брат удерживал его за волосы.

– Ах, Вульт, любишь ли ты еще меня? – вскричал он, рыдая, и выпустил конец ленты.

– Больше чем всех и каждого плута на этом свете, – заверил его Вульт, которому слова сейчас давались с трудом, – и именно потому ворчу на тебя, как собака или как женщина. Возьми опять в зубы ленточку!

Но тут нотариус быстро обернулся и побелел как снег, увидев слезы, бегущие по штормовому лицу брата.

– Боже! Что тебя мучает? – вскричал он.

– Может, ничто, – ответил Вульт. – Или все же кое-что, например, любовь. Пусть же оно вырвется, это проклятое слово… Я ревновал тебя к графу. Нехорошо со стороны брата, говорил я себе, что он рыщет в поисках добычи, тогда как некто привязан к нему более, чем ко всем другим людям, которых всех пусть заберет сатана и к которым я, на самом деле, отношусь не лучше, чем любой отец церкви, будь то греческий или римский. Пусть только брат не воображает, что отделается от меня жалкой братской любовью. Моя юная жизнь уже совсем иссохла, свободные гавани любви покинуты их морем – и даже катбот туда не заплывет, не станет там на якорь… Брат, со мной часто случалось, что несколько дней подряд в ушах стоял шум, ночь напролет упряжка сердца пребывала в движении… Разрази меня гром, если однажды вечером я не заплакал, в половине двенадцатого —

Но тут ему пришлось замолчать, поскольку нижняя губа потрясенного нотариуса вдруг отвисла: ее дернула книзу горячая, тяжкая любовная боль.

– Что тебя так огорчает? – спросил Вульт.

Вальт тряхнул головой – начал большими шагами расхаживать по комнате – брал в руки то стакан, то книгу – даже не взглянув на них, – смотрел на светлую луну и плакал горячими слезами.

– Ну будет тебе! – сказал Вульт. – Между нами опять всё станет по-прежнему. – И обнял его, но Вальт почти тотчас вырвался. Наконец он собрался с силами и мучительно выдавил из себя:

– Неужели я всех делаю несчастными? Ты сегодня третий. Три восковых дитяти в моем сне…

Вульт, чтобы отвлечь брата от боли, стал настойчиво спрашивать об этом сновидении. Неохотно, поспешно Вальт начал рассказывать:

– Мимо меня проходили закутанные фигуры и спрашивали, почему я не плачу и не бледнею. Одна фигура за другой задавала все тот же вопрос. Я дрожал, ожидая момента чудовищного разоблачения. Тут с неба слетели три дитяти, писаные красавцы, – из воска; они ласково взглянули, поприветствовали меня. Протяните мне ваши белые ручки и поднимите меня наверх, попросил я. Они так и сделали, но я оторвал им руки вместе с кусками груди, и они, мертвые, упали на землю. Просыпаясь, я еще видел вдали темную похоронную процессию, которая двигалась на коленях. Сон оказался вещим.

Вульт, чью гневную боль будто сняли колдовским заклинанием, теперь принимал все меры, чтобы исцелить чужую: он пытался представить брату происшедшее с более приемлемой стороны, жаловался на зловредный «худодумный уголок» в своей левой сердечной камере, где живет и зыркает огненными глазищами кобольд-худодум, он же волк-оборотень; снял серебряную обертку с ядовитых пилюль, которые прежде запрятал в письмо к брату, и рассказал о собственном естестве, от которого ничего не добьешься без сильной ссоры: так и хохлатый жаворонок поет лишь тогда, когда с кем-то бранится; он поклялся, что Вальт – не первый, кого он мучает соплями своей души, но последний: ибо безграничная благожелательность брата наверняка избавит его, Вульта, от этого недуга.

Однако Вальт, не желавший прислушаться к разумным доводам и видевший во всем лишь самоотверженную нежность, возразил: мол, Вульт недавно пламенно защищал его от графа, а прежде даже помог проложить путь к нему.

– Это, дружочек, из-за моей ядовитости, – сказал Вульт. – Ну и отчасти из-за гордости. Только поэтому. Вот, – продолжил он, доставая запечатанное двумя печатями письмо, – прочитай этот документ, подтверждающий, что я заранее оправдывал тебя, а себя – тем паче.

Но нотариус не пожелал открыть письмо; он сказал, что верит брату на слово, и что теперь наконец понял его, и что сейчас ему намного лучше. Вульт не настаивал; приникнув к Вальтову сердцу, он слился с братом в долгожданных горячих объятиях, выдавших всю необузданность его духа.

И брат почувствовал себя счастливым, и он сказал:

– Мы остаемся братьями.

– Только одного друга может иметь человек, говорит Монтень, – проговорил Вульт.

– Да! только одного, – подхватил Вальт, – и только одного отца, только одну мать, одну возлюбленную – и одного, одного брата-близнеца!

Вульт ответил очень серьезно:

– Именно, только одного! И пусть в каждом сердце останутся только любовь и справедливость.

– Пошути опять, как прежде, и я наверняка буду смеяться, уж как сумею, – сказал Вальт. – Пошути в знак твоего примирения со мной: твоя серьезность рассекает мне сердце.

– Если хочешь, можно и пошутить, – откликнулся тот. – Ах, нет! Клянусь Богом, лучше не надо! Если, как верят описанные Стелл ер ом камчадалы, из двух близнецов один всегда рождается от отца-волка, то я поистине и есть этот волчий бастард-метис и лунный теленок, а вот ты – едва ли. Теперь, когда мы можем откровенно говорить о той путанице, я отважусь сказать, что ты вел себя по отношению к графу чисто и честно; беда лишь в том, что в тебе слишком мало своего эгоизма, чтобы ты мог догадаться о чужом. У Клотара, можно сказать, большой эгоизм – поверь, я сегодня ни на кого не нападаю, а наоборот, подражаю тебе… Но философы – тем более молодые, как он, – клянусь Богом, на минуточку эгоисты. Человеколюбивые максимы и мор алии, как ты знаешь, бьют мимо цели; свет это не огонь, светильник – не печь; тем не менее, всякий, даже самый никудышный немецкий философ уверен: если он внесет в сердце свою сальную свечку и поставит на стол, то ее свет обогреет в достаточной мере обе камеры.

– Дорогой Вульт, – произнес Вальт нежнейшим голосом, – разреши мне не отвечать; сегодня я менее всего имею право судить о несчастном Клотаре, у которого отнял самое прекрасное достояние и который сейчас одиноко странствует в мрачной ночи, направляясь с помраченным сердцем в мрачное будущее. Чист ты, а не я; поэтому тебе и слово.

– Что ж, тогда скажу я, – согласился Вульт. – Наш философ в этот вечер сбросил с себя кожу; а это предвещает хорошую погоду, когда линька происходит у пауков. Между прочим! Тебе тоже пора сменить кожу – только в лучшем, физическом смысле!

Вальт послушался; брат поддержал его, когда он поставил ногу на сапожного денщика.

– Как улыбается луна, – сказал Вульт, – кружа по всей комнате! – И продолжил свою мысль так: – Встань в этом чудном сиянии-мнимости и опять зажми зубами конец ленты; теперь я заплету твою косичку с совсем другими чувствами и другими пальцами, чем прежде, мой помпезный кудряш!

Потом они расстались, спокойно и с любовью друг к другу.

Конец второй книжечки

Третья книжечка

№ 33. Лучистая слюда

Братья. – Вина

Облаженные, священные дни, которые следуют за часом примирения между людьми! Любовь опять становится наивной и девственной, любимый – обновленным и просветленным; сердце празднует свой май, а восставшие к жизни – с полей сражений – уже не понимают прежнюю, забытую ими войну.

Сражения прогоняют с неба хмурую облачность; оба брата после краткой войны наслаждались погодой, яснее которой не бывает, и видели как друг друга, так и всё прочее в самом радужном свете. Вальт, подлинное олицетворение любви и щедрости, стремился только к тому, чтобы дарить брату то и другое с еще большей нежностью и теплотой; шрамы, оставшиеся от неглубоких укусов совести, еще не совсем перестали саднить, а слезы Вульта, обычно столь засушливого, нотариус навечно заключил в свою душу. Вульт и сам казался теперь человеком с новыми мелодиями, заимствованными из канона любви. И хотя эти мелодии проявлялись больше в поступках, чем в знаках, не заметить их было нельзя; его частые визиты, уступчивость, мягкость, его всегдашнее желание помочь, а при прощании – хотя он довольно быстро добирался до лестницы и становился невидимым – часто еще и братский поцелуй: всё это выдавало, что творится у него внутри.

– Никто, – сказал ему однажды Вальт, – не выглядит трогательнее, чем ты в те мгновения, когда твой огненный взгляд смягчается; такими я всегда представлял себе спартанцев, когда они под звуки флейт отправляются на поле битвы.

– По-твоему выходит, – отозвался тот, – будто я – что-то наподобие тюленя, говорящего «мама»[24]; я бы даже сказал – вроде урагана в темпе пианиссимо. Но, если всерьез, я все еще при концертных деньгах и потому веду себя как добрый и радостный агнец; моя жизнь – книга, полная золоченых миниатюр, ее листы податливы и подвижны… но ведь такова сама золотая фольга, мой мальчик!

Вальт вовсе не сердился на такие речи. Но хотя и Вульт просто плыл по течению – поскольку рассматривал себя в качестве ближайшего, счастливого престолонаследника отбывшего друга-графа, – он все же замечал, что в этой жизни лишь воздает брату должное, а отнюдь не балует его своими дарами, и что Вальт всегда опережает его на один теплый день.

Однажды Вульт услышал от «своего звоночка» – так он называл девический пансион в его совокупности – всю страстную защитительную речь, с которой кроткий Вальт (как раз когда в любви самого Вульта к брату наступила пауза) выступил против братниных недоброжелателей за столом Нойпетера. Вальт тогда не проронил об этом ни словечка – из любви не только к брату, но и ко всему миру; из тех же соображений, побуждаемый двойною любовью, он не показывал завещание Кабеля, которое могло бы несколько обидеть брата. Вульт вошел в комнату, в пылу любви обхватил Вальта за плечи и дал выход своему пылу, непринужденно и весело пройдясь по нойпетеровским домочадцам. Однако выбрал он неудачный момент: ибо Вальт работал над «Яичным пуншем», с любовью протягивал пишущую руку всем пяти частям света и был как раз погружен в думы об утраченном Клотаре, потому что именно теперь описывал в книге радостные празднества обретающих и обретенных душ. С меланхоличной радостью писал он сейчас о них, одновременно оплакивая умершего для него друга, тогда как прежде, когда еще только охотился на Клотара, писал о том же с болью, – и дивился разнице между двумя ситуациями.

Тот прекрасный воодушевляющий полдень у Нойпетера, о котором ему напомнил – выражениями благодарности – Вульт, вновь приблизил графа к его груди; и он откровенно признался брату, что далекий путник с его опустошенным бытием и утраченной Виной не идет у него из головы, тяжело давит на грудь – он буквально видит, как граф одиноко сидит в закрытой карете и думает об оставшемся позади, – что ему бесконечно жаль этого орла, изгнанного с неба и загнанного в клетку, и что на земле не сыщется муки горше, чем знать, что ты причинил муку благородному человеку.

– О Вульт, утешь меня, если это в твоих силах! – вырвалась у него отчаянная мольба. – Меня не утешает сознание того, что воля моя невинна. Ведь если ты случайно, без злого умысла – а может, и с наилучшими намерениями, – посредством какой-то вырвавшейся из ада искры поджег больницу, или невинную швейцарскую деревню, или дом, наполненный пленными, и потом видел бушующее пламя, видел скелеты погибших: ах, Бог мой, кто тебе тогда поможет?

– Мне – холодный разум, а тебе – я, – сказал тот, нисколько не рассердившись. – Потому что я бы прежде всего разузнал о подробностях происшедшего – в девичьем пансионе, расположенном по соседству со мной. Когда я еще числился слепым, я каждый вечер сиживал там у них; это самая быстрая венская трещоточная почта, с какой мне доводилось иметь дело, потому что иногда она сообщает о событиях, которые в данный момент еще только происходят. Что касается графа, то его поведение, в отличие от твоего, нельзя извинить случайным стечением обстоятельств: я имею в виду низменные предположения относительно прочтения и передачи письма; он повел себя так, как это принято у вельмож и у галльских трагиков, которые, чтобы что-то объяснить, охотнее ссылаются на величайший, чем на малый грех, лучше уж на кровосмешение, чем на потерю невинности.

Нотариус признал, что прегрешение Клотара облегчает гнет его собственного греха, но чувства своего не переменил. В обществе легче принизить человека, нежели возвысить его; с Вальтом же дело обстояло наоборот. Вульт ушел, пообещав, что скоро вернется.

Как-то во второй половине дня в комнатенку Вальта заскочил Флитте, для которого весь город был сплошным танцевальным залом. Он привык полагать, что в любом селении у него ровно столько добрых старых знакомых, сколько там имеется жителей; и потому без всяких околичностей причислил нотариуса, относившегося к здешнему народонаселению, к сонму своих друзей. Вальт охотно поверил, что гость пришел ради него; радость и страх, обусловленные тем, что он принимает у себя столь светского человека, можно сказать, вывели его из себя. Его «я» испуганно заметалось наверху, по всем четырем головным камерам, а потом внизу, по обеим сердечным, – как мышь, – чтобы найти там вкусные крошки идей, которые он мог бы предложить эльзасцу в качестве угощения. Он нашел мало такого, что пришлось бы гостю по вкусу, но у Флитте все равно не было ни аппетита, ни зубов. Ученые мужи, которые не покидают своих рабочих кабинетов и неделю напролет, день за днем, на устраиваемых там банкетах и пикниках наслаждаются изысканнейшими, пикантнейшими идеями и блюдами из всех эпох и уголков мира, могут легко вообразить себе, что светский или деловой человек заскучает у них в гостях и буквально иссохнет от скуки, если они не будут постоянно поливать его горячими жирными идеями, вращая на вертеле беседы; на самом же деле человек деловой доволен уже тогда, когда он просто сидит в кресле, а светский – когда стоит у окна или слышит, что, например, маркграфиня вчера за столом неумеренно наслаждалась пиршеством, а барон фон Кляйншвагер, чье имя ему ничего не говорит, этим утром проехал, не останавливаясь, через их город. Нужно вновь и вновь объяснять это ученым мужам; иначе они всегда будут тащить за собой общественную провиантскую повозку, нагруженную мыслями в большем или меньшем количестве, или даже остротами. Правильная же – обычная и, тем не менее, приносящая удовлетворение – беседа выглядит, в общем и целом, так: один говорит то, что другому уже известно, на что этот другой отвечает что-то такое, что первый тоже знает, – и получается, что каждый слышит самого себя дважды, как если бы речь шла о духовных двойниках.

Готвальт не знал, как ему общаться с Флитте, столь же пустым в смысле знания реалий, сколь сам он был пуст относительно персоналий. Тем не менее эльзасец болтал, напевал и пританцовывал, насколько это у него получалось, часто подходил к окну, часто – к книжной полке; и пытался что-то сказать по этому поводу, потому что он охотно хвалился перед каждым человеком именно тем, что было свойственно этому другому. Некоторые люди подобны пианино, на котором следует играть для себя; другие напоминают рояль, предназначенный для публичных концертов; Флитте мог говорить только перед многими людьми, для дуэта же был, можно сказать, слишком глуп.

Когда любезный нотариус, наконец, заскучал от скуки, которую боялся нагнать на гостя, – поскольку в беседе, как и в карточном «фараоне», выигрыш (будь то удовольствия или денег) никогда, понятное дело, не может превысить совокупный вклад обоих партнеров: он принялся втайне на примере эльзасца изучать особенности французской нации (ибо Эльзас, говорил он себе, все же в достаточной мере французский) и мимоходом делал из него отливку для литейного зала своего романа, тем самым как бы укладывая его на хранение.

Занимаясь таким вот литьем, он внезапно захлопнул окно и, глянув в сад, отвесил через стекло поклон, потому что Рафаэла, которая шла внизу вместе с Виной навстречу вечернему солнцу, повернув голову, поприветствовала его легким кивком. Тут к окну подлетел и Флитте; Рафаэла обернулась, еще раз быстро оглянулась по сторонам и узнала его тоже. Вина ступала медленно, как бы волоча за собой тяжкую боль, голову она подняла к вечернему солнцу и часто прижимала к глазам носовой платок. Рафаэла, казалось, обращалась к ней резко, напористо и копалась буквально в каждом затуманенном уголке ее личной жизни, надеясь отыскать там сокровенный источник слез.

Вальт настолько забылся, что горестно вздохнул.

– Мне просто показалось, – прибавил он уже сдержаннее, – будто милая дочь генерала плачет.

– Там, внизу? – холодно переспросил Флитте. – Наверняка это из-за отчаяния в связи с утратой графа; она никак не может пережить такую потерю. До следующего раза! A revoir, ami!

И он устремился по лестнице в сад.

Вальт сел к столу, подперев голову рукой и прикрыв ладонью глаза: его одолела чистая тягучая боль. Он был не в состоянии смотреть на милое лицо прекрасной барышни и на ее очевидные страдания, пока она шла по саду в его сторону. Он пугался при мысли о ближайшем часе, когда будет заниматься копированием в доме ее отца и, возможно, случайно столкнется с нею. Заходящее солнце наконец согрело его, по-матерински пробудив от зимней спячки этого злосчастного часа. Сад был пуст; нотариус все-таки спустился туда. Он сам не знал, зачем. В кустах порхал надорванный тонкий лист писчей бумаги. Вальт взял его; лист был исписан женской рукой и содержал какой-то отрывок, скопированный из чужого письма, – как свидетельствовали так называемые кавычки-лапки. Половинка листа, тоже надорванная: на копию второго письма – первое он никогда бы не стал читать – Вальт счел себя вправе взглянуть и прочитал следующее:

«“…цветов сломаны. Можешь мне поверить. О, как легко и радостно терпеть собственную боль! И как тяжело – чужую, которую, пусть и без вины, не по своей воле, причинил ты сам! Как может живое существо, тоже обладающее бьющимся сердцем, заставлять плакать целые народы, если уже первый, кого ты сделал несчастным, причиняет тебе столько страданий? Спрячь мою жалобу, добросовестно умалчивай о ней, чтобы она не опечалила моего отца, который столь легко обо всем узнаёт! Впрочем, ты и без моих просьб так поступишь. Между тем, принятое мною решение твердо, как никогда; вот только теперь я хочу оплатить его болью. Я теперь не могу делать ничего другого, кроме как страдать и исправляться; я чаще хожу в церковь, чаще пишу матушке, стараюсь угождать отцу и любой человеческой душе. Ведь подобает, чтобы я, поскольку Церковь велит мне не отвергать радости, передавала их куда-то еще, где она разрешает их умножать. Мои же радости давно прекратились: еще раньше, чем я потеряла его… О, будь хоть ты счастлива, дорогая Рафаэла!” Отсюда, прелестнейшая, ты можешь понять, каким тяжелым гнетом рана моей В. легла на мое чересчур чувствительное сердце. Прощай! Кстати: золотое сердечко, если ты еще не заказала его у кузнеца, должно весить три лота. Что касается браслета и ножниц для разделки зайца, то моя матушка их уже получила.

Твоя Рафаэла»

* * *

Вальту пришлось прервать чтение, поскольку из окна его окликнул по имени Вульт, чье лицо прямо-таки светилось радостью; письмо нотариус дочитал, поднимаясь по лестнице.

«Тебе ведь знакомы, – весело начал Вульт, – мои Евстахиевы трубы Фамы? То бишь мои Кумские сивиллы, пророчествующие о прошлом? Иными словами, мои взятые напрокат факелы? Боже, неужели ты еще не понял меня? Я имею в виду – моя историческая Octapla и восемь partes orationis (поскольку барышень ровно столько)? Черт возьми, ты забыл об этих мотальщицах пряжи? Речь идет о девическом пансионе! Так вот, там я узнал то, о чем сейчас расскажу, причем узнал из чистейшего источника, поскольку генерал, который иногда навещает этих девиц, как все любознательные люди, сам рассказывает им не меньше, чем слышит от них.

Если быть точным, то именно догаресса – она же директриса упомянутого пансиона – ради нескольких новостей и любезностей жертвует генералу ровно столько девических душ, сколько потом докладывают об услышанном мне: то бишь восемь. Позавчера генерал праздновал свой день рождения и, по обыкновению, перед праздничным обедом принял святое причастие, после запив это лекарство для души большим количеством вина. Дочь всегда ходит на исповедь вместе с ним. Не знаю, приходилось ли тебе иметь дело с избалованными вельможами, которым монахи так легковесно – словно собакам – говорят: faites la belle, для которых исповедальня есть ночной горшок, заполняемый отходами их духовного перепоя и обжорства и которые, как вообще все северяне, своим обращением в христианскую веру обязаны исключительно женщинам (не думаешь же ты, что с Людовиком XIV в последние часы его жизни дело обстояло иначе?). Коротко говоря: генерал, судя по всему, относится именно к таким типам. В дни рождения (они же дни исповеди) он испытывает особую любовь к дочери, потому что на всем протяжении такого дня заливает своего рода крестильную воду – если позволительно объединить два столь разных таинства лишь по признаку использования в них жидкостей – в водосвятную чашу ее головы. И вообще у него есть одно хорошее качество: он действительно хорошо относится к Вине; даже смотрит сквозь пальцы на ее привязанность к матери-протестантке, которая живет в Лейпциге и которую сам он от души ненавидит… Итак, генерал проводит целый день вместе со своей дочерью-исповедником, дочерью-падре, а потому много пьет и плачет. И наконец требует от нее отчета: почему, дескать, она до сих пор так грустна, будто любит графа чуть ли не больше, чем Господа, святую Церковь и родного отца. Вина запальчиво отвечает: мол, это совсем не так; даже церковного советника Гланца, который часто говорил с ней о святой вере, она вежливо выслушивала, но и только; графа же любит не больше, чем любого доброго человека! Заблоцкий тогда с удивлением спросил: почему же тогда она, обладая свободой выбора, все-таки хотела выйти за графа. „Я думала, – сказала она, – что посредством истинного самопожертвования, возможно, обратила бы его в нашу веру“. Вальт! Она хотела обратить в свою веру философа! Проще уж окрестить парик и выбрить на нем монашескую тонзуру!

Генерал заулыбался и одновременно прослезился от радости, но не прекращал атак на слабое нежное создание, а залез в открывшееся перед ним сердце и извлек оттуда вторую тайну. А именно: девушка надеялась, что вовремя бросит разведенной матери-протестантке (а может, и погрязшему в долгах отцу) подушку со своего богатого брачного ложа; и призналась она в этом, не прибегая к метафорам. Тут уж пьяный отец не мог долее сдерживать эмоций: он поклялся, что пусть ему выстрелят картечью в желудок или пусть он проиграет варшавский судебный процесс, если когда-нибудь захочет в чем-то отказать такой преданной дочери или к чему-то ее принудить. Ну и так далее! Ты утешился?»

Вальт промолчал; Вульт попросил показать ему порванный листок, который заметил в руке у брата. Он с удовольствием прочитал письмо; нашел, что оно подтверждает его собственный рассказ, и пошутил: мол, Рафаэла, как это свойственно женщинам, смешивает в одну кучу сердце и белье, величайшее и мельчайшее. Однако Вальт возразил: дескать, именно это (как и рассказ Рафаэлы в целом) доказывает, что в женщинах преобладает эпическое начало, тогда как в мужчинах, наоборот, – лирическое.

Тут в комнату вошел посыльный Заблоцкого и сообщил: завтра в четыре утра Вальт должен быть на месте, чтобы заняться, согласно уговору, копированием. Весь остаток вечера нотариус тратил силы на то, чтобы скрыть от брата силу охвативших его при этом известии чувств.

№ 34. Крустифицированные репьи

Час копировальных работ

В четыре часа Вальт явился к генералу, который, как обычно, встретил голубоглазого юношу улыбкой. Напрасно нотариус боялся какого-то напоминания о прочитанном им письме или появления его отправительницы. Заблоцкий принес ему письма – безымянные или подписанные только личными именами, – положил их на секретер с красивыми прожилками, сопроводив некоторыми указаниями, и вышел из комнаты. Нотариус принялся копировать эти тексты – полные таких изощренных концевых букв и финальных росчерков, какие могут быть присланы только из Парижа, а также гораздо худших полярностей, наподобие «робеспьеровых косичек» и cuts de Paris, – и оглянулся по сторонам очень нескоро.

Узоры на обоях превращали красивый кабинет в цветочную беседку, написанную красками, но полную цветочных ароматов (которые долетали сюда от настоящей беседки), – и заполненную зеленоватым сумраком. Жалюзи были опущены, чтобы защитить Вальта зеленой завесой от слепящего дня; но, наверное, даже зимой этот лиственный скелет иссохшего летнего многоцветья окунал в зелень, словно по волшебству, любой день. «Поблизости отсюда, в стенном шкафу, – сказал себе Вальт, – висит небесно-голубое платье Вины, так я думаю». Он сидел словно на мягко колышущемся облаке и часто переписывал из письма какой-нибудь речевой оборот, вполне соответствующий его теперешнему положению. Его покачивало то вверх, то вниз, оттого что он как-никак находился в одной комнате-плоскости, под одной крышей с нею: с той, вместе с которой носил траурную повязку общей для них двоих боли и которая, после заката солнца дружбы, продолжала мерцать для него как тихая звезда любви – Геспер.

Он копировал, навострив уши, потому что пребывал в страхе (не вовсе лишенном надежды), что Вина может внезапно впорхнуть в кабинет и подлететь то ли к деревянному секретеру, то ли к живому секретарю. Но ничего такого не происходило. Он уже подумывал, не вломиться ли ему в стенной шкаф, чтобы слегка прикоснуться рукой или губами к этому небесно-голубому одеянию, как к голубому эфиру далекого солнца, – но тут вошел генерал, испугав его, похвалил сделанную им работу и тут же положил ей конец.

Так удачно закончились для Вальта и копировальный час, и опасность, что он увидит Вину; и он побрел домой – с головой, которая, зачерпнув из сердца, успела напиться допьяна.

На навершиях башен и на верхушках деревьев еще лежал сладостно-алый солнечный свет, пробуждая одновременно тоскование и надежду у людей в Хаслау и за его пределами.

Вальт копировал письма и на второй день: все с тем же страхом, что Вина внезапно распахнет двери. Но третий день, когда опять ничего не произошло, сделал его, как истекающее время делает любого воина, настолько мужественным (а четвертый день – в такой степени мужчиной), что он взаправду почувствовал вкус к опасности. Целыми ночами стояла теперь благочестивая дева перед его душой (и для него это означало вечную весну), просто потому, что он набрасывал и отбрасывал один план за другим: относительно того, как он – пусть лишь теперь, с помощью этой кроткой, – сделает что-то для графа, чтобы исправить вредоносные последствия вскрытого им письма. Но ни одной стоящей идеи ему в голову не пришло.

На четвертый день, переписывая из письма красивый эротический пассаж, Вальт услышал поющий женский голос, который, хотя звучал в третьей от него комнате, вполне мог бы доноситься и с третьего неба. Он продолжал усердно копировать; однако эти орфические звуки строили в нем один солнечный город за другим, и скалы жизни пускались танцевать вслед за ними. Он еще хорошо помнил, как Вульт описывал ему пение Вины. Но если позже, собираясь домой и увидев перед собой на лестнице обладательницу этого голоса (все еще поющего), с коробом под мышкой, Вальт на каждой ступеньке удивлялся и думал об увиденном: то чуть позже он испытал наихудшее в мире удовольствие, услышав, как тот же голос на улице объявил другой женщине, что, мол, ее хозяйка – ибо голос принадлежал служанке – вернется из Эльтерляйна только в ближайшую пятницу – он почувствовал настоящую тоску, так ему вдруг захотелось оказаться в родной деревне и выбраться наконец из душного города.

Боже, думал он, если даже служанка-кариатида далекой богини так прекрасно поет, то как же, наверное, блистательна сама госпожа – и в пении, и во всем прочем! Ему вдруг неудержимо захотелось заглянуть в лицо этому отражению священного присутствия Вины, этой персоне, за которой он следовал, молясь поселившемуся в ней божественному духу музыки, – короче, этой субретке. Он ведь так долго верил, что певица первого ранга определенно не может быть последней из числа календарных святых или какой-нибудь жалкой сиреной; и что вавилонская гетера не в состоянии сохранить красивый голос, даже если раньше им обладала; благожелательные светские люди, конечно, поймут, что такое мнение объясняется скорее незнанием театральной жизни и жизни светского общества, нежели прирожденной глупостью.

Вальту оставалось сделать три быстрых шага, чтобы обогнать девушку: но тут он услышал три ругательства и одно совсем уж грязное слово. Он тут же развернулся в другую сторону, держа в руках сияющую орденскую цепь, которую сорвал с певческой шеи этой мнимой сестры из Ордена Рабынь Добродетели; и в одной из темных городских аллей пролил слезы, скорбя о том, что такая грубая душа владеет певческим голосом и живет так близко от святой. Но в вышине перед ним по-прежнему плыл образ Вины, в ее сверкающем облачном небе; и ему казалось, что только смерть может приблизить его – как она приближает к Богу – к этой богине.

№ 35. Хризопраз

Грёзы. – Пение. – Молитва. – Грёзы

В следующую пятницу, когда должна была вернуться Вина, он, не думая о ней, соскочил с кровати в новый день с такой глубокой радостью, как если бы сегодня был день его обручения. Он не знал, что могло бы быть причиной этой радости, разве что всю ночь ему снился, вновь и вновь возвращаясь, сон, из которого он не запомнил ни образа, ни слова, и вообще ничего, а только безымянное блаженство. Сны, подобно небесным цветам, часто проплывают, несомые кем-то, сквозь человеческую ночь, а на заре только незнакомый аромат весны обозначает след их недавнего присутствия.

Сверкающее солнце стало для Вальта ярче и ближе; люди, идущие по улице, представлялись ему, из-за овладевшей им хмельной грезы, красивыми и исполненными достоинства, а ночные родники так щедро напитали его сердце любовью, что он не знал, в какие каналы ее теперь направить.

Сперва он попытался излить эту любовь на бумагу, но ему не удалось сочинить ни единого длинностишия, ни одной главы. Такие дни бывают после бессонно протанцованной ночи: всё валится из рук; самое большее, на что человек способен, это предаваться грезам; правда, другого ему и не хочется: все должно быть смягченным, даже радость – она не должна вместе с порывами ветра дергать его за крылья, и сами распростертые крылья должны бесшумно вспарывать разреженную синеву и падать сквозь нее вниз, – хочется только вечерних песен, даже утром, и никаких военных маршей; и пелена, но светлого оттенка, укутывает и приглушает барабанную дробь земной суеты.

Вальт не нашел ничего лучшего («только бы сегодня, Боже упаси, там не было никаких музыкантов!» – мысленно взмолился он), чем отправиться на прогулку в ван-дер-кабелевский лесок, который, может быть, когда-нибудь достанется ему в наследство и в котором он впервые увидел – на земле, а не в грезах – графа, с той поры уже вновь сделавшегося для него чужим. Вокруг Вальта порхали, передвигались, толпились сновидения: из далеких веков – из земель цветов и цветения – из времен детства; да, один сон-детеныш сидел и пел в зеленом «рождественском садике», памятном с детской поры: длиной всего в пядь, на четырех колесах, влекомом за веревочку маленьким человеком. И вот с неба наклонилась волшебная палочка – надо всем этим ландшафтом, полным замков, сельских домов и лесочков, – и превратила его в цветущий, плодородный Прованс времен средневековья. Вдалеке Вальт видел провансальцев, выходящих из оливковых рощ – они пели веселые песни под ясным небом – легконогие юноши, преисполнившись радости и любви, отправлялись со своими струнными инструментами по долинам к высоким, крытым золотом замкам на далеких горных вершинах – девы рыцарского сословия выглядывали из узких окон – потом, следуя призыву пришедших, они спускались вниз и приказывали слугам разбить на лугах шатры, чтобы там перекинуться парой слов с провансальцами (как всегда бывало в те времена и в тех странах, где земля еще оставалась легким увеселительным лагерем поэтического искусства и где troubadour, да даже и просто conteur имел право влюбиться в даму из самого высшего общества), – и вечная весна пела на земле и на небе, и сама жизнь представляла собой галантный танец на усыпанном цветами лугу.

«О вы, сладостные долины радости за горами, – выпевал Вальт, – я бы тоже хотел преодолеть подъем и попасть в ту озаренную утренней алостью жизнь, где для триумфа любви не требуется ничего иного, кроме юной девы и поэта, – я бы тоже хотел бродить с лютней под весенним ветром между шатрами и воспевать любовь, и мгновенно прервать игру, когда мимо пройдет Вина».

Потом Вальт вернулся к себе в каморку, но поскольку в груди у него помещался весь географический и исторический Прованс, нашел ее столь тесной, что, набравшись храбрости – ибо поэзия сделала его человеком, претендующим на равные с другими права и очень свободным, – спустился в парк Нойпетера, где неожиданно наткнулся на Флору, отягощенную плодами, словно Помона, и протянул ей руку. Для поэта весь мир сверкает, но герцогская или королевская корона кажется ему более тусклой, чем прекрасная женская головка, украшенная короной или герцогской шляпой, и даже другая – не украшенная ничем, кроме неба над ней; он скромен, когда протягивает руку герцогине, и не утрачивает достоинства, приветствуя пастушку; вот только отцов той и другой часто вообще не удостаивает своим вниманием.

В беседке Вальт обнаружил чулочную подвязку. На ней были вышиты итальянская стихотворная строка (ведь Рафаэла, в отличие от него, понимала по-итальянски) и имя девушки. Поскольку же Вальт в это одухотворенное утро понял, что соединяет в себе провансальского рыцаря и поэта: он, как свободный человек, принял решение самолично передать подвязку – которую принял за украшение для запястья – Рафаэле, украдкой проскользнувшей в сад и читавшей письмо, и сопроводить акт передачи немногими значимыми словами. Он положил мягкую подвязку на раскрытую ладонь, как на поднос, и бережно протянул ее барышне со словами (которые выбрал из многих известных ему высказывании о руке человеческой и о той, другой, что выпрастывается из облаков): он, мол, был счастлив найти столь прекрасные узы любви, эту тетиву на луке Амура, как бы большое кольцо с прекрасной руки, и поистине не знает, кто более счастлив – тот ли, кто снял его с руки красавицы, или тот, кто теперь вернет на прежнее место. Рафаэла покраснела, взглянула на него смущенно и укоряюще, взяла подвязку, быстро сунула ее куда-то в складки одежды и молча удалилась; Вальт подумал: какое деликатное создание!

Он отправился в харчевню, не растеряв по дороге воодушевлявшей его с утра радости: и тут к своему изумлению услышал – хотя, собственно, знал об этом уже давно, – что в еврейскую вигилию, то бишь в пятницу, католики постятся. Он положил нож и вилку на стол рядом с тарелкой. Ни кусочка мяса не желал он теперь ощутить на языке – даже если бы речь шла о том имперском быке, которого разрезают на части во Франкфурте по случаю императорской коронации. «Я не хочу предаваться излишествам, – думал он (хотя на стол подали всего лишь мясо старой и больной коровы), – в час, когда Вина, эта добрая душа, бедствует».

Как какая-нибудь замужняя женщина, он, при полном равнодушии к собственному недоеданию, мог до слез сочувствовать другим людям, испытывающим те же лишения. Чем настойчивей он думал об этом, тем более несправедливым ему казалось, что церковь заставляет поститься и монахинь, а не только монахов; тогда как, наверное, было бы вполне достаточно, если бы права толком поесть лишали одних мошенников, азартных игроков и убийц.

Он отправился в копировальный кабинет к генералу не только с ясно осознанным желанием увидеть девушку, которая сегодня – в столь романтичный для него день – была мученицей, но и с твердой уверенностью, что она уже вернулась из Эльтерляйна и непременно даст знать о своем присутствии. Пока он с несказанным удовольствием переписывал набело крайне дерзкое послание некоей Либетты (из тех, какие могут прийти только из нравственной Лютеции[25], застроенной конюшнями Эпикура) – потому что чувствовал в этом бокале радости только вино причащения к духовной любви, а примеси серы не замечал, – не было ни одного звука, проникавшего сквозь полуоткрытые двери других комнат в его кабинет, который Вальт не истолковывал бы с душевным трепетом, как предвестие скорого появления Вины. Как бывает в обширном густом лесу, где дальние протяженные звуки порождают то тут, то там романтические отголоски: так же доносились до нотариуса разрозненные фортепьянные аккорды – восклицания генерала – его ответы Вине. И наконец он действительно услышал, как сама Вина в соседней комнате разговаривает с отцом о музыке. Вальт покраснел до корней волос и склонил возбужденную голову так низко, что она почти коснулась писчего пера. Голос Вины был искренним, сердечным, выходящим скорее из груди, чем из горла, – что гораздо чаще бывает свойственно женщинам и швейцарцам, нежели прочим людям.

Между тем в комнату, где он работал, вошел генерал, и Вальт собрался было с прежним усердием продолжать копирование; но тут с ним случилось несчастье: в кабинет на минутку залетела Вина, чтобы взять нужные ей ноты, а он по робости так и не увидел ее, не посмел поднять глаза выше белого шлейфа. Вскоре во второй от кабинета комнате зазвучал ее певческий голос. «Ах нет, – крикнул через открытые двери генерал, – я имел в виду последнее желание Рейхардта[26]».

Она сразу оборвала песню и начала другую – ту, которую хотел услышать отец. «Спой, – снова перебил он ее, только первую и последнюю строфы, без скучных промежуточных». Она снова прервала пение (пальцы зависли над клавишами) и ответила: «Хорошо, папа!»

Стихи звучали так:

Когда, судьба, когда, скажи,

Мое исполнишь ты желанье?

Дай домик мне в лесной глуши,

Очаг, поленьев полыханье.

Дай друга, что меня поймет,

Свободы, радости, покоя!

И ту… кого я с юных лет

Мечтал назвать своей женою.

Я очень многого желал напрасно;

Теперь желаю я в последний раз:

Хотя бы вечер жизни сделай ясным,

Дай мне приют, хоть в смертный час.

Хочу я отдохнуть, не тяготя другого,

И видеть ту, в ком столько доброты:

Она потом помянет добрым словом,

Мне на могилу принесет цветы.

Вина начала снова; ее сладостный выговор, казалось, растворился в еще более сладостном пении, будто сотканном из соловьиных трелей и их отголосков, – она хотела втиснуть, излить свое любвеобильное сердце в каждый звук, в каждый озвученный вздох; звуки души, которые давно ему грезились, теперь подступили к нотариусу во всем великолепии реально-существующего, и это внезапно нахлынувшее море, которое прежде он видел лишь издали, захлестнуло его высокими волнами. Генерал же, пока продолжалось пение, просмотрел, не без веселой иронии, копию последнего дерзкого письма и спросил, улыбаясь: «Как вам нравится эта необузданная Либетта?» – «Нравится, как и теперешнее пение: всё у нее так же правдиво, искренне и глубоко прочувствовано», – ответил Готвальт. – «Я тоже так полагаю», – сказал Заблоцкий, иронически сверкнув глазами, но Вальт объяснил себе этот блеск в глазах просветлением от услышанного.

– Какими же нотариальными документами вы преимущественно занимались до сих пор? – поинтересовался генерал.

Вальт поспешно и коротко перечислил многие из них, очень недовольный тем, что вынужден делить свой слух – как и свою жизнь – между песнопениями и прозой. В объяснения он вложил так мало душевных сил и так мало слов, как только было возможно; однако Заблоцкому ни один человек – ни из Вецлара, ни из Регенсбурга, ни из какого бы то ни было писательского bureau des longitudes et des longeuers – не казался ведущим слишком долгие речи, слишком многоречивым, а уж скорее чересчур отрывистым.

– Я полагаю, – продолжил свои расспросы Заблоцкий, – вы составляли какие-то бумаги и для графа фон Клотара?

– Ни единой строчки, – слишком скоропалительно ответил Вальт; он был совершенно захвачен прекрасными звуками и не мог понять, как это генерал, сам распорядившийся об исполнении дивной мелодии, готов теперь пропустить ее мимо ушей ради каких-то банальностей. «О Боже, как может человек не погрузиться полностью в этот гармоничный поток, а что-то еще высовывать из него, особенно язык? Возможно ли такое – особенно если этот поток так непосредственно затрагивает упомянутого человека, как в данном случае – осиротевшего генерала?» Вальт имел в виду, что генерал, уже расставшийся и с супругой, и с собственной молодостью, должен рассматривать строчки, подобные нижеследующим:

Теперь желаю я в последний раз:

Хотя бы вечер жизни сделай ясным…

И видеть ту, в ком столько доброты… —

просто как переложение – на язык соловьиных трелей – жалоб своей души. Самого Вальта музыкальные высказывания трогали намного больше – и казались ему гораздо более чистыми, – если он относил их к чужим горестям и желаниям, а не к собственным; и потому невосприимчивость Заблоцкого произвела на него столь неприятное впечатление.

Однако Вульт, которому он позже всё рассказал, оправдал генерала, светского человека, такими доводами: «Он привык к придворным концертам, то есть привык оставаться глухим… Светская жизнь, подобно всем подаваемым на десерт кремам, – одновременно холодная и сладкая; тем не менее, светский человек часто обладает хорошим слухом, хотя ему не хватает сердечности (у других людей всё наоборот), и, по крайней мере, умеет оценить форму музыкального произведения».

– Ни единой строчки, – скоропалительно ответил Вальт.

– Как так? – удивился Заблоцкий. – А мой юстициарий говорил мне противоположное.

И тут по щекам Вальта потекли слезы; он не мог ничего с собой поделать: последние строки песни увлекли его за собой, извлекли из реальности; стыд из-за непроизвольной лжи мало что к этому прибавил.

– Всё правильно, – сказал он, – именно это я и имел в виду; дело в том, что акт дарения имущества был прерван – ну а первые строчки я, естественно, написал.

Генерал приписал замешательство, отразившееся на растроганном лице молодого человека, воздействию собственного голоса, а не другого, куда более красивого, – и добродушно отпустил Вальта, сказав ему на прощание, что на несколько недель прерывает копировальные работы, поскольку уже завтра уезжает с дочерью в Лейпциг, на ярмарку. В тот же миг прекратилось и пение, и короткий Вальтов восторг.

№ 36. Раковина «компас»

Сны, возникающие из снов

На светлой улице нотариус – который вышел из дома Заблоцкого, шатаясь, – почувствовал себя так, будто у него что-то выхватили из рук: например, целую сверкающую свечами рождественскую елку или небесную лестницу, которую он собирался приставить к солнцу. Внезапно он заметил – не осознав, каким образом, – ту скверную подпевалу, то бишь служанку генерала, и идущую впереди нее Вину, направляющихся к католической церкви. Последнюю Вальт, долго не раздумывая, решил считать Симульта-неумом и вошел туда вслед за милой ему монахиней, чтобы услышать, как она будет петь: «Когда, судьба, когда, скажи…»: потому что своим внутренним ухом он отчетливо слышал ее пение еще на улице.

В храме он увидел ее стоящей на коленях, со склоненной спиной, на ступенях высокого алтаря: ее голова, лишенная украшений, поникла в молитве, белое платье стекало вниз по ступеням. Священник в диковинном одеянии, сопровождаемый служками, совершал таинственные движения – свечи у алтаря горели как жертвенный огонь – облачко благовония повисло на высоком арочном окне – и заходящее солнце, еще раскаленное, заглядывая через верхние разноцветные стекла, это облачко освещало – тогда как внизу, во всем просторном храме, уже царила ночь. Вальт – лютеранин, для которого молящаяся у алтаря девушка была новой небесной эпифанией, – за ее спиной, можно сказать, растекался на свет и пламя, на благоговение и любовь. Как если бы сама Пресвятая Дева с алтаря, где она, окруженная сиянием, возносится на небо, спустилась на ступени, чтобы еще раз помолиться на земле: такой же святой и прекрасной представлялась Вальту коленопреклоненная девушка. Он почитал за грех желание пройти еще пять шагов и прямо взглянуть в благочестивое лицо молящейся, хотя эти пять шагов помогли бы ему подняться на пять золотых перекладин выше по небесной лестнице. В конце концов совесть принудила его – хотя он и был протестантом – вслед за ее беззвучной молитвой совершить несколько своих легковесных молитв; он уже давно сложил должным образом ладони – еще не успев подумать, что станет молиться.

Однако есть основания полагать, что в мире по ту сторону звезд – где наверняка имеются собственные, совершенно особые представления о благочестии – уже непроизвольно сложенные ладони считаются хорошей молитвой, как и некоторые здешние пожатия рук и соприкосновения губ; да даже и некоторые проклятия там наверху могут расцениваться как воинственные молитвы; тогда как здешним светочам церкви, пусть и величайшим, те молитвы, которые они составляют в рукописном виде (чтобы издательства потом их напечатали) – не задумываясь о себе, а лишь с учетом потребностей чужих людей и с постоянной оглядкой на правила кафедрального красноречия, – наверху засчитают как чистейшие богохульства.

И если такие светочи – там – порой оказываются высморкнутыми тем или другим ангелом света, если такие консисториальные птицы, ощипанные и окончательно превращенные в висельную дичь, неприкаянно летают по небу: значит, непризнанные висельники такого рода вправе в своих теологических дневниках – если наверху они продолжают их вести – правомерно привлечь внимание к тому факту, что второй мир имеет диковинных святых и что требуется некоторая просветительская работа, прежде чем он продвинется настолько далеко вперед, что, так сказать, снимет проклятие с театральных молитв и молитв на пюпитре, писанных в одной литургической стилистике, и начнет воспринимать их одинаково благосклонно.

Вальт ждал, когда Вина поднимется с колен и пройдет мимо него, – чтобы взглянуть на нее. Но после не мог понять, как это получилось, что, когда она оказалась поблизости, он невольно, словно под воздействием судороги, зажмурился; «и что толку, – сказал он себе, – что потом я шел следом за нею три улицы подряд?»

Он бежал из города. Ему мерещилось, будто два ураганных ветра, дующих навстречу друг другу, удерживают в парящем состоянии зависшую посреди неба розу. За городом в небе стояло длинное, похожее на горную цепь, вечернее зарево – как северное сияние – и порождало свет. Вальт вспомнил о своей давней привычке: подпитывать и утихомиривать возбуждение – возникавшее, например, когда он наблюдал за каким-нибудь виртуозом, пусть даже за канатным танцором, – посредством выдумывания как бы превосходной степени данного случая, его миллионократной возгонки. Он дерзко отважился на самую прекрасную грезу о Вине и о себе. «Вина – дочка пастора из Эльтерляйна, – начал он, – а я случайно проезжаю через эту деревню со своей свитой; я – маркграф, или великий герцог, точнее, его наследный принц – еще молодой (но я и сейчас молод), писаный красавец, очень высокий и с небесно-голубыми глазами; я, может быть, самый красивый юноша в моей стране, очень похожий на графа Клотара… Она видела, как я пронесся на арабском жеребце мимо пасторского дома; и вот некий бог роняет с неба негасимый огонь любви в ее бедную нежную грудь, когда видит знак: наследного принца на арабском коне. А сам я, поскольку скакал галопом, ее не видел.

Я, между тем, не задерживаюсь надолго в скверном трактире, а поднимаюсь без свиты на ближайшую Небесную гору, которая, как меня уверяли, собирает вокруг себя прекраснейшие виды этой деревеньки. И я, поднявшись, нашел, что так оно и есть. Я обратил лицо к заходящему солнцу: на золотых горах земли стоят златые горы облаков; о, только счастливое солнце вправе спускаться за эти блаженные горы, которые окаймляют древнюю, вечно желанную, пунцовую, как розы, любовную долину сердца. И я с горечью и тоской стремлюсь всеми помыслами туда, потому что, поскольку являюсь принцем, еще не был вправе любить, – и грежу, придумывая для себя разные сцены. Вот соловей за моей спиной издает такую жаркую трель, как будто он выдрал ее из моей груди; соловей сидит на левом плече у дочери пастора, которая, ничего обо мне не зная и не видя меня, поднялась сюда, к вечернему солнцу. Ее глаза заплаканы – она сама не знает, почему, и объясняет это воздействием пения прирученной ею Филомелы. Я вижу создание, какого никогда прежде не видал, разве что на концерте (но ведь там тоже была Вина): вижу человеко-цветок, который красуется, не сознавая этого, и лепестки его может открыть или закрыть одно лишь небо. Вечерняя заря и солнце очень хотели бы приблизиться к ней, пурпурное облачко тоже мечтает к ней спуститься, ибо она есть сама любовь – но и сама она тоже ищет любви, притягивает к себе все живое. Горлинка ходит вокруг ее ног и воркует, трепеща крыльями. Соловьи, чуть ли не все скопом, выпорхнули из кустов и поют вокруг поющей.

Тут ее синие глаза отвращают свой взгляд от солнца и, широко раскрывшись, смотрят на меня; но она вся дрожит. Я тоже дрожу, но от радости, а также из-за нее. Я иду к ней сквозь соловьиные трели; мы с ней ни в чем не равны, разве что в красоте, ибо моя любовь еще жарче, чем ее. Она наклоняет голову, и плачет, и дрожит, и я не склонен думать, что лишь мое высокое положение так сильно ее потрясло.

Что мне теперь за дело до княжеских тиар и тронов? Я готов подарить все это богу любви; “дева, если даже ты знаешь, кто я, – говорю я ей, – полюби меня”. Она не произносит ни звука, но ее соловей перепархивает на мое плечо и поет. “Видишь!” – благоговейно говорю я; и больше – ни слова; и беру ее правую руку, и обеими руками крепко прижимаю к сердцу. Она же – левой рукой – пытается эту руку высвободить; но я хватаю и прижимаю к груди теперь и левую. Так мы стоим, и я неотрывно смотрю на нее, а она лишь время от времени поднимает глаза: проверить, не отвел ли я взгляд. “Дева, открой мне имя свое” – говорю я потом. Так тихо, что я едва могу расслышать, она отвечает: “Вина”. Эти звуки повергают меня в трепет, как если бы я услышал далекий, не изменившийся с давних пор, голос брата.

“Вина значит Победительница”, – откликаюсь я. Она, кажется, слабо пожимает мне руку; любовь возвысила ее, вознесла над священническим и княжеским сословиями. Итак, я неотрывно смотрю на нее, и она тоже время от времени на меня взглядывает – нас окружают перекликающиеся соловьи – многоцветные вечерние облака меркнут – улыбчивая вечерняя звезда меркнет – звездное небо стягивает вокруг нас серебристую сеть – у нас звезды в руках и в груди, мы молчим и любим друг друга. Вдруг где-то за Небесной горой начинает звучать далекая флейта, высказывая вслух всё то, что причиняет нам боль и приносит радость. “Это мой добрый брат, – говорю я, – а в той деревне живут мои дорогие родители”»… Тут Вальт пришел в себя; он оглянулся: в реке (он стоял на берегу) затонул его княжеский трон, и ветер сдул с его головы легкую княжескую корону. «Это было бы уже чересчур для человеческой грезы: поцеловать ее», – сказал он себе и направился домой. По пути он проверял правомерность своей грезы, фрагмент за фрагментом поднося ее к пробирному камню нравственности, – так что, можно сказать, наилучшим образом пережил эту грезу еще раз. Так благочестивая душа, которая боится плавать, рада ухватиться за любую ветку, плывущую рядом. Такова первая любовь, самая непостижимая, но и самая святая: ее повязка, правда, плотнее и шире (ибо прикрывает не только глаза, но также уши и рот), зато маховые перья длинней и белее, чем у любой другой любви.

Остановившись перед домом Нойпетера, Вальт долго смотрел на свое окно: собственная каморка представлялась ему совершенно чужой, как и сам он – себе; ему даже мерещилось, будто нотариус – там, наверху – может в любую минуту выглянуть из окна и увидеть его, стоящего внизу. Внезапно за окном зазвучала флейта; Вальт вздрогнул, сообразив наконец, что за окном его ждет любимый брат. Он принес ему пламя своей души, в которое Вина уже подлила умиротворяющее масло. Вульт встретил его очень ласково и дружелюбно: потому что успел обойти и осмотреть в их двойном романе тот новый садовый участок, над которым Вальт трудился в последнее время и который окружил стеной; и он обнаружил там, что зеленые висячие мосты, уводящие прочь от Геркулесова храма Дружбы, очень хорошо и красиво построены и покрашены, тогда как крытая мхом и корой отшельническая хижина первой Любви, все еще мнящая себя уединенной и рассчитанной на одно сердце, расположена в превосходном – тихом, и темном, и романтическом – месте, так что теперь там не хватает только вольеров для птиц, домиков с колокольчиками, сатиров и прочих садовых божков, но всё это сможет обеспечить в большом изобилии сам Вульт, с высоты своего места и положения.

Он принялся неумеренно восхвалять новый романный эпизод, хотя сегодня его похвалы не столько восхищали, сколько размягчали нотариуса. «Братец, – сказал он, – не знай я тебя и силу искусства так хорошо, я бы поклялся, что ты уже стоял на изоляционной скамеечке первой любви и разбрасывал вокруг себя искры: слишком уж правдив и красив – в повествовании – каждый разряд». Ибо до сих пор – несмотря на совершенную чистосердечность брата или именно из-за нее – Вульт не замечал в нем незабудок любви, потому что все в нем было переполнено любовными цветами и потому что сам Вульт не придавал особого значения женщинам. Его худодум, говорил он себе, сторонится всего, что имеет отношение к женскому началу; и вообще: лакированный колышек, который втыкают в землю лишь для того, чтобы он поддерживал женственные цветы, следует превратить в римскую колонну, для которой эти цветы являются лишь украшением капители.

Вальт очень удивился – поскольку в двойном романе был всего лишь поэтом, то есть спокойным морем, которое хоть и отражает все передвижения (скажем, в морских сражениях или на небе), но само не участвует в них, – когда Вульт на основании одного отрывка из текста пришел к выводу, что его брат, возможно, влюблен. Нотариус поверил флейтисту, объездившему столько стран, на слово; но сам ни слова по этому поводу не сказал, хотя в глубине души был очень доволен, что теперь с ним самим всё происходит именно так, как он описывает. На протяжении многих часов изумляла его эта новая роль: необходимость сыграть нечто такое, что уже миллионы раз разыгрывалось на всех планетах.

Когда братья, следуя сложившейся привычке, захотели обменяться рассказами о том, как у них прошел день: то у нотариуса его история сходила с языка очень трудно, будто прилипла к нему; Вальт главным образом говорил о генерале и его memoirs erotiques, чтобы прикрыть таким образом свои собственные.

Он хвалил рассыпанные там чистые цветы духовности; Вульт, слушая его, улыбнулся: «У тебя чертовски добрая душа!» Даже любовь, которая открывает сердце нараспашку, словно раздаривая его, тем не менее, запирает и удерживает за собой тот уголок, где гнездится сама; и диктует даже лучшему юноше его первую ложь, а лучшей девушке – ее самый долгий обман.

Вальт – поскольку внутри у него все пребывало в движении, а его кровяные шарики, подобно вышним шарообразным светилам, нуждались, чтобы двигаться, в свободном небесном просторе – пошел проводить брата до дому. Тот потом, в свою очередь, с радостью проводил до дому Вальта; Вальт опять проводил его, чтобы на обратном пути пройти мимо окон Вины. Этот ритуал они повторили несколько раз, пока нотариус не вышел победителем.

Оставшись в одиночестве под бескрайним звездным небом, он мог теперь по-настоящему расправить и остудить пылающую душу. «Неужто я теперь действительно – в действительности – переживаю этот романтический, так часто воспеваемый казус: что я люблю?» – спросил он себя. «Что ж, тогда я хочу, – продолжил он (и замерзший мотылек, до сей поры по-зимнему окукленный, далеко отбросил от себя обломки оболочки-куколки, вздрогнул и качнул влажными крыльями), – хочу любить, как никто другой, не боясь ни смерти, ни боли, – ибо хорошо знаю, что она не знает и не любит меня, и что ей я не причиняю вреда, ведь она принадлежит к высшему сословию, а сейчас и вовсе на целый месяц уехала. Да пусть оно будет целиком и полностью отдано ей, это незнакомое сердце; и приносить ей жертвы я хочу молча, как подземным богам. О, я мог бы сорвать для нее эти звезды, соединить их в блистающий букет драгоценностей, присовокупить к ним еще и нежные лилии с луны – и, пока она спит, положить возле ее подушки; и пусть ни одна живая душа не узнала бы, кто сделал такое, я все равно был бы удовлетворен».

Он зашагал вниз по улочке к дому Заблоцкого. Все огни погасли. Одно непроглядно-черное облачко висело, зацепившись за крышу, и Вальту хотелось сдернуть его вниз. Было так тихо, что он слышал тиканье настенных часов. Луна вытряхивала свой – чуждый для нас – день в окна четвертого этажа. «О, будь я звездой (так выпевалось внутри него, сам же он только прислушивался), я бы хотел светить для нее, будь я розой, я бы цвел для нее; будь я мелодией, я бы проник в ее сердце; будь я любовью, счастливейшей, я бы остался в нем навсегда; а если бы я был только сном, я бы хотел пробраться в ее сновидение и быть там звездой, и розой, и любовью, и всем чем угодно, – и добровольно исчезнуть, как только она проснется».

Он отправился домой, чтобы основательно выспаться, и надеялся, что ему, может быть, приснится, будто он есть сон.

№ 37. Изысканная коллекционная друза

Новое завещание

Настолько прекрасным был этот сентябрь, пересадивший Вину, прекраснейшую розу, что нотариусу стало тесно и в его сюртуке, и в комнатке, и в городе; ему захотелось хоть ненадолго выбраться в большой мир. Вообще он путешествовал с несказанным удовольствием, особенно по незнакомым местам, поскольку, пока находился в пути, ему казалось, что к нему прилетит на легких крылах одно из самых романтичных и милых приключений из тех, о которых ему доводилось читать. Поэтому всякий раз, оказавшись в новом городе, он первым делом совершал короткие – не дольше часа – прогулки вокруг него. Если же жил там долго, то иногда забредал в новую для него улицу и с особым удовольствием убеждал себя, будто путешествует сейчас в совершенно незнакомом городе (из которого, в довершение к прочим радостям, может вернуться в родной, как только завернет за угол). И разве не смотрел он мечтательно на дороги, которые, подобно рекам, украшают ландшафт, ибо дороги, как и реки, бесконечно тянутся вдаль, без всяких куда и откуда, являя собой зеркала, в которых отражается жизнь? И разве не думал он теперь, как по одной из дорог идет в эту минуту погруженная в свои мысли девушка – и смотрит на синее небо, смотрит на отца и думает много о чем?

Вот только сомневался он давно и мучился угрызениями совести: не грех ли это – для собственного удовольствия растратить на путешествие скромные деньги, полученные им от родителей и заработанные на составлении документов; особенно теперь, когда его брат Вульт, по своему обыкновению, опять оказался в весьма стесненных обстоятельствах. Вальт тщательно перечитал все нравственные правила, касающиеся построения чистой композиции, чтобы понять: вправе ли он включить такое сладкозвучное «отклонение», то бишь квинтовый переход от тягости к радости, в свое предназначенное для церкви музыкальное сочинение; и он еще колебался, когда Флитте вдруг разрешил все его сомнения, послав к нему сторожа с городской башни, у которого жил, с известием: он де лежит на смертном одре и хотел бы, чтобы нотариус еще нынешним вечером составил для него завещание.

Поскольку внимающему нам миру предстоит подняться вслед за нотариусом на башню, где эльзасец уложил себя на смертный одр, необходимо предварительно, без лишних разговоров, возвести лестницу, подводящую к его скорбному ложу; итак, дело обстояло следующим образом:

Счастье такой же ненадежный друг, как и его баловни… Умникам, отправляющимся в жизненное странствие, Природа обычно дает в дорогу скудное денежное довольствие… Флитте тоже относился к числу таких умников; и хотя он давно усвоил правило, что приближающееся иссякновение денег следует умело маскировать, как маскируют конец парка, применить эту хитрость на практике он не мог – именно потому что у него отсутствовал вездесущий nervus rerum gerendarum.

В городах, куда Флитте наведывался лишь мельком, ему было легче чего-то добиться – пусть и таким образом, что он, переодевшись, выдавал себя за своего обеспеченного слугу и сам сообщал нужные сведения о себе как о своем господине, а во второй раз являлся уже под собственным именем, без мнимого слуги. В Хаслау ему сослужило хорошую службу – на целый месяц – то обстоятельство, что он за собственный счет велел осушить пруд и искать на дне драгоценный бриллиант, который он якобы уронил в воду. Но голод, который не в меньшей степени, чем Филипп II (по крайней мере, в последние годы правления), заслуживает прозвища Обеденный дьявол, а пуще голода – Одежный дьявол, и вообще каждый из проходящих дней, постепенно привлекли к нему на службу внушительную свиту из наемных лакеев, или valets de fantaisie, которые следовали за ним по пятам, называя себя более известным именем кредиторов. Эти подлинные камер-мавры часто посылали к нему своих собственных слуг, посыльных из лавки и других мест, – как Мефистофелей, которых даже не нужно было вызывать, ибо они сами его вызывали.

Потому-то Флитте и перебрался в башню со звонницей (которая стала для него долговой башней): в надежде, что бессчетные ступени кое у кого отобьют охоту являться к нему с визитами или что сам он с этой колокольни загодя заметит приближение нежелательных визитеров. Внизу же, в городе, он всех клятвенно заверял, что переселился туда исключительно ради красивого и свободного вида на окрестности, хотя и предвидел жалобы на него, которые неизбежно воспоследуют.

Так вот: среди его кредиторов был молодой врач по фамилии Шляппке, который считал себя невесть какой шишкой, но пациентов имел немного, поскольку вытаскивал из них смертную сущность и пытался их как-то преобразить. Этот Шляппке целиком предоставил в распоряжение четырех великих брауновских карточных королев четыре камеры своего головного мозга: Стении он отвел первую камеру, ту, что впереди; Гиперстении – вторую; Астении – третью; Гиперастении, как важнейшей из всех, – четвертую; так что эти великие идеи могли проживать там в комфортном одиночестве, без соседства каких-либо других идей. Правда, сам он не умел произвести с помощью этого священного Тетраксиса, состоящего из четырех медицинских фигур силлогизма, ничего особенно нового; постоянно обновлялась лишь старая шутка о четырехугольной шляпе доктора Шляппке.

Итак, галантный эльзасец сделал своему кредитору следующее предложение: горожане де погрязли в предубеждениях относительно врача, Флитте же, можно сказать, слегка погряз в долгах; но ежели он ненадолго притворится смертельно больным и составит завещание, то, во-первых, благодаря его обману город излечится от самообмана – когда господин доктор Шляппке на глазах у всех снова поставит больного на ноги; а во-вторых, он сам, если завещает свое имущество придворному агенту Нойпетеру, завоюет таким образом симпатию агента и тот согласится на брак эльзасца с его – Нойпетера – давно завоеванной дочерью; женившись же на ней, Флитте сумеет выплатить долг господину Шляппке. – Доктор, немного поколебавшись, согласился.

По прошествии нескольких дней эльзасец заболел весьма смертельно: его вырвало – он ничего больше не ел и не пил (не считая тех редких моментов, когда поблизости никого не было) – принял причастие, которое и он, и другие, как он подумал, принимают и в те дни, когда здоровы. Дело дошло до того, что посреди ночи послали за нотариусом, чтобы тот засвидетельствовал последнюю волю умирающего.

Вальт испугался: он ведь любил танцующую и цветущую юность Флитте и не мог не сожалеть о ее поражении. В тяжелом, мрачном, пасмурном настроении преодолел он длинный путь по ведущей на башню лестнице. Массивный колокол пробил одиннадцатый час, и нотариусу показалось, будто сам ангел смерти раскачивает похоронное било. Ослабевший и притихший, с подкрашенным (но не румянами, а белилами) лицом, лежал эльзасец в комнате, окруженный семью свидетелями еще не составленного завещания; среди них был и воскресный проповедник Флакс, из-за своей бледной удлиненной физиономии так и не сумевший стать проповедником ежедневным.

Вальт молча, с глубоким состраданием, пожал правой рукой руку пациента, а левой тем временем достал из кармана печать и листы бумаги; после чего, окинув взглядом свидетелей, быстро пересчитал их. Он потребовал, чтобы ему принесли три светильника, потому что именно такое количество, согласно promptuarium juris, нужно использовать при составлении завещания в ночное время; однако ему пришлось удовлетвориться одним, и довольно жалким, поскольку на всей этой световой башне не нашлось второго (не говоря уж о третьем), а нотариус был слишком жалостливым человеком и слишком спешил, чтобы заставлять кого-то спускаться с такой башни в ночь – в поисках света.

Больной начал диктовать первое распоряжение, согласно которому купцу Нойпетеру после смерти завещателя должны были достаться все дивиденды Флитте с давно ожидаемого корабля, совершающего рейс в Вест-Индию, а также запечатанный ларчик с драгоценностями, надписанный инициалами «OUF», который следовало получить у братьев Хайлигенбайль в Бремене. Было очевидно, что Флитте, хотя и полумертвый, все же диктует свои распоряжения внятно и в стилистически выверенной манере, соответствующей правилам составления письменных документов. Однако Вальту пришлось прерваться и попросить толику воды, чтобы приготовить из чернильного порошка немного чернил, в которые он мог бы обмакивать перо. Когда чернила были готовы, он с большим неудовольствием обнаружил, что новые выглядят совершенно иначе, чем старые, и что он, следовательно, составляет документ – вопреки всем нотариальным правилам – двумя разными видами чернил. И все-таки деликатное сердце Вальта не позволило ему порвать бумагу и начать заново.

После этого больной завещал малоимущему Флаксу свои серебряные шпоры, и пустой чемодан из тюленьей кожи, и хлыст для верховой езды. Доктору Шляппке он завещал право взыскать с горожан всё, что они ему, Флитте, задолжали.

Ему пришлось прерваться, чтобы хоть немного собраться с силами. «А также я завещаю господину нотариусу Харнишу, – вновь зазвучал слабый голос, – в возмещение удовольствия, которое я получил от знакомства с ним, все денежные средства – отчасти в виде наличности, отчасти в векселях, – которые найдут при мне после моей кончины и которые в настоящий момент не превышают двадцати фридрихсдоров; посему я прошу его принять этот дар благосклонно и прилагаю вдобавок мое золотое кольцо».

Вальт едва не выронил перо; да он и не мог бы сейчас писать; он покраснел: оттого что перед столькими свидетелями умирающий человек, которого он ничем не может отблагодарить, так щедро его одарил; он поднялся, с состраданием и любовью молча пожал руку дающего, и сказал «нет», и попросил завещать все это кому-либо из врачей.

«Господину сторожу городской башни Хеерингу…» – попытался было продолжить Флитте, но, ослабленный долгим говорением, бессильно откинулся на подушку. Хееринг тотчас подскочил к нему, поправил подушку и посадил пациента чуть выше. Часы пробили двенадцать; и Хеерингу следовало бы теперь ударить в колокол, но он не хотел в такой момент устраивать шум, а сохранил тишину, чтобы и дальше слышать голос завещателя: «Итак, ему я завещаю свое тонкое белое постельное белье, а также всю одежду – только сапоги для верховой езды следует отдать служанке – и всё, что останется после продажи богато украшенной табакерки, хранящейся в моем чемодане, когда из вырученной суммы оплатят похоронные и иные расходы».

Вскоре, после еще нескольких распоряжений и необходимых формальностей, из-за которых выражение человеком его последней воли затрудняется еще больше, чем даже худшим из предыдущих его волеизъявлений, процедура составления завещания завершилась. Правда, заметно ослабевший эльзасец настаивал еще и на том, чтобы нотариус скрепил каждый лист документа своей нотариальной печатью. Нотариус сделал это, поскольку авторы всех справочников, будь то Хоммель или Мюллер, подтверждали, что он может так поступить.

Ему было горько прощаться с бедной веселой пташкой – оставившей ему в наследство перья и золотые яйца – и видеть, как та уже бьется в когтях ощипывающей ее Совы-Смерти. Хееринг освещал дорогу вниз по лестнице – нотариусу и всем свидетелям. «Я предчувствую, – сказал сторож, – что больной не переживет эту ночь; у меня на сей счет свои странные знаки. Но завтра рано утром я вывешу свой носовой платок в башенном окне, если он и в самом деле отойдет в мир иной». С ужасом спускались они по длинной, почти отвесной лестнице сквозь пустую и затхлую шахту колокольни, где ничего, кроме этой лестницы, и не было. Медленное железное раскачивание маятника, как взмахи подвешенной к часам железной косы времени, – удары налетающего на башню ветра – одинокие шаги девяти живых людей – странные пятна света, отбрасываемые несомым в руке фонарем с самого верху вниз, к выстроенным в ряды стульям, на каждом из которых мог бы торжественно сидеть пожелтевший мертвец (наподобие тех, что стоят на церковных кафедрах), – и ожидание, что при каждом следующем шаге Флитте может испустить дух и, уже как сгусток бледного сияния, пролететь через церковь: все это заставляло нотариуса, как если бы он был боязливым сном, метаться по зловещему царству теней и ужасов, так что он в буквальном смысле восстал из мертвых, когда из узкой башни вышел под открытое звездное небо, где наверху мерцали бессчетные глаза, бессчетные жизни, и в мире по-прежнему все шло своим чередом.

Флакс, который, как всякое духовное лицо, скорее, кормился благодаря четырем последним истинам, нежели был по-настоящему захвачен ими, сказал Вальту: «Вам везет с завещаниями». Но нотариус отнес эту реплику к своему стилю составления документов и служебному положению, ибо думал в тот момент исключительно об одном: о шутовском скачущем карнавале жизни, где слишком серьезный распорядитель Смерть в конце концов сдергивает с танцоров не только личины, но и сами лица. В постели Вальт горячо помолился за молодого человека, сейчас сражающегося за несколько дополнительных вечерних зорь или весенних лучей – в свой пасмурный час, который опускается на каждого человека внезапно, как бесконечное пасмурное небо, одновременно укрывая и развоплощая его. При этом нотариус крепко зажмурил глаза, чтобы никакое непредвиденное явление не заставило его содрогнуться.

№ 38. Стекло Марии

Рафаэла

Когда Готвальт проснулся, все вчерашнее поначалу было забыто, но горы, которые он видел накануне вечером за окном возле своей кровати, так алели в утреннем свете, что его желание путешествовать вернулось – а вслед за тем и сожаление о собственной бедности – и наконец мысль, что ведь теперь он располагает завещанными ему двадцатью луидорами. Тут он поискал глазами городскую башню, на верху которой теперь, должно быть, располагался castrum doloris умершего Флитте, и хотел бросить скорбный взгляд на ее верхний ярус.

Но лицо его оставалось ясным, как он ни принуждал глаза к состраданию: романтическое путешествие в такие синие дни – при таких обстоятельствах – подаренное ему столь внезапно – для него это было как проход через ярчайшее солнце счастья, где свет струится золотой пылью и сам идущий начинает сверкать.

Страшно раздосадованный тем, что не может пробудить в себе скорбные чувства, Вальт, не помолившись, выбрался из-под перины и принялся допрашивать свое сердце. Увы, как он ни недоумевал и ни бранился, как ни ставил сердцу на вид бледного молодого покойника с башни и его закрытые глаза, которые уже никогда не увидят утреннего солнца: ничто не помогало, путешествие и, соответственно, деньги, делающие его возможным, сохраняли золотой блеск, к которому сердце очень охотно присматривалось. Наконец, разозлившись, Вальт спросил: уж не принадлежит ли оно – как видно по его ответам – дьяволу во плоти; и неужели, будь это в его силах, оно не спасло бы бедного завещателя – тотчас и с радостью – и не поставило бы, так сказать, на ноги. Нотариус несколько успокоился, услышав ответ: конечно, спасло бы – с радостью и немедленно. Тут ему вспомнилось обещание сторожа с башни: вывесить в качестве траурного флага белый носовой платок, если молодой человек умрет. Но поскольку там, наверху, Вальт никакого платка не увидел (и все же ощутил, именно поэтому, некоторую радость): он отпустил с допроса бедное сердце, по-настоящему рассердившись на себя за то, что без нужды так наседал на этого порядочного и доброго малого.

Впрочем, достаточно было бы спросить у этого плута, а как бы он отреагировал – даже если бы его ждало в десять раз большее наследство – например, на смерть брата: и тогда, услышав, что такое бремя было бы слишком тяжелым, а голова слишком низко опущенной, чтобы видеть хоть что-то еще, кроме могилы и своей утраты, нотариус легко пришел бы к выводу, что только любовь порождает скорбь и что он напрасно требовал от себя, чтобы – по отношению к эльзасцу – вторая из этих двух была велика, если первая оставалась столь малозначимой.

Теперь он увидел белый носовой платок, но не на башне, а у Рафаэлы, которая печально совершала увеселительную прогулку по парку и которой нынешняя женская мода, не предусматривающая карманов, предоставила счастливую возможность держать в руке этот косметический клапан чувств, эту летную перепонку фантазии. Рафаэла поглядывала на башню, несколько раз взглянула и на его окно и поприветствовала нотариуса, невзирая на свою скорбь; даже будто бы сделала знак, чтобы он спустился вниз, так ему показалось (но он не был вполне уверен) – потому что Вальт знал по английским романам, сколь далеко порой заходит женская тактичность. Пока он размышлял, к нему в комнату зашла Флора и действительно передала просьбу спуститься вниз.

Он пошел к растроганной барышне, будучи сам растроган. «Я легко могу представить себе, – думал он, спускаясь по лестнице, – каково ей сейчас, когда она смотрит на башню и знает, что там, наверху, вот-вот положат в гроб единственного человека, который, вооружившись лишь искреннейшей любовью, подобной материнской любви к неудачному ребенку, прекрасно справился с отталкивающим впечатлением, производимым ее внешностью».

– Простите мне предпринятый мною шаг, – начала она, запинаясь (и отняла от влажных глаз носовой платок, этот фартук сухого сердца), – даже если он, как вам представляется, вступает в противоречие с той деликатностью, какую представительницы моего пола должны выказывать вашему.

К сожалению (или, наоборот, к счастью), она обратила свои слова не к вспыльчивому Кводдеусу Вульту: ибо во всей Европе, или в Париже, или в Берлине вряд ли сыщется другой человек, который в такой степени, как он, ненавидел бы – догадываясь об их сути – ситуации, когда женщина противопоставляет свой и противоположный пол и ссылается на необходимые нежности между ними, отмечая, например, что определенная манера мужчины целовать даме ручку или диковатый взгляд выдают его нечистые помыслы и что более нежный из двух полов никогда не должен забывать о мерах самозащиты; на это флейтист ответил бы без всяких околичностей: мол, любая откровенная б… – святая (хоть и несколько задиристая) по сравнению с такими особами, таящими в себе бездну трусливой и одновременно тщеславной чувственности; ему знакомы подобного рода дамочки, которые подозревают в других какой-то порок, только чтобы самим безнаказанно думать о нем, которые на словах с этим пороком борются, чтобы – мысленно – дольше удерживать его при себе; некоторые даже набираются кое-каких медицинских познаний, чтобы иметь право произнести вслух – от имени науки (бесполой, как всем известно) – какое-нибудь «невинное» словцо; и перед алтарем, и повсюду в других местах, и уж тем более в постели, они, подобно Фридриху II, в любой момент готовы к сражению, живут en ordre de bataille. «Я уверен, – добавил бы он, – они ходят в анатомические театры, действительные или воображаемые, именно чтобы… смотреть на мертвые тела. Невинность возможна только когда ты не сознаешь, что делаешь, – как дети; в детстве ты невинен, но осознание себя – твоя смерть».

Так же, если прибегнуть к иносказанию, обстоит дело и со стеклом: истолченное, оно кажется совершенно белым; целое же – почти невидимо.

Но тот, кто так думал, не был Вальтом; нотариус же, когда Рафаэла обратилась к нему с приведенными выше словами, искренне ответил: мол, никакой шаг, даже совершенный представителем пола, к которому сам он принадлежит, – не говоря уже о другом, который вообще представляется ему самым святым, что только может быть, – он не истолковывает иначе, нежели так, как желательно задумавшему этот шаг сердцу.

Рафаэла только и хотела, что спросить его: как там умирающий – к которому она, как к другу отца, относится вполне благожелательно, как, впрочем, и вообще ко всем людям, и которого очень жалеет, – как он вел себя в ночь, когда изъявлял свою последнюю волю (благодаря семи свидетелям, будто через семь ворот, горожане уже успели получить ровно столько же «хлебов», то бишь достоверных версий этого события); она, мол, очень хотела бы узнать это, потому что, в любом случае, «умирающий» – понятие более высокого порядка, чем «живущий».

Нотариус отвечал добросовестно, то есть именно как нотариус: он, мол, надеется, судя по носовому платку, что больной еще жив. Рафаэла рассказала, что доктор Шляппке, когда его позвали в башню, хоть и согласился лечить этого больного, но только как безнадежного, – и, оправдывая свою репутацию мягкосердечной дамы, пожелала доктору, чтобы такой курс лечения удался.

– Это уже кое-что… не говоря о ночи, которую он все-таки благополучно пережил, – бодрым голосом заявил Вальт.

Но она заверила его, что, увы, не способна так легко утешиться; и вообще, она столь несчастна, что чужое страдание, даже малейшее (ее родственников) повергает ее в сильное волнение и доводит до слез… Слезы в самом деле заструились по ее щекам: потому что насколько трудно было другим людям растрогать ее, настолько же легко это удавалось ей самой. Кроме того, у женщин разговоры о плаче – вернейшее средство, чтобы заплакать. Нотариус был душевно рад всем этим проявлениям растроганности, которые отчасти наблюдал, а отчасти и разделял. Милые женские слезы были для него такой же лакомой диковиной, как «Долговязый зеленый мадьяр», ниренштайнские «Яйца валуха», вормское «Молоко Богородицы» и прочие чистые, как слеза, вина, которые можно заказать у торговца Кортума в Цербсте. Вальт, демонстрируя все признаки участливого сердца, взглянул в глаза Рафаэлы, полные огненной влаги, и пожалел, что деликатность английских романов не позволяет ему взять (в какую-то из своих) ее нежную белую руку, которая маняще раскачивается перед ним, среди освещенной солнцем зелени, и хватается за росистые кусты, и потом поднимается к волосам, – чтобы укрепить эту руку, как, согласно предписаниям одного англичанина, укрепляют другие отростки.

Оба теперь остановились – напротив острова с пирамидой и каменным дедушкой Рафаэлы – возле урны из древесной коры. Рафаэла прикрепила к ней табличку с надписью: «До последнего продолжается дружба». Она, подняв руку, обняла эту древесную урну (так что рука на глазах становилась все более белой из-за оттока крови) и заверила Вальта, что здесь часто думает о своей далекой Вине Заблоцкой, дважды в год – по случаю ярмарок в день Святого Михаила и на Пасху – отправляемой, к сожалению, генералом в Лейпциг, согласно договоренности с ее матерью. Незаметно для самой Рафаэлы ее интонация, в результате долгого описания страданий, стала вполне жизнерадостной. Вальт горячо похвалил ее представление о дружбе и ее… подругу. Она принялась хвалить Вину еще горячее, чем он. Он едва сдерживал переполненное сердце. Рафаэла, вернувшись к прежнему жалобному тону и бросив еще один траурный взгляд на башню, простилась с молодым человеком.

В нем же начался полет сумеречных мотыльков – если можно так назвать его мысли, – они бодрствовали и порхали вокруг Вальтовой головы на протяжении 36 часов, и в конце концов он не нашел иного способа убежать от них, кроме как… пешком, посредством путешествия. Образ Вины, ставший для него еще более живым, – сентябрьское солнце, сияющее из голубого эфира, – надежда на получение денег – и его переполненное желаниями сердце, целиком: все это, с одной стороны; а с другой, худшей: сожаления и неблагоприятные прогнозы доктора Шляппке – агония Флитте – пресловутый носовой платок (он же погребальный плат) Хееринга, который может вынырнуть в любую минуту, – упущенные Вальтом часы поэтического пения (ибо что он мог сочинить в таком кризисном состоянии?) – многие запруженные грезы – и, наконец, эти 36 часов внутренней борьбы… Именно столько обстоятельств, не меньше, должны были сцепиться друг с другом, чтобы Вальт – поскольку не мог больше этого выдерживать – без дальнейших околичностей совершил два необходимых похода: первый – к исполнителям завещания, чтобы договориться о третьем, длинном походе, как о паузе в нотариальной работе; и потом – второй, к флейтисту, чтобы известить его о ста поводах к путешествию и о самом путешествии.

Оба брата обычно целую неделю радовались тем историям, который каждый из них расскажет другому после недельной разлуки; на сей раз дарителем историй оказался Вальт. Вульту много чему пришлось удивляться. Ему было очень трудно поверить, что юридическое правило, согласно которому слова умирающего равносильны клятве или свидетельству квакера, применимо к бахвалу Флитте; тем не менее, удочка, на которой держался обман, оставалась для него незримой. «Мне кажется, – сказал он, – что тебя хотят облапошить; но я не понимаю, как. Ради Бога, парень, будь, если хочешь, каретой (следующей за кем-нибудь другим, постарше), но имей сзади круглое окошечко, чтобы никакой грабитель не отнял у тебя деньги или честь».

«О себе мне, к сожалению, нечего рассказать», – завершил свою речь Вульт.

Нотариус же, к счастью, мог сообщить еще многое. Он рассказал – в хронологическом порядке (этого требовал Вульт, потому что иначе брат его многое пропускал) и с величайшей осмотрительностью (ибо помнил о неумеренной суровости брата к женщинам) – о разговоре с Рафаэлой. Однако предпринятые им меры не помогли: Вульт ненавидел все, относящееся к Нойпетерову семейству, и особенно – к его женской части. «Рафаэла, – сказал он, – это сплошная ложь и обман».

– Бедняжка так уродлива, – ответил Вальт, – что я готов простить ей лживые слова, хотя не простил бы их ни себе, ни любимой или любимому.

– Я имею в виду, – продолжил Вульт, – что единственное, чего она хочет, – это кичиться якобы испытываемым горем и, пока один ее воздыхатель умирает, выловить в мутной слезной водичке его преемника. Женщина – как женская рифма, рифмующаяся одновременно на два слога; мужчина рифмуется на один. Это немногим лучше, старина, чем если бы она, будучи сокольничим, скомандовала тебе, соколу: «Лови!», – и подбросила вверх себя же, в качестве голубки.

– Возможность таких обманов, – сказал Вальт, – я тоже понимаю, и твоя подозрительность часто кажется мне небезосновательной; сомнения возникают относительно каждого конкретного случая: имел ли обман место в действительности. Ведь любовь может вновь настроить пришедший в негодность инструмент души, а ненависть – расстроить его. Разве то, что Рафаэла обрадовалась, когда я похвалил ее подругу, не добрый знак?

– Нет, – сказал Вульт. – Только красавица, избалованная исключительной степенью похвал и сердечного пыла своих поклонников, ненавидит всякое несовершенство и не считает нужным разделять чужие чувства; существо же более низкого порядка вынуждено довольствоваться средними степенями и кое-чем поступаться, за исключением каких-то вещей.

Вальту осталось только рассказать брату о своем плане: он хочет побыть несколько дней под открытым небом, совершив путешествие, не предполагающее иной цели, кроме самого пути. Вульт это вполне одобрил. Вальт, конечно, слишком торопился расстаться; но флейтист, поездивший по миру и привыкший к прощальным вечерам, не придал этому значения, а просто пошутил: «Покатайся туда и сюда в свое удовольствие, спокойной тебе ночи и счастливого странствия!»

Небо являло прекраснейшие знамения для того, кто отправляется в путь. Блестящий и острый месяц – серп для вечерних цветов – рассекал синеву; на небе над пурпурными облачными грядками уже веяло утренней прохладой; и звезды, одна за другой, обещали погожий день.

№ 39. «Бумажный кораблик»

Начало путешествия

Утром, уже стоя на пороге, готовый к путешествию, Вальт еще раз оглянулся на свою темную западную комнату, даже бросил взгляд внутрь, и потом, после двух любящих взглядов – один из них должен был означать прощание, а второй предназначался башне, которой смерть пока что не бросила носовой платок, – радостно выпорхнул на пустую площадь за воротами, где уже смог основательно осмотреться и, остановившись под дорожным указателем с четырьмя деревянными руками, решить для себя, куда его в настоящий момент влечет: на запад, север, северо-восток или восток; с юга, то бишь из городских ворот, он только что вышел.

Его главное намерение заключалось в том, чтобы не знать заранее ни названия города, который может ему встретиться, ни названий деревень. Он надеялся, что благодаря такому незнанию будет бродить без всякой цели среди извилистых цветочных клумб своего путешествия и ничего не хотеть, ничего не осматривать кроме того, что попадется ему по пути: будет непрерывно, с каждым шагом, прибывать куда-то – отдыхать в каждой золотисто-зеленой увеселительной рощице, даже если ради этого придется свернуть с дороги, – в каждом местечке сам спрашивать у людей, как оно называется, втайне этим наслаждаясь; и при этом, благодаря таким мерам, на такой полоске земли – которая, может быть, буквально усеяна загородными домами, лабиринтами, Тарандтами, Плауэнскими Грундами (прежде всего), а еще горными замками, полными выглядывающих из окон благородных девиц, часовнями, полными молящихся, возводящих очи горе, и вообще пилигримами, случайностями и девушками, – переживать романтические приключения в таком количестве и настолько хорошие, что ничего подобного он от жизни не ожидал.

«Боже милостивый и бесконечный, пребывающий в синем утреннем небе! – молился Вальт, охваченный пронзительным восторгом. – Сделай, чтобы моя радость на сей раз ничего плохого не предвещала».

Он воздержался от того, чтобы взглянуть на дорожный указатель, имеющий, подобно обезьяне, четыре руки: чтобы на полинялой руке-трубке ему не попалось на глаза такое местечко, с которого время – прежде всего время дождей – еще не полностью стерло название какого-нибудь городка. Имей он дело с двуруким указателем на развилке мирского и духовного начал, ему бы такая опасность не грозила, ибо этот указатель всегда показывает в никуда.

На севере располагался Эльтерляйн; на востоке – Пестицкие, или Линденштедтские, горы, через которые пролегает дорога на Лейпциг (еще один город лип); нотариус выбрал путь между двумя этими направлениями, чтобы вершины, за которыми теперь катилась в карете или отдыхала прелестная Вина, никогда не становились невидимыми для его глаз, хотевших пить влагу попеременно то из цветочных чашечек, то из облаков, покоящихся на горах… Просто счастье для теперешнего хрониста этого странствия и этого странника, что Вальт сам – ради своего и братниного удовольствия – составил столь обстоятельное ежедневное (лучше сказать, ежесекундное) описание путешествия, подобное полному жертвенному (или возгоночному) сосуду жизни, что другому человеку ничего и делать не нужно, кроме как снять крышку с такого сахарного, или материнского, раствора и перелить всё в собственную чернильницу – ради любого, кто будет испытывать жажду. Страдающий человек нуждается в том, кто радуется; радующийся в реальности – в том, кто радуется в мире поэзии; но и последний, подобно Вальту, опять-таки удваивается – когда описывает самого себя.

«Хотелось бы надеяться, – так начал Вальт свою посвященную Вульту книгу секунд и терций, – что мой дорогой братец не станет смеяться надо мной, если я буду подразделять свое (не столь уж важное) путешествие не на немецкие мили, а на русские версты, которые, правда, можно считать просто четвертинками часа, то есть они очень коротки, но все-таки и не так уж коротки – я имею в виду, для человека, ступающего по земле. Мы бы плохо справлялись с нашей быстротекущей жизнью, если бы мерили ее не на минуты и часы, а на восьмидневки или даже на столетия, словно привязывая короткую ниточку к громадным колесам универсума; поэтому хотелось бы (тем более, что так же поступает и государство, менее других ощущающее нехватку пространства: Россия), сославшись на то же оправдание, какое принято там (а именно: что стопа человека, или его башмак, является наилучшей мерой как для него самого, так и для его пути), избрать в качестве меры расстояния – для пеших путешествий – версту. Вечность точно так же велика, как и безмерность; поэтому мы, брат мой, будучи беженцами и в первой, и во второй, имеем для обеих только одно емкое слово: Время-Пространство».

Когда он начал отмеривать свои первые версты на северо-восток (горы Вины и раннее солнце оставались по правую руку от него, а сопровождающая его радуга в росистых лугах – по левую): он захлопал от радости в ладоши, словно в трещотки восточной музыки, и так легко, так быстро повлек самого себя вперед, будто ему и не нужно было касаться ногами земли! Конькобежные ботинки и мешковатые штаны голоштанников, можно сказать, окрыляют человека, который привык носить длинные сапоги или штаны до колен. Лицо Вальта светилось дыханием утра, взоры его были наполнены картинами Востока фантазии. Он прихватил с собой весь свой нумизматический кабинет, собранный за годы студенчества, – эту кассу остатков, или оперативную кассу: чтобы подвешенный к поясу кошель с монетами служил ему спасательным поясом при переправе через любые адские и райские реки. Он двигался сквозь устремляющуюся ему навстречу жизнь так же свободно, как мотылек над его головой, не нуждающийся вообще ни в чем, кроме цветка и второго мотылька. С проторенной искусством дороги, на которой он увидел целые полчища реформаторов и путевых шаркунов, громко топочущих и стучащих палками, Вальт свернул, потому что не хотел мучиться, либо растягивая одно утреннее приветствие на все время, пока будет по ней идти, либо – что сделает его смешным – вновь и вновь повторяя это приветствие (может быть, неудачно выбранное). В горку и опять под горку: так шел он по влажной траве, и то терял из виду, то снова видел город, от которого хотел окончательно избавиться, потому что иначе ему не верилось, что он вырвался-таки на свободу.

Вальту пришлось одолеть еще две версты, прежде чем город скрылся за холмами с фруктовыми деревьями. Ему еще ничего особенного не встретилось по пути, если не считать сам этот путь, когда он мимолетно поприветствовал прохожего человека, чье лицо было обвязано носовым платком. Вальт прошел дальше, уже так далеко, что подумал: тот человек, обернувшись, наверняка уже двинулся дальше, и сам он тоже может обернуться, не опасаясь встретиться с ним взглядом. Но человек по-прежнему смотрел в его сторону. Нотариус прошел еще дальше и обернулся – бандажист, со своей стороны, – тоже. Повторив свой маневр в третий раз, Вальт заметил, что тот человек нарочито остановился: видимо, недовольный тем, что на него оборачиваются. Нотариус двинулся дальше, больше не заботясь о том, идет ли незнакомец или стоит.

Вскоре он наткнулся – так разрастаются приключения – на трех старых женщин и одну совсем юную: все они только что вышли из лесочка – с коробами, наполненными литерным хворостом, на спинах. И разом остановились, вытянувшись в прямую линию, друг за дружкой, – подперев тяжелые короба косо подставленными под них палками, которые прежде использовали как трости. Вальта очень тронуло, что они, как протестанты и католики в Вецларе, справляют свои праздники – или праздничные прогулки – вместе, чтобы не расставаться и продолжать беседы. Никогда не случалось так, чтобы от его взгляда укрылась хоть горстка перьев или охапка сена, с помощью которой бедняки пытаются чуть-чуть умягчить жесткую койку в караулке своей жизни, снабдить обивкой свою пыточную скамью. Человек, исполненный любви, охотно подмечает радости бедняков, чтобы и самому порадоваться; человек же, исполненный ненависти, предпочитает наблюдать за страданиями нищей братии: не для того, чтобы эти страдания устранить, а чтобы обругать богачей, к числу которых, возможно, относится и он сам.

Вальт очень хотел бы дать этим женщинам, терпеливо несущим свой груз и крест, несколько грошей за то, что они выполняют работу носильщиков; но он постеснялся совершить добрый поступок перед столь многими свидетелями. Вскоре он увидел человека, толкающего перед собой тележку, доверху наполненную громыхающим жестяным товаром; его маленькая дочурка, словно пристяжная лошадка, помогала – тянула спереди; оба совершенно запыхались.

Что-то будто принуждало нотариуса сравнить себя с толкателем тележки, мысленно поставить себя на одну чашу весов, а его – на другую. И поскольку Вальт тотчас заметил, как сильно он, со всеми своими злосчастными и счастливыми днями, перевешивает толкателя тележки (не говоря уже о женщинах с хворостом); поскольку не мог не понять, что по сравнению с медленно обращающимся колесом тележки и колесом времени, к которому этот человек прикован, его собственное свободно-летящее продвижение вперед куда больше напоминает тот радостный и легкий способ путешествовать, что характерен для господского сословия: он залился краской, стыдясь своего богатства и положения… оглянулся на женщин (они все еще стояли, опираясь на палки)… бросился назад, к ним, с четырьмя дарами, и потом сразу же от них убежал.

«Клянусь Богом, – пишет он в своем дневнике, чтобы уж полностью оправдать себя, – та убогая и мимолетная щекотка для чувств, какую представляет собой лучшая пища, купленная за несколько подаренных грошей – и вообще удовольствие, – никогда не может быть поводом для того, чтобы человек отдавал гроши с такой радостью; но радость, которую ты таким образом вливаешь на целый день в изголодавшееся сердце, в его дряблые, холодные, сузившиеся сосуды, согревая их: это прекраснейшее небо для других людей будет куплено достаточно задешево, если и сам дарящий получит такое же». Далее он пространно описывает свой старый сон о счастье некоего путешествующего английского милорда, который одним движением своей открытой наполненной ладони помещает целую деревню под благодатный дождь из каши и мясного бульона и в Элизиум долгих счастливых воспоминаний…

С тремя небесами блаженства на невинном лице (еще одно небо он оставил на лицах оставшихся позади) Вальт теперь легко перелетал от одной росинки к другой. Сердце, подобно воздушному шару, после сброса самого тяжелого балласта, то бишь денег, становится очень легким, быстрым, парящим высоко. Между тем Вальт довольно поздно добрался до Хэрмлесберга, расположенного всего в четырех верстах от Хаслау. Ибо на каждом шагу он присаживался и принимался писать, или стоял и смотрел, или читал все, что ни попадется – любую надпись на каменной скамье, – и не хотел упустить ни одной, даже самой мелкой подробности, касалась ли она населения этих мест, корма для содержащегося в стойлах скота, растений на лугах, особенностей глинистой почвы или прочих тому подобных вещей.

«Вот здесь, – сказал он себе, – раз уж я должен походить на важного господина, – я и отведаю свой déjeûner dinatoire», – и вошел в трактир.

№ 40. Cedo Nulli

Трактиры. – Путевые забавы

Нотариус – а он относился к числу людей, которые могут годами экономить, когда находятся дома, но только не в путешествиях (тогда как другие поступают наоборот), – лихо потребовал себе полуштоф вина. Он пил вино, закусывал и с удовольствием рассматривал трактирный зал, стол, скамьи и посетителей. Пока несколько подмастерьев расплачивались за кофе: он совершенно справедливо отметил, что если во Франконии молочные кувшинчики имеют носик напротив ручки, то в Саксонии – слева от нее или вообще никакого. Вместе с упомянутыми парнями его душа тайно отправилась в путешествие. Существует ли что-либо более прекрасное, чем такие годы странствий – в прекраснейшее время года и прекраснейшую пору жизни, когда деньги на пропитание добываются по пути, у любого мастера, когда легко попасть в любой большой город Германии, не тратясь на дорогу, а если вдруг погода станет холодной и дождливой, можно по-домашнему угнездиться в какой-нибудь мастерской и сидеть там, погрузившись в себя, как клест в своем зимнем гнезде? «Почему бы (пишет он в дневнике, обращаясь к Вульту), не странствовать и малоимущим молодым ученым, которым и путешествия, и потребные для этого деньги наверняка так же необходимы и полезны, как всем подмастерьям?»

«Там, снаружи, в Империи…» – часто повторял отец Вальта, когда за окном ярилась метель, а он рассказывал о своих годах странствий; и потому в представлении сына Империя так же романтично сверкала каплями утренней росы, как любая квадратная миля сказочного Востока; в каждом странствующем подмастерье нотариус видел обновленную отцовскую юность.

К трактиру подъехал возчик соли – на телеге, запряженной одной лошадью; вошел, при всех умылся – в этой совершенно чужой ему горнице – и утерся висящим на оленьих рогах полотенцем, хотя пока что не съел и не заказал ничего, даже на крейцер. Вальт с восторгом смотрел на этого силача и вместе с тем светского человека, хотя сам не был бы способен сполоснуть лицо даже в присутствии одного-единственного постороннего лица. Тем не менее, он позволил себе – поскольку уже отведал вина – кое-какие трактирные вольности: например, в превосходном настроении прошелся по горнице туда и обратно.

Хотя сам он не позволял себе оставаться со шляпой на голове под чужой крышей (да даже и находясь под своей, старался, из вежливости, в головном уборе из окна не выглядывать): здесь он радовался, что другие гости не только не снимают шляп, но и вообще наилучшим образом пользуются великолепными академическими свободами и декретами о независимости трактиров – независимо от того, развалились ли эти гости на лавках, или просто молчат, или почесываются. Вообще, трактирные залы представлялись Вальту диогеновыми бочками, красивыми и просторными, невредимо извлеченными из руин сожженных имперских городов и сохраняющими непосредственную связь с Империей, – или красивыми, вырезанными в Марафонской долине кусками зеленого грунта, продолжающими зеленеть именно благодаря тому, что они орошаются из винных подвалов.

Выше уже упоминалось, что Вальт расхаживал по горнице; но он зашел еще дальше и – поскольку загородился трактирной вывеской, словно щитом Ахилла, а полуштоф вина стал для него как бы шлемом Минервы, – никого не стесняясь, записывал то одно, то другое словечко на своей писчей табличке: чтобы, когда вечером останется один в отведенном ему помещении, написать на этой основе проповедь. Записал он, среди прочего, и то, что на вывеске – то бишь на физиономии, на «будке» – этого постоялого двора нарисована постовая будка.

Мужество любого человека, раз уж оно проклюнулось, легко пускается в рост: входящие произносили свои приветствия тихо, уходящие – громко; нотариус же благодарил тех и других с каждым разом все громче. Он так радовался каждому кубку радости, что даже кислое саксонское вино не могло эту радость разбавить. Он любил каждую собаку и хотел, чтобы каждая собака любила его. Поэтому – чтобы, как говорится, иметь что-то для души – он связал себя с хозяйским шпицем столь тесными узами курортного знакомства и дружбы, что само это животное могло бы уподобить их разве что кусочку колбасной шкурки. Для новичка в чужой компании, если у него горячее сердце, любая собака становится Собачьей звездой, под руководством которой он надеется обрести тепло человеческого общения; она для него, так сказать, – ягд-терьер или трюфельная собака, разыскивающая глубоко запрятанные человеческие сердца. «Шпиц, дай лапу!» – крикнул хозяин хэрмлесбергского трактира. И тут же этот шпиц, или Шпиц – потому что родовое имя собаки (с человеком так случается редко) в Хаслау и вообще в Германии часто используется как личное имя (но только не в Тюрингии, где шпицев принято называть Фиксами), – тут же этот Шпиц стиснул нотариусу руку, уж как сумел.

– Ты лучше дай господину лапку, бестия! – крикнул хозяин; в этот момент в горницу из спальни вышли три маленькие, не выше гномов, нарядные девочки с одинаковыми фигурками и лицами: их вела молодая и красивая, но бледная, как снег, мать. «Это тройняшки, они собрались навестить свою крестную», – объяснил трактирщик. Готвальт в дневнике клянется, что «на всем белом свете нет ничего прелестнее и трогательнее», чем такая троица крошечных хорошеньких девочек, одинаковых по росту, в фартучках и чепчиках, с круглыми личиками, – и остается сожалеть разве что об одном: что это были тройняшки, а не, скажем, пятерняшки, шестерняшки, сотняшки… Он без лишних слов поцеловал всех троих на глазах у всех посетителей и густо покраснел: ему вдруг показалось, будто он прикоснулся губами к нежному бледному лицу их матушки; но ведь очаровательные детки и вправду – прекраснейшая «лестница существ», или лестница Иакова, ведущая к их матери. К тому же для нотариусов, которые боятся, что, оказавшись перед взрослой девушкой, лишатся всякого мужества, не справятся с электризующей машиной и речевым аппаратом, такие крошечные девочки в самом деле становятся прекрасными отводными и приводными устройствами, даровыми счетчиками, помогающими согласовать свою деятельность с параметрами текущего момента; всякий человек втайне радуется и удивляется, как это он набрался смелости, чтобы обнять такую малышку. Девочки насытились Вальтом раньше, чем он успел насытиться ими. Его ведь – поскольку он сам был одним из двойняшек – связывало с тройняшками особое родство, гораздо более тесное, чем между ними и кем-либо еще из присутствующих в зале гостей. Он подарил девочкам сколько-то монет к величайшей радости матери. И получил за это три поцелуя, которые возвращал очень долго – опечаленный в глубине души лишь тем, что всякая попытка меновой торговли такими предметами сама слишком рано становится частью менового круговорота времени. «Ах, господин Харниш!» – проговорил вдруг трактирщик. Вальт удивился, услышав здесь свое имя, – но не без удовольствия и не без некоторой надежды на то, что, судя по такому началу, ему, может быть, доведется пережить еще более редкостные приключения. Поэтому он предпочел не задавать вопросов «как», «где» и «когда» – из страха, что утратит свою надежду.

Он с удовольствием наблюдал, как отец девочек – чтобы забрать себе Вальтовы монеты – предложил дочкам купить у него яблоки, и как мать протянула первой из тройняшек хлеб, чтобы та осторожно дала его погрызть пасущейся за окном козе, и как вторая девочка, решительно откусив кусок яблока, протянула его третьей, и как обе стали кусать его по очереди, всякий раз с улыбкой протягивая друг другу. «Ах, был бы я хоть немного всемогущим и бесконечным! – думал Вальт. – Я бы тогда создал для себя особый земной шарик, и подвесил бы его среди самых щадящих солнц, и в этом мирке поселил бы только таких вот милых детишек; и сделал бы так, чтобы эти прелестные крохи вообще не взрослели, а лишь вечно играли. Я уверен: если бы какой-нибудь серафим пресытился небом или просто опустил золотые крылья, достаточно было бы для восстановления сил просто послать его на месяц в этот мой мир с весело прыгающими детьми – и ни один ангел, глядя на их невинность, не утратил бы свою».

В конце концов дети, которым мать велела взяться за руки, отправились вместе с ней к госпоже крестной. В зал, напевая, вошел долговязый тиролец – в зеленой шляпе, с которой ниспадали колышущиеся пестрые ленты. Вальт допил вино и вышел на улицу. Прекрасен был мир снаружи, даже и в самом Хэрмлесберге. В деревне слышались громкие удары – кто-то разрубал бревна, быстро прикладывал к ним красный мерный шнур, делил на правильные отрезки; все детские эпизоды, связанные с плотничьими запасами отца, вернулись к Вальту из розариума детства, нагруженные розовым медом воспоминаний… Отбельщицы в широкополых шляпах, наклоняясь, поливали белые грядки льняных полотнищ, издали похожих на цветущие лилии. Из шляпы, которую одна девушка держала в руке за длинные ленты, Вальт перепорхнул к синим и желтым стеклянным шарам сада; и повсюду, где бы ни оказался, он покачивался, как в колыбели.

Теперь он добрался до длинной улицы – Розанской долины, – обрамленной горами, словно дворцами. Ключи от Эдемского сада ему вручили еще перед ней, и он ее отпер. «Здесь царит совершенная весна, этот Орфей Природы, сказал я себе (записывает Вальт в дневнике): луга цветут – калужницы разрослись большими скоплениями – маленькие дети, вооружившись большими граблями, пристраивают к большим стогам сена другие, маленькие, – сверху, из растущего на горах леса, доносятся дивные трели лесных жаворонков и дроздов – приятные весенние ветры продувают эту длинную долину – бабочки и комары наслаждаются своим детским балом, а ночной розариумный мотылек, как и золотая птичка, тихо сидит на земле, – листья вишневых деревьев переливчато-красны, много и красных плодов, но вместо бледных цветочных лепестков уже опадают на землю яркие листья – Солнце и весной, и осенью прядет на прялке Земли летучую пряжу облаков-поистине, это самая настоящая весна, какую мне редко когда доводилось наблюдать».

В вышнем эфире выплетались тончайшие кружева из серебряных цветов, а на много миль ниже под ними медленно тянулись одна за другой облачные горы; в синюю расселину между обеими полосами и полетел Вальт; там он с легкостью прогулялся по небесным путям, состоящим из ароматов, и, подняв глаза, заглянул еще выше. Но посматривал он и вниз, в родную долину: видел, как по ней скользит тихая гладкая река – как леса с любовью склоняются к воде с одной горы, а другая сверкает гроздьями винограда, домиками, где виноградари хранят свой инструмент, и грядками со спелыми овощами. Тут Вальт снова опустился вниз, в свою длинную долину, – словно на родительские колени.

«Как же красиво в этих колонных залах Природы, на зелени и среди зелени, когда звучит вечный аккомпанемент бесконечной жизни!» – громко пропел он, не заботясь о соблюдении хоть какого-то ритма, – и оглянулся, желая убедиться, что никто не подслушивает его поющий голос. «Налетайте же, красавицы-бабочки, и наслаждайтесь этой медовой неделей своего малого бытия – без голода, без жажды[27] – этой прекрасной солнечной жизнью – любовным бытием – ведь единственная камера вашего сердца есть не что иное, как вечный свадебный покой любви – наклоняйте цветы – позволяйте ветру нести вас – играйте в сияющей синеве – и расставайтесь с жизнью с едва заметным трепетом, как цветы».

Тут он увидел стайку умолкших соловьев, которые готовились к ночному отлету. «Куда вы летите, сладкие весенние звуки? Ищете ли вы мирт для любви, ищете ли лавр, чтобы петь? Томитесь ли по неувядаемым цветам и золотым звездам? Летите же прочь, не встречая бурь под нашими облаками, и воспевайте дальние, самые прекрасные земли, но потом возвращайтесь в нашу весну, исполненные любовного пыла, и самозабвенно пойте этому сердцу о тоске по божественным землям».

«Вы, деревья, и вы, цветы, что клонитесь то в одну, то в другую сторону и хотели бы стать еще более живыми, научиться говорить и летать: я люблю вас, как если бы сам был цветком и имел ветви; когда-нибудь вы все будете жить в вышних пределах». И он помог одной низко наклонившейся над рекой ветке чуть-чуть погрузиться в воду.

Внезапно он услышал очень далеко позади звук флейты, которая словно двигалась по долине вниз по течению реки, навстречу ветру. Даль – подходящий фон для флейты; и для Вальта, который лучше разбирался в самих звуках, нежели в их последовательности, ни одна близкая флейта, сколь бы хорошо она ни звучала, не была и вполовину такой желанной, как дальняя. Звуки, казалось, следовали за ним по пятам, но делались все слабее. У дороги стояла каменная скамья, которая в этой безлюдной местности изящно напомнила ему, что людям свойственно заботиться о других людях. Он немного посидел на ней, чтобы выразить свою благодарность. Но вскоре все-таки лег в высокую прибрежную траву, желая быть ближе к земле, которая для человека одновременно и стул, и стол, и кровать, – и старался поменьше двигаться, чтобы не спугнуть играющих в теплой и тихой прибрежной заводи рыбок-однодневок. Вальт любил не просто то или другое живое существо, а саму жизнь, любил даже не красивые виды, а вообще всё: облако и травяной лес, где живут золотые букашки, – и он раздвигал траву, чтобы полюбоваться на место их обитания, на их хлебные деревца и увеселительные садики. Ему было легче прервать работу за письменным столом, будь то записывание или сочинительство, – если по гладкой столешнице с трудом прокладывало себе путь пестрое хрупкое насекомое, – чем смахнуть прочь это создание, а уж тем более раздавить его. «Господи, как можно убить чью-то жизнь, – спрашивал он себя, – если ты пристально смотрел на нее – хотя бы, к примеру, полминуты?»

Он все еще слышал флейту, говорящую, как ему казалось, из сердца умолкшего соловья. Ее темное звучание словно вытягивало наружу жаркие капли радости из его глаз, переполненных сотнями возбуждающих впечатлений. Вдруг несколько крупных светлых капель из теплого летучего облака над ним упало на его ладонь – он долго рассматривал их, как ребенком всегда рассматривал дождевые капли, потому что они приходили с высокого и далекого священного неба. Солнце покалывало белую кожу ладони, будто хотело осушить ее поцелуем, – но он сам поцелуем вобрал в себя эти капли и с неизъяснимой любовью взглянул на теплое небо, как ребенок глядит на мать.

Сам он уже не пел, с тех пор как расслышал музыку и заплакал. В конце концов он поднялся и продолжил свое небесное странствие, но вдруг заметил на дороге таможенную расписку: она выпала из-за шнура на шляпе возчика, только что проехавшего в нескольких шагах от него. В надежде, что сам он, поскольку движется в том же направлении, возможно, еще встретит этого человека, Вальт поднял бумажный листок: ведь ничто, касающееся другого человека, не казалось ему малозначимым, как и ничто, касающееся его самого, не представлялось важным; и потому что штормовому ветру его поэзии легче было бы свернуть вершину горы, чем согнуть цветок. Если страсть взлетает вверх раскаленным вихрем, как горящий корабль: то нежное поэтическое искусство сердца может воспарить лишь как золотая голубка вечерней зари или как новый Христос, который возносится к небу именно потому, что не забывает земли.

Звуки флейты все еще текли вслед за Вальтом по изложнице речной долины, но не приближаясь, когда он останавливался, и не отставая, когда он снова пускался в путь.

Внезапно дорога вынырнула из долины и стала подниматься в гору. Флейта внизу сделалась неслышной, поскольку теперь, наверху, перед Вальтом широко раскинулась поверхность мира – тут же наполнившаяся бессчетными деревушками и белыми замками – опоясанная впитывающими воду горами и дугообразными лесными массивами. Он шел по горному хребту – как по арочному мосту над зеленеющей внизу, по обеим сторонам от него, поверхностью моря.

Он был совершенно один, знал, что никто его не услышит, и потому, не стесняясь, насвистывал фигурированные хоралы, фантазии, а под конец и просто старинные народные напевы – не делая даже коротких пауз, чтобы перевести дух. В отличие от всех других духовых инструментов, такая губная гармоника (как и настоящие, подобные ей) звучит романтично и сладостно даже с очень близкого расстояния – находясь меньше чем в полу футе от уха, – и в данном случае (как и в случае с музыкой, которую мы слышим во сне) человек является одновременно создателем музыкального инструмента, композитором и исполнителем, для чего ему совсем не нужен иной учитель, кроме, опять-таки, себя самого, собственного ученика.

Все хмельнее и счастливее становился Вальт, пока продолжал дуть в эту первую пастушью дуду, в первый альпийский рожок, навстречу утреннему ветру, который загонял звуки обратно, в его грудь; под конец ему даже стало казаться, будто развеянная ветром мелодия возвращается к нему – отголоском из дальней дали. И потом все то долгое время, пока он шел и грезил – пока с горного хребта вновь и вновь поглядывал вниз, налево, на пастушеские поля среди лугов и на церковные колокольни Альтенгрюна… Иодица… Тальхаузена… Вильгельмслюста… Кирхенфельды, на охотничьи замки и увеселительные дворцы (уже сами эти понятия, то и другое, подобно волшебным заклинаниям из романтических сказок, воскрешали для него знакомые места и парадизы детской души), а потом опять, вновь и вновь, переводил взгляд направо и смотрел вниз уже на вторую равнину, где река Розана, которая выше по течению была прямой, теперь, вырвавшись на свободу из своей узкой долины, змеилась по цветущему танцевальному залу, неся на себе (и вновь и вновь показывая) серебряный щит солнца, – и пока он поднимал глаза на Линденштедтские горы, по склонам которых ниже высоких и светлых лиственных лесов росли темные еловые рощи, казавшиеся широкими и густыми тенями, – пока взглядывал на небо, в котором неслышно и легко летели облака и голуби, – и пока в лесах оставшейся позади речной долины кричали осенние птицы, а в каменоломнях звучали протяжные отголоски разрозненных выстрелов: все это время Вальт молчал как бы из благоговения перед Господом и думал о том, о чем хотел бы спеть, – как будто Бесконечный не слышит и сами мысли; но наконец он тихо пропел и повторил то длинностишие, которое сочинил уже давно:

«О, как же полно небо, как полна земля радостных голосов! Гораздо красивей, чем там, где когда-то громко причитал хор и лишь Ниобея молчала, пряча неутешное горе под покрывалом, поют на небе и на земле ликующие хоры, и только Блаженнейший молчит, скрытый покрывалом эфира».

Затем он бросил взгляд на небо, дважды обратился к Богу на «ты» и надолго замолчал; после чего счел для себя позволительным сразу же начать думать о Вине. Внезапно издалека донесся – давно знакомый, но удивительный – полуденный звон колоколов: старые звуки, будто прилетевшие сюда из звездного утра его темного детства; и тогда, далеко-далеко на западе, он разглядел Эльтерляйн, лежащий за бессчетными деревнями, и узнал, как ему показалось, тамошний старый деревенский колокол, и Вшшн белый замок на горе, и даже родительский дом. Он подумал с тоской о далеких родителях – об идиллической поре детства – и о кроткой Вине, которая, тоже в идиллическую пору своего детства, когда-то вложила ему в руку золотистые примулы, – он теперь не сводил глаз с восточных гор, высящихся в ясной синеве, представляя себе, что за ними, как за монастырской оградой, сейчас прогуливается среди цветов монастырского сада кроткая монахиня Вина. Между тем звуки колоколов из многих деревень слились в единый звон – утренний ветер зашелестел сильнее – небо сделалось ярко-синим и чистым – пестрый легкий ковер земной жизни раскинулся по всей местности, и только края его немного подрагивали, Вальт же теперь жил, как во сне, одним только прошлым.

Преисполнившись блаженства, он запел, не называя ее имени: «Прекрасной ночью над землей движется звездное небо, движется Весенняя Алость[28], поет соловей – а человек спит, не замечая всего этого; но наконец глаза его открываются, и солнце направляет на него свой взгляд. О Лина, Лина, ты тоже когда-то прошла мимо меня с цветами и сладостными звуками – и с любовью, – однако мои глаза оставались слепыми; теперь они открылись, но те цветы уж поблекли, слова отзвучали, а сама ты сияешь в недоступной выси, как солнце».

Тут он обернулся, чтобы совладать с печалью; и мир вокруг него оказался на удивление тихим; только колокольный звон продолжался, одиноко и приглушенно, как звуки свирели в детстве, и это его очень тронуло. Он зашагал дальше и пел все горячее: «Влажное око, мое бедное сердце, разве ты не видишь небо, и весну, и красоту жизни? Почему же ты плачешь? Разве ты потерял что-то, или у тебя кто-то умер? Ах, я ничего не потерял, и никто у меня не умер: ибо я еще никогда не любил; о, позволь мне продолжать плакать!»

Под конец он напевал лишь разрозненные слова, можно сказать, не связанные между собой, – он быстрее зашагал через возделанные поля – через зеленые долы – через чистые ручьи – через тихие в этот полуденный час деревни – мимо покоящихся земледельческих орудий; горные вершины, образующие магический круг, были окутаны магической дымкой – штормовой ветер куда-то улетел, и на очистившемся небе осталась лишь бесконечная синева – прошлое и будущее горели светло и близко, воспламененные настоящим, – цветочная чашечка жизни замкнула Вальта в свой пестрый сумрак и тихонько укачивала – и уже вплотную подступил «час Пана» —

«Теперь мною завладел, – пишет он в дневнике, – “час Пана”, как всегда бывает в моих путешествиях. Хотел бы я знать, откуда он берет такую силу. По моему разумению, продолжается он с одиннадцати или двенадцати до часу дня; поэтому-то греки и верят в “час Пана”, а наш простой народ, как и русские, – в “час дневных духов”[29]. В это время птицы молчат. Люди спят рядом со своими рабочими инструментами. Во всей природе ощущается присутствие чего-то потаенного, даже жуткого, как если бы сновидения тех, кто предается сну в полдень, шныряли повсюду вокруг. Поблизости от тебя все тихо, но вдали, на границе с небом, – какой-то блуждающий шум. Люди не столько вспоминают прошлое, сколько оно вспоминает нас – и пронизывает гложущим тоскованием; луч жизни преломляется на редкостно четкие цвета… Однако мало-помалу, по мере приближения к вечеру, жизнь опять становится бодрей и энергичней».

№ 41. Улитка-старьевщица

Клюка нищего

Он завернул в деревню Грюнбрунн. В тамошнем трактире по неосторожности приблизил свои восковые крылья к кухонной печи, и они у него слегка подтаяли. Но ведь на самом деле человек, даже если у него имеются наилучшие крылья для полетов в эфире, нуждается еще и в паре башмаков, чтобы ходить по земле. Поскольку обеденная зала была уже забита собаками и людьми, Вальт предпочел сесть за стол, стоящий на дворе – под навесом, или козырьком, который распространялся на всю ширину стола. Нотариус чувствовал себя библейским патриархом, потому что свободно сидел в этом открытом, наполненном воздухом полудоме, пристроенном к дому как таковому, и мог перелистывать, словно книгу, весь окружающий мир. Из-под навеса он смотрел на незнакомые ему местности и поля и чувствовал, что уподобился легконогому трубадуру старых времен, – поскольку подсчитал, что живет уже на отдалении в девятнадцать верст от своей родины. В путевой дневник он занес новый хозяйственный обычай, который только что придумал: обрамлять луга грядками с капустой или другими плодами – вместо того чтобы, наоборот, обрамлять поля, засаженные огородными культурами, луговыми межами; и он сказал сидящему рядом с ним за едой крестьянину, что это выглядело бы очень мило.

Его заставили долго прислушиваться к отзвукам мелодичного утра, пребывать в таком эпическом настроении и наблюдать за появлением и исчезновением из трактира все новых смертных, прежде чем постелили перед ним скатерку и принесли тарелку с едой. Наверное, стоит, не пожалев лишних усилий, упомянуть, что Вальт не доел все до конца: отчасти из любезности к хозяину – чтобы тому не пришлось приносить добавку; отчасти же потому, что человеку, как и подчиненным ему царям животного мира, орлу и льву, свойственна особая привычка – никогда не съедать сразу всю имеющуюся пищу; и это, между прочим, первое, что мы замечаем в поведении детей. Нотариус вообще не понимал, как сидящий рядом с ним крестьянин и другие гости могут буквально выскребать тарелку, вытирать ее насухо куском хлеба, а потом еще и трепанировать каждую начисто обглоданную косточку: проделывать в ней сквозное отверстие как в пушечном стволе или в жемчужине.

Поев, Вальт остановился перед распахнутой дверью в обеденную залу, чтобы, держа в руке найденную в волшебной долине таможенную квитанцию, дождаться того момента, когда он сможет ее вернуть, то есть когда начнут выходить по одному обедающие там возчики, к которым он боялся обратиться со своим вопросом, пока видел, как они сидят за столом in corpore. Вдруг один юный дерзкий возчик – мальчонка лет тринадцати в синей рубашке и плотном белом ночном колпаке – поднялся с места, подкрался к песочным часам трактирщика и незаметно перевернул их, чтобы в буквальном смысле (поскольку пока что вниз высыпалась только треть находящегося в часах песка) скоротать для этого человека время.

Однако нотариус, разозленный увиденным, подскочил и перевернул перевернутое: ибо не мог терпеть вероломную несправедливость, которую потерпел бы по отношению к себе, когда она обращалась против другого человека.

Возбуждение, вызванное этим происшествием, придало ему силы, чтобы перед всем table d'hote высоко поднять записку и крикнуть: мол, не потерял ли ее кто-нибудь. «Я, сударь», – сказал какой-то человек, протянул длинную руку, схватил записку и только один раз коротко кивнул (вместо того чтобы, как надеялся Вальт, горячо выразить свою благодарность).

На подоконнике Вальт увидел лежащую рядом с часами книжку для обучения письму, явно принадлежащую кому-то из детей хозяина, раскрытую на развороте с тремя строчками, каждой из которых было предпослано по слову: Gott – Walt – Harnisch. Он очень удивился и спросил хозяина, не носит ли тот фамилию Харниш. «Карнером меня звать», – проворчал трактирщик. Вальт показал ему книгу и объяснил, что его самого зовут точно так, как там написано. Трактирщик, со своей стороны, грубо спросил, уж не зовут ли гостя и так, как значится на предыдущей странице: Hammel – Knorren – Schwanz, – и так далее.

Тут нотариусу опять захотелось взять за неимением лошадей свои крылья и убраться отсюда подальше (предварительно расплатившись), однако его задержал и обрадовал нищий – тем, что захотел взыскать милостыню в виде натурального продукта и попросил угостить его стаканом пива: возможно, потому, что был тайным приверженцем учения физиократов. Поскольку нищий, чтобы инкассировать свой маленький натуральный доход, поставил нищенскую клюку в угол: нотариусу представилась возможность потрогать эту занозистую, тяжелую палку. Вальт поднял клюку и помахал ею – с особым чувством, что вот теперь он действительно держит в руках посох нищего, о котором так много всего слышал и читал.

Под конец – после того как он, со все более теплым чувством, порассуждал о том, что видит перед собой последнюю и самую тонкую мачту лишившегося мачт парусника чьей-то жизни, что эта сухая ветвь происходит отнюдь не от золотого рождественского древа, а от дуба плача, и что она представляет собой спицу из колеса Иксиона, – Вальт решил, что непременно выторгует у нищего (которого, конечно, сможет убедить в серьезности своих намерений только посредством денег) его клюку: единственное, чем сей бедолага еще владеет. «Эта палка, – сказал себе Вальт, – должна, подобно волшебной палочке, преобразить меня и – еще лучше, чем табакерка Лоренцо, – сделать милосердным: если когда-нибудь я захочу, из-за черствости сердца либо по рассеянности, пройти мимо беды своих ближних – она мне напомнит, какой потемневшей, и дряблой, и усталой была рука того, кто когда-то на нее опирался».

Так он говорил в назидание себе; этот мягкосердечный человек, в отличие от людей жестокосердных, упрекал себя в недостаточной мягкосердечности, тогда как те, наоборот, упрекают себя в противоположном. Вальт, конечно, не нуждался в подпорке для своих плодоносящих цветов; однако там, где такие подпорки-громоотводы вырастают в большом количестве сами по себе – на полях сражений или вокруг увеселительных замков четырнадцатых Людовиков (которые рождаются на свет, уже с первого момента имея зубы[30]), в тех местах, где тайные ступени к трону, да и сам этот трон, изготавливают из таких деревяшек-мучеников, в странах, где клюка нищего становится самой распространенной палкой, то бишь в буквальном смысле начинает воплощать палочный принцип государственного управления (что происходит, возможно, не без содействия военных), – там было бы желательно ввести закон, обязывающий каждого нищего указать в завещании, что после смерти его клюка должна поступить в специально учрежденный Государственный кабинет палочных изделий: потому что, по крайней мере, можно надеяться, что если в витрине рядом с любым жезлом главнокомандующего и любым королевским скипетром будет лежать такая клюка, она послужит своего рода стабилизирующей штангой – и даже, возможно, подобно жезлу Моисея, извлечет животворную влагу из твердой тронной скалы.

Нотариус покинул свой временный лагерь хотя и опираясь на изгнаннический посох, но в столь радостном настроении, какого только можно ожидать, если иметь в виду, что продавца этого самого посоха он поверг в изумление и заставил пролить слезы радости; а еще, и в первую очередь: что Вальт мысленно обозревал золотой урожай приключений, уже собранный им – всего за полдня. «В самом деле, мне повезло! – говорил он себе. – Уже в Хэрмлесберге мое имя известно и упоминается в устной речи – а в Грюнбрунне даже и в письменной – дивная флейта движется и останавливается вместе со мной – в мои руки попал чужой страннический посох… Боже, сколько же еще таких вещих знаков может явиться на протяжении долгой второй половины дня? Сотня чудес! Ведь часы сейчас пробили только полвторого». Сделав для себя такой вывод, Вальт поднял ликующие глаза к раскинувшемуся над ним синему небесному своду.

№ 42. Переливчатый шпат

Жизнь

В ближайшей реке он вымыл и нищенскую клюку, и руки, в которые принял ее от продавца, из деликатности ничем их не прикрыв. Первый акт благотворительности, который он совершил после покупки клюки, был осуществлен с помощью этой самой деревяшки по отношению к сплавной древесине. Вальт не мог смириться с тем, что если на середине реки множество бревен двигалось вниз по течению – весело и словно пританцовывая, – то другие, ничуть не хуже первых, попадали в какие-то бухточки у берега, скапливались там и оказывались на горе себе как бы заключенными в тюрьму; эти горемыки явно не заслужили, чтобы их заставляли сидеть на скамье ожидающих; а потому нотариус взял свою нищенскую клюку и, подталкивая некоторые прибившиеся к берегу бревна, страдавшие в непосредственной близости от него, помог им вновь выбраться на речную стремнину; ведь помочь всем бревнам – как и всем людям – не под силу ни одному смертному.

Потом он догнал маленького оборванного мальчишку, который шагал по дороге босиком, в красных плюшевых штанах – с бессчетными прорехами, – которые раньше принадлежали взрослому человеку, а для этого малыша стали одновременно кюлотами и чулками. У мальчугана не было при себе никаких вещей, кроме стеклянной баночки, из которой он непрерывно доставал какую-то мазь и смазывал ею свои больные, воспаленные веки. Вальт ласково расспросил малыша о его горестной истории. История сводилась к тому, что он сбежал от мачехи – потому что его отец, военный, еще прежде сбежал от нее – и теперь надеется, выпрашивая милостыню, добраться до французов. «Тебе пригодились бы гессенские гроши?» – спросил Вальт, вдруг со страхом обнаруживший, что у него остались в основном только крупные монеты. Мальчонка по-дурацки уставился на него, потом усмехнулся, будто услышал шутку, но ничего не сказал. Вальт показал ему один грош. «О, – сказал тот, – эти-то мне хорошо знакомы»; и прибавил, что отец часто посылал его разменять такую монету. В конце концов нотариус услышал, что мальчик и сам гессенец, – и отдал ему все гроши из его отечества.

Теперь мало-помалу клюка начала проявлять свою зловредную силу: она оказалась громоотводом, притягивающим к себе непогоду. Вальт уже не мог вернуть ту весну, которую видел до полудня, и вынужден был видеть перед собой осень, в такой же мере настраивающую человека на эпический лад, в какой весна – на лирический и романтический. Он посчитал себя вправе взвалить на палку вину за то, что, сколько ни смотрит на Лейпцигские горы, напрасно пытается мысленно перенестись на ту сторону, на Лейпцигские равнины, к Ваниной садовой калитке: потому что палка, как если бы она застряла под его горными санками, препятствует этому.

Он видел теперь мельтешение жизни, суматоху на земле, мелькающие тени облаков – тогда как на небе даже облака плывут медленно, солнце же вообще, как одно из божеств, стоит на месте и лишь взирает на происходящее. Ах, каждую осень и с человека облетают листья – правда, не все.

Он видел луг – обглоданный скотиной, но лиловый от исключенных из ее рациона ядовитых осенних цветов. На лугу шумели перелетные птицы: казалось, они обсуждали план предстоящего ночного путешествия. По проселочной дороге катилась грохочущая телега, из-за ее задних колес доносился собачий лай. По далекому склону горы двигалась белая женская фигура – вслед за темно-коричневой мужской: эти супруги, наверное, хотели в какой-то неведомой Вальту деревеньке насладиться стаканом вина и чашечкой кофе – ну и еще, конечно, многими природными красотами, какие обычно встречаются по дороге туда и обратно. А поблизости от него семенили по покрывшимся зелеными всходами бороздам две девчушки в белых нарядных платьицах, видимо, из благородного сословия: в руках они держали букеты цветов и носовые платочки.

Вальт разминулся с так называемой повозкой невесты, нагруженной столь изобильно, что груда вещей доставала чуть ли не до Небесной повозки; все сложенные на телеге восковые крылья, надкрылья, стеклянные перья и птичий пух, с одной стороны, а с другой – плавники ягодичные и хвостовые, грудные и спинные, сосуды Данаид, картины с водными ландшафтами, поливочные тележки, дождемеры и веревки для сушки белья: всё это подпадало под категорию «домашняя утварь», то есть относилось к предметам, которые человек, обретающийся здесь, внизу, непременно должен иметь, чтобы более или менее удачно отчасти проплыть по реке своей жизни, отчасти же пролететь над ней. Однако сам собственник этого добра, которому прожужжали все уши советами о необходимости крайне бережного обращения с нагруженными на повозку крыльями и плавниками, шагал рядом с ней и шаг за шагом пытался убедить себя и сопровождающих, что в будущем его ждут гораздо более счастливые дни, нежели те, что он пережил в своем прежнем – неведомом Вальту – гнезде.

Потом Вальт наткнулся на «дочернюю» деревушку, состоящую из пяти или шести домов, обитатели которых непрерывно что-то мыли, подметали и возились возле дымящихся печей. Тамошние парни, не без опасности для жизни, вооружившись штангами, воздвигали украшенное алыми лентами-вымпелами майское дерево, которое для всякой деревни играет не менее важную роль, чем для города средних размеров – «птичий шест». Девушки, которые пожертвовали для украшения майского дерева свои ленты, залившись краской, наблюдали за тем, как его поднимают; было ясно, что в их блаженных головах и сердцах не осталось ничего, кроме предвкушения завтрашних танцев вокруг этого дерева… и мечты, что кавалером окажется лучший из здешних парней.

Потом нотариус встретил разряженную в пух и прах одиннадцатилетнюю девочку, опирающуюся на костыль, – и ему стало несказанно жалко ее; но из деревни уже бежала крестная этой девочки навстречу гостье, спешащей на завтрашний праздник.

Потом появился прикованный к себе самому злодей с двумя стражами порядка по сторонам; все они, насколько у них еще ворочались языки, хвалили пиво предыдущей деревни; злодей – в том числе.

Между тем Вальт вошел в более представительную деревню, к церковной общине которой принадлежала и встретившаяся ему по дороге «дочерняя» деревенька. Поскольку двери приходской церкви были открыты – изнутри невысокой толстостенной башни доносились звуки какого-то духового инструмента, но и снаружи внутрь наверняка попадали звуки пастушьего рожка, – нотариус ненадолго заглянул туда; потому что из всех общественных зданий он охотней всего посещал именно церкви: эти ледяные дворцы, на гладких стенах которых алтарный свет его благочестивой фантазии наилучшим образом преломлялся, порождая блеск и разнообразие красочных картин. Внутри совершалось таинство крещения. Тот, кто крестил, и тот, кого крестили, – оба громко вопили перед крестильным ангелом. Четверо или пятеро мужчин, стоявших поблизости, принарядились на свой манер, по-воскресному, были, можно сказать, покрыты геральдической гравировкой и чеканкой работы мастеров портняжного дела; только из самых почетных церковных лож, из дворянских, выглядывали служанки, которые хоть и сложили смиренно руки под синими фартуками, как под шалями, но сами были в demi-neglige, то бишь в повседневной одежде. Вальту же ношение рабочей одежды в священном помещении представлялось резким диссонансом. Крестным правнука, которого сейчас крестили, был его собственный прадед, такой старый, что с трудом удерживал на руках маленького крикуна; это по-зимнему оголенное древо, утратившее все листья и плоды, еще и потому так глубоко запечатлелось в Вальтовом сердце, что старик, желая показать себя в наилучшем виде, собрал у себя на затылке и закрутил в седую косичку пять или шесть снежно-белых волосинок (больше у него не осталось).

Что они могут быть связаны такой близостью – дряхлый человек и другой, совсем юный, дитя могилы и дитя колыбели, желтая стерня и веселый майский цветочек, – об этом нотариус растроганно думал еще и час спустя после того, как покинул деревню. «Играйте лучше в крещение!» – сказал он нескольким ребятишкам, которые несли деревянный крест и собирались играть в похороны. Непосредственно из сердца залетело ему в голову следующее длинностишие:

«Радостно играйте, цветастые дети! Когда вы снова станете детьми, вы будете сгорбленными, хромыми и седыми; в разгар ваших горестных игр игровая площадка обрушится и засыплет вас, упавших в этот провал. Хотя и в вечернюю пору на востоке и западе расцветает Аврора, однако облачный покров становится темным и солнце уже не показывается. Прыгайте же веселее, дети, на утренней заре, которая расписывает ваши щеки цветами, и порхайте, двигаясь навстречу вашему солнцу».

Волшебный фонарь жизни теперь в самом деле, играя, бросал перед ним – по мере того, как он шел, – пестрые подвижные картинки; и вечернее солнце было источником света за стеклами этого фонаря. Картинки будто кто-то тянул, и потому они тянулись мимо него, внизу, как единый поток: ярмарочная баржа – низенькая деревенская церковь у дороги, через ограду которой легко перескочила бы даже раскормленная болонка, – дилижанс чрезвычайной почты, с четырьмя лошадьми и четырьмя почтовыми служащими, – тень облака – после, уже на свету, тень летящей стаи воронов – обветшалые высокие серые разбойничьи замки – и замки совсем новые – грохочущая мельница – скачущий на лошади врач, спешащий к роженице, – мчащийся вслед за ним тощий деревенский цирюльник, прихвативший мешок с инструментами, – тучный деревенский священник в пальто, с написанным текстом проповеди по поводу дня урожая, в которой он возблагодарит Господа за собранный всеми урожай (а слушателей – за свой собственный), – человек с ручной тележкой, полной товаров, направляющийся, как и группа нищих, на ярмарку, – околица деревеньки: три домика и человек на стремянке, нумерующий красной краской дома и улочки, – парень, несущий на голове белую гипсовую голову, которая изображает то ли древнего императора, то ли всемирно известного мудреца, то ли еще кого-то, – гимназист, который угнездился на межевом камне и читает одолженный роман, чтобы расцветить окружающий мир и свою юность поэтическими красками, – и наконец, наверху, на дальних холмах, но между горными склонами (еще различимо зелеными): мерцающий городок, где Готвальт мог бы переночевать; и кажется, будто светлое вечернее солнце изо всех сил тянет все его башенные шпили и щипцы крыш вверх, сквозь золото в синеву.

«Мы – проходящие мимо штриховые дожди, и наш путь заканчивается быстро», – сказал себе Вальт после того, как, поднявшись на холм, некоторое время глядел то назад, то вперед, стараясь соединить в одну цепь разбегающиеся картины. Но тут его догнал торговец лубочными картинками, с порхающими – прикрепленными к цилиндру – листками Библии в картинках, с этой картинной галереей, болтающейся перед его пупком, и спросил, не желает ли он купить что-нибудь. «Я точно знаю, что ничего не куплю, – сказал Вальт, протягивая торговцу двенадцать крейцеров, – но разрешите мне за это полистать картинки».

«С величайшим удовольствием», – отозвался торговец и, прогнувшись назад, выпятил навстречу нотариусу свою книжку с картинками. Здесь Вальт опять-таки обнаружил застывшие картинки бегущих мимо картин; жизнь, на сей раз представшую перед ним как смешение красок на бумаге: половину истории мира и его правителей, вельмож и расписные горшки из Геркуланума, гансвурстов, и цветы, и военных в форме; всё это громоздилось на брюхе у торговца. «Как называется вон тот городок?» – спросил Вальт. «Альтфладунген, сударь, а тамошние горы – прекрасная защита от непогоды, иначе позавчера гроза дошла бы до нас и много чего тут спалила бы, – ответил торговец картинками. – Вообще же у меня есть еще другие – особенные, но тоже красивые, – листы для рассматривания». И он принялся обеими руками листать пестрые подвесные лубки. Взгляд Вальта упал на рисунок-кводлибет, на котором графитовым карандашом были в диком беспорядке, как ему показалось, изображены чуть ли не все объекты, встреченные им сегодня по пути. Вальту так называемый кводлибет издавна представлялся анаграммой жизни и одновременно эпиграммой на нее, и он смотрел на такие вещицы скорее с грустью, чем с радостью, – все это вполне относилось и к теперешнему рисунку, ибо на нем была изображена голова Януса, мало чем отличающаяся от лиц его самого и Вульта. Надо всем, вверху, парил ангел. Ниже была немецкая надпись: «Что Бог желает – всё благо»; и то же самое по-латыни: «Quod Deus vult, est bene factus». Вальт купил для брата этот сумасбродный рисунок.

Торговец лубками, поблагодарив нотариуса, покинул холм. Вальт же теперь устремил взгляд своего душевного ока – растроганного зрелищем нашей, проходящей мимо нас, жизни, которая непрерывно создает живописные картины, но и сама запечатлевается живописцами, – на разделяющую погодные зоны гору, сверкавшую под розами солнца овечьими стадами и отдельными скальными гранями, и подумал:

«Уже целую вечность нерушимо стоит она тут – в раннюю пору, когда людей здесь еще не было, она тоже разрезала надвое тяжелые грозовые тучи и ломала их громовые стрелы, и делала так, чтобы эта долина оставалась прекрасной, светлой, пусть и в отсутствии человеческих глаз. И уже тысячекратно вечернее солнце в своем весеннем блеске дивно золотило вершину горы, хотя у ее подножия не было еще ни одного живого существа, которое, видя такое великолепие, могло бы погрузиться в грезы. – Разве ты, великая Природа, не слишком бесконечна, не слишком величественна для жалких мелких созданий здесь внизу, не способных, в отличие от тебя, многие годы – не говоря уж о тысячелетиях – блистать, никому этого не показывая? И тебя, Боже, тоже еще не видел ни один бог. Мы, люди, несомненно слишком мелки».

По мере приближения вечера владевший нотариусом эпический настрой все больше преображался в сладостно-романтический, и теперь за розовыми горами опять прогуливалась в садах Вина. Ибо вечер всегда раскрашивает тени (как оптические, так и те, что сопряжены с жизнью духа) более яркими красками. Вальту очень хотелось перекинуться словом хоть с каким-нибудь незнакомцем; и в конце концов он заговорил с человеком, который чрезвычайно медленно толкал перед собой ручную тележку, наполненную шерстью, – то и дело останавливаясь и взглядывая на солнце.

Тот, быстро оживившись, сказал, что прежде погонял скотину и умел, дуя в стеклянный рожок, столь благополучно привести свое стадо в город, что многие погонщики многое бы отдали за то, чтобы хоть вполовину так хорошо играть на рожке. Не каждый, однако, на это способен. Он, мол, хотел бы знать: следует ли скот так же послушно и за другими пастухами, когда нужно вброд переправиться через Эльбу; за ним-то животные шли, как солдаты: упаси его Бог этим хвастаться, но он сказал чистую правду.

Нотариус всегда очень радовался, когда слышал, как какой-нибудь бедолага, которого никто не похвалит, хвалит себя сам. «Мне еще предстоит толкать тележку целых пять часов, – сказал этот человек, которого участливость Вальта сделала разговорчивым, – и я жду не дождусь наступления ночи с ее прохладой». – «Могу себе представить, старина! – сказал Вальт, которому вдруг показалось, что он видит перед собой незабвенного поэта из Токкенбурга. – В пастушьей повозке на двух колесах, где вам, по большей части, приходится спать весной, вы, проснувшись, видите перед собой все звездное небо. Вам, наверное, ночь особенно дорога?»

«Конечно; и это вполне естественно, как я думаю, – ответил пастух. – Ведь как только становится прохладно и выпадает роса, шерсть начинает впитывать влагу и прибавляет в весе; это знает любой добропорядочный пастух, сударь. И если речь идет о центнере шерсти, такой привесок кое-что да значит, пусть и не очень много».

Тут Вальт, сердито бросив на прощанье «Доброй вам ночи!», оставил пастуха и поспешил прочь, навстречу окутанному туманной дымкой городку на вершине горы, где он (исходя из того, что уже и в деревнях повидал сегодня немало) надеялся попасть в такое замечательное приключение, которое какой-нибудь другой человек, наверное, мог бы просто вырвать из земли – как растение, вместе с корнями и цветами, – и тотчас пересадить в свой роман.

№ 43. Отполированный янтарный стерженек

Актеры. – Господин в маске. – Яичный танец. – Покупательница

Он зашел в «Людовика XVIII», поскольку трактир располагался перед городскими воротами, а Вальт никогда не любил проходить через неотделимую от них опросную машину, предпочитая немного повременить. Первое приключение не заставило себя ждать, и заключалось оно в том, что трактирщик отказал нотариусу в комнатке: всё, мол, занято актерами из труппы Фрэнцеля, сказал хозяин «Людовика», который предоставлял номера почище и этажи повыше только тем высоким господам, что приезжали в колясках или верхом, комнаты же в нижнем этаже, вровень с землей, – соответственно, тем, кто привык передвигаться по земле пешком. Вальт был вынужден удовольствоваться проживанием в шумной, как рыночная площадь, обеденной зале, но надеялся, что, по крайней мере, спаленку ему выделят одноместную.

Он сел к стоящему у стены столу, имеющему полукруглый вырез, подозвал к себе слугу, когда тот проходил достаточно близко, и вежливо изложил ему свою просьбу – принести чего-нибудь выпить, – подкрепив ее тремя убедительными аргументами. Без аргументов он получил бы вино на шесть минут раньше. Как бы то ни было, он теперь сидел за откидным столиком, занятый только тем, что испытывал величайшее почтение к актерам и актрисам, в самом общем плане: к тому, как они выходят из залы или входят в нее; затем, в особенности, к сотне свойственных им мелких отличительных признаков: среди прочего, к тщательно отглаженным (не иначе как с помощью полировального зуба) мужским костюмам – к имеющим совсем иные формы плавательным костюмам дам – вообще, к умению высоко себя ценить, благодаря которому любой актер легко превращается в мастера, изготавливающего премиальные медали для себя самого, и в собственного chevalier d’honneur, а каждая актриса с той же легкостью становится художником-оформителем своих появлений на публике, – к особой атмосфере сценической дерзости, царившей сейчас в обеденной зале, – к тому, что, как он чувствовал, у каждого актера (или актрисы) его ахиллесова пята защищена сокком или котурном, – к пестроте их речей, так же удачно сшитых из множества лоскутьев, как те военные мундиры, которые французские солдаты шили из постельных покрывал, занавесок и всего прочего, что им удавалось награбить, – и к чистоте их выговора, которой он очень завидовал. «Среди них, наверное, нет ни одного человека, – думал он, – который уже давно и часто не играл бы на сцене людей порядочных, или скромных, или ученых, или невинных, или даже коронованных особ»; и он, как это часто бывает с молодыми, мысленно прививал к дереву театральных подмостков (как, впрочем, и к дереву университетской или церковной кафедры) человека, который только стоит на нем, но сам не растет.

Единственное, что его огорчало: все лица, даже самые молодые, играли сейчас роли стариков, тогда как на сцене, как на Олимпе, всегда, когда этого требует программка спектакля, царит вечная юность.

В вечерних сумерках внимание Вальта привлек человек с застывшим выражением лица, который переговаривался со всеми, но каким-то странно глуховатым голосом, и часто, когда ему задавали вопрос, вместо ответа подходил вплотную к спрашивающему, бросал на него черный грозовой взгляд и потом отворачивался, не произнеся ни слова. Казалось, он тоже принадлежал к Плодово-Ягодному обществу Фрэнцеля; но, с другой стороны, прочие члены общества смотрели на него с любопытством. Так вот: он потребовал, чтобы ему принесли дыню и пакетик «Спаниоля», разрезал плод на дольки, высыпал сверху содержимое пакетика и стал сам есть эти сдобренные табаком дольки и предлагать их другим. Как раз в ту минуту, когда были принесены светильники, незнакомец поднес свою тарелку удивленному нотариусу, который теперь ясно разглядел, что лицо этого господина скрыто под маской – но не деформирующей, а напоминающей железную маску, которая так поразила его фантазию давним ужасом. Вальт, вздрогнув, лишь молча поклонился; но что-то в этом человеке ему понравилось, и он отхлебнул вина.

Затем Маска – даже сам этот phrasis, если позволительно так обозначить одно слово, в представлении Вальта был как накрытая черным покрывалом повозка, в которой скрывается то ли мертвец, то ли живой тигр, – вспрыгнул на подоконник, открыл форточку и спросил актеров, полагают ли они, что сумеют выбросить в форточку яйцо. «А зачем это?» – проворчал один; «Почему бы и нет?» – откликнулся другой. Тут Маска, зажав что-то в кулаке, прочертил рукой в воздухе несколько незримых линий и холодно сказал: «Теперь уже не сумеет ни один!» Он объявил, что заплатит за все яйца двойную цену, если кому-то удастся выбросить через форточку хоть одно яйцо. Актеры, один за другим, принялись швырять яйца – и все промахивались; Маска удвоил обещанную награду – напрасно; Вальт, который у себя в деревне очень часто играл в швыряние камушков, раскошелился и тоже стал бомбардировать окно купленными на грош яйцами – с таким же успехом он мог бы метать снаряды без пушки. По оконному стеклу уже стекало столько желтков, словно их собирали с целого инкубатора или птичника.

«Пожалуй, хватит, – сказал человек в маске. – До завтрашнего вечера, до этого же часа, в окне будет сохраняться враждебная яйцам сила; а потом каждый из вас легко сумеет пробросить яйцо». И с этими словами он вышел. Хозяин лишь усмехался, ничему особо не удивляясь; он, казалось, думал о том, как завтра предъявит табличку со счетом за убытки, превратив ее в наилучший соколиный питомник: из разбитых яиц он выведет хищных птиц, и каждая из них принесет ему в своих когтях добычу.

Поскольку человек в маске все не возвращался, нотариус (с мыслью: «Боже, чего только не случается с путешественником за какие-то двенадцать часов!») тоже вышел из трактира, будто жаждал новых чудес, – чтобы в сумерках прогуляться на свой манер по пригороду. Пригород он предпочитал городу: потому что первый уже обещает появление второго, но сам еще расположен наполовину в сельской местности, среди полей и деревьев, и всячески демонстрирует присущую ему свободу и открытость.

На успев далеко отойти, Вальт встретил – после сотни глаз, в которые успел заглянуть, – пару синих, которые заглянули глубоко в его глаза и которые принадлежали такой красивой и прекрасно одетой девушке, что он невольно снял шляпу, когда она проходила мимо. Она зашла в открытую торговую галерею. Поскольку среди всех недвижимых мест торговая лавка играет такую же роль, какую почтовая карета – среди движущихся (а именно: это свободная зона, где романист может собрать самых разномастных персон): Вальт поступил с собой так, как если бы был автором романа о себе самом, и направил себя в галантерейную лавку, где, впрочем, не купил ничего, кроме ленты для косички (с помощью коей надеялся хоть в какой-то мере связать себя с Синеглазкой).

Прекрасная барышня торговалась за пару мужских замшевых перчаток; пытаясь сбить цену, она, так сказать, поднималась по лестнице крейцеров, на каждой ступеньке останавливаясь и произнося длинную хулительную речь по поводу этих самых перчаток. Удрученный нотариус до тех пор стоял с лентой в руке перед прилавком, пока все речи не закончились, торг не достиг верхней ступеньки лестницы и барышня, отказавшись от мысли о покупке, не швырнула перчатки продавцу. Вальт – который стеснялся даже пристально взглянуть на то, что продается в той или инои лавке, поскольку случайно мог влить в грудь стоящего за прилавком человека напрасную надежду на выгодную сделку, – огорчился из-за того, что барышня с ласковыми глазами оказалась такой неуступчивой, и покинул торговую галерею, поступив с красавицей так же, как она – с перчатками. Красота и корыстолюбие (или скупость): в его представлении это были противоположные полюса. Женщины, как правило, когда делают покупки (но не когда что-то продают), менее великодушны и более мелочны, чем мужчины: потому что они недоверчивее, осмотрительнее и боязливее; а сверх того, скорее, привыкли к маленьким тратам, чем к большим. Синеглазка обогнала Вальта и обернулась; однако и он обернулся и смотрел на почтовый дилижанс, потому что услышал за спиной звуки рожка и цоканье лошадиных копыт. Его фантазии что-то в этом почтовом рожке не нравилось, а что именно, он бы не мог сказать; в конце концов он понял, в чем дело: этот почтовый рожок – в отличие от любого прежнего, который был для него рогом изобилия и протянутыми к нему чуткими рожками будущего, – не внушал никакого тоскования (разве что – по самому тоскованию), потому что звуки его ничего не живописали и не обещали кроме того, что нотариус в данный момент и так имел – незнакомой земли. А еще человека, находящегося в пути, часто делает равнодушным по отношению к почтальонам то обстоятельство, что человек этот знает: для него у них почты нет.

В «Людовике XVIII» нотариус застал того самого почтальона, уже спешившегося. Вальт уставился на него, и почтальон спросил: как, дескать, его зовут. Вальт спросил, зачем ему это знать. Тот ответил: дескать, если его зовут, как звали, то на его имя есть письмо. Адрес на конверте был надписан рукою Вульта. Там еще значилось: «Просьба к достопочтенной почте: если господина X. не окажется в Альтфладунгене, отправить письмо обратно, господину ван дер Харнишу, проживающему у театрального портного Пурцеля».

№ 44. Кошачье золото из Саксонии

Приключение

В письме Вульта значилось:

«Я только сейчас вылез из-под перьев – тогда как ты, наверное, носишь свои уже на протяжении многих верст, или они тебя носят, – и поспешно пишу эти строки, даже не надев чулки, чтобы мое послание доскакало до тебя еще сегодня. Сейчас 10 утра, в 10:30 мое сновидение должно оказаться на почте.

Мне, видишь ли, приснился настолько редкостный и пророческий сон, что я посылаю его тебе вдогонку, невзирая на риск, что ты целый месяц будешь смеяться надо мной. Мне ясно привиделся весь твой сегодняшний и завтрашний маршрут. Если трюкач, создающий сны, обманул меня и в Альтфладунгене письмо тебя не застанет – хотя я готов поклясться, что все сработает, – оно вернется ко мне, и тогда еще вопрос, покажу ли я его когда-нибудь такому насмешнику и шутнику, как ты.

Я видел во сне, сидя на мысу облака, весь северо-восточный ландшафт с цветущими лугами и навозными кучами; между ними двигалась щупленькая, облаченная в желтый сюртучок, ликующая фигурка, обращавшая лицо то прямо перед собой, то к небу, то к земле, – и, конечно, это был ты. Вдруг человечек остановился, достал крошечный кошелечек и завернул в Хэрмлесберг, в трактир. Потом я увидел – сверху, со своего облачного выступа, – как он шагает по долине Розаны, поднимается на гору, минует несколько деревень… Добравшись до Грюнбрунна, он опять скрылся в трактире. Поистине очень поэтично задумал это бог сновидений: что каждый раз – за шесть минут до того, как ты входил в трактир, – он позволял мне увидеть, как туда же проскальзывает существо, очень похожее на тебя, но только более сияющее, гораздо более красивое, с крылышками (от которых, когда он ими двигал, исходил то темно-синий, то светло-красный луч, полностью окрашивая в тот же цвет и мое облако); предполагаю, что сон таким образом указывал мне не на тебя – ибо фигурку в длинных штанах и желтом сюртучке я и без того видел вполне отчетливо, – но на твоего гения».

Вальт настолько разволновался, что не мог продолжать чтение; ибо теперь мучившая его загадка почти разрешилась (хотя, с другой стороны, и удвоилась за счет появления второй, более важной): нотариус понял, почему хэрмлесбергский трактирщик знал его имя, и почему в грюнбруннском трактире то же имя обнаружилось в детских прописях, и почему у торговца лубочными картинками он нашел такой странный рисунок-кводлибет. Исключительно из робости – потому что ему не хотелось дальше и глубже заглядывать в открывшийся перед ним потусторонний мир братниного письма – Вальт поднял со дна своей души некоторые сомнения относительно правдивости написанного и спросил попивающего вино почтового курьера, когда и от кого тот получил письмо. «Не могу сказать, сударь, – ответил тот насмешливо. – Что мне дает мой почтмейстер, то я и отвожу на станцию, а там уж как Бог пожелает». – «Ясно», – пробормотал Вальт и стал жадно читать дальше:

«После я опять увидел тебя: ты шагал через множество селений и под конец зашел в церковь. Твой гений и на сей раз проскользнул туда еще раньше. Вечером ты взобрался на холм и остановился на ночлег в городишке Альтфладунген. Там я увидел, как перед дверью трактира твой просветленный образ – а именно: твой гений – борется с неким существом, закутанным в темное, чья голова даже не имеет лица, а сплошь заросла волосами…»

– Боже! – воскликнул Вальт. – Это ведь человек в маске!

«Существо без лица загородило вход, но гений, как летучая мышь, взлетел в сумерках ко мне, отломил неподалеку от моего облачного выступа свои крылья, как отламывают клешни рака, сбросил их и сам камнем упал вниз, ушел в землю, приняв вид мыши или крота (это произошло примерно в миле от Альтфладунгена), и, вероятно, продолжал двигаться, прокапывая себе ход под землей (ибо я видел пробегающую по поверхности волну), пока не оказался вновь поблизости от тебя и не выбросил на поверхность, недалеко от площадки для игры в кегли, земляной холмик. В облаках вокруг меня пробило восемь часов; тут к холмику подошел Безликий и сунул туда что-то вроде ловушки для кротов. Ты же пришел вслед за ним, вытащил эту штуковину и нашел, просто когда разравнивал ею земляной холмик, сто-летние фридрихсдоры, несколько штук, которые твой гений откопал для тебя, Бог знает на какой глубине и широте (может, в самом Берлине), и специально припрятал под холмиком, чтобы ты их нашел»…

Теперь человек в маске на самом деле вернулся. Вальт с ужасом смотрел на него: за этой личиной наверняка скрывается только затылок, думал он. Пробило три четверти восьмого. Человек беспокойно расхаживал взад и вперед, держа в руке черный бумажный кружок, который, как он объяснил одному из актеров, раньше был подвешен, вместо сердца – в качестве мишени, – над сердцем солдата, которого расстреляли из аркебузы; в кружке он вырезал лицо, о котором Вальт позже написал в дневнике: «Оно походило на мое лицо или на лицо моего гения. Необозримая зимняя ночь духов и призраков, в которой покоятся и бродят сфинксы и маски, не видящие даже самих себя, казалось, вместе с этой личиной вломилась в нашу залитую летним светом жизнь».

Пробило восемь часов, и человек под личиной вышел – Вальт, хоть и дрожал, отважно последовал за ним, – в саду трактира была площадка для игры в кегли, и нотариус в самом деле увидел (тело его почти окоченело от ужаса), как человек под личиной воткнул палку в кротовью нору. Едва человек ушел, нотариус вытащил эту палку – легко, словно спичку, – и потом, так сказать, снял с холмика сливки, как с молока – Эти «сливки» – несколько заржавленных фридрихсдоров – он действительно мог бы вычерпать ложкой.

Несколько убедительных причин, почему нотариус тут же на месте не хлопнулся об землю и в обморок, он сам приводит в своем дневнике, где ситуация обрисована подробнее; но уже первые две проясняют многое: он, мол, был как водный поток, который с силой ударяется о жесткую, словно скала, повседневность; и все-таки избавляющее от невзгод радостное небо будущего тянуло его ввысь – хотел он того или нет, – делая разреженным и летучим. Вальт стоял рядом с равным себе. Вторая причина, почему он не упал, заключалась в том, что ему очень хотелось прочитать письмо до конца и узнать, что предстоит испытать завтра и по какому пути он завтра пойдет. «Поистине впервые в жизни, – пишет он, – я приблизился к странному ощущению, будто с такой же ясностью, с какой вижу настоящее, могу увидеть и будущее, то есть могу пережить еще только предстоящие мне часы дважды: сейчас и когда-то потом».

В трактире Маски уже не было. Вальт с колотящимся сердцем прочитал описание завтрашнего путевого и жизненного маршрута:

«После этого сон опять стал более человечным. Я видел, как на следующее утро твой гений и Безликий летели перед тобой над двумя разными дорогами, и оба как бы заманивали тебя; но ты последовал за гением и отправился не в Санкт-Люне, а в Розенхоф. Тогда Безликий упал вниз, рассыпавшись на куски: я отчетливо видел со своего облака череп и кости его скелета. Гений же, отдалившись, превратился в светлое облако; но я склонен думать, что он просто в него закутался. Ты, напевая, вышел из своего полуденного лагеря, то бишь из Иодица, и зашагал по местности, полной увеселительных дворцов, к реке Розане, которая удерживала тебя возле себя так долго, пока ты не переправился через нее на пароме к довольно приличному городку Розенхофу. Мне казалось (насколько я мог разглядеть этот лежащий глубоко внизу, на горизонте, город), что твой гений растянул себя над ним, приняв вид большого ослепительного облака, которое в конце концов вобрало и тебя, и сам город; а потом эта облачная гряда – после все более ярких световых вспышек, а также выбросов звезд, и роз, и трав, – рассредоточилась, одновременно с моим сном.

Пересказывая тебе последнюю часть сна, я хотел, как мне думается, выразить надежду, что ты прекрасно проведешь время в этом городишке, а потом все же тронешься в обратный путь.

Что подобные грезы вообще пришли мне в голову, можно объяснить лишь одним: со вчерашнего дня она была занята исключительно твоими грезами со всей свойственной им романтичностью.

Я желал твоему имени такой славы, чтобы это письмо нашло тебя, даже если на конверте будет значиться только: “Господину X., на Земле”; ведь письмо, например, человеку на Луне вполне можно адресовать таким образом. Но самый прекрасный адрес – у того единственного, которому можно послать письмо, написав на конверте: “Обитателю универсума”.

Будь, когда путешествуешь, умным как змея, брат! Набирайся познаний о мире и не думай (как однажды было заметно по тебе), будто не имеет значения, едут ли в почтовом дилижансе слепые или зрячие пассажиры, – откажись от подобных ошибочных воззрений. Будь чертовски счастлив и живи на эти старые фридрихсдоры, выкинутые из земли кротом, ни в чем себе не отказывая. Только не выбирай себе, друг, траурного коня в качестве любимого конька: потому что любой крест, начиная от орденского и кончая ослиным, либо много чего несет на себе, либо сильно отягощает. Избегай по возможности людей большого света: их подпрыгивающие танцы написаны в тональности фа минор. Судьба часто использует сладкие лакричные корневища, которые они любят жевать, как розги – чтобы устроить им хорошую порку. Я не хотел бы, чтобы ты оказался на верхней ступени тронного возвышения, прямо рядом с ножкой государева трона, когда новый правитель поднимется туда, чтобы над ним свершили обряд коронации, – и чтобы он по этому случаю возвысил тебя: возвел в дворянское достоинство, назначил камер-юнкером, ягд-юнкером или кем-то в таком роде; новый правитель обычно так и поступает, потому что, приступая к правлению, первым делом создает самое благородное – а именно: самых благородных вельмож, то есть новых камергеров, новую знать и так далее, – и лишь потом вспоминает о государстве и его нуждах: ведь, согласно старым теологам[31], и Господь сотворил ангелов прежде земли – чтобы потом, когда Он займется сотворением мира, они Его восхваляли.

Так вот: я бы не хотел, чтобы ты, имея дело с молодым – новоиспеченным и, соответственно, выпекающим новых должностных лиц – государем, оказал ему упомянутую честь или принял ее от него (а всякий трон, как Везувий, становится выше за счет того, что извергает и разбрасывает вокруг себя вершинное и высокое); аргумент же мой таков: если тебе достанется какая-то значимая должность, будь то мужская или женская, придворная или правительственная, ты сможешь вернуться к спокойной жизни (и получать внушительную пенсию) не раньше, чем после того, как совершишь неустрашимый, поистине чертовски-болыной ошибочный шаг или докажешь свою полнейшую непригодность к чему-то: ведь как раз за это люди, близкие ко двору, обычно требуют и получают отставку и пенсию, как это было и с осужденным Сократом, который посоветовал своим судьям, чтобы они приговорили его к похожему наказанию – к пожизненным бесплатным обедам в Пританее; а насколько ты непригоден к подлинной непригодности, ты и сам знаешь лучше всех… Если во время твоего умещающегося в пядь путешествия у тебя будет возможность выбирать, то посети лучше самый большой европейский двор, нежели маленькие немецкие, которые ни в чем его не превосходят (а уж в достоинствах – меньше всего), разве что в недостатках: ведь и морская болезнь (а что она дает и что отнимает, тебе хорошо известно) гораздо злее буйствует на озерах, чем на морях; ищи для себя блага – при княжеских дворах – скорее в грубых поступках, нежели в грубых словах: потому что добиться прощения последних труднее, а придворный прощает хоть и легко, но затаив в душе яд; и вообще, на этих скользких склонах тронного возвышения веди себя очень осторожно, помня, что там (как это было у греков во времена Гомера[32]) все проклятия следует произносить тихо, ибо громкие обрушатся на голову самого проклинающего; говори князьям, маркграфам, эрцгерцогам, королям правду – но не более грубую, чем та, которую ты говоришь каждому из их подданных: чтобы отличить себя от авторов-республиканцев, которые готовы гнуть спину перед своими издателями, но не перед властителями; перед Мальтийскими Дамами, консулессами, придворными и прочими дамами высочайшего ранга не веди себя как парижская мускусная свинья, то есть не будь парфюмированным животным, предупредительным хамом, который, при всем своем манерничании, перед всем миром проявляет по отношению к женщинам дьявольскую жестокость. Будь самым красивым, самым длинноногим, самым стройным тридцатилетним мужчиной из тех, которых мне доводилось видеть. Короче, оставайся подлинным образцом всяческих достоинств: я прошу тебя об этом как брат! И вообще, старайся не обременять других!

Я заканчиваю это самое длинное серьезное письмо, написанное мною за последние десять лет: потому что уже пробило пол-одиннадцатого, и ему пора отправляться на почту. Но Боже! Вальт, где ты сейчас? Может, ты уже отдалился от нашего Хаслау гораздо дальше, чем на много верст, и теперь на собственной шкуре познаешь, с какой легкостью большое путешествие может выпотрошить человека, вывернуть его наизнанку, как какого-нибудь полипа; и вообще: что это означает, когда гавани, и торговые города, и целые народы проплывают мимо нас или мы (что, в сущности, то же самое) проплываем мимо них; и как трудно бывалому путешественнику не смотреть с некоторым презрением, сверху вниз, на домоседов, которые, может, еще ни разу в жизни не отползали от своей экономной печки дальше, чем на десять миль, и не способны высказать никакого суждения о такой паре путешественников, как мы с тобой. Такие люди, друг, должны хоть раз на собственной шкуре испытать, как тяжело в нравственном смысле некоторым светским гордецам соблюдать британский закон, требующий, чтобы пешеходы, выходящие из города, уступали дорогу тем, кто входит в этот же город[33]: тогда бы они смотрели на нас двоих по-другому… Путешествуй же в свое удовольствие! И следуй за мной, noli nolle.

ф. д. X.

Р. S. Сохрани это письмо, если получишь его (а если нет, то и не надо): в нем содержатся кое-какие мысли для нашего “Яичного пунша”».

№ 45. Кошачий глаз

Пари между едоками. – Девушка

Кто бы ни скрывался за Вультовым сном – призрак или человек, – думал Вальт, сон этот в любом случае остается одним из величайших приключений. Эта мысль перенесла его через всю наполненную гостями обеденную залу и вынесла прочь; на романтической хвостатой звезде он взлетел над теми землями, которые нам известны. Фридрихсдоры, большую часть которых он собирался потратить, были золотыми надкрыльями его крыльев, и он мог теперь, не залезая в отцовский кошелек, спокойно заказать себе нёсель вина – даже если предположить, что эльзасец, упомянувший его в завещании, поднимется на ноги.

В таком радостном настроении, ощущая во всем теле легкость, Вальт постоянно прокладывал себе путь туда и обратно сквозь театральную толкотню в зале, словно через хлебное поле, часто ненароком задевал чьи-то рубашки, останавливался перед беседующими группками, даже отважно улыбался, вмешиваясь таким образом в чужой разговор. Вдруг в зал вошла Синеглазка (барышня, недавно не купившая мужские перчатки). Директор труппы принялся при всех кричать на Вину (так он сокращал имя Якобина) за то, что теперь она принесла ему слишком дорогие перчатки. Вальт про себя с удовольствием извинил свойственную ей привычку торговаться, объяснив это старыми театральными обычаями в таких труппах: тем, что у актеров никогда не бывает лишних денег, что всякая золотая пыль для них – как для скрипачей порошок канифоли, целиком сгорающий в пламени искусства. Девушка – пока директор метал вокруг нее громы и молнии – бросала безоблачные взгляды на нотариуса и под конец попросила: мол, пусть господин за нее заступится как свидетель. Вальт так и поступил и очень горячо высказался в ее защиту.

На громовержца, увы, это не произвело впечатления. Но тут снова появился человек в маске. Вальт испугался, увидев своего злого гения. Тот же, казалось, не обратил на него особого внимания, зато тем больше внимания уделил жадному принципалу. Оба начали тихо переговариваться и в конце концов заключили пари: директор выложил на стол десять серебряных талеров, а его конкурент – столько же золотых.

Были принесены: бутылка вина, миска, ложка и свежеиспеченная дешевая булочка. Суть пари огласили перед всей публикой: господин в маске обещает «съесть» с помощью ложки бутылку вина – скорее, чем директор справится со своей булочкой; тот же, как обычно бывает при заключении пари, обещает прямо противоположное. Поскольку шансы спорящих казались слишком неравными, большинство вассалов театрального сеньора завидовали неслыханному счастью своего предводителя: что он так легко – всего лишь съев булочку – заработает два прусских золотых, даже не подлежащие вывозу за границу, и таким образом обогатит ими свою страну.

Состязание началось: господин под личиной поднес миску к своему подбородку и принялся быстро-быстро вычерпывать вино.

Грансиньор и работодатель труппы одним махом выгрыз из булочки неслыханный кус, составлявший, наверное, половину или треть всего кругляка. Ел он тоже неописуемо: ему пришлось двигать на подъязычной кости половину этого хлебного глобуса, размельчать его, мацерировать, то есть отправлять одновременно на сухой и на влажный путь; все служебные мускулы, которыми располагала участвующая в пари ротовая полость, должны были наилучшим образом проявить себя: директор напрягал и запрягал кусательную и височную мышцы, которые, как известно, всегда тянут одну упряжку; затем – медиальную крыловидную мышцу, латеральную крыловидную мышцу и, наконец, двубрюшную мышцу; все эти мышцы, как бы между делом, надавливали на необходимейшие слюнные железы, чтобы выжать из них menstrua и алкагест: двубрюшная мышца – на подчелюстную железу, кусательная – на околоушную железу, и так далее, каждая на каждую. Но в данном случае – как в зале для игры в мяч – речь шла о том, чтобы загнать мячик, предназначенный для желудка, в лузу рта (и пробить сквозь нее); однако шар, с помощью которого директор надеялся сбить (и забить в желудок), как кегли, все десять талеров, – сам этот шар не вполне подходил для глоточного кегельбана (разве что – если его уполовинить и разбить на маленькие дивизионы, как ядро армии). Между тем театральный главнокомандующий, который не мог не замечать, что господин под личиной непрерывно и беспрепятственно черпает и черпает ложкой свое вино, попусту терял бесценное время; и пока он с трудом – расчленяя, согласно техническим требованиям, на рационы – разжевывал свой сатанинский корень, его соперник уже легко выхлебал ложкой две трети миски с вином.

Тогда Фрэнцель, почти утративший контроль над собой, попытался пустить в ход все мышцы одновременно: с помощью Ceratoglossis и Genioglossis он уплощал язык, с помощью Styloglossis заставлял его образовать выемку, после чего приподнимал подъязычную кость и гортань и проталкивал злополучный шар вниз, как прибойником забивают пушечный заряд. Уж что-что, а анатомические правила глотания он знал назубок.

Но перед ним еще лежала целая треть булочки, тогда как господин под личиной уже в значительной мере инкорпорировал четвертую четверть жидкости: его рука казалась рукояткой ручного насоса или самодвижущейся ложкой.

Несчастный директор хапнул вторую гемисферу адского шара – учитывая фактор времени, он видел перед собой (или в себе) чудовищную задачку на деление, предстоящий ему долгий анализ бесконечного; пока жевал, смотрел на зрителей, но как-то тупо и ничего при этом не думая, а лишь потея и досадливо измельчая хлебный мякиш; порой угрюмо поглядывал то на двадцать талеров на столе, то на ложечника-винохлёба; в такой ситуации не до разговоров, да и здешняя публика его не интересовала; Фрэнцель не мог даже превратить этот жалкий смоляной ком для истребления дракона в кашицу (ибо слюна отсутствовала): о том, чтобы проглотить такое, нечего было и думать; а между тем он видел, как господин в маске хлебает и хлебает вино —

Он, наверное, чувствовал, что его спасением и Спасителем оказался бы тот, кто немедленно превратил бы его в змею, которая заглатывает добычу целиком, или в хомяка, прячущего еду в защечные мешки, – или кто вырвал бы у него Thyreopalatinus, не позволяющий пище проникать в носовую полость.

Наконец господин в маске вылил в ложку последние остатки; а Фрэнцель все еще толкал туда-сюда – и обмолачивал – свою хлебную globe de compression: совсем близко от расширившейся глотки, но без малейшей возможности вогнать булочку в эти открытые адские врата (хотя со времен посещения анатомических лекций он знал, что внутри своей ротовой полости располагает мышечной подъемной силой в 200 фунтов).

Господин под личиной справился с делом: он наконец указал публике на свою пустую миску и на надутые щеки директора труппы, после чего смахнул – правой рукой в левую – поставленные на кон деньги, высказав просьбу, чтобы господин Фрэнцель, если он имеет что-то против и уже проглотил булочку, просто открыл рот. Фрэнцель так и поступил – но лишь для того, чтобы избавиться от дьявольского ручного мяча, выбросив его в эти более широкие ворота. Господин в маске, казалось, был доволен и предложил повторить то же пари, но с роскошно облегченными условиями: а именно, вместо булочки нужно будет сразу взять в рот целую маленькую головку коровьего или козьего сыра, размером не больше коленной чашечки или булочки, – и съесть ее, пока сам он будет пить вино ut supra; но к нему теперь все относились с подозрением и на пари никто не отважился.

Нотариус от всей души посочувствовал бы директору, если бы раньше тот проявил большую мягкость по отношению к прекрасной блондинке. Сама же она сидела и шила и всякий раз, выдергивая иголку, лукаво поднимала большие голубые глаза на Вальта; в конце концов он подсел к ней, уставился на шитье и уже ни о чем не думал, кроме того, как бы придумать приличное предисловие, то бишь причал для беседы. Он умел успешно выпрядать нить утонченного разговора, но ему всегда с трудом удавалось прикрепить к веретену самое первое волоконце. Пока он, сидя рядом с девушкой, одновременно протирал штаны в приемной – перед дверьми собственной души и камеры мозга, – Якобина легко стряхнула с ног маленькие туфельки и крикнула какому-то господину, чтобы тот поставил их для просушки к печке. Вальт с радостью сам бы вскочил и выполнил просьбу; но, увы, он слишком сильно залился румянцем; женская туфелька (почти неотделимая от ножки) была для него чем-то столь же священным, очаровательным, характерным, что и женская шляпка: чем-то таким, с чем у мужчины (чья туфля – ничто) может сравниться разве что сюртук, а у детей – любой предмет одежды.

«Мне показалось, вы наконец что-то сказали», – сказала Якобина Вальту, но привела этим в движение не язык Вальта, а как раз все прочие части его тела: потому что, произнося свою фразу, она выронила клубок, однако не выпустила из рук конец нити. Вальт бросился за шариком удачи – однако настолько запутался в нитке, закрутился в нее, что Якобине пришлось встать и смотать нитку с его ноги, как с веретена. Но поскольку она теперь наклонилась, и он наклонился, и в результате белая почтовая бумага ее лба покрылась красными разводами (она, между прочим, всегда, и вне сцены, и на сцене, подправляла плохие свидетельства о своем здоровье красными чернилами), а он ответил на эту красноту краской стыда; и поскольку они оказались так близко друг к другу, однако в ловушке чрезвычайной речевой двусмысленности: получилось, что благодаря такой действенной мизансцене было устранено больше препятствий и сделано больше полезного для их знакомства, чем если бы нотариус целых три месяца только и делал, что придумывал для него прелюдию и вступительную программу. Держась за Ариаднову нить клубка, он уже прошел через весь лабиринт речевых интроитов, так что теперь, оказавшись на свету, смог спросить: «Каковы ваши главные роли?» – «Я играю всех невинных и наивных», – ответила она; и взгляд ее глаз, казалось, подтвердил оправданность такой игры.

Чтобы доставить ей подлинную радость, он, насколько мог, углубился в сущность театральных ролей и принялся пламенно излагать умолкшей рукодельнице свои взгляды. «Вы говорите скучно, как драматург, – сказала она. – А может, вы сами пишете для театра? И каково же ваше драгоценное имя?» Он назвал. «Меня зовут Якобина Памсен; господин Фрэнцель – мой отчим. И куда, собственно, вы, господин Харниш, направляетесь?» Он ответил: «Вероятно, в Розенхоф». – «Славненько, – сказала она. – Мы там будем играть завтра вечером». Затем она кратко обрисовала ему божественные окрестности города, бросив фразу: «Тамошние места – просто чудо». – «И какие же они?» – спросил Вальт, надеясь, что сейчас получит карту образцов и продуктов этой местности, хрупкий скелетик листа с растущих там деревьев и так далее. «Но… Что значит какие? – переспросила фройляйн Памсен. – Места, говорю я, божественные, если в них заглянуть. Загляните туда сами».

Тут к ним непринужденно подошел господин под личиной и решительно вмешался в разговор: «Под Берхтольс-гаденом, в окрестностях Зальцбурга, имеются похожие места, а в Швейцарии мне встречались и покрасивее. Однако самые красивые зубочистки вырезают жители Берхтольсгадена»; и он достал из жилетного кармана одну такую, с рукояткой в виде собачки-шпица.

«Кто может позволить себе увеселительное путешествие, сударь, – продолжил он, – тому, думаю, лучше всего отправиться на воды в Санкт-Люне, где в настоящий момент собрались три княжеских двора: весь флаксенфингенский, которому это местечко принадлежит, и еще два – из Шеерау и Пестица; не говоря уже о других многочисленных отдыхающих. Завтра я сам туда поеду».

Нотариус поклонился, но как-то вяло: ибо, по приговору судьбы, в этот вечер ему пришлось удивляться непрестанно. «Боже Всемогущий, – подумал он, – разве не происходит сейчас буквально то самое, о чем говорилось в братнином письме?» Он встал (Якобина, из ненависти к разбогатевшему на десять флоринов господину в маске уже давно покинула залу, унеся с собой шитье) и, приблизив письмо к свету, перечитал это место: «Я видел, как на следующее утро твой гений и Безликий летели перед тобой над двумя разными дорогами, и оба как бы заманивали тебя; но ты последовал за гением и отправился не в Санкт-Люне, а в Розенхоф». Вальт теперь отчетливо понимал, что Маска – его злой гений, Якобина Памсен же, судя по некоторым признакам, – другой, лучший; и он очень жалел, что она вышла из залы.

Хотя он еще раньше решил, что, следуя указаниям письма и сновидения, отправится в Розенхоф (потому что у Гомера, и у Геродота, и у всей Греции научился священному страху, который не позволяет противопоставлять вышнему знамению – воздетому персту из облаков – дерзкое человеческое своеволие и поднимать против такого знамения человеческую длань): теперь его решение о послушании заново укрепилось – из-за назойливости Маски, и воздействия Якобины, и той ловчей сети, в которую люди и птицы попадаются из-за ее цвета, потому что она покрашена в общий цвет земли и надежды, а именно, в зеленый.

Якобину он больше не видел – только полоску света над ее порогом, когда переступал порог своей комнатенки. Войдя, Вальт долго раздумывал, не обидит ли он человечество своей подозрительностью, если на ночь запрется изнутри. Но потом ему вспомнилась Маска, и он задвинул засов. Во сне ему показалось, будто кто-то тихо позвал его по имени. «Кто там?» – крикнул он. Никто не откликнулся. Только яркое лунное пятно лежало на подушке. Сны его сделались путаными, и Якобина вновь и вновь спасала его, запуская обратно в розоцветное море – всякий раз, когда Маска, поддев Вальта на удочку, вышвыривал его на горячий от серы берег.

№ 46. Благородный гранат

Бодрящий день

Ранним утром компания актеров, словно солдаты, участвующие в военной кампании, шумно разобрала палатки и приготовилась покинуть лагерь. Возчики отряхивали с себя ночную солому. Кони ржали и били копытами. Свежесть жизни и утра оросила обжигающей утренней росой все поля будущего, и для странствия в сторону этих полей не было жаль никаких усилий. Шум и предотъездное нетерпение романтически оживляли сердце, и казалось, будто ты прямо сейчас въезжаешь из страны прозы в страну поэтов, будто успел приехать туда к семи часам, когда она еще позлащена солнцем. Пока напротив Вальта сидела чрезвычайно бледная Якобина – словно некий бесцветный дух, – нотариус мысленно заглядывал в сновидение и в ближайший вечер, где рассчитывал вновь встретить этого белого духа и спросить его о причине такой бледности; ему ведь легче было догадаться о наличии душевных румян, нежели о применении румян для щек, этого осеннего багрянца опадающих листьев, который приходит на смену весеннему румянцу девственных цветочных лепестков. Разглядеть же белила людям ученым еще труднее или не удается вообще, потому что, как они говорят, им непонятно, с какого места они начинаются.

Человек в маске сел на лошадь и поскакал в сторону Санкт-Люне. Готвальт знал: если он выберет путь на Иодиц, то вещий сон, согласно которому он должен там в полдень трапезничать, наполовину уже осуществится; он, стало быть, этой дорогой и пошел. Потому ли, что второй день путешествия всегда стирает с природы ослепительный блеск, или потому, что беспокойный взгляд Вальта, устремленный в сторону предсказанного Розенхофа и его даров, отпугивал робкую зелень природы, которая, как живописное полотно, открывается только бестревожным глазам: как бы то ни было, вместо вчерашнего созерцательного утра он получил теперь другое – исполненное стремлений и деятельное. Он редко присаживался; он летел, он стоял и шел как главнокомандующий во главе своих дней. Если бы ему встретился пасущийся на лугу Росинант Дон Кихота, он бы, недолго думая, вскочил на голую лошадиную спину (использовав в качестве седла собственное седалище) и поскакал в романтический мир, до самых дверей новой Дульсинеи Тобосской. По дороге он увидел работающую масляную мельницу и зашел туда; гигантские машины показались ему живыми: хоботы, наносящие рубящие удары, и колоды, непрерывно что-то толкущие, наверняка приводились в движение, поднимались какими-то диковинными силами и духами.

В безоблачно-синем небе непрерывно шумел ветер – который был своей собственной ветряной арфой; однако ничто не способно проникнуть дальше в страны волшебства и будущего, чем такое вот веяние незримой звучащей силы. Духи летели в этом ветре; леса и горы всей земли сотрясались и передвигались по произволу Вышних; внешний мир, казалось, вдруг сделался таким же подвижным, каким всегда является мир внутренний.

Повсюду виднелись рыцарские замки на скалах – увеселительные дворцы среди садов – белые домики на засаженных виноградом невысоких горах; реже – то вспыхивающая красным кирпичная хижина, то шиферная крыша зерновой или бумажной мельницы. – Под всеми этими крышами могли обитать – и выходить из-под них, и приближаться к нотариусу – самые редкостные отцы, и дочери, и приключения; но он об этом думал без страха.

Когда другая дорога пересекла ту, по которой он шел, образовав перекресток (андреевский крест колдуний): на него зловеще повеяло глубокими преданиями из детства; он стоял в средоточии четырех сторон света и на этом веющем месте мог охватить взглядом всё, что происходит – даже в отдаленнейших уголках земли, – всю сумятицу жизни. Тут он увидел Иодиц, где согласно сну Вульта должен был пообедать. Однако ему показалось, что он уже видел такое, давно: реку вокруг деревни, пересекающий ту же деревню ручей, круто поднимающуюся от самого берега реки лесистую гору, окантовку из берез, – и всё это представлялось ему родиной издавна знакомых картин. Может, когда-то бог сновидений построил перед ним похожую деревушку из воздуха, на территории его сна, – и сделал так, чтобы она витала у него внутри[34]. Но сам Вальт думал не об этом, а о приключениях и о природе, которая охотно играет с подобиями (среди камней и в облаках) и с близнецами.

В йодицком трактире нотариус опять удивился – отсутствию чего бы то ни было удивительного. Дома была одна лишь хозяйка, а он оказался первым гостем. Только позднее обстановка несколько оживилась: появился богемец с четырьмя предназначенными к продаже свинками и собакой; но поскольку этот человек непрерывно жаловался, что предпочел бы пригнать и сбыть сразу четыре стада, а не всякий раз продавать последних животных из приплода, которому не видно конца, Вальт решил не позволять больше, чтобы его солнечную сторону обращали в сторону зимы, а потребовал себе портативную трапезу и отправился дальше.

Он очутился в тихом горном лесу и, соскользнув с дороги, шел по все более сужающемуся ущелью, пока не оказался в так называемом тихом месте, которое описал в своем дневнике следующим образом:

«Скалы стремятся навстречу друг другу и словно соприкасаются вершинами, а деревья на них в самом деле протягивают друг другу руки. Здесь нет никаких иных красок, кроме зелени, и вверху – некоторой синевы. Птицы поют, и сидят в своих гнездах, и прыгают, на земле их никто не тревожит, кроме меня. Здесь – прохлада и источники, сюда не проникает ни малейшее дуновение. Здесь – вечное темное утро: всякий лесной цветок влажен, и утренняя роса доживает до вечерней росы. Так потаенно встроен, так надежно обрамлен этот зеленый натюрморт, не имеющий иной связи с сотворенным миром, кроме немногих солнечных лучей, которые в полдень привязывают сие тихое место ко всемогущему небу! Странно, что именно глубокая впадина так же уединенна, как вершина. Соссюр на Монблане не нашел ничего, кроме одной дневной и одной ночной бабочки, что меня очень обрадовало… В конце концов я сам сделался таким же тихим, как это место, и уснул. Волшебные сны, один за другим, давали мне крылья, которые вскоре превращались в большие цветочные лепестки, на них я лежал и покачивался. В конце мне показалось, будто меня окликает по имени флейта и будто брат стоит рядом с моим ложем. Я открыл глаза, но почти наверняка все еще слышал флейту. Однако я совсем не понимал, где нахожусь; я видел вершину дерева, подсвеченную пунцово-красным; я наконец с трудом вспомнил, как уходил из Иодица, и испугался, что проспал здесь всю ночь и обещанный вещим сном вечер в Розенхофе, – поскольку принял этот пунцовый свет за утреннюю зарю. Я выбрался из росистого леса на прежнюю дорогу – роскошная страна утра раскинула передо мной огнистые крылья, рывком переместив мое сердце в наисветлейшее царство. Обширные еловые леса были окаймлены по верхушкам желто-красным – правда, лишь из-за губительных гусениц елового шелкопряда. Милое солнце стояло так, что – в это время года – я мог бы подумать, будто сейчас без четверти шесть утра (однако, говоря по правде, было четверть седьмого вечера). Между тем я видел, что Линденштедтские горы залиты красным светом стоящего напротив них солнца – которое, собственно, если учесть их восточное положение, должно было располагаться над ними.

Я оставался в растерянности – хотя солнце скорее опускалось, чем поднималось, – пока со мной не поравнялся молодой сухощавый художник с резко выступающими красивыми скулами и длинными, широко шагающими ногами, в одной из самых больших прусских шляп, какие мне доводилось видеть, и с сумкой живописца в руке. “Доброе утро, друг! – обратился я к нему. – Ведет ли эта дорога в Розенхоф и как далеко до него?” – “Город вон там, прямо за холмами, вы доберетесь туда за четверть часа, еще до захода солнца, если застанете паром у берега”. Художник двинулся прочь – широко шагая, как уже говорилось, – и я сказал ему вслед: “Спасибо, доброй вам ночи”. Но у меня было странное ощущение: как если бы мир вдруг начал вертеться в обратную сторону или как если бы гигантская тень надвинулась на солнце, этот огонь жизни, – ведь мне пришлось внезапно переделать утро в вечер». Так вот он написал об этом.

Теперь нотариус остановился и обернулся: длинную долину, оставшуюся позади, замыкали неизвестные ему горы; они высились перед ним, как тараны непогоды, рогатые и расщепленные, тянущиеся – за холмами – к небу; и эти горы-великаны играючи несли на себе множество высоких пихт. Потом он увидел, что опередивший его художник-пейзажист уселся на холме и, кажется – судя по направлению взгляда, – набрасывает карандашом на бумаге все еще сокрытый от него самого город Розенхоф. Боже, подумал Вальт, теперь я в какой-то степени понимаю, как должен быть расположен этот город – как божественно и небесно, – если умелый живописец-пейзажист садится напротив и рисует только этот город, хотя знает, что за спиной у него простирается ландшафт, который чужаку, не знакомому с Розенхофом, кажется воплощением вечернего блеска и великолепия.

Поднявшись на холм, с которого открывался вид на город, Вальт остановился рядом с сидящим и смотрящим художником – и, бросив первый взгляд на новый ландшафт, воскликнул: «Да, это достойно кисти живописца!» – «Я всего лишь делаю зарисовку», – сказал согнувшийся над блокнотом художник, не поднимая глаз. Вальт все стоял, и его взгляд перемещался от широкой реки Розаны у подножья холма – вверх, к городу на берегу и к горе, к ее лесистой двойной скалистой вершине над городом; а потом опять – вниз: к парому, заполненному людьми и повозками, который с этими новыми пассажирами скользил между двумя канатами к его берегу; и наконец он взглянул вниз по течению реки, которая, озаренная на большом протяжении вечерним солнцем, сверкая, протискивалась между пятью ярко-зелеными островами.

Паром причалил к ближнему берегу, заполнился новыми пассажирами, но все еще ждал чего-то – как показалось Вальту, ждал именно его. Нотариус сбежал вниз и запрыгнул на палубу. Однако судно, видимо, дожидалось более тяжелого груза. Вальт смотрел вверх, на три сходящиеся у причала дороги. Наконец он заметил, что в вечернем сиянии к берегу катит изящная дорожная карета, запряженная четверкой лошадей и влачащая за собой длинные клубы пыли.

Нотариус, конечно, возликовал, потому что на пароме уже стояла одна повозка с лошадьми, а появление дорожной кареты с ее пассажирами должно было сделать толпу еще более компактной и пестрой, чем она была – благодаря стечению нищих, различных посланцев, праздношатающихся, собак, детей, странствующих подмастерьев и женщин с охапками подобранного за косцами сена (к каковым еще присоединились тиролец, врач, помогавший роженице, и нищий, встреченные Вальтом по дороге). Паром представлялся Вальту то уменьшенной плавучей рыночной площадью; то гордым линейным кораблем, движущимся между двумя линиями-канатами; то Букентавром, из которого Вальтова душа бросала сразу два обручальных кольца – одно в морской поток, а другое в сверкающее вечернее небо. Нотариус даже отчасти желал, чтобы переправа стала еще прекраснее благодаря какой-нибудь опасности (которая, впрочем, не причинит вреда другим пассажирам).

Красивый статный мужчина первым вышел из подкатившей к причалу дорожной кареты – еще прежде, чем ее загнали на тесный паром и разместили там подобающим образом; он не доверяет своим лошадям, сказал этот господин. Вальт радостно бросился ему навстречу (что было не особенно вежливо), узнав генерала Заблоцкого. Генерал, благодаря частым путешествиям более привычный к таким неожиданным встречам, со спокойным удовлетворением отнесся к тому, что столкнулся со своим эротическим секретарем здесь. Лошади, запряженные в две пары, наконец, спотыкаясь, взошли на паром, таща за собой карету, и тут Вальт вздрогнул, увидев, что в карете сидит прекрасная дочь генерала, устремив взгляд на пять островов, которые яркое солнце затопило пламенем цвета багряных роз. Его сердце кротко сияло в своем небе, как солнце – в своем, блаженно восходило и блаженно закатывалось. Даже поверхностно знакомый человек показался бы нотариусу – на незнакомой земле – чуть ли не родным братом; а этот образ безмолвно любимой – подарил его душе такое мгновение, какого не предвещала никакая греза фантазии.

Вальт стоял с восточной стороны от дверцы кареты и мог при этом ничего не опасаться, ведь на пароме все должны крепко стоять на ногах, не сходить с места и смотреть в сторону берега (сам он, правда, повернулся в противоположную сторону, к карете); но все же он часто опускал глаза из страха, что Вина обратит свой взгляд в другую сторону и тогда его глаза помешают ее глазам, – хотя и понимал, что она, ослепленная солнцем, поначалу вообще ничего не разглядит. Он забыл, что Вина, весьма вероятно, вообще никогда прежде не имела случая взглянуть на него. На удивительно роскошное солнце и на пять островов цвета роз нотариус не смотрел; он наслаждался ими – и ему вполне этого хватало – таким образом, что наблюдал за задумчивой молодой женщиной с ее безмолвными вечерними грезами (посредством коих она соприкасалась с упомянутыми золотыми островами), тысячекратно желая, чтобы Вина чувствовала себя все лучше, как в небесах, а потом – даже еще божественнее.

Смутно Вальт ощущал, что, похоже, Розана течет, и паром движется, и волны шумят, и горизонтальные лучи вечернего солнца расцвечивают – красками юности – собак и людей, и золотят каждого нищего и нищенский посох, а старикам серебрят годы и волосы. Но он не обращал на все это особенного внимания. Потому что то же солнце облачило Вину молитвенным восторгом, украсило розы ее щек небесными розами; и паром представлялся нотариусу качающейся на звуках резонансной декой жизни, страной Утра, плывущей сквозь вечерний свет, новым челном Харона, везущим Элизиум к Тартару берега. Сам Вальт тоже неузнаваемо изменился, выглядел незнакомым, неземным: ибо преображение Вины отбрасывало отблеск и на него.

Убогий калека, стоявший поблизости, хотел что-то поведать ему о своей нужде, но нотариус не уловил сути; ему была ненавистна сама мысль, что кто-то не чувствует блаженства в такой вечер, когда даже печалившаяся прежде молодая женщина ободрилась и, можно сказать, прижала солнце, как любимую теплую сестринскую руку, к своему сердцу, которое прежде, в некоторые холодные и темные часы, нередко билось, ощущая лишь тяжесть.

«Ах, если бы он не имел конца, этот вечер! – мечтал Вальт. – Или Розана не имела бы исчислимой ширины – или, по крайней мере, если бы мы плыли не поперек, а вдоль, все дальше и дальше, пока не влились бы вместе с рекой в море и не погрузились бы в него вместе с солнцем!»

Солнце в этот момент как раз погрузилось в реку. Вина медленно отвела глаза от горизонта, в сторону земли, и случайно взгляд ее упал на нотариуса. Он хотел, пусть и с запозданием, бросить в карету свое приветствие, исполненное всяческого благоговения, но тут паром с силой стукнулся о берег и подался назад, раздробив то немногое, что Вальт приготовился высказать.

Карета – со всеми предосторожностями – съехала на причал. Вальт дал четыре гроша в качестве платы за переправу; «за кого это, кроме вас?» – спросили паромщики. «За любого, кто пожелает», – ответил Вальт; и тут, не задавая вопросов и не платя за проезд, на берег соскочило гораздо больше людей. Генерал решил дойти до прекрасного города-сада пешком, Вальт пошел с ним. Тот спросил, не повстречались ли нотариусу – вчера – комедианты. Вальт сообщил, что нынешним вечером они будут играть в Розенхофе. «Превосходно! – сказал Заблоцкий. – Значит, вечером вы поужинаете у меня, в трактире „Плод граната“. Вы ведь останетесь на ночь? А утром мы вместе посмотрим великолепную группу скал, которые вы в настоящий момент видите там, вверху, над городом».

Восторг по поводу такого дара судьбы Вальт кратко выразил в своем дневнике следующим образом: «Как я высказывал ему мою радость, дорогой брат, ты, наверное, можешь лучше себе представить, чем я сейчас – описать».

№ 47. Титан

Картезия фантазии. – Bonmots

Вряд ли можно вообразить себе что-то более отрадное, чем когда ты вечером шагаешь с генералом Заблоцким за каретой его дочери, между садами, полными кустов роз, в прекрасный город Розенхоф – без каких бы то ни было забот, но с живописным предвкушением ужина, – и красивый дым от приготовляемой пищи, над городом, представляется тебе тем волшебным облаком, которым добрый гений, согласно письму Вульта, этот город окутал, – и от гостеприимных, чистых и широких улиц, от легковесных преходящих игр и целей жизни ты вновь и вновь поднимаешь глаза к различимым за пределами Розенхофа, над его пригородом, темным горным вершинам, которые со столь близкого расстояния, но со своих холодных высот, взирают на городские дома и башни. Вальту особенно понравилась та зеленеющая улица, в которой располагался «Плод граната». «У меня такое ощущение, – радостно и словоохотливо сообщил он генералу, – будто я иду по Халкису, что на Эвбее[35], или по какому-то другому из греческих городов, где когда-то на улицах росло так много деревьев, что самого города было не разглядеть. Может ли быть более прекрасное смешение города и сельской округи, нежели то, что мы наблюдаем здесь, Ваше высокопревосходительство? И не сладка ли для вас, господин генерал, также и та мысль, что здесь в определенную пору года, как в Монпелье, всё живет среди роз и розами, пусть даже сейчас мы видим только их колючки?»

Генерал, особо не прислушивавшийся к речам Вальта, в этот момент грубо обругал своего кучера, потому что тот вместе с каретой едва не взял на абордаж повозку Фрэнцеля. Вальт объяснил, что это и есть актеры; и потребовал для себя у хозяина трактира превосходную комнату, которую ему с легкостью предоставили, поскольку приняли его за секретаря генерала Заблоцкого (что, между прочим, соответствовало действительности, если иметь в виду эротические мемуары). Пока Вальта вели в отведенное ему помещение, он еще загодя удивлялся роскошеству этого роскошного номера и был растроган собственным ощущением счастья – еще больше возросшим, когда он наконец поставил к столику-подзеркальнику нищенскую клюку, на которую водрузил свою шляпу. После того как он некоторое время с величайшим комфортом и душевным спокойствием расхаживал взад-вперед по комнате, рассматривая бумажные обои вместо привычных ему прикрытых бумагой ковров – и три зеркала – и украшения комода в виде латунных масок – и рулонные шторы на окнах – и, главное, колокольчик для вызова прислуги: Вальт впервые в жизни позвонил в этот самый колокольчик, чтобы тотчас стать хозяином положения и, если он отважится попросить себе бутылку вина, затем на ходу отхлебывать это сладко-текущее настоящее и вообще – пережить один из таких вечеров, какими когда-то наслаждался любой трубадур… «Трубадуры, – говорил он себе чуть позже, уже прихлебывая вино, – часто ночевали в обильно позолоченных комнатах для придворных – хотя предыдущую ночь, может быть, провели в хижине, крытой соломой или мхом, – трубадуры, подобно музыкальным звукам, проникали сквозь высокие и толстые стены – и потом еще выбирали себе в этих замках самую прекрасную знатную даму для истинной любви, а потом, подобно Петрарке, вечно хранили ей верность, вечно воспевали ее в стихах, но сами никогда не домогались телесной близости с ней». Присовокупив такой вывод, он посмотрел на стену… генерала.

Комната Заблоцкого была отделена от его собственной – и соединялась с нею – посредством дважды закрытой на засов проходной двери в смежной стене. Расхаживая по комнате – поскольку прислушиваться, стоя на месте, казалось ему неприличным, – Вальт мог с легкостью улавливать звуки, свидетельствующие о распаковывании вещей, и каждое грубое слово, которое генерал бросал слугам, и то, как Вина тут же на месте переводила эти слова на другой язык, придавая им более приятный тон (то есть беря на себя роль эоловой арфы, смягчающей звуки штормового ветра). Хотя нотариус надеялся, что внизу, в просторной трактирной зале, мог бы сейчас вновь встретить Якобину (теперь уже как старую знакомую): он все же решил, что куда большее блаженство – прогуливаться взад и вперед поблизости от близкой ему монахини Вины в качестве соседа, отделенного от нее лишь стеной, и непрерывно представлять себе ее, в особенности ее большие затененные глаза, и свойственное ей дружелюбие, и голос, и предстоящий ужин рядом с нею.

Наконец он услышал, как генерал сказал, что идет на спектакль, и как Вина попросила разрешения остаться в гостинице, и как потом она позволила своей камеристке – безбожной певичке Луции – прогуляться по городку. Затем все стихло. Он выглянул из окна, чтобы увидеть окно ее комнаты. Обе оконные створки (открывавшиеся на улицу) были распахнуты, и в комнате горел светильник, отбрасывавший на вывеску трактира подрагивающую тень. Ничего больше не увидев, Вальт вместе с собственной головой вернулся в комнату, где – продолжая расхаживать взад и вперед, пить вино и мечтать – осторожно вынимал на лопате из печи один сахарный хлебец за другим, и все они были выпечены из розового сахара. «Ах, я так счастлив!» – подумал он и посмотрел, не привинчена ли где к бумажным обоям кружка для сбора подаяния, ибо он ни в одном трактире не забывал опустить в эту голосовую щель неведомых ему жалобных голосов столько монет, сколько может; однако комната была слишком изящна для подобных проявлений благотворительности.

Между тем почти совсем стемнело. Ранний осенний месяц стоял уже, как половинка серебряной диадемы, над одной из горных вершин. Вошел кельнер со светильником, Вальт сказал: «Мне не нужен свет, я буду ужинать у господина генерала». Он хотел сохранить лунное сияние во всю длину комнаты. Благодаря этому для него в конце концов высветились на стене с окном некоторые путевые сентенции прежних постояльцев. Он прочел всю стену, от первой до последней строки, не без удовлетворения по поводу изречений молодых людей, которые все как один восхваляли свинцовым карандашом любовь, и дружбу, и презрение к земной бренности. «Я знаю так же хорошо, как и любой другой (пишет он в дневнике), что это почти смешно, чтобы не сказать неприлично – писать о себе на стене чужой комнаты; и все же предшественник очень радует своего преемника тем, что тоже был здесь и оставил для незнакомца легкий след незнакомца. Правда, некоторые записывают только свое имя и год; однако человеку благожелательному дорого даже пустое имя, без которого отчужденный от него уехавший остался бы скорее понятием, нежели чем-то понятым: не столько конкретным человеком, сколько воздушно-расплывчатым, абстрактным представителем человечества. И потом, почему мы благосклоннее принимаем и легче прощаем пустую мысль, чем пустое имя? Я лично не нахожу ничего плохого в том, что кто-то написал просто: “И. П. Ф. Р. из Вунзиделя: Martii anno 1793”; а другой: “Vivat такая-то А. (или Б., или В., или Ж… или французский, греческий, латинский, да хоть бы и еврейский язык)!” А ведь на стенах часто попадаются и ценные сентенции, наподобие следующих: “Когда речь идет о физическом небосводе, нам всегда кажется, что мы посередине под ним; но, оглядываясь на внутренний небосвод, мы неизменно думаем, что стоим на линии горизонта: восточного, если радуемся, или западного, если сетуем на свою судьбу”». В конце концов он отважился и сам вписал в эту семейную книгу имена Вины и Вальта, вместе с датой, таким вот образом: «В – В. Сент. 179-». Он опять выглянул на светлую от лунного сияния улицу, надеясь увидеть Вину, но увидел лишь три ее пальца, высовывающиеся из окна, и краешек белого верха шляпы; благодаря этой малости можно было жить и грезить. Он теперь парил и играл, как солнечная пылинка в длинном лунном луче, пронизывающем комнату; по трем пальцам он восстановил для себя весь облик кроткой девушки; он черпал из никогда не иссякающего будущего, которое скоро, за ужином, станет настоящим. Радости летели вслед за ним, как пурпурные бабочки, а залитые лунным светом половицы превратились в грядки мотыльковых цветов – На протяжении трех четвертей часа он от всего сердца желал расхаживать таким образом по комнате в течение нескольких месяцев, думая о Вине и о предстоящем ужине.

Однако после большой чаши радости человек всегда начинает мечтать о еще большей, а под конец желает потреблять радость целыми бочками; так и Вальт начал постепенно приходить к мысли, что теперь, получив приглашение от отца, он мог бы и сам, без всякого ущерба для себя, представиться пребывающей в одиночестве Вине. Он сильно испугался – покраснел от стыда и радости – стал ходить по комнате медленнее – услышал теперь, что и Вина расхаживает по своей комнате, – его намерение пускало все больше корней и одновременно распускало все больше цветов – после часа внутренней борьбы и горения он полностью продумал риск своего появления у Вины и все любезнейшие извинения, которые произнесет, и окончательно решился на это: но тут вдруг услышал, что генерал вернулся и зовет его. Держа в руке клюку со шляпой, он отодвинул засовы на двери в своей стене; «Эта дверь заперта, приятель!» – крикнул генерал; но Вальт уже, с запозданием ощущая совершенный им промах, вышел из своей двери – и оказался на пороге чужой.

Цветя грезами, ступил он в светлую комнату; наполовину ослепший, увидел белую стройную фигурку Вины с легкой белой шляпой на голове: Вина стояла, словно богиня цветов, рядом с красавцем Вакхом.

Лицо последнего радостно пламенело. Дочь не сводила глаз с отца, радуясь его радости. Слуги буквально на крыльях доставили еду. Нотариус же покачивался на собственных крыльях, парил в сиянии сего магического кабинета и весил в этот момент ненамного больше, чем пять мотыльков, – судя по тому, сколь невесомо-эфирными представлялись ему сейчас его настоящее и жизнь вообще.

Он сел за накрытый к ужину маленький стол с гораздо большей светскостью и легкостью, чем казалось ему самому. Генерал, который жаждал непрерывных разговоров и развлечений, потребовал, чтобы Вальт рассказал что-нибудь – какую-нибудь забавную историю. Если бы нотариуса попросили рассказать что-то трогательное, он легче справился бы с задачей; а так он сказал: он, дескать, хотел бы сперва подумать. Однако ему ничего не приходило на ум. Нет ничего труднее, чем заставить импровизировать свою память. Острый и одновременно глубокий ум, то бишь фантазия, импровизирует с гораздо большей легкостью, чем память, – особенно когда на всех умственных холмах горят самые радостные костры. Как бы то ни было, тысячи три фатальных бонмо нотариус, видимо, уже раньше читал – поскольку узнавал их, услышав в пересказе других людей; однако сам он, первым, никогда ничего подобного вспомнить не мог – и после стыдился себя перед очередным содокладчиком. Хотя причин особенно стыдиться у него не было: потому что такие референдарии чужих шуток, такие почтовые корабли общества, как правило, обладают уплощенным мозгом, на гумне которого никогда не растут цветы, накапливаемые ими только в засушенном виде.

«Я все еще думаю», – испуганно сказал Вальт в ответ на обращенный к нему взгляд Заблоцкого и про себя взмолился, чтобы Господь напомнил ему хоть какие-то шутки: ведь он, помимо прочего, понимал, что, собственно, думает сейчас лишь о думании и о его значимости. Дочь протянула отцу бутылку, поскольку вино всегда распечатывал только он (а его письма – она). «Как вы полагаете, миллезим этого вина – 48 или 83?» – спросил Заблоцкий, когда Вальту налили бокал. Нотариус вложил в дегустацию всю душу, после чего поднял глаза к потолку, будто ища там ответ. «Вполне может быть, – наконец сказал он, – что это вино наполовину старше того, которое я пил в последний раз и скорее счел бы молодым, 48-летним; да (прибавил он уже более уверенно и взглянул в свой бокал), сейчас я наверняка пил великолепное вино 83-летней выдержки». Заблоцкий усмехнулся, потому что вместо того, чтобы просто услышать анекдот, пережил его вживе – и теперь сможет прекрасно пересказать другим.

Генерал, желая отвлечь гостя от беззвучной внутренней охоты за доброй шуткой, спросил: как, дескать, тот попал в Розенхоф? Вальт не сумел назвать никаких убедительных причин – хотя причина, в белой шляпке, сидела прямо напротив него, – за исключением обаяния природы и любви к путешествиям. Но поскольку ни то, ни другое не было связано с деловой активностью, Заблоцкий его не понял, а решил, что гость прячется за какой-то горой, и попытался его оттуда выманить. Тогда Вальт сбросил со своих поэтических крыльев – на скатерть – драгоценные горы, долины и деревья, потому что во все время блаженного путешествия больше нагружал эти крылья, нежели летал на них. Вальт долго и щедро раздаривал все эти картины, но в какой-то момент Заблоцкий прервал его, воскликнув: «Черт побери!

Возьми хоть что-нибудь, или я ничего не стану жрать!» Вина (ибо именно к ней обратил он эту любяще-гневную реплику, которую трудно представить в разговоре отца и дочери – скорее уж как обращение мужа к жене) испуганно взяла большой кусок вальдшнепа, любимчика отцовского нёба, и тут же – вежливее, чем это делал Заблоцкий, – протянула тарелку смутившемуся нотариусу, чтобы избежать пары сотен дальнейших недоразумений. Вальт же не понимал, как при таком изустном, но живом описании живой (и, можно сказать, обладающей говорящими устами) природы, какое представил он сам, какой-то жалкий вальдшнеп со всем его album graecum еще мог произвести некоторую сенсацию. Поэтические натуры наподобие Вальта, если они и встречаются в северных странах (а любой княжеский двор, или большой свет, это леденящий Север для духа, так же как географический Север – для тела), выглядят там, как слоновьи бивни в Сибири, непостижимым образом сброшенные в том месте, где сами слоны вымирают от холода.

Заблоцкий вкрадчивым голосом снова спросил нотариуса, не пришло ли тому что-то в голову; и Вина взглянула на него из-под вечерней зари – из-под подбитой красной тафтой шляпы – так мило (тут же снова потупив глаза), так просительно, что Вальт очень страдал бы, если бы ему наконец не вспомнились те три истории, какие он обычно припоминал; но он едва не забыл их опять, себе на беду, ибо по-детски умоляющие глаза Вины заняли слишком много места – а именно, всё целиком – в его фантазии, памяти и душе.

«Один тугоухий министр, – начал он, – слушал за княжеским столом…» – «Как его звали и где это было?» – спросил Заблоцкий. Этого Вальт не знал. Уже по одному тому, что нотариус не умел придать тем немногим историям, которые ему вспоминались, никакой почвы, дня рождения и свидетельства о рождении – поскольку выдумывать ни на чем не основанные байки ему никогда не нравилось: видно, каким бесцветным он был в качестве живописателя историй и в сколь большой мере, собственно, выступал в качестве легкомысленного историка-импровизатора. «Один тугоухий министр слушал за княжеским столом, как княгиня рассказывает смешной анекдот, и потом неописуемо смеялся над ним вместе со всем кружком слушателей, хотя на самом деле ни слова не понял. Потом он пообещал, что расскажет не менее смешную историю. И, ко всеобщему изумлению, пересказал только что рассказанный анекдот – как новый».

Генералу казалось, будто тут что-то не так; услышав, что история на этом заканчивается, он с запозданием воскликнул «Прелестно!», но громко рассмеялся лишь две минуты спустя: потому что ему понадобилось именно столько времени, чтобы тайно рассказать себе тот же анекдот еще раз, только с большими подробностями. Человек обычно не хочет, чтобы острая и яркая пуанта рассказываемой истории слишком быстро достигла смехового порога, то бишь диафрагмы. Неожиданная развязка анекдота веселит лишь в том случае, если прежде слушателя долго и нудно загоняли в него. Истории должны быть длинными, формулировки мнений – короткими. Вальт между тем вспомнил и начал излагать вторую анонимную историю: о некоем голландце, который очень хотел завести себе сельский домик, как все его соседи, ради великолепного вида на море, – да только денег у него не было. Однако этот человек так сильно любил красивые виды, что преодолел все трудности: он распорядился, чтобы на принадлежащем ему холме у берега моря построили короткую кирпичную стену и в ней сделали окно; теперь ему достаточно было подойти к окну, чтобы наслаждаться видом открытого моря – точно так же, как это делал, сидя в своем садовом домике, любой из его соседей.

Тут даже Вина сверкнула блистательной улыбкой из-под красной тафты, затенявшей ее лицо. Ободренный Вальт – с еще большим обаянием, чем прежде, – рассказал третий анекдот.

Один воскресный проповедник, чья гортань была лучше приспособлена для кафедральной прозы, нежели для алтарной поэзии, получил повышение и столкнулся с необходимостью пропеть перед алтарем «Слава Господу в высях!» Он взял сколько-то уроков пения; наконец, после двух певческих недель он льстиво сказал себе, что уж теперь этот стих – в его власти и в его глотке. Половина города собралась в церкви даже раньше обычного, чтобы услышать результат столь напряженных усилий. Проповедник очень мужественно вышел из сакристии (поскольку там еще раз тихо пропел всю песню перед учителем пения) и с полным самообладанием поднялся к алтарю. Все рассказчики этой истории сходятся в том, что он превосходно начал и вполне прилично влил свой голос в хор прихожан: но тут ему на погибель снаружи мимо церкви проскакал на коне дующий в рожок почтальон – и невольно вмешался вместе со своим рожком в церковное песнопение; рожок заставил проповедника свернуть с прежней певческой колеи на новую, и бедняга не удержался – прямо перед алтарем вдруг стал петь серьезную церковную песню на мотив проносящейся мимо забавнейшей пьески для горниста.

Генерал очень похвалил нотариуса и в радостном настроении вышел из комнаты; однако больше он не вернулся.

№ 48. Лучистый колчедан

Ночь в Розенхофе

Ни Якобина, ни генерал никогда не делали тайны из этого – а именно, из своей общей тайны; поэтому родственники обоих никак не вправе затеять какую-либо юридическую процедуру против автора «Грубиянских годов», если в Лучистом колчедане он просто холодно констатирует, что Заблоцкий пошел немного прогуляться в ближайший сад, а актриса Якобина – не столько случайно, сколько с оправданным намерением передохнуть после исполнения роли Иоганны фон Монфокон – отправилась туда же. Еще меньше оснований, чем для нападок на пишущего автора, имеют высокопоставленные родственники для опровержения расхожих сентенций, например, такой: что театральный лавр, если он женского пола, очень легко снова превращается в Дафну:; или еще одной: что актриса после исполнения трудной трагической роли добродетельной женщины запросто может стать собственным театром aux italiens и пародией на саму себя; или такого высказывания (наименее сомнительного): что военные, будь то в военное или в мирное время, напоминают греческие предметы мебели, как правило, стоящие на Сатаровых копытах; и, наконец, того мнения, что никакие другие сообщества не ищут друг друга с большим упорством и не находят между собою большего сходства, чем компания актеров и реальные или потенциальные участники военной кампании (о чем свидетельствует даже сопоставление слов: «театр военных действий» и «театральная война», «действие» и «военные действия», «компания» и «кампания»).

Итак, сообщив, что эти двое отправились на прогулку, я перейду к дальнейшему – надеюсь, так же спокойно и без помех, как они.

Лицо Вальта, ввиду отсутствия генерала, уподобилось розе. Вина опустила глаза, которые, как сладкие плоды, скрывались под широкими листьями век и под шляпой – на свое вязание: длинную детскую перчатку, незавершенную. На нотариуса опять напал страх, что Вина его презирает: как предателя, отдавшего в чужие руки ее письмо. Он не часто отваживался взглянуть на нее – из опасения, что и она случайно поднимет глаза. Оба молчали. Женское молчание – уже хотя бы потому, что оно нам привычнее, – значит гораздо меньше, чем мужское. Возбуждающее воздействие, которое могло бы оказать на нотариуса выпитое вино, приглушалось стремлением Вальта играть роль деликатнейшего компаньона. Между тем сложившаяся ситуация отнюдь не казалась бы ему неприятной, если бы он не боялся каждую минуту, что она – очень быстро закончится.

Наконец, после весьма пристального и долгого разглядывания перчатки, Вальт почувствовал себя счастливым, поскольку вытянул-таки из нее нить разговора: а именно, из перчатки он почерпнул мысль – которую тут же и высказал, – что много раз целыми часами наблюдал за вязанием и все же так и не понял, как это делается.

– Всё очень просто, господин Харниш, – ответила Вина (не насмешливо, а непринужденно), не поднимая глаз.

Обращение «господин Харниш» вновь загнало того, к кому оно было обращено, в картезию думания и молчания.

– Как это получается, – сказал он, с запозданием выйдя из своего убежища и вновь подхватив шерстяную нить разговора, – что ничто другое не кажется нам таким трогательным, как предметы одежды милых детей, например эта перчатка… но и их шапочки… ботиночки? – То есть, в конечном счете: почему мы так сильно любим их самих?

– Может, среди прочего и потому, – ответила Вина, подняв большие спокойные глаза на нотариуса, который стоял перед ней, – что они – невинные ангелы на нашей земле, и все-таки уже претерпевают многие горести.

– Поистине, так оно и есть (подтвердил Вальт, а Вина между тем, словно прекрасное тихое пламя, сияя, поднялась перед ним, чтобы звонком вызвать свою девушку). И разве взрослые вправе жаловаться? В самом деле (прибавил он и прошел несколько шагов вслед за Виной), со смертью ребенка я бы еще мог смириться, а вот с детским плачем – нет; потому что в первой чувствуется ужас сакрального.

Вина обернулась и кивнула ему.

Пришла Луция; Вина спросила, не оставил ли ей генерал какого-то поручения. Луция ничего не знала, кроме того, что видела, как генерал отправился на прогулку в ближайший сад. Вина поспешно подошла к освещенному луной окну, со вздохом один раз глотнула воздуха и быстро сказала: «Подай вуаль, Луция! Так ты, дорогая девочка, знаешь это наверняка и знаешь, где находится сад?» – Тихим голосом, каким может говорить разве что моравская сестра, Луция ответила: «Да, милостивейшая госпожа!» Вина набросила на шляпу вуаль и, став вдруг неописуемо прекрасной и обворожительной под этим тканным туманом, этим летящим летом, обратилась к нотариусу, слегка запинаясь: «Дорогой господин нотариус… Вы ведь тоже, как я слышала, любите природу… а мой добрый отец…» —

Но он уже полетел за своей шляпной клюкой, уже вернулся и стоял во всеоружии, готовый к странствию, – и вышел из комнаты вслед за двумя девушками. Покинуть чужую комнату – на это Вальт, как он чувствовал, имеет полное право. Но поскольку комнату еще нужно было запереть, он опять оказался стоящим впереди, ближе к лестнице; и внутри него начался короткий спор, или схватка: вправе ли он – или, скорее, должен ли сопровождать Вину – или, может, ни то и ни другое. Вина в данный момент не могла позвать его обратно – так что он, внутренне фехтуя, спустился по лестнице и донес эту свершавшуюся в нем беззвучную рукопашную до самой двери подъезда и даже дальше, до крыльца.

Кончилось тем, что Вальт без дальнейших околичностей присоединился к двум девушкам и переместил шляпу с клюки на свою голову; однако он дрожал, не столько от страха или радости, сколько от ожидания, которое вмещает в себя обе эти эмоции. О, в ранней юности есть смешная и чистая пора, когда в юноше оживает французская рыцарственность со свойственной ей священной робостью и когда как раз самый пылкий становится самым нерешительным: потому что свою деву, которая представляется ему созданием, слетевшим с небес и опять улетающим на небо, он почитает так же, как какого-нибудь великого мужа, близость с которым представляется ему священным кругом некоего высшего мира и чья рука, когда он к ней прикасается, воспринимается им как дар. Несчастен, исполнен вины тот юноша, который никогда не робел перед красотой.

Три человека шли по лесистой улице по направлению к саду. Луна рисовала на светлой пешеходной дорожке колеблющуюся горную цепь – каждой дрожащей веточкой. Луция рассказывала, как красив сад; и особенно – совершенно голубая беседка в нем, сплошь сплетенная из голубых цветов. Голубая горечавка – голубые звездочки ифейона – голубая вероника – голубой ломонос: они сплелись, образовав маленькое небо, в котором как раз осенью нет ни единой тучки, то бишь нераскрывшегося бутона, а только открытые, эфирного цвета чашечки.

– Поскольку цветы живут и периодически спят, – сказал, воспользовавшись таким поводом, Вальт, – они наверняка и сны видят, как дети и животные. Все живые существа, собственно, должны видеть сны.

– И святые люди, и святые ангелы тоже? – спросила Вина.

– Я бы сказал, что да, – отозвался Вальт. – Поскольку все живые существа совершенствуются и, следовательно, могли бы грезить о чем-то высшем.

– И все-таки одно существо мы должны исключить, – сказала Вина.

– Конечно! Бог ведь не видит снов. Но теперь, когда я вновь думаю о цветах, мне кажется, что в их нежных чашечках в самом деле может цвести темный сон о каком-то более светлом сне. Их ароматные души на ночь прикрываются – и не просто листьями, а поистине органическим способом, как и у нас душа прикрывается не просто опустившимися веками. Если эти разноцветные существа днем способны чувствовать свет и прилив новых сил: то наверняка они и ночью могут наслаждаться сновидческими отражениями дня. Всевидящий там, наверху, видимо, знает сон розы и сон лилии, более того, устанавливает различие между ними. Роза могла бы видеть во сне пчел, лилия – бабочек (в эту минуту я почти уверен, что так оно и есть), незабудка – солнечный луч, тюльпан – одну пчелу, некоторые другие цветы – легкий ветерок… Ибо где положен предел царству Божию или царству духов? Богу, наверное, цветочная чашечка тоже представляется сердцем, и наоборот, некоторые сердца представляются Ему цветочными чашечками. -

Теперь они вступили в волшебный сад, где белые дорожки и темные группы деревьев, чередуясь, взаимно окрашивали друг друга. Горы вздымались высоко, походили на ночных богов и дерзко задирали свои темные земные головы к небесным звездам. Нотариус увидел, как цветные росинки поэзии, до сих пор разрозненно лежавшие на ладони Вины, собираются в радугу и стоят на небе – как первый сверкающий полукруг круга жизни.

По мере того как Вина отвечала все односложнее, сам Вальт становился все более многословным и опьянялся крестильной водой своих же слов, которую изливал на каждую гору и звезду, попадавшуюся им по пути. Мало было таких красот, которые он, проходя мимо, не изобразил бы словесно. Он чувствовал себя так хорошо и отрадно, как если бы все мерцающее полушарие вокруг него существовало только под его черепом, построенное из одного сновидения, и он мог бы что угодно там передвигать, и похищать, и брать звезды, и ронять их, словно белые цветы, на шляпу и на ладонь Вины. Чем меньше она прерывала Вальта и охлаждала его пыл: тем более грандиозные идеи он излагал и наконец поведал им самую грандиозную – ту чудовищную, в которой весь мир, растаяв, цветет, – так что даже Луция, до сей поры вполголоса напевавшая мирские песенки, замолчала из робости перед Божьим Словом.

Как раз зазвонили колокола, сзывая людей к комплеторию, когда Вина проходила мимо прячущейся в листве маленькой капеллы. Девушка, будто смутившись, замедлила шаг, остановилась и шепнула что-то на ухо Луции. Вальту ее душа была настолько близка, что он не мог не заглянуть в эту душу; он быстро прошел вперед, чтобы дать Вине возможность помолиться (и самому втайне последовать ее примеру). Луция тихо сказала Вине, что в стороне от черной беседки – чуть выше – находится голубая. В этой второй Вальт хотел подождать молящуюся. Но когда он подошел ближе, из беседки весело выскочила Якобина, в шутку набросила ему на голову шаль и, схватив под руку, потянула прочь, чтобы, как она выразилась, рядом с ним, таким милым, насладиться этой драгоценной ночью.

Хотя Вальт даже отдаленно не подозревал, как бесцеремонно и пародийно Морфей случая часто соединяет и разъединяет человека с его судьбой: все же эта проделка, и эта свобода поведения, и такой контраст слишком сильно противоречили его возвышенному душевному настрою. Он поспешно объяснил Якобине, откуда и с кем пришел, и бросил многозначительный взгляд в сторону капеллы, как если бы там его очень ждали. Якобина одобрительно пошутила по поводу того, как Вальту везет с дамами, и тем самым лишила его дара речи, переполнив чувствами его сердце. Пока нотариус – внешне – шутливо отбивался (а внутренне лихорадочно искал хоть какой-то повод, позволяющий, не проявляя подлинной грубости, стряхнуть руку Якобины со своей): он увидел, как генерал идет навстречу дочери со стороны садовых ворот, очень радостно берет ее под руку и потом вместе с этим Ангелом звезд направляется прочь из сада, домой.

«Ах, как быстро заходят прекрасные для человека звезды!» – подумал Вальт (взглянув в сторону гор, где завтра предположительно могли бы опять взойти некоторые из них); и был даже не в состоянии спросить Якобину, чувствует ли она всю прелесть этой прекрасной ночи.

Якобина вдруг совершенно охладела к нотариусу и, опередив его, влетела в трактир и исчезла на лестнице. Ему же остаток вечера был нужен лишь в качестве подушки для снов наяву, да еще, пожалуй, как кусочек лунного сияния в постели. Однако после полуночи – так долго Вальт грезил – на улице вновь зазвучала ночная музыка, которую исполняли на духовых инструментах люди Заблоцкого. После того как Вальт перенес всю улицу, словно Лоретскую хижину, в красивейший итальянский город и опустил ее там – после того как он подвергся воздействию великолепных звуковых молний, слетавшихся на струны его души, как на металлический громоотвод, – после того как он принудил Солнце и Луну танцевать под эту земную музыку сфер – и после того как радость от таких удовольствий уже наполовину иссякла: Якобина, чей шепот, как ему теперь казалось, он уже слышал раньше (чуть ли не из соседней комнаты), порхнула через его комнатку к окну – горя желанием послушать долетающие с улицы звуки, а вовсе не нотариуса.

Вальт от неожиданности не сразу сообразил, где он и где ему следует быть. Он тихонько и потаенно высвободился из подушек, скользнул в свою одежду и приблизился – сзади – к слушающей; подобно подожженному льну, он взлетел в вышние регионы, не ведая пути туда. Не то чтобы нотариус опасался за Якобину или за себя: просто он знал людей и их свист из партера в адрес любой дерзкой девушки; чтобы избежать такого несчастья, он был готов сам стать охотничьей добычей, гонимой второй трубой Фамы, лишь бы только спасти неосторожную гостью; – и все же никак не мог решить: не лучше ли ему незаметно убежать из своей комнаты на то время, пока актриса не вернется в свою.

Она услышала три вздоха – обернулась – там стоял он – она с жаром принялась извиняться (к его облегчению, ибо он боялся, что именно ему придется просить прощения – за свое существование как таковое): извинилась, что вошла в занятую комнату, которая – поскольку не была заперта на ночной засов – показалась ей свободной. Вальт поклялся, что он будет последним, кто станет возражать; однако Якобина все еще не верила, что таким образом дочиста отмыла свою чистоту: она продолжала говорить и под грохот музыки так громко, как только могла, объясняла ему, о чем она думает, как ночная музыка пробирает ее до костей, особенно в дни поста и по пятницам – потому, наверное, что именно в эти дни ее нервная система гораздо чувствительнее, – и как в подобных случаях она не может оставаться в постели, но накидывает на плечи первую попавшуюся салфетку (салфетка была на ней и сейчас), лишь бы только подойти к окну и послушать музыку.

Пока она говорила, какая-то посторонняя флейта так дурацки, с такими враждебными интонациями прорвалась сквозь ночную музыку, перекрикивая ее, что первая музыка предпочла вообще замолчать. Якобина, ничего не заметив, продолжала громко разглагольствовать: «Тогда тобою овладевают чувства, которые ни один человек не способен тебе внушить: ни подруга, ни лучший друг».

– Чуть потише, драгоценнейшая, ради Бога, потише! – попросил Вальт, когда она произнесла последнюю фразу уже после музыки. – Генерал спит прямо за моей стенкой, и он, я знаю, не дремлет. Пожалуй, вы правы: пожалуй, женскому сердцу подруга чаще всего представляется слишком немужественной, а друг – слишком неженственным…

Она теперь заговорила так тихо, как он желал, но схватила его руку обеими своими – отчего вся защитная конструкция из плотной неуклюжей салфетки (которую до сих пор Якобина скрепляла, за неимением булавок, собственными пальцами) распалась. Тут Вальт ощутил, что такое адский страх: потому что, как он понимал, их разговор (теперь приглушенный) и стояние рядом – в любую минуту, если откроется дверь, – могут выставить его перед всем миром в роли либертина и наглого волка, который преследует молоденьких девушек, не щадя даже самых невинных из них (к коим нотариус относил Якобину: просто из-за ее кротких голубых глаз).

– Вы, клянусь небом, отваживаетесь на многое! – сказал он.

– Вряд ли, – возразила она, – поскольку вы-то ни на что не отваживаетесь.

Он неправильно истолковал ее слова об овладевшей им робости, решив, что она имеет в виду его непорочную репутацию, и не знал, как бы ей помягче объяснить со всей быстротой и краткостью (из-за генерала и двери), что он думает о своей репутации отнюдь не из эгоизма – ибо ее репутация для него гораздо важнее. Ведь у него такие добрые и почтенные родители, и он всегда отличался безупречным поведением… и так долго с честью носил невестин венец девического благонравия, перед братом и перед всеми другими… – ему наплевать, если проклятая видимость и молва вмешаются и сорвут с его головы упомянутый венец, пусть даже потом к нему прирастет новый венец – венец мученика.

Вальту стало очень жарко, лицо у него раскраснелось, взгляд блуждал, манера выражаться сделалась диковатой:

– Милая Якобина, – просительно сказал он, – вы ведь наверняка понимаете… уже так поздно и тихо… меня и мое желание.

– Нет, – сказала она, – не принимайте меня за Эйлалию, господин фон Мейнау. Взгляните лучше на чистую и непорочную луну! – добавила она и тем удвоила его ошибку.

– Она движется, – ответил он, удваивая ошибку Якобины, – движется в вышней синеве, недостижимой для каких-либо ударов с земли… Позвольте мне, по меньшей мере, запереть дверь, чтобы мы были в безопасности.

– Нет-нет, – тихо сказала она; но отпустила его (предварительно пожав ему руку), чтобы надлежащим образом сложить свою салфетку.

Он обернулся и собрался было задвинуть засов, но тут что-то влетело в комнату и шлепнулось на пол: человеческое лицо. Якобина взвизгнула и выбежала вон. Вальт поднял лицо: это была маска господина под личиной, которого он считал своим злым гением.

Его фантазии в лунном свете так густо перекрещивались, что под конец ему начало казаться, будто Якобина сама сбросила маску – чтобы навредить ему, его бедной репутации. Он очень страдал; не помогало даже то, что он прекрасно помнил высказывания брата: например, что такого рода пятна на репутации в наши дни – подобно пятнам от одеколона на носовых платках и постельном белье – исчезают сами собой, без всякой туалетной водички «Принцесса» и пятновыводителей; его не утешало, что Вульт однажды спросил у него: имеются ли у нынешних князей, как было у их предшественников, нравственные девизы и символы (вроде старинного «praesis ut prosis» и других каламбуров), – и что сам же флейтист ответил: ничего подобного сейчас нет даже у низших сословий, да и вообще, если еще в христианские героические поэмы Тассо и Мильтона проникало языческое учение о богах, то в нашем христианстве языческое учение (особенно в той его части, что касается прекраснейшей идолицы) и подавно отвоевывает себе ровно столько места, сколько нам потребно и желательно.

После Вальт опять задумался о том, что кто-то мог увидеть бедную невинную девушку; что он сам очерняет ее безупречную репутацию, которая – к такому выводу он пришел – должна быть неописуемо чистой и неприступной, если Якобина позволяет себе столь многое, идущее вразрез с расхожими представлениями о женственности… Потом ему вспомнилась 9-я клаузула завещания («Ежели дьявол так оседлает…»), грозящая ему особым наказанием за нарушение уз чужого брака и другие подобные грехи… Потом – генерал с его сакральным собранием эротических писем от почитательниц платонической любви… Потом – Вина с ее глазами из небесной синевы – В общем, нотариус провел одну из самых дурацких и мучительных ночей, какие когда-либо довелось пережить человеку, не имеющему под своим позвоночником перины из гагачьего пуха (которая, правда, распаляет еще сильнее).

№ 49. Листоватая руда

Завершение путешествия

Священное утро! Твоя роса исцеляет цветы и людей! Твоя звезда – это Полярная звезда нашей беспорядочно странствующей фантазии, и ее прохладные лучи указывают верное направление, правильный путь запутавшемуся, разгоряченному оку, прежде видевшему лишь собственную зеницу и следовавшему за ней!

Множество звезд еще сияло в сумерках, когда генерал самым радостным голосом вызвал нотариуса из его постели на горную прогулку; и потом он так ласково его встретил – с улыбкой во все лицо, до корней волос на лбу, – что Вальт почувствовал себя очень растроганным и счастливым; генерал, все же подумал он, говорил бы со мной совсем иначе, если бы знал что-то о вчерашнем. Лицо Вины цвело нежнейшими утренними розами; даже в раю, в утро сотворения мира, ни один цветок не распускался пышнее.

Они отправились пешком к расщепленному горному массиву. В городе царила глубокая тишина, только в садах то тут, то там уже готовили к весне клумбы и живые изгороди из роз, да над крышами изгибались дымовые столбы от выпекаемого хлеба. Снаружи уже вспархивала жизнь, в ближайших еловых рощах пробудились певчие дрозды, снизу от парома доносились звуки почтового рожка, а со стороны гор – громыхание вечного водопада. Три человека, как бывает по утрам, обменивались – подражая в этом окружающей их серой природе – лишь односложными словами. Они смотрели на восток, где облака уже начали расцветать, превращаясь в алое предгорье дня, и от солнца им навстречу веял легкий ветерок, будто дышало само утро.

Вина шла об руку с отцом, а в другой руке он держал так называемое черное зеркало, чтобы с его помощью видеть природу вторично – но уже как воздушный замок, как своего рода зал гипсовых слепков. Ранняя пора – утреннее одеяние Вины – сновидческое ощущение, которое меркнущая утренняя звезда поддерживает в сердце точно таким же образом, как если бы она стояла на западном горизонте, – и эмоции, оставшиеся от прошлой ночи, а также предчувствие близкой уже секунды расставания: всё это вместе делало нотариуса молчаливым, тихим, задумчивым, растроганным, исполненным дивной любви к столь близкому ему девическому сердцу, которое было таким нежным и так изобиловало бутонами, что Вальт радовался уже теперь, по пути, – чтобы позже не утратить спокойствия, перебирая лепестки распустившегося блаженства.

Вина нежным голосом попросила прощения за то, что вчера они разминулись. Вальт же, поскольку не мог ответить ей сходной просьбой, промолчал. Потом она попросила передать привет Рафаэле и объяснить ей причину отсутствия писем: то, что Вина поехала в Лейпциг окружным путем, через Розенхоф. Генерал, который говорил со своей дочерью – в присутствии нотариуса – так свободно, как если бы тот был глухой тенью или немой молчаливой обезьяной, принялся упрекать Вину за ее многообразные хлопоты и ненужные письма, а также за то, что она вечно жертвует собственным «я». Она ответила только: хоть бы Господь сделал так, чтобы подобные упреки были заслуженными!

Когда они приблизились к горам, ночь уже заползла обратно в ущелья, скрылась под полосой тумана в долине, и день с его сияющим челом стоял в эфирных высях. Внезапно генерал поманил молодую пару в расселину между скалами, откуда они увидели высоко над собой один из двух высочайших горных пиков, уже облаченный утренним пурпуром, и другой, пониже, еще окутанный ночным покровом, и между ними – сверкающую утреннюю звезду; девушка и юноша в один голос воскликнули: «О Боже!»

«Не правда ли? – откликнулся генерал и посмотрел на отражение неба в черном зеркале. – Теперь моя мечтательница довольна?» Она лишь медленно, едва заметно кивнула и несколько раз опустила и подняла веки, поскольку не хотела отводить глаз от украшенного звездой неба; но поднесла отцовскую руку к своим молящимся губам, чтобы поблагодарить его молча. После чего он немножко поругал ее за то, что она так сильно все переживает и с такой готовностью подхватывает чувства, которые он пытается ей внушить.

Он быстро повел их обоих искусственно проложенным путем к распыляющейся могиле, в которую водопад бросался, как самоубийца, и из которой восставал, как длинный просветленный поток, текущий по разным землям. Этот поток падал – не разглядеть, с какой высоты, – на старую руину стены и потом с нее вниз.

Заблоцкий крикнул, что если оба они – не побоявшись такой опасности, как слабый дождик из брызг, – вместе с ним подойдут вплотную к стене и проникнут через проделанный в ней низкий проход, затканный зелеными ветвями: то смогут увидеть и часть равнинного ландшафта.

Он пошел впереди, длинной рукой потянув за собой Вину. Пройдя через низко осевшие ворота, они увидели на западе равнину, полную монастырей и деревень, темную реку в долине, а на востоке – горы, которые обитают на других горах и, подобно Кибеле, стоят в высоком небе, увенчанные – словно золотыми коронами – алыми городами изо льда. Вся троица ждала победоносного прорыва солнца, уже сейчас нежно наполнявшего снега этого земного алтаря своими теплыми розами. Пока что грохот водопада один странствовал по небу…. Готвальт отвел глаза от восточного горизонта и взглянул вверх, потому что странное золотое сияние вдруг легло на зелень воды, – тут он увидел над своей головой, как недвижно парящий водопад вспыхивает под утренним солнцем и превращается в летящий огненный мост, по которому, поджигая его, катится солнечная колесница, влекомая конями. Он быстро опустился на колени, сдернул с головы шляпу, вскинул руки и, глядя вверх, громко воскликнул: «Как же велик Бог, Вина!»

Потом в какой-то момент случилось – никто не понял, как и когда, – что юноша взглянул на деву и увидел: она смотрит на него как-то удивительно, по-новому и очень взволнованно. Его глаза открыли для нее всё его сердце; Вина затрепетала, затрепетал и он. Она взглянула вверх, на дождь из роз и огня, который брызгал на высокие зеленые ели золотыми искрами и утренней ал остью; и, казалось, воспарила – просветленная – над землей, и огненно-алая радуга живописно осветила сверху ее фигуру. Потом она снова взглянула на него, ее глаза быстро опустились и быстро поднялись, как всходит и заходит солнце на полюсе, – грохот, возвышающий сердце, и грозовое свечение низвергающегося потока окутывали их двоих шумовой завесой, небесными золотыми крыльями укрывали от мира – юноша протягивал руки теперь уже не к одному только небу, но и к самому прекрасному, что есть на земле —

Он забыл почти обо всем и был близок к тому, чтобы в присутствии отца схватить руку той, которая на всю его жизнь бросила солнечный блик волшебства. Вина быстро прижала ладонь к глазам, чтобы заслонить их. Отец, до сих пор наблюдавший водопад в черном зеркале, теперь взглянул вверх.

Всё закончилось. Они уже возвращались. Генералу хотелось, чтобы его похвалили более внятно, отчетливо. Но оба они не могли говорить. «Теперь, – сказал он, – после такой радости хочется услышать настоящий марш янычар!» Готвальт ответил: «О да, особенно те места из него, которые будут играться piano и одновременно в миноре, отчего, может быть, внушаемый ими восторг станет устрашающе сильным, как если бы звуки доносились из царства духов». – «Сегодня еще пойдет дождь, – заметил Заблоцкий. – Утренняя заря дурацким образом растянулась по всему горизонту, что очень необычно; но, по крайней мере, прекрасное утро стоило того, чтобы его увидеть, – да, Вина?»

Она не сказала «да». Молча дошли они до Розенхофа. Карета Заблоцкого, лошади и слуги уже стояли во дворе, готовые к путешествию. Вскоре всё это рассредоточилось, исчезло. Любящие не обменялись никаким знаком, который намекал бы на связавшую их минуту, и карета умчалась, как уносится прочь любая юность и любой священный час.

В «Плоде граната» Вальт еще несколько минут, озаренных памятью о прошлом, расхаживал взад и вперед по своей комнате, а потом – по комнате генерала. В ней он нашел забытый Виной, исписанный ею бумажный лист, который – не читая, но не преминув поцеловать, – сунул в карман вместе с каким-то флаконом. Метла и лейка, предвестники новых гостей, опять загнали нотариуса в его комнату. Странную маску он тоже сунул в карман. И потом (поскольку был одинаково неспособен оставаться долее в гостинице и продолжать путешествие) отправился, опьяненный всем происшедшим, обратно в Хаслау. Он мечтал, как со своим «томом приключений» под мышкой войдет в комнату Вульта. Его сердце вполне насытилось, и теперь он не нуждался ни в каком ином небе, кроме синего.

Якобина с лестницы – по которой она поднималась, а он спускался, – бросила ему обещание, что зимой будет играть в Хаслау. Снаружи небо – алое, как розы, – постепенно отцветало, становясь все более серым, пока не покрылось целиком дождевыми тучами. Нотариусу пришлось долго ждать парома. Но поскольку занавес перед сценой, где разыгрывался зингшпиль любви, уже поднялся: глаза и слух Вальта были обращены к песням и огням, и он почти (или вообще) не сознавал, падает ли на крышу оперного театра дождь или снег.

Поскольку судьба после праздника сладчайших хлебов охотно достает из хлебного шкафа и нарезает для человека самый заплесневелый, червивый хлеб: она заставила нотариуса после Иодица блуждать по ложным – в физическом смысле – путям, чего этой злюке было нетрудно добиться, ведь Вальт и сам по себе не запоминал никакие места, не представлял себе плана даже того парка, в котором гулял на протяжении целого лета. Потом нотариус принял изогнутое белое шляпное перо, которое (без головы кавалериста) торчало над оврагом, за хвостовое перо бегущего петуха и после простодушно признался в своей ошибке всаднику – за что и получил от него форменный нагоняй. В одной деревне, отмечавшей храмовый праздник, над ним слегка потешились из окна перепившегося трактира. Долина Розаны полнилась водой. В красивом загородном доме, когда Вальт проходил мимо, дождевой ветер извлекал из ветряной арфы неприятные пассажи и каденции, полные диссонансов.

Блаженно летел он своей дорогой – ибо имел крылья на голове, на сердце, на лодыжках; и в таком виде, как окрыленный Меркурий, сидел вдобавок верхом на крылатом коне – и проносился через деревни, где побывал раньше, почти не замечая этого. Подобно молнии, устремлялся его дух лишь к позлащенным верхушкам мироздания. Только Вина и ее глаза заполняли его сердце; о будущем, о последствиях и возможностях он не думал; а благодарил Господа, что на земле еще существует настоящее.

Все же он насладился маленькой радостью за Грюнбрунном, где ему повстречался тот самый богемский торговец свиньями, чьи жалобы он выслушивал в Иодице: теперь этот человек распевал паломническую песню, а от всего стада, мучившего его хуже чумы, при нем осталась одна собака.

Так катящаяся Земля – без всяких землетрясений, а лишь мягко покачивая, – везла нотариуса вокруг сокрытого Солнца. К вечеру он уже увидел вдали Хаслау: мили стали для него верстами. В Хэрмлесберге он еще встретил по дороге старуху-воровку, которую гнали оттуда до Маркштайна, осыпая ударами розг.

Из Хаслау ему навстречу выехали пожарные с брандспойтами: к счастью, им удалось помочь потушить пожар. Когда Вальт в своей мокрой, прилипшей к телу купальной одежде прошел, все так же сияя восторгом, через хаслауские ворота: он взглянул на церковную колокольню, где жили Флитте и Хееринг; и с радостью увидел, что завещатель Флитте – выздоровевший и пышущий здоровьем, как рыба в воде, – выглядывает из резонансного окошка.

№ 50. Половина камня из мочевого пузыря барсучьей собаки

Письмо И. П. Ф. Р. членам Хаслауского городского совета

«Р. Р

Итак, я пересылаю превосходным исполнителям завещания через студента и поэта Зрюстрица три первых тома наших «Грубиянских годов» вместе с сим письмом, которое должно представлять собой своего рода вступительную и заключительную речь. Умелым мастером чисто- и быстрописания Хальтером, до недавнего времени пехотинцем в полку курфюрста, – который, к счастью для неразборчиво написанной рукописи, как раз в этом месяце, после дружеского прощания и с невредимой писчей рукой, вернулся из Брегенца к себе домой и к своему писарскому пульту, после того как больше четырех лет на многих полях сражений мерился силами с французами и побеждал их, – этим мастером, как я смею надеяться, упомянутые три тома и письмо переписаны настолько хорошо, что поддаются прочтению; а следовательно, могут быть напечатаны и, само собой, отрецензированы.

Поскольку я хочу здесь – до определенной степени – высказаться по поводу этого сочинения, мне придется предпослать дальнейшему несколько сентенций и максим общего характера:

Не только в один парик, но и в одну голову может вместиться много голов -

Далее: каждому человеку его нос, в его глазах, представляется гораздо более крупным и просветленным, даже прозрачным, чем его соседу, потому что сосед смотрит на тот же нос другими глазами и с гораздо более отдаленной позиции -

Засим: большинство теперешних биографов (к числу коих относятся и романисты) хоть и подсмотрели у пауков, как плести невесть что, но не научились от них ткачеству -

Далее: чувствовать пищеварение – это значит как раз не чувствовать пищеварения, а ощущать лишь непереваренные остатки -

Засим: ко второму, лучшему миру, к коему стремится и на который взирает снизу вверх весь наш мир, относится также адская трясина с ее чертями -

Далее: тени и ночь выглядят гораздо более похожими на зримые формы и на действительность, чем дневной свет, но он один только и существует, давая им видимость -

И последнее: если ты предлагаешь что-то читателю в сжатом виде, «в орехе», он требует выжимку и из этого – ореховое масло; если же ты из жесткой, как камень, скорлупы вылущиваешь для него вкусный миндальный орешек, он хочет, чтобы это лакомство снова заключили в оболочку, на сей раз сахарную —

Пусть какой-нибудь достопочтенный член городского совета просто приложит приведенные мною немногие, ни на что не претендующие высказывания и к сей книге, и к себе, и к читателям, после чего спросит себя: «Не закрыт ли уже вопрос об этих и о тех?»

Однако я должен коснуться еще четырех пунктов. Первый пункт – явно не самый приятный.

Пока что я заработал своим писанием всего пятьдесят номеров из Кабелева кабинета натуральных диковин (считая само это письмо, которое тоже вознаграждено половинкой камня из мочевого пузыря барсучьей собаки) – но уже отправил три тома, которые вам еще только предстоит разгрузить; поскольку же собрание кабинета состоит в совокупности из 7203 номеров, то в конечном счете «Грубиянские годы» должны сравняться по объему со «Всеобщей немецкой библиотекой», все же столь отличной от них по содержанию. Последнее я говорю не из скромности, но потому что действительно так чувствую. Между тем в ближайшее время я собираюсь показать в своих «Лекциях по искусству, прочитанных на Лейпцигской пасхальной ярмарке[36] 1804 года», во-первых, что (это и так очевидно), и во-вторых, почему писатель-эпик (к чьей сфере относится и настоящая книга) пишет бесконечно длинно и только с помощью длинного рычага-руки может произвести впечатление на читателя, тогда как лирик и с коротким рычагом работает вполне впечатляюще. Эпический день, как и дни заседаний Рейхстага, еле-еле добирается до вечера, я уж не говорю о конце; а о том, как пространна гётевская «Доротея», хотя все ее действие укладывается в один день, знает каждый немец; но если бы в журнале «Имперский вестник» захотели опубликовать чисто прозаическую фабулу этой поэтической истории, они ужали бы ее до размеров стандартного рекламного объявления книготорговца.

Тот или иной уважаемый член магистрата будет прав, если задумается еще и о том, что авторы, подобно натянутым струнам – которые вверху и внизу, в начале и в конце звучат очень высоко и только в середине так, как положено, – что авторы точно так же в начале, а потом и в конце своего произведения совершают самые длинные и самые высокие прыжки (всегда требующие определенного места), чтобы в первом случае показать себя, а во втором – достойно откланяться (в середине же без лишних выкрутасов добросовестно занимаются своим делом). Даже этот трехтомник я начал и завершил письмами к исполнителям завещания, просто чтобы блеснуть. От срединных же томов «Грубиянских годов» я жду самого лучшего – а именно: лирических уплотнений, подлинным мастером которых, насколько мне известно, был Микеланджело.

Второй пункт – еще более удручающий, потому что он касается рецензентов. Им всем, я знаю, будет так же трудно выступать против меня, обороняясь от всех утонченных и грубых удовольствий, которые можно черпать (или снимать как сливки) даже из одного только названия «Грубиянские годы», как трудно мне самому – даже в официальном письме уважаемым исполнителям завещания – воздержаться от потаенных реторсий в адрес таких персон и от антиципации того, о чем сказано в заглавии. Но всё это, вероятно, еще заявит о себе во всеуслышание или, по крайней мере, будет сделано – и на фоне одной грубости вторая покажется чуть ли не комплиментом… Только имейте в виду, достопочтенные отцы города и предместий, что на вас собираются напасть и что уже готовится процесс по делу об исполнении завещания его исполнителями. «Все в нашем городе (пишут мне, очень коротко, из Хаслау, Веймара, Иены, Берлина, Лейпцига) удивлены и возмущены тем, что…… исполнители Кабелева завещания именно тебе (Вам) поручили написать биографию нотариуса, хотя, согласно соответствующей клаузуле, с тем же успехом могли бы поручить это дело Ричардсону, Геллерту, Виланду, Скаррону, Хермесу, Мармонтелю, Гёте, Лафонтену, Шпису, Вольтеру, Клингеру, Николаи, госпожам Сталь и Меро, Шиллеру, Дику, Тику и так далее, – но они обратились именно к тебе (Вам), предложив в качестве награды экспонаты из великолепного кабинета натуральных диковин, который многие люди уже сейчас осматривают. Друзья и враги упомянутых авторов хотят тебя (Вас), это уж само собой, а главное, членов Хаслауского магистрата… дьявольски унизить в журналах и отослать восвояси. Но я прошу тебя (Вас) не упоминать моего имени. Один будущий рецензент торжественно поклялся: он, мол, вообще откажется вести себя как порядочный человек, ежели сохранит порядочность при таких сомнительных обстоятельствах».

Против этого невозможно что-либо предпринять, кроме разве что антикритики, каковая, однако, может растянуться до бесконечности: ибо собака лает в ответ на свое же эхо; здесь вступает в силу давно известный цикл зуда и расчесывания, расчесывания и зуда. Но это всё нехорошие истории, и автор сам несказанно страдает от них: ведь – в ходе полемики – он постоянно рискует потерять репутацию, обрести же ее может только рецензент; и вообще любой автор жаждет похвал, он весьма неохотно празднует после дня именин годовщину дня, когда его окрестили каким-нибудь вторым – уничижительным – именем. Для него ужасно и до крайности неприятно, что немецкая публика хочет от своих авторов, как английская от своих медведей, чтобы они не только танцевали перед ней, но и на ее глазах подвергались травле. Между тем, каждый автор имеет – или должен иметь – столько же гордости, сколько есть у любого Пеха, или Тецета, или Икса, или другой заглавной буквы из «Грамматических разговоров» Клопштока: прежде всего потому, что является главой этого раздутого им Союза XXII-х или этого Большого оркестра из 24 музыкантов, Violons ou les vingt-quatre, которых он расставляет на бумаге, как пожелает.

Впрочем, против всего этого нашлось бы хорошее средство, или проект, высоко-благородные члены городского совета, – если бы вы согласились его принять. Уже сто раз я думал: разве не могла бы какая-то компания добросовестных авторов, обладающих одинаковыми принципами и лавровыми венками, собраться вместе и собрать столько денег, чтобы они могли завести для себя собственного рецензента, дать ему возможность выучиться и выплачивать ему жалование, но с условием, что этот малый будет публично выносить суждения в популярных газетах исключительно о своих работодателях – строго, но беспристрастно и в соответствии с теми немногими эстетическими принципами, которые такой фамулус, или Valet de Fantasie, должен иметь и сохранять? Когда такой ординарец, так сказать, вникнет в манеру своих шефов, а ничем другим интересоваться не станет и ничего больше не будет знать: разве он не сумеет написать: «Так, мол, и так, дело обстоит таким-то и таким-то образом; а кто пытается это опровергнуть, тот лишь показывает, что он скотина и обезьяна»?

– В некотором смысле, достопочтенные члены городского совета, у меня есть для вас сообщение; и касается оно как раз того молодого человека, который лично передаст вам «Грубиянские годы». Этого человека, собственно, зовут Зрястриц, но он, изменив всего одну букву, превратил свое тусклое имя в более яркое – Зрюстриц. Поначалу он, возможно, покажется благомудрым господам из городского совета несколько отталкивающим: из-за своего внешнего вида, из-за сбивчиво-свирепого взгляда, «шведской», или «ежовой», головы, жутких бакенбардов и сходства с так называемыми гробианами. Однако втайне он вежлив, и, вообще, у него есть кумиры, которым он поклоняется. Этого Зрюстрица – примерно через две недели после того, как он покинул гимназию, будучи робким, спокойным и тихим человеком, отнюдь не обещающим, что из него получится какой-то особенный Циклоп или Енак… – так вот, через две недели я вновь повстречал его в Иене. Боже! кто стоял предо мной? Князь, гигант, грубиян (но благородный), Атлас, поддерживающий небо, которое сам он и создал, организовав новый мир и дезорганизовав старый! А между тем он тогда едва начал слушать лекции и, собственно, ничего существенного не знал; он еще был лежащим навытяжку петушком, над чьей головой и клювом Шеллинг провел мелом свою уравнительно-экваториальную линию и который сдвинулся на том, что, недвижимый, смотрит на нее, не будучи в силах подняться; и тем не менее он уже тогда был многим и большим: он это чувствовал, как понимал он сам и как представлялось мне. Отсюда, между прочим, следует, что и в мире духа наверняка существует ускоренный метод, позволяющий всего за четырнадцать дней откормить внутреннего человека и превратить его в человека поистине весомого: как имеется сходный метод в физическом мире, где гуся, подвешенного в парящем состоянии, с завязанными глазами и заткнутыми ушами, посредством особого питания можно за тот же промежуток времени откормить так, что его печень будет весить четыре фунта.

И в самом деле, увиденное настроило меня таким образом, что я – поскольку упомянутый славный гигант не имеет ничего, кроме силы, – поговорил об этом с четырьмя другими великолепными беллетристами (я никогда не развяжу им ремни сандалий, если, конечно, сами они не попросят) и спросил их, почему бы нам не объединиться и не дать молодому человеку возможность за наши деньги освоить самые необходимые учебные курсы. «Мы обтешем этого Зрюстрица, – сказал я, – чтобы он идеально подходил для наших сочинений; или, точнее, он сам должен приспособить свои дедуктивные теории к выдающимся и прочим произведениям своих кормильцев: чтобы когда-нибудь в будущем – в качестве нашей неподвижной звезды и нашего драбанта, в качестве шафера и chevalier d’honneur пяти наших муз, короче, в качестве нашего рецензента-маркёра – он мог в тех различных печатных изданиях, какие сейчас имеются в мире, выносить суждения о наших трудах и высоко их оценивать».

Все с этим согласились. И у нас пятерых поистине не было причин жалеть о наших тратах, ибо позже, уже в первом семестре, мы услышали, что наш протеже не боится полярностей и индифферентности, что он – трансцендентный эквилибрист и полярный ледовый медведь, что он индифференцирует людей, а себя потенцирует, что он, хотя и не стал ни поэтом, ни врачом, ни философом, но (что, может быть, важнее) вобрал в себя все это. И в самом деле, он вскоре стал называть нас в своих рецензиях пятью директорами, даже пятью чувствами ученого мира, а я, по его словам, являюсь среди них Вкусом – le Gout, el Gusto[37], – но, впрочем, он чертовски свободно говорит и о любом другом. «Может быть, ты прав, мой пламенный Зрюстриц», – сказал я однажды, когда он написал, что предвидит: по прошествии четырех или пяти лет Гёте окажется так же глубоко внизу, как сейчас Виланд. «Ну и что с того? – откликнулся он. – Я иногда тоже запускаю ядро кометы в голубое эфирное поле и нисколько не беспокоюсь, взойдет ли эта комета, полетит ли, как огненный цветок… На небесной оси бесконечности полюса – это одновременно экваторы: там всё едино, господин легационный советник!»

И вот теперь четыре звезды литературы (я бы сказал – пять, если бы сам не относился к их числу) ходатайствуют перед высокоблагородным советом, чтобы наследство сарыча, истребителя мышей, предназначенное как раз для бедных студентов, досталось нашему славному голоштаннику; ибо таковым он в самом деле является, поочередно в собственном и несобственном смысле: как если бы и здесь дифференцировал и индифференцировал, выбирая, по своему усмотрению, реализм или идеализм – как две переменные позиции, выводимые из некоей третьей. Я имею в виду вот что: у него ничего нет. Его Marquisat de Quinet[38] приносит слишком мало доходов – а ему нужно очень много воодушевляющих возможностей, чтобы он сам мог стать одной из них (и покрытые виноградниками горные склоны – это лестница-терраса, по которой он взбирается на свою гору муз), – нам, пяти маркизам, тоже нелегко кормить шестого; а если сейчас Зрюстрицу передадут сарычево наследство, то он сможет – для проформы – проедать его в Иене или в Бамберге; но при этом с удобством для себя выносить суждения о литераторах: некоторых, немногих, увенчивать венком и держать на отдалении, на других, бессчетных, едва-едва бросать искоса короткий взгляд, пошлость – от всего сердца презирать; из четырех-пяти понятий и писателей методом дедукции выводить многое: например, роман, юмор, поэзию, – и при этом полностью относиться к числу так называемых цельных людей. Сам же покойный сарыч – которого я, правда, не знаю, но который наверняка в конечном счете выиграл от переселения в мир иной, – наверное, с душевной радостью скажет там, наверху, когда услышит о таких плодах своего наследства: «Я от всего сердца предоставляю свое наследство этой беспутной мушке внизу – хотя бы уже потому, что она улетела прочь от прежней точки рефлексии, опередив меня в этом на целый мир».

О Боже, члены городского совета! Как много я мог бы еще сказать, не будь это уже напечатано! Любой автор только тем и занимается, что предлагает раскусывать грецкие орехи, каждый из которых подобен мозгу – который Ле Камю им уподоблял – и которые, следовательно, имеют по три оболочки; но кто сумеет их от этих оболочек очистить? Любой известный автор скромен; но здесь как раз и заключается его несчастье: никто не знает, как он скромен, потому что он не может говорить о себе и сказать это. Он мог бы сто раз перекрашивать своего «денщика», облачая его во все новые ливреи; мог бы закруглить, скрутить железный дымоход печки, превратив его в пылающий росчерк своего имени, – однако никто не знает, что он ничего такого не делает. Если вдуматься, сколько сражений – как в Европе, так и за ее пределами, – дал или выдержал Бонапарт только ради того, чтобы его имя начали писать правильно, без «у» (то есть без Игрека, благодаря чему он и представляет теперь для французов Икс, то есть алгебраический знак неизвестной величины); если, иными словами, вдуматься, с каким трудом человек создает себе имя и насколько легко оно опять стирается из человеческой памяти: то, поистине, вряд ли нас утешит, что, если говорить о непризнании, другим великим людям тоже приходилось не лучше – например, великому Готшеду, который даже в Геллертовом Лейпциге выстрадал много такого, чего не хотелось бы видеть повторившимся здесь.

Четвертый пункт, о котором я обещал написать высокоблагородным членам магистрата, – как раз самый дурацкий, по которому прекрасно будет сражаться молодой Зрюстриц на газетных страницах. Дело в том, что один высокоблагородный городской магистрат из дальних мест выразил желание, чтобы эта книга писалась в несколько слезливой, трогательной манере. Но возможно ли это, почтеннейшие, в наши дни, которые поистине представляют собой один-единственный светлый день, когда Просвещение горит, словно зажатый в щипцах подожженный кусок веревки, от которого в общественных местах поджигает свои головы любая табачная коллегия? Кто еще позволяет себе публично выказывать некоторую чувствительность (а таким можно только позавидовать) – это либо книготорговцы в объявлениях о рождении очередной книги (потому что определенную толику чувствительности в таких случаях можно извинить корыстолюбием); либо радостные наследники в публикуемых ими траурных объявлениях (где по тем же соображениям считается допустимым ввинтить штопор, дающий волю слезам, и потянуть его вверх). Во всех же прочих ситуациях люди настроены против слез, особенно против настоящих: слезные кувшины разбиты, плачущие статуи Марии опрокинуты нынешними титаноманами – лучшие водопроводные сооружения закладываются еще раньше рудников, чтобы осушать шахты, – как на медеплавильных заводах, так и на заводах, где плавятся души, то бишь в романах, строжайше запрещено приносить в цех хоть каплю воды, потому что любая такая капля вспучивает раскаленную текучую медь, воздействуя на нее разрушительно, – нынешний человек вообще начинает, и именно со слез (если судить по оленям и крокодилам), сбрасывать с себя животное естество и облачаться в чисто человеческое, и тут уж он начинает со смеха: так что теперь поэтическую колдунью (впрочем, и прозаическую ведьму тоже) можно опознать по тому признаку, что она не способна плакать.

Короче говоря, сегодня растроганность под запретом: мол, лучше уж сухотка спинного мозга, чем водянка глаз; и мы, авторы, порой украдкой признаемся друг другу в письмах, каким жалостным образом нам часто приходится корчиться и изворачиваться, чтобы, когда возникает повод для слез (мы сами невольно над этим смеемся), ни одна капля не упала на бумагу.

Я неохотно заканчиваю это письмо; но голоштанник Зрюстриц уже стоит в сапогах за спиной переписчика Хальтера и ждет, чтобы положить готовую копию в свою охотничью сумку; ибо в самом деле трудно сказать, что еще мог бы я поведать превосходным исполнителям завещания по поводу сей книги. Надеюсь, мне и всему миру не придется слишком долго ждать от вас ближайших 500 номеров! Мало-помалу, к началу четвертого тома, в биографии все заметнее проступает своеобразная интрига. Ибо теперь должны приблизиться и обрести форму самые драгоценные эпизоды; и я сгораю от нетерпения в предвкушении новых номеров. Повсюду расставлены капканы, летают дымовые снаряды, бродят охотники с трещотками, зияют клешни омаров – совсем недавний союз Вальта и Вины слишком странен и не сможет долго существовать без сильнейших бурь, которые будут бушевать на протяжении целых томов, от одной книжной ярмарки до другой, – ночной визит Якобины должен иметь запутанные последствия (или, по крайней мере, может к ним привести) – господин, облаченный в личину, должен быть разоблачен (хотя я, говоря по правде, уже догадался, кто он: ведь мне он отчетливо виден) – Вульт отягощен своим худодумом, он лживо причисляет себя к дворянам, кормится воздухом, слишком легко впадает в неистовство – эльзасец, составивший завещание, уже совершенно выздоровел и выглядывает из резонансного окошка – наследники в большинстве наверняка уже ведут подкопы, но я, признаюсь, пока ничего такого не вижу, – отец героя сидит дома, и носится по своим делам, и залезает в долги, которые тяжким бременем ложатся на его дом и двор, – Пасфогель, Харпрехт, Гланц, Кнолль еще непременно покажут себя, но пока что роют ходы под землей, – Боже правый, поистине, это одна из самых запутанных историй, какие я знаю! Вальту предстоит стать пастором, а я не понимаю, как, не лучше обстоит дело и с сотней других вещей: граф Клотар намерен жениться, он вернется и, клянусь небом, окажется в совсем новой для него ситуации, что, конечно, его несколько фраппирует, – Вальт хочет по-прежнему оставаться бесконечно добрым и услужливым, быть кротким Божьим агнцем, но ему грозит опасность из агнца превратиться в овцу, точнее, в кастрированного барана, под воздействием ножниц для стрижки овец и мясницких ножей, – короче, куда ни глянь, везде ловчие петли, языки пламени, враги, друзья, небо, ад!..…

– Но зато, глубокоуважаемые члены городского совета! – такой истории еще не имел в своем распоряжении ни один поэт; однако беда и несчастье (пока не поддающееся определению) для всей изящной литературы заключаются в том, что история эта правдива – что в мою голову она запала не раньше, чем выпала мне на долю, – что я, несчастливец, продвигаюсь вперед, будучи прикованным к клаузулам завещания и к номерам из кабинета натуральных диковин, как если бы держал под руку семенящую мелкими шажками женщину, – и потому не смею искусственно привить к такому стволу ничего из романтических даров и цветов (хотя сам тоже числюсь среди романистов) -

О критики! Критики, будь это моя история, с какой радостью я бы ее для вас выдумывал, и завинчивал, и запутывал, и взбалтывал, и закручивал! Если бы я, к примеру, вбросил в такую божественную завязку хотя бы узенькое поле битвы – парочку могил – шлегелевского révenant’а еврипидовского Иона[39] – пять полных лопат итальянской земли или земли классических древностей – легкое нарушение супружеской верности – монастырский сад вкупе с монахинями – цепи из какого-нибудь дома умалишенных, если не самих его обитателей, – нескольких живописцев и их полотна – и самого дьявола и все прочее:-то, исполнители завещания, думаю, результат был бы совсем иным, чем теперь, когда я вынужден просто, записывая, наблюдать, как оно все идет, приходя из Хаслау, – и не властен даже, в возможном случае, если повествование окажется необычайно скучным, предпринять что-либо иное для мира и для господина Котта, кроме как почувствовать истинное сострадание к ним обоим, испытать очень сильные угрызения совести, в остальном же остаться стесненным в своих действиях и привязанным к позорному столбу.

– Однако мой рецензент, молодой Зрюстриц, который сейчас как раз стоит между пишущим эти строки и переписчиком, очень сильно подгоняет меня, и хочет уже отправиться в путь, и с досадой смотрит через окно на кладбище. Но все-таки я напоследок еще попрошу исполнителей завещания, чтобы они, ежели уже имеются на подходе трудные главы, требующие особых сил и особого настроя, послали мне их поскорее, прямо сейчас: пока мое жилище (к которому следует причислить и мое тело), мое писчее окно, откуда открывается вид на всю долину Ильца (ибо я живу в Грунеровом доме, на Гимназической улице), и процветание моих ближних (к коим относится и мое эмпирическое «я») зримым образом меня поддерживают; я бы даже сослался в этой связи – если б такие персональные данные не было уместно излагать скорее перед читающей публикой, нежели перед тем или иным городским советом, – на уже упомянутое кладбище, где как раз сейчас (в воскресный полдень), отчасти в церкви Спасителя, а отчасти на ее дворе, в лучах солнца, среди детей, бабочек, обитаемых могил и летящих осенних листьев свершается песенное, органное и речевое богослужение: таким образом, что я все это слышу и здесь, не поднимаясь из-за письменного стола.

Я, может, много чего при этом чувствую; но рецензент нещадно подгоняет меня – поскольку дни становятся короче, – и именно он виноват в том, что я в величайшей спешке и с величайшим почтением застываю в терпеливом ожидании какого-нибудь высокоблагородного городского совета.

Кобург, 23 окт. 1803. И. П. Ф. Рихтер

Конец третьей книжечки

Примечания

1

Aur. Bull. I: homo justus, bonus et utilis. – Примеч. Жан-Поля.

2

Heinecc. hist. jur. civ. stud. Ritter. L. I. § 393. – Примеч. Жан-Поля.

3

Как известно, перед землетрясением воздух обычно бывает неподвижным и только море волнуется. – Примеч. Жан-Поля.

4

Виарда, О немецких именах и фамилиях, с. 216–221. -Примеч. Жан-Поля.

5

Ламберт, Этюды по математике III, с. 236. – Примеч. Жан-Поля.

6

Это было сделано из чувства стыда и ради благообразия (лат.). – Примеч. Жан-Поля.

7

Винкельман, Подражание и т. д. – Примеч. Жан-Поля.

8

Потому что большинство праздников приходится на моменты больших погодных кризисов. – Примеч. Жан-Поля.

9

Имеется в виду его книга «Естественная история Германии», т. I. Берлин, 2-е изд. – Примеч. Жан-Поля.

10

Долина радости в Вальхалле. – Примеч. Жан-Поля.

11

Болонья учит. – Примеч. Жан-Поля.

12

Она позаимствовала этот речевой оборот из «Геспера». -Примеч. Жан-Поля.

13

Как известно, такой любовник устранял последствия первого крещения посредством второго, нечистого. – Примеч. Жан-Поля.

14

Имеются в виду фигуры на звучащих стеклянных пластинах. – Примеч. Жан-Поля.

15

Спекуляция в понимании Нойпетер а это несуразная материя – наполовину льняная, наполовину шелковая, – которая производится в Париже и выгодно отличается в смысле своей доброкачественности от спекуляций энциклопедистов, вырабатываемых там же. – Примеч. Жан-Поля.

16

Великий художник, писавший птиц. – Примеч. Жан-Поля.

17

См. новые «Разрозненные записки художественного содержания» Мойзеля, часть 10. – Примеч. Жан-Поля.

18

Устав австрийской армии 1785 г., с. 248. – Примеч. Жан-Поля.

19

За столом Нойпетера, когда Вальт коротко, но решительно высказался в защиту брата. – Примеч. Жан-Поля.

20

Это слово объединяет в себе еврейские буквы, которые в конце слова пишутся бо́льшими по размеру и по-другому. – Примеч. Жан-Поля.

21

Которым, как известно, осуществляют прививку черенков. – Примеч. Жан-Поля.

22

Персы верили, что в день Страшного суда статуи пожелают получить от своих ваятелей души. – Примеч. Жан-Поля.

23

Одно слово, один удар колокола нередко приводит в движение снежную лавину. – Примеч. Жан-Поля.

24

Согласно Бехштейну, тюлень может научиться бормотать некоторые слова: «папа» и т. д. – Примеч. Жан-Поля.

25

Это имя, означающее «город нечистот», носил когда-то и Париж – соответствуя ему в самом буквальном смысле. – Примеч. Жан-Поля.

26

Стр. 10 в собрании песен Рейхардта, где многие песни при исполнении в десятый раз звучат лучше, чем в первый, и где поэт и композитор в большинстве случаев как бы становятся эхом друг друга. – Примеч. Жан-Поля.

27

У бабочек только одна сердечная камера, и большинство из них вообще не имеет желудка. – Примеч. Жан-Поля.

28

Так на Севере называется вечерняя заря. – Примечание Жан-Поля.

29

Венды и русские верят в полуденную дьяволицу, которая может отнять у человека какую-то из конечностей. См. Лаузицкий ежемесячный журнал. 1797. 12-й выпуск. – Примеч. Жан-Поля.

30

Людовик XIV явился на свет зубастым. – Примеч. Жан-Поля.

31

См.: Bibliotheque universelle T. IX. p. 83. – Примеч. Жан-Поля.

32

См.: Hermanns Mytholog. I. – Примеч. Жан-Поля.

33

См.: Humes vermischte Schriften, 3. Bd. – Примеч. Жан-Поля.

34

Существует, правда, второй Иодиц, с такими же географическими приметами, – деревня, где провел свое детство составитель данного текста, – но расположен он не в Хаслау, а в Фогтланде, и пришел туда определенно не нотариус. – Примеч. Жан-Поля.

35

См. Павсаний, описание Аттики. – Примеч. Жан-Поля.

36

На ярмарке Святого Михаила в 1804 году. – Примеч. Жан-Поля.

37

Для исследователей языка: является ли le Goust анаграммой el Gusto, или наоборот, и какой из этих двух языков переместил буквы в другом? – Примеч. Жан-Поля.

38

Так Скаррон называл небольшие гонорары, которые выплачивал ему книготорговец Кине. – Примеч. Жан-Поля.

39

Ион означает Идущий. – Примеч. Жан-Поля.

Content

Жан-Поль
Грубиянские годы: биография. Том I

Первая книжечка

№ 1. Свинцовый блеск Завещание. – Слезный дом

№ 2. Кошачье серебро из Тюрингии Письмо И. П. Ф. Р. членам городского совета

№ 3. Terra Miraculosa Saxoniae Резервные наследники. – Шведский пастор

№ 4. Кость мамонта из Астрахани Волшебная призма

№ 5. Фогтландский мрамор с прожилками бледно-мышиного цвета Предыстория

№ 6. Медный никель Quod Deus Vultiana

№ 7. Фиалковый камень Сельцо детства. – Великий человек

№ 8. Кобальтовые цветы Экзамен на звание нотариуса

№ 9. Серный цвет Длинностишия

№ 10. Зловонное дерево Поединок каплунов-прозаистов

№ 11. Желтинник Радостный хаос

№ 12. Ложная винтовая лестница Конный портрет

№ 13. Берлинский мрамор с блестящими пятнами Путаница и узнавание

№ 14. Модель акушерского кресла Проект эфирной мельницы. – Волшебный вечер

№ 15. Гигантская раковина Город. – Chambre garnie

№ 16. Пещерный натёк Воскресенье поэта

№ 17. Розовое дерево Долина роз

Вторая книжечка

№ 18. Эхинит Худодум

№ 19. Мергелевый камень Летняя пора. – Охота на Клотара

№ 20. Ливанский кедр Настройка роялей

№ 21. «Большая глотка», или Wydmonder Перспективы

№ 22. Сассафрас День рождения Петера Нойпетера

№ 23. Конгломераты мышино-бледных кошачьих хвостов Застольные речи Клотара и Гланца

№ 24. Антрацит Парк. – Письмо

№ 25. Изумрудный поток Музыка музыки

№ 26. Изящный пектункул и турбинит Неблагозвучные созвучия

№ 27. Друза шпата со снежной горы Беседа

№ 28. Морской заяц Новые обстоятельства

№ 29. Грубозернистый свинцовый блеск Дарение

№ 30. Миспикель из Саксонии Разговор о дворянстве

№ 31. Мукомольный камень Проект

№ 32. Геллер в желудке страуса Ненависть к людям и раскаяние

Третья книжечка

№ 33. Лучистая слюда Братья. – Вина

№ 34. Крустифицированные репьи Час копировальных работ

№ 35. Хризопраз Грёзы. – Пение. – Молитва. – Грёзы

№ 36. Раковина «компас» Сны, возникающие из снов

№ 37. Изысканная коллекционная друза Новое завещание

№ 38. Стекло Марии Рафаэла

№ 39. «Бумажный кораблик» Начало путешествия

№ 40. Cedo Nulli Трактиры. – Путевые забавы

№ 41. Улитка-старьевщица Клюка нищего

№ 42. Переливчатый шпат Жизнь

№ 43. Отполированный янтарный стерженек Актеры. – Господин в маске. – Яичный танец. – Покупательница

№ 44. Кошачье золото из Саксонии Приключение

№ 45. Кошачий глаз Пари между едоками. – Девушка

№ 46. Благородный гранат Бодрящий день

№ 47. Титан Картезия фантазии. – Bonmots

№ 48. Лучистый колчедан Ночь в Розенхофе

№ 49. Листоватая руда Завершение путешествия

№ 50. Половина камня из мочевого пузыря барсучьей собаки Письмо И. П. Ф. Р. членам Хаслауского городского совета

Примечания