Жан-Поль

Грубиянские годы: биография Том II

Jean Paul

FLEGELJAHRE

Eine Biographie

Перевод с немецкого Татьяны Баскаковой

© Маттиас Дрегер, Издательство «Райхль», 2017

От переводчика

Ich danke der Berlin Russisch-Gruppe, den Teilnehmern der Deutsch-Russischen Uberset-zerwerkstatt in Krasnoyarsk soivie personlich Gabriele Leupold, Christiane Korner und Kirill Blaschkov fiir ihre ivertvolle Hilfe.

Я благодарю «Берлинскую русскую группу», участников Немецко-русской переводческой мастерской в Красноярске, а также лично Габриэле Лойпольд, Кристиане Кернер и Кирилла Блажкова за их ценную помощь.

Четвертая книжечка

№ 51. Чучело лазурного мельника

Перипетии путешествия – и нотариата

Нотариусу казалось, будто он, как один из проснувшихся Семи спящих отроков, идет по совершенно изменившемуся городу: отчасти потому, что он несколько дней отсутствовал, отчасти же – потому что там успел похозяйничать пожар, пусть и не причинивший вреда. Шагая по улицам города, он все еще оставался в путешествии. Да и народ, вырванный огнем из повседневности, толпами тянулся то туда, то сюда, чтобы увидеть несчастье, которое могло бы случиться. Вальт первым делом отправился к брату, испытывая величайшую потребность невероятно распалить и затем утолить его любопытство. Вульт принял его спокойно, но себе сказал, что брат выглядит разгоряченным и что лицо его пылает из-за недавнего пожара. Нотариус хотел сразу же взвинтить его возбуждение до высшей отметки и там, наверху, успокоить; поэтому он предпослал своему рассказу весьма заманчивые посулы, произнеся: «Брат, я имею сообщить тебе что-то неслыханное, в самом деле неслыханное». – «У меня тоже, – прервал его Вульт, – есть в запасе новые семь чудес света, и я могу тебя удивить. Но сперва первое! Флитте выздоровел! Горожане все еще дивятся и не перестают глазеть на него». – «От ворот Лазаря я уже видел его, стоящего в резонансном окошке», – ответил Вальт, торопясь закрыть эту тему. «Ясное дело, – продолжил Вульт. – Ведь доктор Шляппке – заслуживающий, как мало кто другой, чтобы перед ним сняли шляпу, – вновь поставил его на задние лапы, и теперь завещатель станет наследником себе самому, по праву самого близкого родственника, а ты получишь так же мало, как остальные. Правда, что касается старых врачей, и особенно старейших из них, которые в каждом городе, подобно подлинному совету старейшин, выдают младшему коллеге декрет о совершеннолетии (veniam aetatis), причем не только по достижении им двадцатилетнего возраста, но и потом, во все годы его земной жизни, и тем самым изысканно увязывают смертность жителей с такого рода собственным бессмертием, – что касается того, как они, сказал бы я, выходят из себя, видя, что столь молодой хлыщ вылечил другого, не старше его самого: об этом, ясное дело, мы можем судить лишь поверхностно или вообще никак, пока не будет напечатана и не станет известна одна известная работа Флитте. Дело в том, что эльзасец уже несколько раз перерабатывал свое слабое изъявление благодарности, предназначенное для «Имперского вестника», в котором он (заплатит за это объявление доктор Шляппке) перед всем миром достаточно растроганно благодарит Шляппке и клянется, что никогда не сможет его вознаградить – чувство, вполне соответствующее действительности, поскольку Флитте сам ничего не имеет».

Вальт не мог долее сдерживаться.

– Дражайший брат, – начал он, – поистине, я слушал, скорее, твои мысли, нежели сообщения; тогда как то, что хочу сообщить тебе я… Твое письмо с описанием чудесного сна я действительно, в самом деле, получил; но что с того, если бы дело ограничилось только этим? Письмо сбылось целиком – от точки до точки, от запятой до запятой; ты только послушай!

Теперь он предъявил брату недавние игривые чудеса, в первый раз; потом (из-за сбивчивых волн захлестнувшего всё вокруг потока) – во второй. Нет такого приключения, даже из наихудших, которое ты переживаешь с тем же блаженством, с каким пересказываешь. Да, Вальт едва было не поднял завесу над любящим взглядом Вины там, под обрушивающимся вниз водопадом; и сделал бы это, если бы на всем протяжении обратного пути, шагая с Виной по одну руку и с Вультом по другую, не обдумывал (предварительно) самое важное и не вбил себе в голову сильнейшие аргументы, доказывающие, что он должен полностью замаскировать Вину под генерала и утаить если не факты, то ощущения – как бы ему ни хотелось излить в единственное сердце, которое жизнь открыла для него, оба рукава своего речного потока, разделившегося на любовь и дружбу.

– Приключения, пережитые тобою в связи с моим письмом, – сказал Вульт, – как раз не кажутся мне самым интересным – чуть позже я изложу тебе очень убедительную гипотезу на сей счет, – тогда как обстоятельства твоего рандеву с Якобиной я бы с радостью прояснил для себя.

Вальт в ответ рассказал о ночном визите актрисы – совершенно правдиво, ясно и легко, не забыв упомянуть ни единого ощущения.

– Нет ничего легче, чем объяснить твои приключения, – начал наконец Вульт. – Разве не мог какой-то человек, который знает все обстоятельства, сопровождать тебя по лесам и полям, постоянно крадучись в трех шагах позади или впереди, – играть на флейте – еще до твоего появления называть твое имя в трактирах и гостиницах – заказывать или устраивать маленькие шутки, например, с торговцем лубочными картинками, рисунком-кводлибетом и надписью на нем: «Quod deus vult est bene factus (вместо factum)», – и так далее? Что же касается письма, то совсем нетрудно написать его от моего имени и в моем стиле, по пути отдать почтальону, в письме напророчествовать обо всем, что сам и собираешься сделать, деньги же закопать за минуту до твоего прихода!

– Невозможно! – воскликнул Вальт. – А как же господин под личиной?

– Личина еще у тебя в кармане? – осведомился Вульт.

Вальт вытащил маску. Вульт прижал ее к своему лицу, сверкнул на брата гневными глазами и дико выкрикнул знакомым голосом господина под личиной: «Ну? Разве это не я? А кто тогда вы?» – «О небо, как это?» – возопил испуганный Вальт. Вульт мягким движением приподнял маску, очень весело глянул на брата и сказал: «Не знаю, каковы твои мысли об этом происшествии, сам же полагаю, что как господин под личиной и флейтист, с одной стороны, так я и составитель письма, с другой, – тождественные персоны». – «Мой разум больше не работает», – признался Вальт. «Одним словом, это был я», – заключил Вульт. Однако нотариус всё не решался до конца поверить собственному замешательству. «Наверняка за этим колдовством, – сказал он, – кроется еще что-то удивительное; и почему вообще тебе могло бы понадобиться таким диковинным образом вводить меня в заблуждение?»

Однако Вульт показал, что хотел доставить удовольствие брату и даже больше того – уберечь его от некоторого неудовольствия. Он спросил, лукаво подмигнув: мол, разве не в должный момент бросил он маску в комнату – прежде, чем Якобина успела сбросить свою. И под конец высказался напрямую: та клаузула завещания, что наказывает за грехи плоти утратой половины наследства, известна всем, Вальт же, увы, всегда ведет себя как очень невинный человек, однако во время любой военной акции чаще и удачнее всего стреляют именно по белым лошадям, из-за этого цвета невинности, – семь наследников же, будучи умными полководцами, маскируют свой лагерь грязью… «Короче, – заключил он, – как торговцы голубями обманывают покупателей, часто выдавая двух голубок за нормальную супружескую чету голубей: разве не так же могли поступить с тобой и этой актрисой, не отправься я в путешествие по твоим пятам?» Тут нотариус густо покраснел от стыда и гнева, воскликнул: «О, сколь безмерная мерзость!» – прибавил, нашаривая шляпу: «Значит, в таком свете видится тебе бедная девушка? И твой собственный брат в придачу?» – выскочил за порог – бросил, безудержно разрыдавшись: «Доброй ночи; но, клянусь Богом, не знаю, что еще я мог бы на это сказать», – и не оставил брату времени для ответа. Вульт почти что разозлился на непредвиденный братнин гнев.

– Я, я? – повторял на улице глубоко обиженный Вальт. – Я, выходит, мог согрешить в тот день, когда Бог подарил мне самый трогательный за все путешествие вечер и когда благочестивая Вина находилась так близко от меня? – Да упаси Господь!

Однако когда он ступил в свою комнатку, на него снизошло совершенно особое блаженство и поглотило боль: любое новое ощущение на привычном месте становится более живым; Винин добрый взгляд из-под струй водопада теперь золотил, словно утренний свет, жизнь, как целое, – и наделял блеском все росистые цветы в ней. Многое вокруг сделалось для нотариуса как бы заново родным: парк внизу, в аллеях которого он однажды увидел ее, и Рафаэла в доме, ее подруга, были отныне неотделимы от его внутренней жизни. Даже собственный роман «Яичный пунш» он едва узнавал, потому что теперь натыкался в нем на совершенно новые живописные полотна, созданные любящим сердцем, и благодаря им только и осознавал по-настоящему нынешний вечер: то, что хотел бы с ним предпринять; никогда еще ни один автор не находил для себя более созвучно настроенного читателя, чем такого, каким сегодня был Вальт. Он тотчас воздвиг для себя изысканный кабинет живописи – для картин, изображающих места, где Вина предположительно могла бы проводить этот вечер: например, в театре, или в садах Лейпцига, или в избранном обществе ценителей музыки. Потом он сел к столу и стал запечатлевать огненными красками, как, скажем, она слушает сегодня «Ифигению в Тавриде» Глюка; потом принялся сочинять блаженные стихи о ней; потом поднес эти бумаги, наполненные райским блаженством, к пламени свечи и сжег всё дотла: потому что не понимал, как он выразился, по какому праву он, не поставив ее в известность, столь многое о ней открывает – ей самой или другим людям.

Улегшись в постель, он позволил себе видеть во сне сны Вины. «Кто мне запретит, – сказал он, – посещать ее сновидения или даже обильно одалживать ей свои —? Разве сон разумнее, чем я? О, ей вполне могло бы в диком безумии сна присниться, что мы оба стоим под водопадом; соединившись, взлетаем в нем ввысь; обнявшись, плывем по его текуче-огненному золоту; и, чтобы умереть, обрушиваемся вместе с ним вниз; и, обретя божественность, безмятежно теперь продолжаем наш путь среди цветов, и она со своей волной сверкает в моей волне, и так, слившись друг с другом, мы впадаем в просторное вышнее синее чистое море, распростертое над грязной землей. О, если бы ты захотела видеть такие сны, Вина!» Потом он посмотрел на подушку очень ясно и пристально – потому что по ночам, в дикарском преддверии сна, перед душой все бледные образы обретают краски молодой жизни и открывают сверкающие глаза – милый, кроткий глаз Вины открылся перед ним и, подобно луне, днем истончающейся до едва заметного облачка, властно засиял на ночном небе; и Вальт погрузился в этот милый глаз, как верующий погружается в Око, в виде которого принято изображать Господа. Как легок и истончен любой взгляд, пусть и оставшийся в памяти! Его навряд ли можно сравнить даже с альпийской розочкой, которую человек приносит вниз с высочайшей вершины своей жизни. И все же из всей массы материальных и небесных сфер человек предпочитает держаться за эту малую, прикрытую глазным веком: за взгляд, испустивший дух, едва он успел возникнуть; и на таком небесном Ничто прочно покоится человеческий парадиз со всеми деревьями! Таков дух; ибо, поскольку его миром является незримость, Ничто легко становится для него зримостью!

Наутро вокруг нотариуса были разлиты солнечный свет и блаженство. Все цветы, из которых могли бы родиться яблоки раздора, облетели. Утро дарит нам золото, причем чистейшее: солнце очищает замутненный шлаками нрав; темный излишек, особенно ненависть, исчезает. Вальт оглянулся в утреннем свете, и ему показалось, будто некая рука, выпроставшись из облаков, вознесла его – через все наслоившиеся друг на друга облачные слои жизни – в синеву… Кто любит, прощает остальным, по крайней мере, упомянутый излишек; нотариус спросил себя: как он мог вчера, аккурат в праздник возвращения, так рассердиться на бедного брата.

«Да, именно бедного, – продолжил он, – ведь у брата наверняка нет любимой, чей любящий взгляд пребывал бы, как фокус жизни, у него в сердце». Теперь он целиком перешел к частностям и – следуя своему инстинкту, который всегда загонял его в чужую душу и принуждал осматривать ее изнутри, – поставил себя на место Вульта, представив, как тот ничего хорошего не имеет, ничего не знает (о водопаде, прежде всего), как он во всем или во многом желает только добра, особенно Вальту, только вот ведет себя чересчур деспотично и жестко… ну и так далее.

Обуреваемый такими мыслями, он решил немедленно отправиться к брату и ни слова не говорить ему о вчерашней уксусно-кислой размолвке, а просто: дотронуться рукой до другой руки (которая была соединена с ней еще в материнской утробе) и спокойно кое-что обсудить – особенно то, что касается предстоящего выбора новой наследственной обязанности.

Оказалось, что Вульт в отъезде. Письмецо к Вальту было пришпилено к двери: «Драгоценнейший! Я сегодня поспешно уехал, дабы сыграть в Розенхофе обещанный концерт. В будущем я намерен работать гораздо усерднее; ибо, по правде говоря, я делаю для нашего совместного романа слишком мало – в особенности потому, что не делаю для него вообще ничего. Мы оба не могли не заметить, что я охотнее разговариваю – чувствуя себя как рыба в воде даже в самых бурных словесных потоках, – чем пишу. Однако ничего хорошего в этом нет – ни для литературы, ни для гонорара. В школах, между прочим, мастерству считать и писать обучает один человек; тогда как настоящий мастер писать книги редко бывает одновременно и мастером счета; сам я, увы, не владею даже одним мастерством из упомянутых двух, а вот в деньгах, тем не менее, нуждаюсь. Адьё! ф. X.».

«Бедный загнанный брат! – воскликнул Вальт. – Теперь, значит, он должен отыгрывать подарок, который прежде так забавно – играючи – подсунул мне. Почему я всегда с таким неистовством обрушиваюсь на этого добряка и пригибаю его к земле?» Он принял серьезное решение: что впредь будет совсем иначе, чем прежде, натягивать вожжи – дабы держать в узде свой бурный, неистовый нрав.

Но мысли о Розенхофе вскоре залили всё радостным светом и превратили флейтиста чуть ли не в святого, который теперь представлялся Вальту осыпанным блестками и бредущим по сияющим пойменным лугам этого прекраснейшего утра.

Мужественнее, чем когда-либо прежде, Вальт вновь ступил в запутанные коридоры своего нотариата, которые по мере приближения конца этой его наследственной обязанности раскрывались перед ним все чаще. Ему было совершенно безразлично (настолько радостно бился теперь его пульс), о чем именно он составляет документ – о наследстве ли какого-нибудь придворного проповедника, или о продырявленной бочке с оливковым маслом, или о чьем-то пари: он постоянно думал о доме генерала, или о том водопаде, или о Лейпциге, и ему, наверное, было все равно (ибо он не обращал на это внимания), что он в данный момент записывает в качестве принесшего публичную клятву императорского нотариуса.

Опутанный сверкающей паутиной этого бабьего лета сердца, он наконец перенесся из сентября и нотариата в октябрь, где должен был отчитаться перед исполнителями завещания Кабеля за выполнявшуюся им до сего момента наследственную обязанность, что не внушало ему ни малейшего страха: ибо взгляд Вины разжег в нем столь пламенное сердцебиение, что он оказался наделен теперь таким весенним пульсом, который помогал сохранять внутреннее тепло при любых внешних заморозках, насылаемых на него судьбой.

Его отец Лукас в последнее время во многих копиях собственных писем-оригиналов (которые шультгейс оставлял у себя, поскольку, когда дело касается написания писем, оригинал всегда выглядит хуже всего) высказывал ему свой страх перед закулисьем нотариата и настойчиво напоминал о приближении решающего срока. Вальта такое многократное повторение все той же сухой мысли (подавлявшей другие, свежие) весьма тяготило, и он ничего так горячо не желал, как прежней свободы, позволявшей ему думать о сотне разных вещей. «Не потому ли ошибочный путь столь огорчителен, – говорил он себе, – что человек, пока не выйдет снова на правильную дорогу, вынужден постоянно видеть перед собой, держать в голове только устаревшую плоскую идею пути?» Обычные горести жизни менее весомы в момент своего рождения, нежели в период внутриутробного созревания, и подлинный день скорби приходит на двадцать четыре (условных) часа раньше, нежели тот же день в его внешнем воплощении. Когда Вальт в назначенное ему утро вошел в ратушу, уже первый шаг превратил его в другого человека, а именно в прежнего: ведь для него вся процедура уже закончилась, поскольку ее конец был так близок. Он оказался в приемной слишком рано, но сохранил хорошее настроение и даже сочинил полиметр, в котором воспел некоторые приятные композиции в технике барельефа, украшающие ратушную печь и заключающие в себе столько теплоты, сколько дозволяет проявить такое время года, если печь остается нетопленной. Но, конечно, эти танцующие Оры, наполненные сеном рога изобилия, фруктовые косички, или гирлянды, связки пузатых и твердых цветов или овощей и шесть изображений весны (печь была циркуляционной), все из майолики, сумели обогреть поэта, каковым был Вальт. Поскольку нужная ему комната в ратуше пока оставалась закрытой, он углубился в отвлеченные рассуждения – о том, например, нельзя ли создать целый роман, особенно комический, на основе таких вот печных изразцов. Только мужчина способен вот так, перед важным поворотным пунктом в своей судьбе (например, перед коронацией, битвой, казнью, самоубийством), – но не его жена перед столь же решающим для нее моментом, например, перед балом, – сочинять стихи, предаваться сну, читать.

Тут наконец появился патрон обделенных наследством наследников Кабеля – пфальцграф Кнолль, – и всё началось, и все надлежащим образом предстали перед бургомистром Кунольдом.

Вальт еще никогда не чувствовал себя в помещении ратуши таким невесомо-легким: сейчас он мог бы раскачиваться, как на качелях, на тычинке лилии. Но он очень быстро упал со своей лилии на грядку, когда патрон начал произносить речь и заявил, что «принесший публичную клятву нотариус до сих пор выполнял возложенные на него обязанности совершенно абсурдно»: что он не только, во-первых и во-вторых, дважды употребил сокращения в документах – в-третьих, один составлявшийся ночью документ (завещание в башне) записал двумя разными чернилами и, в-четвертых, при одном-единственном светильнике – в-пятых, один раз стер уже записанное – в-шестых, один раз вообще не указал, что его специально пригласили для составления документа, – в-седьмых, в том же документе не указал и часа – в-восьмых, гвоздично-коричневую бечевку, которой было обмотано исковое заявление N. N. против N. N., описал в протоколе как желтую – в-девятых, когда домашние слуги под присягой давали показания в пользу своего господина, совершенно забыл как предварительно освободить их от прежде взятых на себя обязательств посредством протягивания руки, так и зафиксировать этот акт освобождения, – но что он, в-десятых, даже проставил неправильную дату в сертификате опротестования векселя и, в-одиннадцатых, недавно, уже напоследок, без зазрения совести датировал один документ 31-м сентября, хотя такой даты вообще не существует. Теперь Вальта судебным порядком спросили, что он может против этого возразить. «Даже не знаю, что, – ответил нотариус, – да и чужой памяти я в данном случае доверяю гораздо больше, чем собственной. В отношении же упомянутых слуг я решил, что это самоуправство, и что вообще невозможно – одним моим словом отнять у них их обязательства, а потом вернуть». В ответ господин Кунольд сказал: мол, такое обоснование свидетельствует скорее о благородных мыслях, нежели о юридической компетентности; и обратился за подтверждением к господину фискалу Кноллю. «Ничего не может быть смехотворнее», – согласился тот и нагромоздил еще десять или двадцать тягуче-пустопорожних слов, чтобы побудить исполнителей завещания сделать то, что и так само собой разумелось: вскрыть соответствующую тайную статью.

Однако прежде чем Кунольд приступил к этому, он возразил пфальцграфу, что отнюдь не все знатоки права требуют использования при составлении ночных контрактов именно трех светильников – а лишь некоторые; и потянулся – поскольку Кнолль упорно настаивал на своем, – чтобы достать из шкафа, как ближайшее доказательство, promptuarium juris Хоммеля или Мюллера. Библиотека ратуши содержала не более четырех юридических справочных томов; но в ней, как и в большинстве публичных библиотек, отсутствовал каталог.

Кнолль остался при своем мнении; Кунольд тоже не пошел на уступки, но все же зачитал вслух штрафной тариф: «…а именно, что за каждый нотариальный промах молодого Харниша каждому из наследников должно быть предоставлено право срубить в Кабелевом лесочке по одному еловому дереву». Поскольку же Вальта уличили в десяти прегрешениях (если не считать спорных светильников), то эта Весет, помноженная на семь упомянутых казней, предполагала внушительную вырубку, семьдесят древесных стволов, и в результате подобной исправительной меры Вальт не мог бы быть «просветлен» даже наполовину так основательно, как сам лесок. – «Ну, – вздохнул, разведя руками, нотариус, – что ж тут поделаешь?» – Он умел в глубине души утешать себя относительно всяческих превратностей жизни так же хорошо, как сапожник утешает клиентов относительно принесенных им новых сапог; если сапоги жмут, мастер говорит: они, мол, наверняка растопчутся; если же слишком велики, обещает: из-за сырости они обязательно скукожатся. Так и Вальт втайне думал: «Это научит меня уму-разуму. И все-таки теперь, как нотариус, я буду спокойно составлять любые документы, зная, что никакая тайная статья больше не может ни в малейшей степени помыкать мною или что-то у меня отнять». Однако под конец фискал Кнолль все же превратил легкий поэтически-божественный ихор его сердца в нечто тяжелое, густое и соленое: когда, ничуть не обезумев и не опьянившись радостью от обретения обреченных на вырубку деревьев, возобновил свой протест по пункту, касающемуся трех светильников. Зримое присутствие существа, очевидно преисполненного ненависти, гнетет и терзает неизменно любящую душу (для которой и простая холодность равносильна ненависти) душной атмосферой приближающейся грозы, громовые удары коей менее мучительны, чем сама ее близость. Опечаленный – даже мягкими попреками Кунольда, объявившего его ошибки непростительными именно потому, что их так легко было избежать, – отправился Вальт домой; и уже заранее предвидел проклятия и насмешки Вульта.

Первым, что он сделал, придя домой, было бегство из дому на прекрасные тихие холмы октябрьской природы – ради того, чтобы убежать от отца, шультгейса, который наверняка захочет подвергнуть его остракизму: ведь Вальт точно знал, что отец тотчас помчится в город, чтобы запустить ему в голову каждым черепком от расколовшегося «горшка счастья». С мирного холма напротив того самого лесочка Вальт – пока, сочиняя стихи и предаваясь охватившим его чувствам, превращал медицинское Miserere своей судьбы в музыкальное – очень хорошо видел, как уже несколько наследников в сопровождении опытных лесорубов с удовольствием прохаживаются по упомянутому в завещании лесу, дружно ставя особым молотком клейма на стволы доставшихся им по милости Кабеля деревьев. Наконец неспешно прибыл на лошади Флитте – во главе жадной до древесины компании с топорами, пилами и линейками в руках. Подобно вдовцу, который ежедневно разбивает свой траур на все более мелкие дроби, превращая его в треть траура, 1/4, 1/8, 1/64 часть (при том что траур, или числитель, никогда не может, согласно математическим законам, стать нулем), Вальт, наблюдая эту картину, преобразовывал свой слабый полутраур, выражаясь арифметически, в бесконечно большой знаменатель и бесконечно малый числитель, то есть под конец его настроение стало таким, какое принято называть радостным. «Ну и правильно, – думал он, что этому добряку Флитте, который был столь щедр, что включил мою персону в число наследников, я все же подбросил, благодаря совершенным мною ошибкам, какой-никакой благодарственный дар: он наверняка почувствует радость, причем без малейшей примеси злорадства». Однако радость самого Вальта, связанная с утратой деревьев, несколько подвяла, когда он увидел старого шультгейса: как тот в терновом венце и со скипетром мученика в руках шагал со стороны города и потом углубился в лесок. Лукас теперь подходил к каждому помеченному стволу – задавал вопросы, что-то говорил и ругался – пересекал лесосеку во всех направлениях – пытался, не имея никаких полномочий, опять всё оспорить – носился туда и сюда, как летучий лесной суд и лесническая коллегия в одном лице, подбегая к каждому кустику, к каждой пиле, – пустыня его лица становилась всё более сухой и аравийской по мере того, как перед ним представали всё новые наследники, эти наихудшие из лесных вредителей, каких он только мог вообразить, – он смотрел, горестно вздыхая, на каждую крону, которой предстояло рухнуть, – и не мог ничего поделать, кроме как, в соответствии с лесным законом, указать, в каком направлении должно падать дерево, чтобы меньше пострадали кусты.

Вальт издали с жалостью наблюдал за ним; как бы легко – в других случаях – ни растирал он свою судьбу (то черную, то белую) для получения поэтических красок, словно превращая ее в уголь и мел: эту рубку предназначенных для вырубки деревьев преобразовать в поэтическую картину не удавалось, потому что ему было больно смотреть на отца. Он, однако, с упорством дожидался, когда отец уйдет; а потом, не обращая внимания на прекраснейший закат, пылавший перед его глазами, провел внутри себя голосование по вопросу о том, какую из наследственных обязанностей ему теперь следует выбрать, чтобы порадовать отца.

Из-за отсутствия флейтиста ему не хватало кворума и хоть какого-то, пусть самомалейшего, меньшинства: поскольку большинство (то есть сам он) состояло только из одного человека, а значит, было, если и не минимальным (ибо нередко случается, что на голосование не приходит вообще никто), то совсем незначительным.

В конце концов он выбрал самую кратковременную обязанность, а именно – семидневное проживание у одного из наследников. Соответствующее место в Corpus juris завещания (клаузула 6, литера «ж») звучит так: «он (Вальт) должен прожить по неделе у каждого из господ потенциальных наследников (если наследник не будет возражать) и добросовестно исполнять все желания своего временного квартирного хозяина, если они согласуются с честью». Такую краткосрочную обязанность он надеялся выполнить без серьезных ошибочных шагов и ошибочных скачков в сторону, притом в самое короткое время – прежде, чем появится его брат. После выбора обязанности ему еще надлежало определить того из наследников, кому первому он окажет такую честь. Нотариус выбрал для недельного проживания того из них, у которого жил до сих пор, – господина Нойпетера. «Помимо прочего, этого требует чувство деликатности», – сказал он себе.

№ 52. Чучело Мухолова-Тонконоса

Светская жизнь

Наутро, после того как Вальт составил у себя в голове изысканнейшее обращение к придворному агенту (пока что там, в голове, и остававшееся), он явился к Нойпетеру – тот принял его в рабочем кабинете, сидя под зажженной лампой, с печаткой у влажных губ, и сразу сообщил, что сегодня у него почтовый день. Коммерсант продолжал запечатывать письма, Вальт же непринужденно произносил у него за спиной свою речь, исполненную деликатности, – пока Нойпетер, покончив с делом, не потушил свет и не спросил: «Ну, что там у тебя?» Так что все словоизлияние нотариуса пропало всуе.

Никто не способен произнести одну и ту же речь два раза подряд; Вальт, заторопившись, думал теперь только о том, как бы извлечь хоть слабый свинцовый экстракт из уже сказанного. Но торговый агент настоятельно попросил его «не вязаться к людям с такой околесицей».

Все возможные прегрешения, связанные с новой обязанностью, Вальт перенес бы гораздо легче, нежели этот тяжелый удар захлопнувшейся перед носом двери. Отягощать кого-то призрачной орденской цепью, подарив этому человеку преимущественное право на обговоренную в завещании испытательную неделю проживания: о таком нотариус больше не думал; а вот встретить и осчастливить бедного, но доброго малого, с которым он мог бы разделить даже не столько хлеб с неба, сколько хлеб слезный, то бишь, например, его жалкое жилище, – к этому теперь устремлялась мечта Вальта, а не его вопрошание, ибо упомянутый малый давно наличествовал: Флитте из Эльзаса. Вальт поднялся на башню Святого Николая и изложил эльзасцу, но осторожно, свое предложение: что хотел бы прожить у него первую испытательную неделю. Флитте радостно бросился ему на шею; и заверил, что сегодня же съедет с башни, поскольку уже совершенно выздоровел и теперь меньше, чем прежде, нуждается в свежем башенном воздухе. «Я сниму для нас две превосходно меблированные комнаты у cafetier Фресса; pardieu, мы ведь хотим жить comme il faut», – сказал он. Вальт почувствовал себя более чем счастливым. Всего за полчаса Флитте упаковал и потом на новом месте снова распаковал свой багаж; ибо брошенными за ненадобностью пожитками он – как гусеница или паук своей нитяной пряжей – обычно покрывал и помечал маршрут прохождения через сменяемые им жилища; как если б то были прекрасные локоны, вырванные и оставленные на память; соответственно, как легко догадаться, он, подобно небесному телу, по мере движения по орбите все более умалялся в объеме. Теперь он отважился спуститься со своей башни, до сей поры служившей ему бастионом и пограничным укреплением против кредиторов, и поселиться в неукрепленной кофейне: потому что унаследовал отчасти собственное наследство (то бишь связанные с ним возможности получения новых кредитов), отчасти – Кабелево (поскольку новейшие промахи Вальта, похоже, сделали Флитте в глазах горожан членом сообщества бенефициариев этого наследства), и отчасти – десять еловых стволов, Вальтовы дубы плача. В нумере пятьдесят первом, в «Чучеле лазурного мельника», уже упоминалось подробнее, с какой помпезностью он раскалывал орешки и доставал из них ядрышки, приходуя урожай посеянных Вальтом ошибок, – чтобы показать себя горожанам в наилучшем свете.

Прекраснейшим утром бабьего лета Вальт не без меланхолического чувства покинул прежнюю тихую келью: ему казалось, будто она нуждается в нем и, оставшись такой пустой и одинокой, будет по нему тосковать – особенно его кресло. Но как же он изумился, когда, вступив в апартаменты cafetier Фресса, увидел гарнитуру предназначенных для него и Флитте комнат: высокие зеркала, полные отражений, овальные зеркала настенных подсвечников и прочую роскошь! Он вздрогнул. Флитте вовсю улыбался. Вальт отнюдь не желал вводить в расходы других людей; то обстоятельство, что добрый эльзасец снял для них обоих такие комнаты-дворцы, повергло его в раздумья и даже заставило издать стон. Вальт ведь решил, что все эти расходы – ради него: он не мог догадаться, что Флитте относится к редкой породе так называемых расточителей, которые, подобно германскому императору, поклялись не оставить потомству ни империи, ни богатства; и которые действительно, как некогда высшие должностные лица Афин, в знак своей любви к отечеству не оставляют после себя ничего, кроме посмертной славы и долгов.

Вальт, не долго думая, вытащил из кармана золотые монеты, выданные ему из Кабелевой оперативной кассы на испытательную неделю, и положил их на стол со словами: «Такую плату определил завещатель; я, со своей стороны, предпочел бы, чтобы она была больше». Мало кто из людей получал такой мощный отпор, как он от Флитте, который спросил: разве Вальт, черт возьми, не его гость?

Однако Вальту предстояло решить еще один, более деликатный вопрос: обговорить указанную в завещании цель его проживания здесь. Он прибегнул к таким выражениям: «Мне поистине тяжело, находясь в столь замечательных светлых комнатах, у вас дома, думать о юридических проблемах – о завещании и его главных клаузулах; однако поскольку я вправе жертвовать своей радостью, но никак не обязательствами в отношении родителей: постольку… я вряд ли имею право, но я вынужден вас попросить, чтобы вы сами сделали предложение, которое могло бы привести к моим дальнейшим ошибкам. Поверьте, мне труднее задать этот вопрос, чем потом – действовать».

Эльзасец не сразу понял речевые изыски Вальта. «Ба! – воскликнул он. – При чем тут жертвы? Мы будем болтать по-французски и танцевать – старикана Кабеля это никак не касается». – «Болтать по-французски и танцевать? – переспросил запуганный историей с нотариатом Вальт. – То и другое одновременно? Мне тут нечего возразить, кроме того, что даже одна из упомянутых двух вещей открывает необозримые возможности для ошибок, не говоря уж о… Конечно, само по себе… И я готов, дорогой господин Флитте… но…» – «Sacre! О чем вообще идет речь? Неужели хоть один человек на земле готов поверить, будто кто-то побежит к бургомистру, привыкшему совать нос в чужие дела, и доложит ему, как мы тут развлекаемся?» Вальт быстро схватил его руку, сказав: «Я вам доверяю»; и Флитте обнял его.

Они позавтракали, приятно беседуя. Высокие окна и зеркала наполняли блеском комнату с гладкими стенами; прохладное синее небо, смеясь, заглядывало в нее. Нотариус чувствовал, что окружен достойным комфортом; колесо счастья вертело его, а не он – это колесо (которое даже не надо было красить, как красят колеса тележные, в красный цвет).

Флитте зачитал нотариусу два объявления для «Имперского вестника», придуманные им и перенесенные на бумагу за считанные дни: в первом эльзасец требовал от генерального военного казначея, господина фон Н. Н., проживающего в Б., чтобы тот до истечения шести месяцев компенсировал ему сумму в девятьсот шестьдесят белых талеров, потраченную на вино, – если, конечно, не хочет увидеть себя публично выставленным к позорному столбу на страницах «Имперского вестника». Нотариусу он охотно открыл имя этого человека и название города; но дело, конечно, было совершенно не в них. Второе объявление содержало более неприкрашенную правду, а именно: что он ищет – и очень хотел бы найти – компаньона с капиталом в двадцать тысяч талеров для организации винной торговли.

Лицо Вальта просияло от удовольствия, когда он услышал, что его добродушный собеседник распоряжается столь внушительными денежными средствами, и позолоченные громоотводы, охраняющие жизнь Флитте, показались ему весьма надежными.

Флитте же спросил: «Скажите мне прямо, нет ли здесь стилистических ошибок. Я набросал оба текста всего за час». Вальт объяснил, что чем меньше объявление, тем более солидное впечатление оно производит; и добавил, что самому ему легче подготовить для печати один лист, нежели 1/24 листа. «Может, лукубрация вообще приносит вред? Соседи часто видят, как я занимаюсь такой макробиотикой – сижу за письменным столом до трех часов утра», – заметил Флитте, не особенно погрешив против истины, поскольку до сих пор с помощью надетого на болванку для париков ночного колпака и зажженной рядом с ним лампы он самым легким и полезным для здоровья способом изображал из себя макробиотического читателя. Потом он развязал перед нотариусом, чье сердечно-искреннее восхищение и наивная доверчивость наполнили его душу приятным теплом, пачку любовных писем, будто бы адресованных ему и восхваляющих его самого, его сердце и свойственный ему стиль. На самом деле эльзасец получил этот пакет на сохранение от одного молодого парижанина, которому и были адресованы письма.

Вальт столь долго превозносил стиль прекрасной отправительницы писем, что эльзасец в конце концов и сам почти поверил, будто письма предназначались ему; однако нотариус делал это отчасти потому, что не хотел много говорить о любви как таковой. Будучи неопытным и стыдливым юношей, он все еще верил, что любовные переживания должны жить за монастырской решеткой или, в самом крайнем случае, в монастырском саду; поэтому он выразил свое мнение лишь в самых общих чертах: «Любовь, как и жертвенное воскурение, сколь бы деликатны ни были то и другое, все же способна и в сгущенной дождливой атмосфере воспарять вверх, прорываясь сквозь более плотные слои воздуха»; и, сформулировав эту мысль, густо покраснел.

«Surement, – подтвердил эльзасец, – ибо любовь с каждым днем стремится все к новым достижениям».

Флитте пошел еще дальше и покрасовался перед своим гостем даже и в типографском обличье, а именно: показал ему изящнейшие любовные мадригалы, которые, как он объяснил, он обычно отдает печатать в формате centesimo-vigesimo и которые в любом случае никогда не превышают 1/20 листа; это были листочки со стихами, вылущенные из парижских конфет, – настоящие сладкие записочки, плагиат которых Флитте облегчил себе тем, что съел их сладкие конверты. Почему немецкая поэзия оставляет французской преимущество пользования такой сладчайшей оберткой; то есть почему мы, в то время как французы облачают свои стихи в сахар и сладкое тесто, поступаем наоборот и свои стихи используем как облачение, упаковочную бумагу для патоки и пряностей? – вот что в связи с этим можно было бы спросить, если бы здесь нашлось место для ответа. Вальт принялся безмерно восхвалять стихи; эльзасец почувствовал себя всплывающим вверх, как масло в воде, и, можно сказать, едва не утонул в расточаемых Вальтом хвалебных умащениях. О каком бы удовольствии, приготовляемом одним человеком для другого, ни шла речь, наслаждение им зависит от всякого рода случайностей, от состояния нёба или желудка; но что касается удовольствия от искренней похвалы, то для него у любого человека без исключения в любой час открыты и уши, и желудок; и такой счастливец восклицает вне себя от радости: «Похвала есть воздух, то бишь единственное, что любой человек и может, и должен глотать непрерывно». Флитте в этом смысле не отличался от прочих; освеженный услышанным, он потащил нотариуса на улицу: чтобы и Вальту доставить какую-то радость, и для себя обеспечить свободу маневра. Дело в том, что старые кредиторы охотились на эльзасца столь же рьяно, как он – на новых; а поскольку он знал правило древних римлян, которые, согласно Монтескье, старались вести войну как можно дальше от дома, сам он тоже предпочитал оставаться дома как можно реже. Вдвоем они избороздили весь утренний город, и нотариус чувствовал себя очень хорошо. Поскольку Флитте хотел показать себя горожанам – точнее, показать им Харниша, Кабелева универсального наследника, проводящего у него в доме испытательную неделю, – он перекидывался словечком со многими; и счастливый нотариус всякий раз стоял рядом. Перед каждым партерным окном («Par-terre, – говорил Флитте. – Немцы произносят это слово совершенно неправильно») эльзасец останавливался и стучал в стекло, как если бы это была стеклянная дверь, и показавшейся девичьей головке, еще наполовину осиянной Авророй утреннего сна, говорил сотню комплиментов, так что эта барышня в утреннем одеянии не могла не задержаться у оконной рамы и не продолжать там свое шитье. Часто Флитте, не задавая лишних вопросов, даже посылал поцелуи извне вовнутрь – что Вальту представлялось такой высокой ступенью овладения искусством жизни, какая достижима лишь для избранных фаворитов Франции. Если во втором этаже курил трубку и поглядывал вниз какой-нибудь импозантный господин в шелковом шлафроке, то Флитте заговаривал с ним или поднимался наверх, и Вальт тогда шел вместе с ним. Эльзасца давно все знали: поскольку в семьях, относящихся к высшему бюргерскому сословию, он обучал танцам детей, а в домах знати – собак; представителей знати он сопровождал и на более сакральных путях, а именно – к алтарю. Ибо хаслауская знать, как всем известно и как уже вошло в обычай, принимает причастие публично, in corpora и единовременно – как если бы она была сообществом Святых Апостолов или армейским подразделением; и Флитте пристраивался сразу же вслед за этим сообществом, как последний, как вслед за бюргерами пристраивается палач; эльзасец поступал так всегда, за единственным исключением, когда ему пришлось принимать причастие в одиночестве – просто потому, что он, словно кровельщик, взобрался на башню. Вальт никогда в жизни не заходил в такое количество комнат, как этим утром. Если мимо них проезжал верхом какой-нибудь господин, Флитте обязательно бросал ему вслед словечко-другое относительно его лошади: например, что она хромает. Если у обочины стоял экипаж, готовый к отъезду: Флитте дожидался, пока хозяин сядет в него, и, когда экипаж уже трогался, кричал вслед, что навестит этого человека в его поместье. Если припозднившиеся купцы возвращались с лейпцигской ярмарки: Флитте не заставлял их дожидаться коммерческих новостей из Хаслау до тех пор, пока они окажутся под родным кровом, а выкладывал свои новости в то время, пока они распаковывали свой товар.

Вальт был представлен чуть ли не всему здешнему свету, и ему много раз представлялся случай самому что-либо сказать.

Никто бы не поверил, что эти двое за одно утро нанесли столько визитов, не будь это известно наверняка. Они, например, явились к господину Оксле, владельцу лавки и кружевной мастерской, и любовались там образцами его товара, и хорошенькими саксонскими кружевницами, и многочисленными пуговицами из Эгера, в которые заключены птицы – отчасти нарисованные красками, отчасти представленные собственными перьями. Но прежде Вальт полностью уберег прекрасные ковровые дорожки хозяина от следов своих сапог, сделав один-единственный доблестный широкий шаг, который сразу же перенес его в горницу с до блеска натертым полом.

Они посетили садовый домик церковного советника Гланца, где Флитте неудачно попытался продемонстрировать свое знание латинского языка с помощью принадлежащей проповеднику гравюры на меди: он стал зачитывать вслух помещенный внизу латинский стих и пояснительную надпись, бойко и с галльским выговором, – однако прервался, дойдя до слов «…mortuus est anno MDCCLX». Ибо тот, кто вынужден прочитывать такие чуждые нам числовые обозначения более на своем, нежели на чужом языке, поскольку чужого языка не понимает, отчасти выставляет себя на смех, при всех своих прочих познаниях.

Потом Флитте отправился вместе с Вальтом к почтмейстеру – чтобы, по своему обыкновению, тщетно поинтересоваться, нет ли для него писем из Марселя. Почтовому чиновнику он помог прочитать один неразборчиво написанный французский адрес. Вальт горячо похвалил его accent и prononciation. После, на улице, Флитте раз десять безрезультатно пытался ему показать, как следует акцентуировать и прононсировать по крайней мере эти два слова. Вальт согласился, что ошибается не столько из-за того, как у него подвешен язык, сколько из-за отсутствия слуха, и, пожав эльзасцу руку, признался, что хотя и прочитал почти всех французов, но не слышал еще ни одного, и что именно потому он так жадно прислушивается к каждому звуку, произносимому Флитте; он, тем не менее, сослался на мнение генерала Заблоцкого, спросив потом: разве не приобрел он, обучаясь у Шомакера, довольно приличный французский почерк? Флитте в ответ указал ему на фразеологические германизмы, от которых нотариус пока не избавился.

Они отправились к вдове штандарт-юнкера, в доме у которой Вальт недавно натягивал струны. Вдова заговорила о смерти своего мужа и о том, как в осажденном Тулоне дотла сгорел принадлежавший ей дворец; спасти оттуда ничего не удалось, кроме одной вещицы, которую она навечно сохранит как память: ночной горшок из тончайшего фарфора. Эта деталь восхитила нотариуса присущим ей аристократическим цинизмом, который он собирался теперь использовать для придания особого колорита светским персонажам романа «Яичный пунш». Редко бывает, чтобы начинающий романист увидел, как старый генерал или молодой гоф-юнкер в сумерках… скажем, пускает струю мочи, – и не кинулся тотчас к письменному столу, спеша записать: «Господа придворные имеют обыкновение в сумерках постоять где-нибудь в укромном месте». В этом доме много говорили по-французски; и Вальт тоже вносил свою посильную лепту, часто повторяя: comment? – Флитте потом объяснил ему, что и в самом этом вопросе содержится германизм.

Они отправились в девический пансион, прежде известный нотариусу только со слов Вульта, – там царили, еще в большем количестве, галлицизмы и царили, во множестве, красавицы. Во всем, что касается непринужденных изъявлений галантности, за Флитте было никак не угнаться; однако Вальт довольствовался тем, что просто наблюдал за эльзасцем, пробираясь по узкой дорожке между грядками, сплошь заросшими лилиями души, и с величайшей осторожностью ставя одну ногу впереди другой. «Ах, какие же вы милые!» – восклицало его сердце. Всё, что он тут слышал, казалось ему необыкновенно деликатным… «Но может, – подумал он, – женщины – это вообще что-то другое? Посреди нечистого моря мужской мирской жизни, которое вбирает в себя все реки и трупы, они существуют обособленно, храня свою чистоту: в соленом мирском море – маленькие острова с прозрачной, освежающей водой; о, как же они добры!»

Когда он вышел оттуда, ему подали – на золотой посуде правящего князя – легкие паштеты, рулеты и фрикандели для гурманских наслаждений его фантазии. Эту посуду, подарок одного старого короля, дважды в год публично отскребали и чистили на рыночной площади, под присмотром маленького отряда пеших воинов, которые имели при себе оружие, чтобы защищать ее от посягательств со стороны дурно воспитанных местных детишек.

Они отправились к торговцу галантереей Прильмайеру и там позволили окружить себя роскошью женского мира.

Такого свободного, легкого, перемешивающего все сословия утра в жизни Харниша еще никогда не было; один мусический конь за другим впрягались в его триумфальную колясочку, и он летел как на крыльях. Жизнь Флитте с самого начала представлялась ему «танцующим завтраком», или the dansant; собственную же жизнь он теперь воспринимал как eau dansant. Он точно так же наслаждался, переносясь в душу Флитте – исполненного, как ему казалось, тем же восторгом, что воодушевлял его самого, – как когда погружался в себя; эльзасские пылинки, освещенные солнцем, он золотил и одухотворял, превращая их в поэтическую цветочную пыльцу. И в конце концов, шагая рядом с Флитте, втайне сочинил для него нижеследующую эпитафию:

«Эпитафия Зефиру

На земле я летал повсюду, играя с цветами и ветками деревьев, а иногда порхал вокруг маленького облачка… В царстве теней я тоже буду порхать вокруг темных цветов и в рощах Элизиума. Не останавливайся здесь, прохожий, но поспешай дальше и играй, как я».

В десять часов Флитте подвел его поближе к княжеской резиденции: «Мы сейчас отправимся на эти champs élisées и там вкусим наш dejeuner dinatoire». Это был старинный княжеский сад, проторивший путь для первых в стране Chaussee. Правда, уже и по дороге к нему попадались запретительные таблички против детей и собак; однако только на champs élisées действительно было систематически запрещено всё, и особенно сами елисейские поля: ни в одном парадизе не имелось столько запретных деревьев, столько преград перед плодами и цветами – во всех аллеях цвели наверху или прорастали внизу тюремные уведомления, эмиграционные и иммиграционные запреты; под такими декретами о грозящих наказаниях любой человек пересекал этот эдемский сад, чувствуя себя совершающим увеселительную прогулку заключенным, и, пока шел, поминал день Петра-в-Цепях, и мучился так же, как когда-то тот; скорее паломничеством по Дантовым кругам ада (откуда виден только клочок неба над головой), нежели католическим покаянным шествием по двенадцати стояниям крестного пути, представлялась любому человеку, оглушенному письменным лаем всех этих ругающихся деревьев и храмов, предпринятая им увеселительная прогулка – и человек этот, вконец испортив себе настроение, в конце концов, обессиленный, выбирался оттуда.

Но если Вальт когда-либо чувствовал себя радостным и свободным, то именно на этих полях; его внутренний человек держал в руках маленький тирс и бегал, размахивая им. Потому что от всех предупредительных табличек ничего более не оставалось, кроме самих табличек из дерева, камня, жести; а предупреждения заросли мхом или травой, скрылись под песком. Драгоценная свобода и ненаказуемость царили теперь в эдемском саду, как клялся и доказывал Вальту Флитте. Ибо весь этот заградительный порядок сложился в те далекие времена, когда великие и малые князья – в отличие от нынешних великих князей – вели себя по отношению к подданным (выражаясь вежливым языком) грубовато: когда они, как подобия Бога на земле (подобия, которым не пытались льстить даже живописцы), напоминая более иудейского, нежели евангельского Бога тогдашних церковных кафедр, чаще разражались громами, чем благословениями. «А если теперешним господам что-то особенно любо и дорого в парке, – объяснил Флитте, – то такие места просто с особым тщанием обносят изгородями, так что туда в любом случае никто из посторонних не проникнет».

Оба теперь вкушали свой déjeûner dinatoir, то бишь утренний хлеб и утреннее вино, в открытой увеселительной беседке недалеко от садового трактира. Нотариус, как уже упоминалось, был счастлив; дневной и ночной сад с его подъемами и спусками, с легким, как бы слетающим вниз увеселительным дворцом, похожим на окаменевшее весеннее утро, далее рощицы, из которых торчат, словно покачивающиеся тюльпаны, разноцветные увеселительные домики, а еще – выкрашенные разными красками мосты, и белые статуи, и размеченные по линейке многочисленные живые изгороди и аллеи – чем дольше Вальт пил, тем пламеннее расписывал все это эльзасцу, указывая то на одно, то на другое. Тому, конечно, нравилось слушать Вальта; потому что свои клод-лорреновские пейзажи он обычно создавал очень смело, с помощью всего одного слова или штриха: «Чудесно!» Но ведь у каждого человека для восхищения есть свой основной цвет; один говорит: «Как у англичан!» – другой: «Как на небесах!» – третий: «Божественно!» – четвертый: «Черт побери!» – пятый: «Ой!»

Вальт же сказал (правда, обращаясь к себе): «Или я ужасно ошибаюсь, или то, что я наблюдаю с самого утра, есть подлинно светская жизнь элегантных людей. Разве я не чувствую себя сейчас как в Версале и Фонтенбло, и разве не правит здесь снова Louis quatorze? Разница вряд ли велика. Те же аллеи – те же клумбы – кусты – то же множество людей поутру – тот же светлый день!» Дело в том, что у Вальта (еще бог знает с какой ранней жизненной поры) осталось столь романтическое представление о юности галантного и либерального Людовика XIV, покоряющего страны, женщин и сердца придворных, что юность этого короля с ее празднествами и небесными утехами виделась ему как прообраз собственной юности, как прекрасный нежный фейерверк в небе и как свободное освежающее утро придворных, прогуливающихся в неглиже; поэтому любой увиденный фонтан забрасывал его в Марли, любая нарядная аллея – в Версаль, а изображение дамы с высоким фонтанжем на гравюре, приколотой к стенке шкафа, – в тогдашний королевский дворец; даже вырезанные картинки, наклеенные на его письменный стол, перелетали вместе с ним в ту веселую – для двора, но не для народа – эпоху. «Разве жизнь придворных, – многократно говорил он себе, – не была непрерывной поэзией (если, конечно, французские Memoires не лгут): свободной от насущных забот о пропитании, дарующей чувство окрыленности; и разве не могли придворные влюбляться хоть на каждом музыкальном вечере, а потом, уже ближайшим утром, отправляться на прогулку в парк со своей прекрасной возлюбленной? О, как, наверное, расцветали для них эти богини, нарумяненные самой Зарей!»

Таким образом, находясь сейчас в этом саду, Вальт наслаждался совсем другим садом, уже погребенным; как фейерверк, висела фантазийная копия высоко над своим распростертым внизу прообразом. К счастью, Флитте (который, в какой бы компании он ни находился, всегда уже подыскивал для себя новую) был столь любезен, что вступил в разговор с садовым ресторатором, подарив Вальту момент драгоценного одиночества, а вместе с тем – и несколько сновидческих путешествий. С какой же радостью нотариус их совершил! Видел он всё, но при этом рассматривал вот что: зеленые тени, пробиваемые дождем из солнечных искр – далекие озера (одни – словно темные веки этого парка, а другие – как светлые глаза) – барки на двух водных потоках – мосты над ними – белые высокие храмы, расположенные уступами на холмах, – далекие, но и оттуда светло сверкающие павильоны – и высоко надо всем этим горы, и дороги уже за их пределами, дерзко взлетающие прямо в синие небеса… Для него эта первая половина дня с каждым часом просветлялась, превращаясь из чистой воды в прохладный воздух – а тот наверху преобразовывался в эфир, в котором уже ничего больше не было, ничего не летало, кроме целых миров и света. Ему бы очень хотелось включить в эту картину и брата… Винин взгляд под струями водопада он видел теперь при свете белого дня. Вальт обрел блаженство, не сознавая толком, как или почему. Его факел горел вертикальным островерхим пламенем, хотя мир вокруг колыхался, – и ни один порыв ветра это пламя не искривлял. Вальт даже не сочинил ни одного длинностишия, он не хотел принуждать слоги к чему бы то ни было, ему казалось, будто его самого сочиняют, и он легко приспособился к ритму этого неведомого восторженного поэта.

Пребывая в таком состоянии внутреннего благозвучия, он внезапно очутился перед странным садом внутри сада и слегка качнул, словно только играя, маленький колокольчик. Колокольчик едва успел прозвонить несколько раз, как уже явился, размахивая руками, богато одетый тучный привратник без шляпы, чтобы распахнуть дверь перед кем-то из членов княжеского семейства, ибо колокольчик служил для вызова слуг. Но когда этот благородного вида человек не обнаружил возле двери ничего, кроме кроткого нотариуса: он обрушил на голову изумленного звонаря одну из самых длинных бранных тирад, какие когда-либо произносил, – как если бы Вальт без нужды позвонил в колокол, возвещающий о пожаре или о турецком нашествии.

Однако всё Вальтово внутреннее устройство было сейчас таким легким и ладно круглящимся, что внешнее вряд ли могло бы туда проникнуть: ни одной капли не просочилось в его легкий летучий корабль; он просто сразу же вернулся к Флитте. Они отправились домой. Большие обеденные колокола призывали горожан собраться за столом, как два часа спустя колокола поменьше будут призывать придворных; на сытого нотариуса, который сейчас не собирался обедать, это оказывало весьма романтическое воздействие. Если в самом деле существует человек, живущий по часам, который одновременно и сам является часами, то это желудок. Чем более непросвещенным и бренным является живое существо, тем лучше оно чувствует время, что хорошо видно на примере человеческих тел, лихорадки, животных, детей и сумасшедших; только дух способен забывать о времени, потому что только он его создает. Но если упомянутому желудку, или «человеку, живущему по часам», кто-то переставит часы, по которым он принимает пищу, на несколько часов вперед или назад, то он, в свою очередь, настолько сильно собьет с толку дух, что тот станет совершенно романтическим. Потому что дух со всеми его небесными звездами должен подчиняться телесному круговороту. Поздний завтрак, заменивший обычный, так далеко вышвырнул нотариуса из колеи, по которой он двигался на протяжении многих лет, что для него каждый удар колокола, и положение солнца на небе, и вся вообще вторая половина этого дня приобрели чуждый и странный облик. Может быть, и война – именно потому, что переворачивает весь привычный распорядок дня, превращая его в беспорядочные отливы и приливы потребления пищи, – настраивает дисциплинированного прежде солдата на романтический и воинственный лад.

Ближе к вечеру отбрасываемые домами тени стали казаться Вальту еще более удивительными, и в комнате Фресса время представлялось ему одновременно тесным и удлинившимся, потому что из-за аварии в своей внутренней обсерватории он ничего теперь не мог предвидеть заранее. Ему хотелось снова увидеть светскую жизнь, и он пошел вместе с Флитте в бильярдную, но там с удивлением услышал, что тот ведет счет шарам не на французском, а на немецком языке. Устав от такого маловдохновляющего зрелища, Вальт вскоре ушел оттуда, один, на прекрасный берег реки. Застав там бедных людей, которым в этот день в соответствии с городскими законами дозволялось ловить рыбу (но не на крючок и не сеткой) и собирать мелкий сухостой и валежник (но не пользуясь топором), он внезапно увидел в их сегодняшних удовольствиях извинение своим собственным, которые мало-помалу начали казаться ему слишком уж великосветскими и праздными: «я тоже, – думал он, – сегодня наслаждался довольно-таки светской жизнью, а вот для романа не написал ни слова; но завтра всё должно быть совсем по-другому, и завтра я останусь дома».

Длинные вечерние тени на берегу и длинные красные облака прицепились к нему, как новые большие крылья, которые двигали им, а не он – ими.

Он бродил в одиночестве по сумеречным улицам, готовый к любым авантюрам, пока не взошла луна и не стала его лунными часами. Тогда прежняя путаница разрешилась, и желудок понял, который теперь час. Перед мерцающим домом Вины Вальт несколько раз пронес туда и обратно свое многократно растревоженное сердце; и тогда в него снизошла, будто с неба, тихая сердечная тяга, и увеселительный земной день был увенчан священным небесным часом.

№ 53. Крестовый камень возле Гефреса под Байрейтом

Охотничья сценка с кредиторами

Наутро Вальт совершенно по-детски радовался, мысленно возвращаясь во вчерашний день, который, чуть-чуть повернув его жизнь против солнца, сделал ее такой сверкающей, что нотариус пережил множество дней за один, тогда как обычно много летящих друг за другом, перекрывающих друг друга временных промежутков едва ли дают человеку возможность разглядеть хоть какой-то из них. Сегодня же он остался дома и усердно писал.

Флитте это не нравилось; одинокое пребывание дома, может, и расценивалось им как приправа, или гарнир, к приятной компании, но саму компанию заменить не могло. Между тем тот, кто никому не подражает, сам становится примером для подражания: Вальт с его поэтическими всплесками до такой степени понравился эльзасцу (хотя тот рядом с этой поэтически-игривой волной вращался как прозаический разговорный вал и редко мог понять нотариуса или ответить ему), а Вальтова необычная симпатия и привязанность еще раньше так славно обогрели этого порхающего человека, что Флитте и сам остался дома, просто чтобы побыть с ним, хотя он лучше, чем кто бы то ни было в мире, предвидел, какие кредиторы-москиты будут его сегодня кусать, – ведь всякие мошки, как известно, предпочитают нападать на нас, когда мы стоим на месте, а не идем. Ибо основной закон природы гласит: кто ничего не строит, кроме испанских замков, тот пусть и не рассчитывает ни на что, кроме столь притягательных шпанских мушек. Второй закон: когда бы ты ни явился к злостному должнику, получившему накануне деньги, слишком ранним этот час в любом случае не будет.

Действительно, уже в самый ранний час явилось привычное разъяренное воинство, которое эльзасцу приходилось вновь и вновь отсылать назад, предварительно излечив от ярости; и Флитте здесь, как и повсюду, принимал его в специально для этого выбранной палате для аудиенций, чтобы уделить пришедшим единственное, что он имел: внимание. А вот нотариус, со своей стороны, ничего такого уделять им не собирался: он, будто оглохнув, усердно продолжал сочинительствовать, в то время как Флитте, на отдалении от него, сражался в битвах. Поистине, стоит не пожалеть усилий и хотя бы кратко рассказать о военных походах, которые Флитте совершил в этот день, прежде чем расположился на теплых зимних квартирах, то бишь в своей постели. Левое крыло ежедневно нападающего на него войска состояло из евреев; правое образовывали прокатчики комнат, лошадей и книг, а также профессионалы по уходу за человеческим телом и торговки рыбой; во главе же выступал, как генералиссимус, некий человек с траттой; официальные отчеты повествуют об этом так:

Ранним утром, в тумане, каре евреев перешло в атаку; но Флитте легко обратил их в бегство – скорее, посредством грубого военного клича, нежели с помощью утонченных военных хитростей; и сказал только: они, мол, всего лишь евреи, а он пока что ничего не имеет, так чего они вообще от него хотят?

Пока он завтракал с Вальтом, его попытался взять приступом часовщик, у которого он прежде купил часы с репетиром – за свои обыкновенные, только показывающие время, и денежную ассигнату. Флитте клялся, что часы с репетиром плохо «повторяют» время, что свои ему так же милы – и, по крайней мере, исправно повторяют показывание, – а под конец предложил произвести обмен пленных. Но поскольку этот человек уже успел продать «немые» часы, как и Флитте, со своей стороны, – «говорящие»: врагу пришлось отступить с потерей одного часа.

Позже Флитте, что можно считать везением, выглянул из окна – и вовремя заметил приближение конного противника: некоего прокатчика лошадей. Эльзасец принял его в палате для аудиенций, поскольку хорошо помнил этот рубящий голос и воинственную глотку; но сумел в зародыше подавить боевой клич врага посредством «парового шара», который запустил таким образом: «Помнит ли столь ценимый мною предприниматель угловую ель в Кабелевом лесу, которая недавно досталась мне по наследству вместе со многим прочим, уж не говоря о том, что я рассчитываю получить в будущем? Из нее можно выточить целый мельничный вал! Никакого сомнения! Короче, я уже почти обещал ее другому; но предприниматель, которого я столь высоко ценю, должен получить преимущественное право – пусть он это оценит – и тогда, после вычета суммы долга, по-честному заплатит мне, что останется, – что на это скажете, друг мой?» – Враг его ответил, что наконец-то услышал полноценное, с руками и ногами, слово, – и покинул поле сражения.

Сразу же вслед за ним подъехал рысью второй поставщик лошадей – в длинном, синем, накинутом поверх кожаного фартука кафтане – и, хмуро хмыкнув, сдвинул кожаную шапку на лоб. «Так и что? – спросил он. – Фокусы-покусы сегодня со мной не пройдут». – «Спокойно! – ответил Флитте. – Помнит ли столь ценимый мною предприниматель угловую ель… (и так далее)? Из нее можно… (и так далее). Короче, я уже… (и так далее)». Враг ответил: «Это похоже на обман: но Господь не… – упаси нас Господь!»

Поединок с тугоухой башмачницей оказался опасным, потому что на ее крики отвечать имело смысл столь же громко, но тогда бы его мог услышать Вальт. К счастью, Флитте сразу показал ей старый позолоченный памятный пфенниг (уже стократно служивший ему осадной монетой и неразменным талером) и крикнул в самое ухо: «Разменяю – вечером в шесть!» Но она еще долго палила по полю сражения, ибо у нее снаряды вообще не иссякали. Женственная Беллона гораздо ужаснее, чем мужественный герой Марс…

«Войдите!» – крикнул он; и малорослый, круглощекий, кругленький мальчишка аптекаря вкатился в комнату. «Я пришел сюда как ученик нашей Хехтовой аптеки, чтобы передать, согласно произведенному подсчету, счет за бедную Биттерлихшу, живущую на Хопфегассе, потому что мой господин принципал покорнейше кланяется вам и просит компенсировать ему затраты на ее излечение. Всё это – только из-за распорядка в нашем заведении; ибо послезавтра, как всем известно, я буду произведен в подмастерья». Перед столь деликатным врагом Флитте сложил оружие, то есть отдал-таки ему полу пистоль (еще из старых пистолей), но сказал: «Господин Хехт хочет нарастить на свои серебряные пилюли толстый слой золота. Передай ему, что врача, оказывающего вспоможение при родах, я уже оплатил». – «Какой же ты добрый-добрый!» – воскликнул Вальт. «Эта женщина пребывала и пребывает до сих пор в самом жалком положении, какое только можно вообразить; и ведь она даже не красива!» – пояснил Флитте.

Незамеченный, приблизился еще один вражеский отряд численностью в одного знаменосца, который начал свою атаку так: «Ваш покорный слуга! Говорю раз и навсегда: ни один человек не позволит, чтобы ему долго морочили голову. Я же со времени обращения Павла играю роль вашего шута и бегаю за вами, чтобы получить от вас хоть малую толику квартирной платы. Сударь, за кого же вы держите нашего брата?» – «Вы ведь прекрасно знаете, – ответил Флитте, – что я выплачиваю долги постепенно и вообще не терплю, чтобы мне об этом напоминали, не правда ли?» – «Ах, вот как? – возмутился знаменосец. – Я, и еще три домовладельца, и один чистильщик сапог уже объединились между собой и отписали ваши долги городской богадельне». – «Что-о-о, неотесанное мужичье? – пропел Флитте, растягивая слова. – Мне это даже нравится. Только что я отдал Хехтову подмастерью (стоящий рядом со мной господин это подтвердит) половину золотой монеты за лечение совершенно чужой мне, совершенно нищей Биттерлих; так что мне теперь за дело до всего этого?» И эльзасец показал ему полный, скрепленный кольцом кошель со словами, что квартирная плата была для него уже полностью отсчитана, однако теперь он не получит ни гроша; после чего противник, напрасно сославшись несколько раз на то, что богадельня пока не получила никакого письменного документа, ретировался без всякого музыкального сопровождения, крайне расстроенный тем, что этот – только продемонстрированный ему – кошелек оказался, как у турок, равнозначным самим деньгам.

Вслед за этим явился еще один, 23-й господин, имеющий права территориального господства над Флитте, – за 23-им последовал 11-й – а за ним пятый; и каждый хотел получить поземельный налог, или ежеквартальную либо жилищную плату, за уголок в том зданьице, что подлежало его юрисдикции. Господам, которые вели себя грубо, Флитте вообще ничего не давал, кроме ответа, что в предоставленную ими комнату проникало больше сквозняков, чем света, что обслуживание было из рук вон плохим, а мебель – обветшавшей. Вежливым он платил за их территориальные права территориальными мандатами на десять унаследованных им древесных стволов – то есть расплачивался с ними бонбошками бонов. После пришел господин, который правил башней прежде ее нынешнего владельца, – благочестивый Гутер с двумя длинными седыми локонами, выбивающимися из-под тесной кожаной шапочки, – и попросил предоставить ему в качестве предоплаты половину того, что Флитте задолжал. Флитте дал ему эти деньги, сказав: «Я и без того, насколько припоминаю, остаюсь перед вами в долгу, герр Гутер». – «Всё так или иначе разъяснится», – ответил тот.

После ужина некий прокатчик книг отважился перейти в наступление и тем самым подверг себя особой опасности. За книгу стоимостью 12 грошей и объемом в 12 листов он потребовал 2 талера абонементной платы (за 2 годовых квартала). Дело в том, что Флитте, имевший обыкновение любую одолженную вещь одалживать еще кому-то, соответственно ее назначению, позволил этой книге столь долго находиться в обращении – ибо каждый из получивших ее поступал так же, как он, – что в конце концов она потерялась. Напрасно эльзасец предлагал, что купит ее за треть требуемой суммы; прокатчик упорно настаивал на выплате абонементной платы и спрашивал: мол, разве это много – чуть больше пфеннига за страницу? Даже Вальт, со своей стороны, попытался убедить прокатчика книг, что тот ведет себя чересчур «своекорыстно». – «Своекорыстно? Надеюсь, что так; человек одним только своекорыстием и жив», – ответствовал прокатчик. Флитте предоставил ему возможность немедленно и опрометью броситься в ближайшую судебную палату – после того как щедро заплатил… только за десять новогодних открыток и пять календарей, которые прежде взял домой, чтобы что-то для себя выбрать, да так и позабыл вернуть.

Незадолго до того, как пробило шесть, двое друзей решили немного прогуляться на свежем воздухе, которым предпочитал жить сам Флитте; на пороге дома к ним обратился, весь дрожа, изготовитель живописных кисточек Пурцель – младший брат театрального портного, – с ввалившимся лицом, очертаниями напоминающим рюмку (только края лба и подбородка казались выпуклыми), – в обшарпанном сюртучке, застегивающимся на левую сторону, – с выползающим из-под банта длинным округлым червем косички – и подрагивающим правым коленом. «Ваши милостивые милости, – начало сие жалкое создание, – позавчера превосходнейшим и любезнейшим образом приобрели у меня миниатюрную кисть… Я ручаюсь, что кисть эта, в определенном смысле, совершенно замечательная… и потому прошу выплатить мне то немногое, чего она стоит, а также – чтобы вы, воспользовавшись такой оказией, еще и что-нибудь мне подарили». – «Вот, возьми!» – сказал Флитте этому смиренному живому символу праздника примирения, этому безмятежному олицетворению протокола об имперском мире: Пурцелю-младшему.

Вечером владелец кофейни Фресс исполнил военную пляску – соединив ее с неким подобием гросфатера. Он пришел, чтобы вежливо дать понять: он, мол, гостям из города обычно каждый вечер приносит счет, чтобы они ознакомились с ним и оплатили его… Тут Вальт впервые увидел, что представляет собой – в чисто визуальном плане – французский (или эльзасский) гнев: это была бешено стремящаяся вперед боевая, ощетинившаяся серповидными мечами колесница – со вздымающимися, обрушивающимися вниз и кромсающими противника на куски… проклятьями, клятвами, взглядами, руками. Требуемые деньги полетели Фрессу под ноги, да даже и в голову, после чего были упакованы вещи – и с проклятиями осуществлен переезд в пустой дом находящегося в отъезде доктора Шляппке. Вальт, своими мирными проповедями пытавшийся задуть это пламя негодования, добился лишь того, что оно взметнулось еще выше. Только какой-нибудь новый прожитый час – и ничто другое – мог бы обучить Флитте Эпиктетовым добродетелям.

№ 54. Суринамский Эней

Живопись. – Вексельное письмо. – Письмо раздора

Светло и легко влетали Оры в многодомный дом доктора Шляппке, и вылетали из него, и приносили мед. Здесь, внутри этого солнечно-светлого острова невинной радости, Вальт не видел никакого учтиво-грубого Фресса – не слышал никакого вымогателя денег или охотника за деньгами, крадущегося по огороженному контрактами лесу, ни одного из кредиторов, которые делятся на пять подвидов (или Книг Моисея) и вечно напоминают нам об истощении жизненных сил и чахотке, – здесь он слышал только песенки и прыжки; здесь наличествовали целые тупички из нового Иерусалима. Ибо того, что проникало сюда из старого – частично из числа иудеев, частично из христиан, – Вальт слышать не мог, поскольку Флитте позволял своим мышьяковым королям металлов, то бишь кредиторам, отравлять себя только в одном отдаленном худодумном уголке. На втором этаже жила воинствующая Церковь: Флитте и короли; на четвертом – торжествующая: Флитте и Вальт.

Между тем нотариус еще не зашел так далеко, чтобы вообще ничего не замечать. «Я бы хотел быть более близоруким, – говорил он себе. – Как подумаешь, насколько радостным и щедрым остается этот добрый человек даже в бедствиях; и что он бы сделался всецело таким, если бы не знал ни малейших мук (ведь некоторые люди становятся добродетельными, когда у них заводятся деньги), и с какой нежностью он всегда говорит о богатстве: то, в самом деле, мне трудно вообразить себе лучший день, чем когда этот бедный шут внезапно увидел бы стоящими в его комнате высоченный ларец с деньгами и денежные мешки. О, как могли бы помочь такому человеку хотя бы проценты с процентов на проценты английского национального долга!» Вальт спросил себя, почему, в то время как у всех горестей бывают каникулы, горести немецкого должника не прерываются никогда, хотя в Англии все же воскресенье – день отдыха для должника; а согласно иудейской религии, даже вокруг проклятых – в субботу, в праздник новолуния и пока длится еженедельная молитва евреев – ад как бы умирает и над этой жаркой бездной веет кроткое прохладное бабье лето погребенной жизни.

Его сердце переполнялось любовью, когда он живописал себе праздник душ, коим надеялся одарить флейтиста с помощью эльзасца, а второго из них – с помощью первого: когда убедит Вульта, что Флитте ведет добропорядочный, либеральный, поэтически-свободный образ жизни, а эльзасцу потом представит этого шпильмана-аристократа. «О, я бы постарался избавить своего славного брата от необходимости осознать и признать, что прежде он заблуждался!» – восторженно восклицал он.

Оба с возрастающей сердечной теплотой вживались в эту неделю и друг в друга: они предпочли бы скорее продлить испытательный срок, нежели завершить его. Флитте казался любящим, теплым существом, окутывающим Вальта, словно наэлектризованный воздух: чем-то новым для него и притягательным; под конец нотариусу уже было трудно выйти без него из дому.

Вальт придавал этому тем большее значение, чем меньше, собственно, как он чувствовал, могли они сказать друг другу; их нервные узлы перепутались, и они, подобно полипам, тесно срослись; однако каждый из них питался на собственный страх и риск, так что ни один не мог стать для другого ни желудком, ни пищей.

Настал последний день испытательной недели, или недели блесток. Вальт страшился всего окончательного, любого резкого финала, даже окончания жалобы. Один рипиенист, игравший вместе с Вультом в Розенхофе, принес известие о его скором возвращении. Доктор Шляппке тоже должен был ночью вернуться. Так что Вальту предстояло увидеть парочку красивых полуночных зорь. Флитте попросил нотариуса в этот последний день, когда они будут вместе, сопроводить его к Рафаэле, которая должна сегодня недолго позировать для него, чтобы он написал простой миниатюрный портрет девушки ко дню рождения ее матери. «Мы трое, без посторонних, превосходно проведем время, – прибавил он. – Когда я пишу красками, я обычно мало разговариваю; а ведь речь невероятно оживляет любое лицо». Хотя Вальту показалось не особенно деликатным, что его хотят, как разговорно-возбуждающую машину, поставить перед позирующей барышней, – он все-таки подчинился желанию Флитте. В последнюю неделю он уже привык по нескольку раз на дню удивляться нехватке деликатного образа мыслей – не только на рынке, но и в лучших домах, внешне прекрасно покрашенных и отштукатуренных.

С удовольствием вошел он в собственный дом, как в чужой. Рафаэла улыбнулась им обоим с верхней ступеньки лестницы и поспешно ввела их в свой рабочий кабинет. Здесь уже громоздились разнообразные, но плохо совместимые друг с другом вина, пирожные и мороженое. Правда, поскольку любой женщине легче разгадать сердце мужчины, нежели его желудок, она попросту не знает, что ее гость предпочел бы выпить в четыре часа пополудни. Слуги, один за другим, заглядывали в двери, чтобы подхватить налету очередное желание Рафаэлы и потом вернуть его уже выполненным. Вся прислуга, похоже, расценивала ее правление как золотой век Сатурна; некоторых представительниц женского персонала даже можно было увидеть прогуливающимися по парку. Предвечерний солнечный свет, всё обильнее вливавшийся в комнату, и глянец радости, который идет любому лицу, придавали и самой барышне, и всей ситуации особую привлекательность. Флитте, по сравнению с Рафаэлой, показался не то чтобы воплощением фальши, а скорее пятеричной выжимкой из собственной сущности (на одну пятую галантным, на одну добрым, на одну чувствительным, на одну корыстным и на одну уж не знаю каким), когда она, к восторгу Вальта, попросила: «Не приукрашивайте мое лицо, от этого мало проку; постарайтесь просто, чтобы ma chère mère меня узнала». В душу нотариуса тайно закралась тихая радость: от того, что он стоит сейчас как раз под собственной комнатой, одновременно гость и квартиросъемщик в этом доме, и далее, от того, что не испытывает ни малейшего смущения – ведь Флитте для него не чужой, а с одной женщиной он как-нибудь да справится, и, наконец, от того, что прекраснейшие ароматы и безымяннейшие предметы мебели украшают здесь каждый уголок. «Разве мог я, крестьянский сын, хотя бы мечтать о таком?» – подумал он.

Флитте между тем достал пластинку слоновой кости и коробочку с красками и объяснил своей модели, что чем непринужденнее и чем в лучшем настроении она будет сидеть перед живописцем, тем удачнее получится ее портрет. Хотя с тем же успехом она могла бы сидеть и на Северном полюсе, а он – оставаться на Южном: задача передать сходство и в этом случае удалась бы ему ровно в такой же мере; поскольку как художник он вообще ничего не умел ухватить, он решил сосредоточиться на ухватывании того, что на ней надето. Она уселась и сделала «позирующее лицо» – как все барышни, когда их живописуют. Маска благородства, которую человек в таких случаях на себя напяливает, это самая холодная из всех гримас, какие он способен изваять из своего лица, – поэтому художники гораздо реже портретируют самих людей, нежели их бюсты. В девических пансионах такое лицо принято называть «позирующим лицом барышни»; а еще бывает напрягшееся «причесываемое лицо» – жующее «бутербродное», одно из самых широких, – и, наконец, два «бальных»: одно (или «пасмурная сторона») для камеристки и другое («солнечная сторона») – для партнера по танцам. Вальт теперь завелся и разогрелся – чтобы и самому что-то живописать, а не только помогать другому живописцу. Он – достаточно умело – представил выжимки из своего недавнего кругосветного путешествия, мимоходом подмешав к ним замечание, что под водопадом видел подругу Рафаэлы, Вину. Из всех рассказчиков и собеседников самые счастливые и богатые – те, что описывают свои путешествия; в путешествие вокруг 1/ 1 000 000 части земного шара они способны вместить весь земной шар, и (во-вторых) никто не сможет их утверждения опровергнуть. Нотариусу захотелось еще сильней проявить свойственную ему силу живописания летних и осенних ландшафтов – Флитте-то создавал ландшафт зимний, – и он принялся набрасывать золотой, во всю стену, горный пейзаж с двумя розенхофскими вершинами; но Рафаэла, уже исчерпывающе восхитившаяся всем этим, быстро перевела разговор на свою подругу Вину – чтобы далее выпрядать нить беседы самой. Она пламенно восхваляла обаяние и поступки подруги – показала ларчик из красного дерева, где хранит ее письма, – кивнула на так называемый Винин уголок в углу, где та так часто сидела, глядя на заходящее между деревьями парковой аллеи солнце, – при этом ее лицо прямо-таки светилось любовью и теплотой… Нотариус был, можно сказать, не в себе: судя по его неподвижным зрачкам, он шумно ликовал, праздновал вакханалии, упражнялся в artes semper gaudendi, участвовал в потешных спорах, причислил себя самого к лику блаженных – и зашел так далеко, что как бы случайно уселся в Ванином уголке…

Веселье было в самом разгаре. Они продолжали пить – каждые четверть часа какой-нибудь слуга распахивал двери, чтобы налету подхватить второе, более позднее распоряжение госпожи. Флитте и сам не понимал, почему ему вдруг привалило такое счастье: что они все так много разговаривают и совсем, черт возьми, не скучают, и что Рафаэла так чудно возбуждена. Случайно Вальт сдвинул в сторону оконную занавеску, и солнце тут же плеснуло своими теплыми чернилами на лицо Рафаэлы, так что той пришлось отвернуться; Флитте вскочил на ноги, показал ей sbozzo и спросил: разве портрет не украден – наполовину – из ее прекрасных глаз? «Наполовину? Полностью!» – вскричал Вальт искренне, но простодушно; ибо с тем же успехом барышня могла бы позировать для этого портретика, повернувшись к художнику затылком со стальным гребнем. Эльзасец в ответ подарил ей несколько публичных поцелуев. Он, наверное, сделал это слишком внезапно, слишком мало отдавая себе отчет в том, что и увиденные эмоции – как и те, о которых мы читаем, – должны иметь, с точки зрения наблюдателя, какую-то мотивировку; Вальт поспешно перевел взгляд в сторону парка и наконец поднялся со своего места.

«Я был бы настоящим сатаной, – думал нотариус, – если бы не дал им возможность помиловаться»; и он под каким-то ландшафтно-живописным предлогом ненадолго ускользнул наверх, в свою комнату. Флитте, как только нотариус прикрыл за собой дверь, от самих прекрасных губок вернулся к живописанию оных и принялся усердно наносить пунктирные линии. «Как же, наверное, эти блаженные, – говорил себе Вальт, уже наверху, – сейчас прижимают друг друга к сердцу, в то время как вечернее солнце роскошно полыхает между ними!» В его собственной комнатке рог изобилия, переполненный вечерними розами, был еще богаче и затоплял большее пространство; и все-таки две жалкие половинки Вальтова жилища (жилая часть и спальная ниша) слишком резко контрастировали с только что оставленной им нарядной гостиной, так что он оценил глубину расселины своего внешнего счастья. Он расслабился и, тоскуя по возможности хотя бы наблюдать любовь, пусть и чужую, хотел уже поспешно спуститься вниз, но тут в комнату вошел Вульт. К братнину сердцу – в само это сердце – полетел Вальт. «Как божественно, – крикнул он, – что ты явился именно сейчас!»

Вульт, вернувшийся в умиротворенном настроении, сперва, как он привык, начал задавать вопросы о чужой истории, собираясь уже после ответить на вопросы о своей. Вальт свободно и радостно рассказал ему о протекании нотариатного срока и об утрате семидесяти древесных стволов. «Плохо лишь то, – невозмутимо заметил Вульт, – что я и сам веду себя как расточитель, презирающий деньги; иначе – ссылаясь на доводы разума, на совесть и на исторические примеры – я показал бы тебе, как сильно и насколько по праву я проклинаю свое сходство, в этом плане, с другими: например, с тобой. Презрение к деньгам делает несчастными больше людей, причем людей лучших, нежели переоценка значимости денег; поэтому многих лишают дееспособности pro prodigo, но никогда и никого – pro avaro». – «Лучше иметь переполненное сердце, чем полный кошелек!» – весело воскликнул Вальт; и тут же заговорил о своем выборе новой должностной обязанности и о прекрасной неделе с Флитте, всячески восхваляя эльзасца. «Как же часто, – закончил он свой рассказ, – мне хотелось, чтобы и ты поучаствовал в наших тайных окрыленных праздниках: среди прочего и для того, чтобы научиться менее строго судить эльзасца; ты ведь в этом смысле перегибаешь палку, дорогой!»

– Флитте кажется тебе человеком возвышенным? Классическим примером душевности или чем-то в таком роде? А его веселость ты принимаешь за поэтический корабль с парусами и крыльями? – спросил Вульт.

– По правде говоря, – ответствовал Вальт, – я вижу разницу между его прекрасным легкомысленным темпераментом, пасущимся лишь на лугах Настоящего, и поэтическим легким парением над оными: ведь Флитте никогда ничему долго не радуется.

– А на протяжении твоей испытательной недели – которую ты сам очень хорошо выбрал, без посторонних советов, – Флитте не заставлял тебя совершать какие-то сомнительные прыжки, за которые потом придется расплачиваться, например, деревьями? – спросил Вульт.

– Нет, – ответил Вальт, – зато он отучал меня от ошибочных шагов во французском. – На этом нотариус не остановился, а прибегнул к риторическим фигурам речи: мол, разве Флитте не открыл ему тончайшие оттенки языка, к примеру, что никогда не следует – или разве что редко – задавать вопрос comment, ибо вежливее просто произнести с вопросительной интонацией Monsier… или даже Madame? Разве эльзасец не порицал его, спросил далее Вальт, когда он совершенно не по-французски желал кому-то bon appetite или превращал «комнатную женщину», femme de chambre, в «комнатную девушку», или называл парикмахера friseur, а не coeffeur? Разве не объяснил ему, что глупо говорить porte-chaise, потому что это можно истолковать и как chaise a porteur, и как porteurs de chaise?

– Надеюсь, – предположил Вульт, – эти языковые уроки обойдутся для тебя не дороже, чем в остаток Кабелева леса.

– Пусть его назовут псом, – сказал Вальт, – поклялся мне Флитте, если он попытается использовать их к своей выгоде… А с правописанием я даже сам помогал ему: он, к примеру, писал jabot как chapeau. Ах, хоть бы у этого бедолаги было поменьше кредиторов и побольше денег!

– Тут-то как раз и заключен для тебя подводный риф совместной с ним жизни, – сказал Вульт. – Тот, кто становится бедным – а не уже является таковым, – тот портится сам и портит других: хотя бы потому, что вынужден каждый день лгать или новому кредитору, или всё тому же, но по-новому, – просто чтобы еще немного продержаться. Поэтому такой человек каждый день справляет праздник обрезания для чужих дураков. Поэтому каждый должник должен еще и безмерно хвастаться; он должен, следуя Лейбницевой двоичной системе, записывать «8» (например, гульденов) как «1000». Какие речи – каждый день новые – слышал я (многократно) от какого-нибудь должника, который обращал их к своим кредиторам, давшим ему ссуду под залог движимого имущества; слышал и желал поэтам и музыкантам такой же великолепной неисчерпаемости фантазии, с какой он умел прекрасно и сладостно исполнять одну и ту же тему – а именно, что у него вообще ничего нет, – со все новыми вариациями!

– Я подожду, пока ты выговоришься, – вставил Вальт.

– Так, например, если говорить вкратце, – продолжал Вульт, – польский князь * * *, проживающий в В., против каждого кредитора применял особое орудие; я это знаю точно, ибо при сем присутствовал; простолюдинов низкого звания он обстреливал частично из dragon, который стреляет 40-фунтовыми ядрами, частично из dragon volant, 32-фунтовыми, – то есть был груб по отношению к грубой черни… Уважаемых в городе лиц, особенно адвокатов, которым что-то задолжал, он атаковал частично посредством кулеврины, стреляющей 20-фунтовыми ядрами, частично – посредством полу кулеврины, с ядрами весом в 10 фунтов… Против господ более высокого звания использовал pelican (вес снаряда 6 фунтов) – sacre (5 фунтов) – sacret (4 фунта) – и, наконец, против одного князя, которого считал ровней себе, применял рибадекин, стреляющий снарядами в 1 фунт.

– Что ж, – начал Вальт, – теперь и я позволю себе не без удовлетворения упомянуть, что Флитте, этот добряк, отнюдь не будучи жестокосердным, именно из-за бедняков сам становится бедняком. Из чистой и доброжелательной радости по поводу его поступков я оплатил за его спиной счета двух дамских портних; ибо сам он явно нуждается только в мужском портном, причем в одном; и так происходит сплошь да рядом: например, с этой Биттерлих…

Тут его брат распалился – сказал, что только сатана в декабре поджигает дома, чтобы раздать головешки бездомным, – что больше других швыряется подарками тот, кто знает, что вскоре взойдет на эшафот, – что, как известно, мягче всего тина, коей свойственно опускаться на дно, – что именно тираны, похитители слез, поют и жалуются трогательно, как серафимы, но это объяснимо, ибо «серафим» означает «огненный змей», – что сам он ненавидит такую смесь: воровать и раздавать, украсть и приукрасить себя —

– Боже мой, Вульт! – вскричал Вальт. – Подобает ли смертному столь сурово судить другого? Разве не должен человек хоть немного любить себя и что-то для себя делать, если он целыми днями живет лишь с самим собой, только себя слышит и мечтает о том, что могло бы – в предельном случае – примирить его даже с нижайшим из людей или животных: о возможности быть вместе с кем-то? Кто же – от вечности и до вечности – позаботится о бедном «я», если не само это «я»? Я очень хорошо знаю, что говорю; знаю и любое возражение, которое может последовать. Но довольно! Сейчас я хотел бы только спросить: если такой человек как ты, в холодном состоянии духа, без воздействия какой-либо страсти, столь сурово судит людей и столь плохо к ним относится – то что же будет, когда, разгорячившись, он волей-неволей начнет всё преувеличивать? Возможно, с ним произойдет то же, что с твоими часами, о которых ты однажды сказал, что штырек – именно потому, что прекрасно подогнан к целому, – в холодную пору года отлично функционирует, но в жару, когда он расширяется, выводит из строя весь механизм.

– Ты случаем не выпил? – спросил Вульт. – Ты сегодня так много говоришь; впрочем, говоришь в самом деле очень хорошо.

Тут Вальт попросил брата выпить и самому и затем спуститься с ним по лестнице: чтобы внизу собственными ушами убедиться, как хорошо ему, Вальту, живется у Флитте.

– Сумасбродства ради я так и сделаю, – ответил тот, – хотя уже сейчас понимаю, что дам вам, двум глупцам-бюргерам, повод для тщеславного ликования в связи со столь снисходительным отношением к ним глупца-дворянина; но ты должен понимать, что такой поступок оправдан моей деликатностью, поистине не имеющей цены…

– Господин фон Харниш, – представил его внизу Вальт, – неожиданно приехал и застал меня в моей комнате; разве мог бы я, мадемуазель, лучше насладиться своею радостью, нежели разделив ее одновременно и с ним, и с вами обоими? – Он бросил эти слова так легко и так легко начал перемещаться по гостиной (на колесиках, отчасти еще раньше отполированных Флитте, отчасти же смазанных вином), что Вульт втихаря подсмеивался над ним и при этом злился: про себя он сравнивал брата с совой, птицей Минервы, – птицелов ей обычно привешивает еще и лисий хвост. В первый раз, когда человек, которого прежде мы знали как неловкого, вполне себе ловко и проворно проносится в танце мимо нас, нашему тщеславию не особенно нравится это торжество его тщеславия.

Вульт был очень галантен – рассуждал о живописи и позировании – похвалил пуантилистскую миниатюру Флитте за сходство с оригиналом, хотя эти цветные точки так же мало отображали лицо, как красная и белая сыпь, – и тем самым спровоцировал брата, чьи похвалы были более искренними, на лукаво-нежную фразу: «Рафаэла не так уж далека от Рафаэля».

Но когда она – в соответствии со своим траурным регламентом удовольствий, требующим, чтобы умащения радости готовились в слезных горшочках, – вспомнила о музыке флейтиста, затем, почти сразу, о слепоте, производящей благоприятное впечатление на публику, и стала спрашивать Вульта о состоянии его глаз, тот ее сразу перебил: «Это была лишь шутка, и всё уже позади……Господин нотариус, как можем мы оба так праздно стоять и переговариваться, не помогая живописанию?» – «Господин фон Харниш?» – вопросительно протянул Вальт, на сей раз обойдясь без словечка comment. «Разве, друг мой, не мог бы один из нас что-нибудь почитать для всех? – предложил Вульт. – Разве здесь не найдется ничего подходящего? А я бы сопроводил чтение игрой на флейте… Часто во время путешествий я видел, что люди, которые позируют, вдруг начинают казаться более возвышенными и полностью раскрывают себя: ибо ничто так прекрасно не оживляет лицо, которое хочет запечатлеть художник, как сопровождаемое музыкой чтение вслух чего-нибудь подходящего!»

Рафаэла сказала, что, конечно, с благодарностью примет двойной подарок: музыку и декламацию. Вульт схватил ближайший альманах муз – полистал его; заявил, что не может не посетовать: к сожалению, во всех календарях муз серьезное слишком резко контрастирует с забавным, как это происходит в романах Ж.-П.; он, тем не менее, не оставляет надежды, что, может быть, своей музыкальной игрой создаст вводные звуки к этим дисгармоническим аккордам; – и протянул Вальту одну элегию с просьбой прочитать ее вслух, а сразу после нее, ни о чем больше не заботясь, – прочитать сатирическое послание, а потом застольную песню.

Поскольку Вальт обрадовался, что его внутренний пыл обретет словесное выражение, пусть и не принадлежащее ему самому: он стал читать это весьма трогательное стихотворение с такой горячностью, так громко и не слыша ничего вокруг, что поначалу даже не заметил, какой нелепой музыкой в тактовом размере 6/8, дурацкими балетными пассадами – и даже криком перепела – сопровождает брат его декламацию. Только начав читать сатирическое послание, он, уже поостыв, уловил некую звуковую несообразность, а именно: что Вульт вторит сему остроумию жалостными Lagrimosis и некоторыми слогами из Гайдновых «Семи слов…»; нотариус, правда, принял всё это за остатки растроганности в связи с предыдущим стихотворением. К застольной песне, прочитанной напоследок, Вульт присовокупил несколько музыкальных опор, выполненных в манере languido и напоминающих траурные черно-белые чепцы. Из-за такого противоречия лбы слушателей покрылись умеренной испариной страха, как раз и придающей, как твердо заявил Вульт, позирующему лицу – живость.

Но внезапно совсем другой диссонирующий – и при этом мажорный – тон, долготой в четыре фута, проник в комнату, вежливо держа в руке шляпу. То есть появился разъездной агент того самого коммерсанта в Марселе, с которым Флитте долго имел общие дела, – и предъявил ему подлежащий оплате вексель, выписанный эльзасцем на свое же имя.

С лица Флитте исчезли все краски, одолженные им Рафаэле, и он сперва слегка онемел, а потом снова обогатился оттенками красного. Наконец он спросил разъездного агента: почему тот приходит – в день срока исполнения – так поздно? Ведь как раз в данный момент у него, Флитте, при себе никакой наличности нет. Агент, улыбнувшись, пояснил, что целый день безрезультатно искал его, к своей досаде, ибо теперь ему пора уходить – причем по возможности скорее, как только он получит причитающееся по векселю. Флитте потянул его за собой из комнаты, «на одно слово»; но еще не успев, похоже, дослушать это слово, незнакомец, пожав плечами, вернулся в комнату и сказал: «Или – или —; в Хаслау действует саксонское вексельное право». Флитте предпочел бы скорее попасть в ад, где, по крайней мере, есть с кем общаться, нежели в отшельнический скит тюремной камеры; как бы то ни было, он принялся расхаживать по комнате с кислой миной, бормоча проклятия; а под конец шепнул что-то по-французски на ухо Рафаэле. Та попросила агента набраться терпения, пока она не получит ответа на посланную ею записочку; в записке содержалась обращенная к отцу просьба о деньгах или поручительстве.

Флитте снова занялся миниатюрным портретом – с тем безумством гордости, что походило на оправу драгоценного камня, которым, собственно, владеет разъездной агент. Вальт тихо сокрушался и так же испуганно порхал вокруг клетки, как Флитте внутри нее, – наблюдая снаружи, как заключенная в тюрьму птица бьется о решетку. Вульт же тем временем пристально наблюдал за ловким агентом. «Не мог ли я, – спросил он, – уже когда-то видеть вас в окрестностях Сполето, откуда, как известно, древние римляне привозили жертвенных животных, из-за их белого цвета?» – «Я никогда не бывал там и езжу только по северным странам, – ответствовал тот. – Хотя мое имя звучит как итальянское, но итальянцами были только мой дед и бабка». – «Его зовут мистер Парадизи», – пояснил Флитте.

Наконец пришел ответ от Нойпетера, и Флитте дерзко заглянул вместе с Рафаэлой в разворачиваемое ею послание: «Я думаю, ты пьяна. Твой отец П. Н.».

С болью опустила она задумчивый взгляд долу. По эльзасцу, казалось, сверху и снизу проехались колеса, превратив его в бесформенный ком органической материи; он тоже задумался, но смотрел в пустоту. Парадизи вежливо подошел к Рафаэле и попросил у нее прощения за то, что помешал ей и ее гостям в столь прекрасный час занятия живописью; «правда, – закончил он свою речь, – господин Флитте на самом деле тоже отчасти в этом виноват». – «О sacre! – воскликнул тот. – Я… что?» – «Вы после поездки на север, – спросила Рафаэла, – вернетесь сюда? и если да, то когда?» – «Через шесть месяцев, из Петербурга», – сказал разъездной агент. Она взглянула на него, потом на нотариуса – влажно-умоляющими глазами. «О, господин Парадизи! – вырвалось у Вальта. – Я тоже осмелюсь вставить словечко… Некий генеральный военный казначей, к которому господин Флитте обращается в “Имперском вестнике”, определенно должен ему заплатить…» – «Не примите ли вы чье-либо поручительство до вашего возвращения, благородный синьор?» – спросила Рафаэла. «Господин Харниш!» – прошептала она и потянула нотариуса за рукав в свою спальню. «Только на одно слово, господин нотариус!» – попытался вмешаться Вульт. «Сейчас!» – ответил Вальт и последовал за Рафаэлой.

«Ах, мой добрый Харниш, – начала она приглушенным голосом, – я прошу вас со слезами на глазах – я знаю, что вы благородный человек и так искренне любите бедного Флитте, – я узнала это от него самого… И он действительно заслуживает помощи, ради друзей он бросается в огонь… Этими моими слезами…» Но ближний шум школы барабанщиков при институте, превращающем новичков-военных в глухонемых, принудил ее, хоть и против воли, замолчать. Вальт под оглушительный барабанный грохот заглянул в округлившиеся дождливые глаза девушки и взял ее белую восковую руку, чтобы с помощью того и другого догадаться, в чем состоит ее просьба. «Я с радостью сделаю для вас всё! – крикнул он, стоя посреди этого благоуханного кабинета, наполненного вечерним солнцем и пунцовыми оконными занавесями, наполненного Амурами и Психеями и позолоченными напольными часами с гениями, которые разлеглись на их крышках. – Мне бы только понять, о чем идет речь».

«О вашем поручительстве за господина Флитте, – начала она. – Иначе ему придется сегодня же отправиться в долговую тюрьму: здесь, в Хаслау, я уверяю вас, ни один человек ничего ему не одолжит и за него не поручится, даже мой дорогой отец… О, если бы моя Вина была сейчас рядом; или если бы у меня еще оставались рукодельные деньги….»

Она отдернула в сторону белый полог кровати и показала ему короткую продолговатую выемку на ослепительной перине, со словами: «Здесь он всегда лежит по утрам, этот очаровательный червяк, которого я выкармливаю, солдатское дитя, – но я вам ручаюсь за всё». – «Господин нотариус Харниш, – крикнул Вульт из комнаты, где проходил сеанс живописи, – вы нужны здесь!»

«Я в самом деле счастлив, – сказал Вальт и сложил вместе приподнятые ладони. – А вон те дорогие игрушки на столе, их вы тоже собрали для детей?» – «Ах, я бы предпочла, чтобы у меня сейчас оставались деньги, – посетовала Рафаэла. – С какими чувствами я даю поручительство господину Парадизи (ибо и я тоже даю поручительство) – в такой комнате, в самом деле, нет необходимости это объяснять; можете мне поверить!» Она уклонилась от почти уже подстроенного ею объятия, пожала нотариусу руку и потом радостно повела его обратно в собравшуюся компанию, которой и сообщила обо всех новостях. Разъездной агент долго и прочувствованно благодарил барышню, но потом все же озвучил изящно завуалированный вопрос об обратном поручительстве за поручителя. Она поспешно написала просьбу отцу (которого агент давно знал как солидного человека), чтобы тот просветил агента насчет будущего богатства Вальта и подтвердил добрую репутацию нотариуса. Парадизи с тем и удалился, прежде поцеловав даме ручку и пообещав, что скоро вернется.

Вульт дружелюбно сказал нотариусу, что хочет поговорить с ним минутку с глазу на глаз в его комнате. На лестнице же, по дороге туда, заговорил так: «О небо, о адские силы! Ты спятил? – Отпирай же скорее! – Поторопись, умоляю! – Ох, Вальт, что ты сегодня наделал в той спальне! – Не поворачивай ключ – в замочной скважине хлебный мякиш – сперва вытолкни его – Неужто я должен вечно присматривать за тобою, как пес? – Что ты там натворил! – Опять ты точное подобие себя самого; – а если бы сейчас начался пожар! – Но таков ты во всем… Лучше бы оттуда – навстречу мне – действительно выскочило твое подобие, а не ты сам… Ну, слава Богу!» Комната была наконец отперта. Вальт произнес: «Я очень удивлен». – «Ты, значит, не понял, – сказал Вульт, – что всё это – скрученная сатаной веревка, посредством которой они тебя, главного поручителя, скрутят и колодки к твоим ногам прикрутят, чтобы ты, в соответствии с этой дурацкой клаузулой[1], столько времени отчислял им проценты, сколько будешь сидеть в тюрьме?» – «Я ничего не боюсь», – ответил Вальт. «Ты, может, надеешься, – продолжал Вульт, – что этот старый купец сейчас закроет для тебя кредит, чтобы твое поручительство вообще не было принято?» – «Упаси Господь!» – ужаснулся Вальт. – «Так ты поручишься за него?» – «Клянусь Богом!»

Тут флейтист, будто окаменев, рухнул вертикально вниз, на стул, устремил взгляд по горизонтали перед собой, прежде упокоив руки на раздвинутых под прямым углом коленях, и принялся монотонно причитать:

– Что ж, теперь пусть смилостивится Господь или кто пожелает! Таковы, значит, хлебные снопы и отборный виноград, причитающиеся мне за все труды и за мое пребывание здесь! И пусть здесь хозяйничает дьявол, как пожелает! Такова награда за то, что я, как румормейстер, при любом бесчинстве скакал то в арьергард войска, то к головной колонне. – Пусть; тогда я клянусь, что в тысячу раз охотнее соглашусь в бурю состричь бороды всем матросам на раскачивающемся, как качели, корабле, нежели аккуратно подстричь одного-единственного поэта, которого что угодно может взволновать и потрясти. Лучше уж я, как последний из гробовщиков, закутавшись в длинный развевающийся плащ, буду втаскивать на Брокенскую гору труп и подпирать гроб плечом, не давая ему соскользнуть вниз, чем стану еще раз сопровождать поэта и помогать ему продвигаться то в горку, то под горку: ибо поэт меньше верит честному, не совсем уж безмозглому брату, чем всякому якобы мягкосердному ворью, которое обступило его и топчет ногами, как горшечник глину, чтобы он стал в их руках податливым тестом.

– Должен признаться, – очень серьезно возразил Вальт, – что даже самый мягкосердный человек может впервые в жизни ожесточиться: против такого жесткосердного, как ты, судящего о людях несправедливо.

– Как уже было сказано, – продолжал Вульт, – он все это игнорирует, наш поэт. Напрасно единокровный брат-близнец повсюду скачет вслед за ним, как казак за Суворовым, повесив себе на шею ради него легкий складной стульчак, так что ему остается лишь сесть на сиденье – он этого не делает, но выставляет себя – да и еще кое-что в придачу – на смех всему свету.

– Верить в человечность, – возразил Вальт, – в чужую и собственную, – то есть своим нутром почитать и постигать нутро другого человека: к этому, в сущности, и сводятся жизнь и честь; всё остальное пусть заберет дьявол. Как, люди более великие, чем мы, подвергаясь куда большим опасностям, доверяли жизни и смерти – небезызвестный Александр выпил свой мнимый яд, в то время как его врач читал предостерегающее послание; а я должен не верить горячим слезам сочувствующей людям девушки? Нет, лучше уж я возьму этот посох (который на самом деле – нищенская клюка) и отправлюсь с ним так далеко, куда донесут меня ноги…

– Дальше этого предела и никакой нищий не доберется, – заметил Вульт. – Но ты меня перебил. Итак, я хочу добавить, что древние не без намека приносили в жертву богу поэтов наивных юных барашков. По той же причине какому-нибудь имперскому надворному советнику следовало бы издать указ: что каждый человек, который издал томик своих стихов у Тратнера, тут же объявляется недееспособным pro prodigo, поскольку, учитывая свойственную такому человеку вечную божественно-аполлоническую юность, исчисляемую возрастом в пятнадцать лет, он не способен осуществлять те гражданские действия – например, акт дарения между живыми, – которые могут совершаться только после достижения совершеннолетия….. Но теперь поговорим спокойнее, брат! Что за жизнь ты тут ведешь, к чертям собачьим! Нет, давай уж совсем спокойно! Отцом, матерью, братом-близнецом ты готов пожертвовать ради людей, о которых я… (нет, лучше уж ничего не буду говорить)? Обдумай всё хорошенько: семьдесят только что срубленных нотариальных деревьев – столько цепочек, неожиданно сцепившихся в один узел, некоторые твои заблуждения по пути в Розенхоф – да, по правде говоря, ты и сегодня слишком уж…..разогрет вином. Дело, пожалуй, кончится тем, что ты, Лис, нацепив на себя крылья ястреба и луня, станешь кружить вокруг сердца позирующей чужой невесты, используя жениха с его живописной кистью лишь в качестве приманочной птицы, – не так ли, мой хищник-забавник! Ты все-таки покраснел… Что же касается слез Рафаэлы… то можешь мне поверить: у женщин бывают неприятности и похуже, нежели те, из-за которых они плачут!

– Боже, но ведь это еще печальнее! – крикнул Вальт.

– Женщины и мельники, – пояснил Вульт, – всегда устраивают потайные клапаны, чтобы часть чужой муки, которую мелют на мельнице, отсыпалась для них.

– А мне что до того! – возразил Вальт. – Я дал этой женщине слово. И значит, возьму на себя поручительство. Я благодарен Господу, предоставившему мне возможность проявить доверие к людям, которое должен иметь любой человек, если не хочет потерять доверие к себе. Если же вдруг я пойму – позволь теперь высказаться мне, – что никакое чувство нельзя считать правдивым, что вера и любовь расцветают и отцветают: что ж, тогда я буду рад, что лишь получаю раны, но не наношу их другим. Я, несомненно, возьму на себя поручительство. Отцовский гнев (но что знает отец в своем деревенском мирке о моих обстоятельствах, связанных с более высокой социальной ступенью?)… и материнский гнев… и тюрьма, и нужда: пусть все это меня ждет – я беру на себя поручительство. Можешь гневаться. Я беру на себя поручительство – и спускаюсь вниз.

Вульт еще сдерживал себя, хотя был ошеломлен и выбит из седла выкрутасами Вальта, которого он теперь тем меньше мог держать под контролем, чем больше пришпоривал и подгонял: наверное, потому, что даже самый кроткий человек – если кто-то угрожает его ощущению свободы, вместо того чтобы этому ощущению потворствовать, – становится шпороустойчивым[2]. «Ты спускаешься вниз, – сказал Вульт, – но я прошу тебя, в самом деле спокойно: спустись лучше в себя. Во всяком случае, не устремляйся, как ослепленная птица, именно вверх! Опомнись. Умоляю тебя, брат!» – «И даже если меня сразу после этого отправят в тюрьму, я сдержу данное мною слово!» – воскликнул нотариус. «Что ж, можешь сгнить там, – ответил Вульт, – я больше не буду противиться; лишь бы ясный разум и справедливость получили то, что причитается им по праву, лишь бы не восторжествовал всякий сброд… Иначе, в довершение к прочему, в конце концов все узнают, что я состою в родстве с тобой, и я подвергнусь проклятому осмеянию, как один из нас, – друг, брат, послушай меня, черт возьми!»

Но тот уже удалился. «О, ты настоящий левый[3]! – воскликнул, распалившись, флейтист. – И все же я хочу понаблюдать за тобой там, внизу: как ты будешь – на моих глазах – сеять озимые для будущего роскошнейшего летнего урожая головок чертополоха, столь любимых зябликами!»

Войдя в комнату Рафаэлы, они застали любовную пару в одиночестве; разъездной агент пока не вернулся – к огорчению Вульта, который еще наверху долго обдумывал свои возможные высказывания, а теперь вынужден был от них воздержаться. Лицо Вальта пылало от возбуждения, и голос – тоже; при этом он время от времени бросал взгляд на Вульта, опасаясь, что тот совершит какую-нибудь грубую выходку. Однако, вопреки его ожиданиям, флейтист на сей раз был деликатным, как флейта: он взглянул на присутствующих совершенно чистосердечно и заговорил очень мягко. «Продолжайте заниматься портретом, в свое удовольствие, – сказал Вульт эльзасцу. – Каждый, наверное, может спеть об этом собственную песню – о таких вот покаянных текстах; у кого-то из них набираются целые песенники. Я и сам однажды вплетал свой голос в жалобу трех отроков в пещи огненной – да так, что мог бы прекраснейшим образом воспроизвести ее здесь, если бы был уверен, что нас это развлечет. Дело в том, что я очень хорошо помню, как когда-то в Лондоне некоторое время жил в сакристии, по ночам используя подушечку для коленопреклонения перед алтарем как обычную подушку – потому что там отсутствовали деньги, которые мне удавалось получать в Германии. Не совсем как богатый человек (и еще в меньшей степени – комфортно) прибыл я на почтовых перекладных в Берлин: но не вслепую, а в составе всего нашего “сберегающего деньги сообщества в поддержку едино-персональной проездной платы”. Суть дела заключалась в том, что всегда лишь один из нас записывался как пассажир; он же вносил плату и на глазах у всех садился в почтовый дилижанс. А вот в дороге его неоднократно подменяли один за другим остальные члены сообщества – по принципу “старшинства усталости”, – прочие тем временем двигались пешим ходом по обеим сторонам от дилижанса; так что перед следующей почтовой станцией с подножки всякий раз спрыгивал не тот пассажир, который запрыгивал на нее на предыдущей. Немецкие дилижансы функционируют настолько надежно, что их вполне можно сопровождать пешком. В самом Берлине дела у меня пошли еще намного хуже – из-за нехватки денег, которые мне удавалось раздобывать в Англии. Единственной имеющейся там горой, с которой для меня открывалась хоть какая-то перспектива, была monte di pieta; в больших городах можно брать во временное пользование всё что угодно: дома, лошадей, экипажи, нехороших женщин, но особенно и прежде всего – деньги. Что касается одалживания последних, то тут я зашел особенно далеко. Долги, как и другие серебряные таблетки, лишь на следующее утро, когда человек как следует отоспится, выводят из организма то, что в нем еще оставалось. Одна балетная фигурантка, на которой я тогда хотел жениться – ибо она была самой невинностью во плоти и, соответственно, не могла потерять невинность, – еще более взвинтила мою боль, не вызывающую соболезнования, то бишь мои долги, поскольку мы с ней, еще до свадьбы, проводили недели блесток и меда, чтобы потом наша семейная жизнь беспрепятственно сложилась в одно целое; однако и за блестки, и за мед надобно платить. Как сильно мы любили друг друга (она, фигуристка в лучшем смысле, и я, любитель фигуративной живописи) и в какие конфигурации наша любовь выливалась: обо всем этом уже не осталось иных свидетельств – ибо обычные погрудные портреты ей не нравились, – кроме портрета ее сердечной впадины, который я писал с дистанции в шесть туфель, притом что сам я, как оживший поколенный портрет, из благоговения отбросил свои копыта за спину (точнее, за бедра) и стоял перед ней на том, что принято называть коленными чашечками. Врачи часто подмечали, что внезапный испуг иногда заставляет человеческое тело – включая пальцы – так сильно похолодеть и сжаться, что, например, кольцо, которое прежде нельзя было снять, соскальзывает с пальца как бы само собой. Так вот: мне довелось наблюдать нечто подобное. Моя благая фея танца испугалась (с теми ужасающими последствиями, какие я опишу позже) седьмого февраля, в день карнавала. Непосредственно перед тем я издавал перед ней обычное для меня число вздохов в минуту (а именно, двадцать четыре, из коих, поскольку в минуту вмещается только двенадцать дыхательных циклов, лишь половину можно считать настоящими вздохами, а остальные являются выдохами), обдумывал давнее желание – что хотел бы дать своим вздохам больше воздуху (как если бы вздохи состояли из чего-то иного) – и наконец, распалившись, выкрикнул: “Дорогая, я в неоплатном долгу перед Берлином, где познакомился с тобой, бесценная ты моя!”; и тут внезапно, как если бы эти слова послужили командой, вся челядинская рать моих лакеев и вся господская рать моих квартирных хозяев, возглавляемые неким жокеем, атаковали мой театр – увы, не тот, где скакала возлюбленная конкубина, – и стали требовать от меня такого, с чем я, конечно, согласиться никак не мог. У моей возлюбленной – готовой к этому меньше, чем я, – соскользнуло с испуганно похолодевшего пальца наше большое кольцо вечности, и она, от испуга утратив контроль над собой, чертовски грубо воскликнула: “Вы, сударь, прохвост!”

Кто бывал в Берлине, не станет этому удивляться, зная, с какими словами там обращаются к человеку, который, хотя и принадлежит к высшему сословию (и, соответственно, не относится к числу тех, кто служит другим за плату), однако сам не имеет ничего, чем мог бы оплатить чужие услуги. Предполагаю, что я в тот момент скончался бы прямо на Фридрихсштрассе, не заболей я, по счастью, ужаснейшей горячкой. Сама болезнь – в большей мере, чем врач, – спасла меня. Вы, господин Флитте, как я слышал, на башне были спасены от вашей болезни врачебным искусством; значит, наверное, болезнь эта совершенно иного рода, чем моя. Моя горячка подействовала на организм так странно, что у меня выпали не только прежние волосы – сохранился лишь короткий захиревший “подшерсток”, вроде как у императора Тита, – но и прежние идеи, особенно огорчительные.

Платнер очень хорошо подметил – как хороши и телеологические следствия этого феномена, – что человеческая память забывчивее по отношению к горькому, чем к сладкому.

Вместе со мной – хотя я тогда еще не поднялся с одра болезни – воспрянули к жизни и мои кредиторы. “Превосходнейший господин, музыкальный торговец Рельштаб (мой слуга уверяет, что вас зовут именно так)! – сказал я этому известному коммерсанту, открывшему для меня в свое время большой кредит. – Я только что оправился от самой горячечной горячки в мире и позабыл всё, сто тысяч разных вещей, – включая даже и имя, которым обычно подписываюсь. Что ж, это вполне объяснимо физиологией, потоотделением, лихорадочными видениями и общим изнеможением; однако огорчительно для такого человека как я, который охотно оплатил бы счета за приобретенные им музыкальные произведения, но тем не менее ничего не помнит. В этой беде я прошу вас, великодушный Рельштаб, подождать до тех пор, пока я вспомню, как обстоят дела между нами; и тогда, поистине, ваши деньги окажутся там, где им и положено быть, то бишь в вашем доме – где, само собой, они находятся и сейчас, только в несколько ином смысле”.

Вслед за ним явился первый театральный портной, он же костюмер, и попросил, чтобы я вернул, что ему причитается. Я ответил: “Дорогой господин Фрейтаг (ибо вы, как я слышал, – тезка сегодняшней Страстной Пятницы)! Если бы каждый должник (включая, например, убийц по долгу чести) забывал на одре болезни так много всего, как я, то кредиторам пришлось бы очень несладко. Ибо что касается меня лично, то я теперь совершенно не помню, что и кому задолжал; вы, возможно, мне не поверите – даже если я подведу вас к матрасу моей болезни, на котором так долго обливался потом и мучился горячкой, – что я всё забыл. Но просто монеты – без памятных монет – в моем случае мало чем могут помочь; и это действительно очень печально, Рельштаб”.

Его зовут Фрейтаг, перебил меня он. “Черт побери! – крикнул я. – Неужто мне теперь нужен еще и коррепетитор? Что ж, постараюсь не забыть это вспомнить…”

Потом в комнату вошел камергер Юлиус*** и, в связи с моим выздоровлением, пожелал себе удачи: в размере причитающихся ему от меня двадцати фридрихсдоров карточного долга. “Я как будто вас знаю”, – поприветствовал его я. “Кводдеусвульт? Надеюсь, ты меня понял”, – сказал он. “Несомненно! – подтвердил я. – Но ты сейчас ужаснешься: ибо если бы я помнил, кому задолжал больше, играя в карты, – тебе ли, или человеку на Луне, или великому визирю, – то можно было бы считать, что я и не болел вовсе. Ты, конечно, прав; но разве не следовало бы будущему больному – всякий раз перед тем, как у него начнется горячка, – завязывать на носовом платке тысячу памятных узелков, чтобы потом, когда выздоровеет, развязать некоторые из них более удачным способом, чем посредством бросания противнику насморочного платка? Говори, Камергер!.. Что ж, тогда подожди, пока память не поможет мне снова!.. Но все же, черт возьми, это фатально: что вы, господа придворные, вопреки утверждению Платнера, помните только фатальные обстоятельства (порою предполагающие чуть ли не фатальный исход). А как вообще обстоят дела? Revile – уже…?” – “Как, зимой, Вульт?” – удивился Юлиус. “Ну, тебе виднее, – сказал я. – А что поделывает наша прелестная королева? Мне кажется, какие-то обстоятельства меньше подвержены забвению…” Затем я попросил его, чтобы при следующей встрече он мне напомнил о долге, – и мы вполне мирно расстались.

Всё обернулось иначе, когда я собирался от длинного моста пройти к Кёнигсштрассе, но по дороге меня задержал некий ученый еврей. “Дорогой Мозес! – воскликнул я. – Плохие новости! Лихорадка обкорнала меня под императора Тита…” – “Скверно! – перебил еврей. – Когда мы, евреи, хотим описать плохого правителя, мы говорим: это настоящий Тит! Люди с такой головой, как у Тита, Иерусалима для нас не построят”. – “Раньше, – продолжил я, – я занимался ивритом, идишем, новым ивритом, вкупе со вспомогательными языками, халдейским и арабским, – но теперь, Мозес, забыл всё из-за сильной лихорадки… Раньше я узнавал своих должников за сто шагов, а кредиторов – за тысячу…” – “Векселя, – сказал он, – на такой случай и хороши”; и протянул мне один, подлежащий оплате, – пока мы еще стояли над Шпрее»…..

Тут повеселевший господин Парадизи распахнул двери, и сердечно поблагодарил Рафаэлу, и бросил любезный взгляд на Вальта. Он, мол, принял его поручительство… Вальт прежде редко когда чувствовал себя счастливее, чем сейчас, – и одновременно несчастнее. Пародийное, циничное ёрничество Вульта на его вкус было чистой горечью – хотя другим оно представлялось безвкусицей и только; и все-таки он наслаждался новым счастьем: что снял осаду с Флитте, стал для него духом-хранителем. На глазах у Вульта – и у него на слуху – затея с новым векселем была с наглым бесстрастием завершена и закруглена; и флейтист поражался и сердился, пусть и незаметно для других, наблюдая за столь беспрепятственным распадом цветущего настоящего: ведь даже сильный человек с трудом переносит чужую силу и ее проявления (когда эти факторы действуют скорее против него, чем за) – потому что вообще, наверное, каждый привык скорее бояться чужака, нежели возлагать на него надежды.

Когда вексель был обновлен, флейтист любезно попрощался с присутствующими, и особенно с Вальтом. Нотариус не пошел его провожать. Он спросил у Флитте, нельзя ли ему провести те немногие часы, что остались от испытательной недели, в собственной комнате. Флитте радостно ответил: «Почему бы и нет?» Рафаэла в знак благодарности Вальту стиснула нежной рукой его руку. Вальт вернулся в свою тихую комнатку; и, едва переступив порог, почувствовал, что вот-вот разрыдается: от радости ли, или от одиночества, или от выпитого вина, или вообще просто так, этого он не знал; и в конце концов пролил слезы гнева.

№ 55. Перцеед

Страдания юного Вальта. – Новый квартирант

Всю ночь нотариус не мог ни спать, ни испытывать любовь к брату; гнев заменял ему сновидения, и это ночное накапливание причин для ссоры в конце концов распалило его до такой степени, что если бы Вульт сейчас дерзнул приблизиться к его кровати, Вальт, возможно, нашел бы в себе силы, чтобы сказать: «Теперь я буду говорить с тобой по-другому, брат; но ты садись не на жесткий краешек кровати, а лучше поближе к середине, и на подушку!» Непостижимой и непростительной представлялась ему способность Вульта мучить людей, говоря им неприятные вещи прямо в лицо – бедному Флитте, например, или ему самому. Уже много раз, размышляя о мировой истории, нотариус пытался поэтическим способом перенестись в душу кого-то из тех могущественных снежных, или глетчерных, вершинных персон, которые, хотя и окружены ненавистью всего двора и народа, умудряются радостно блистать и наслаждаться жизнью, – перенестись так же, как он вселялся в других своих персонажей; однако такие попытки никогда не были особо удачными – с тем же успехом он мог бы попытаться заползти в сердце статуи через ее каменный рот. Любое человеческое лицо, можно сказать, хватало его за душу: даже если оно всего лишь проступало пунктиром на куколке ночной бабочки или было восковым личиком детской куклы – ни то, ни другое он все равно не сумел бы равнодушно раздавить пальцем.

Он поднялся с кровати в уплощенный жатвой осенний день: ибо хотел, как обычно, любить, едва справляясь с потоком сладчайших впечатлений; но не нашел ничего подходящего для этого, а только сахарную кислоту от недавнего сахарного острова. Тогда, поскольку это был первый в его жизни гнев, он по-настоящему предался ему. Сердце, полное любви, способно простить всё, даже направленную против него жестокость, но только не жестокость по отношению к другим: потому что простить первую – это заслуга; простив же вторую, ты делаешься ее соучастником.

Потом он отправился тусклой дорогой к ратуше, чтобы там, как и прежде, честно принять наказание за прегрешения, совершенные при выполнении очередной должностной обязанности. Флитте, эта веселая пташка, вчера ставшая вестницей его несчастья, был уже на месте (ибо хотя почти ничем на земле не владел, как раз временем обладал в избытке) – вместе с Пасфогелем. Вальт заглянул в глаза эльзасцу с такой любовью, будто именно тот давеча дал за него поручительство; никогда на человека, неумышленно разжегшего для Вальта очистительный костер, Вальтова душа не бросала желтый отблеск ненависти: наоборот, нотариус радовался, что один горит на костре и что видит этого чужака стоящим на безопасном расстоянии от пламени.

Главный исполнитель завещания, господин Кунольд, после прочтения седьмой клаузулы (каждый читатель мог бы вырезать завещание из книги, сброшюровать его и всегда держать наготове) открыл ту тайную статью регулятивного тарифа, которую в данном случае следовало открыть. И действительно, там предусматривалась – в качестве наказания за каждый допущенный Вальтом французский германизм, о котором Флитте сообщит под присягой, – задержка с выдачей наследства на один день. Флитте в ответ сказал: он, мол, не знает никого, кто обладал бы такими способностями к французской речи, да и к французской каллиграфии, как господин Вальт, – и никаких совершенных им сколько-нибудь значительных ошибок припомнить не может. Вальт схватил его руку и воскликнул: «О, как хорошо, что я всегда представлял себе вас именно таким! Но моя радость – не такая бескорыстная, какой кажется, а еще гораздо бескорыстнее». Главный исполнитель завещания обрадованно пожелал ему счастья – книготорговец тоже, – после чего первый из них попросил Вальта выбрать новую наследственную обязанность.

Очень плохо для этой истории, что мир не затвердил наизусть шестую клаузулу («Пусть… почувствует себя весело и легко»), на которой как раз и зиждутся опорные столбы всего здания. Но нотариус-то знал ее очень хорошо, а книготорговец – лучше всех прочих. Когда Вальт, душевно опьяненный самой лучшей на свете убежденностью в собственной правоте (он ведь только что убедился, что его хорошее мнение о Флитте не было ошибочным), не смог сразу ответить, какую наследственную обязанность хотел бы теперь избрать, Пасфогель подошел к нему и напомнил о параграфе д) шестой клаузулы, который гласит: «он должен, в качестве корректора, добросовестно просмотреть 12 листов». – «Что ж, прекрасно!», – воскликнул Вальт, сразу всё понял и подтвердил, что именно этим теперь займется; в его изъеденное ночным гневом сердце уже просочились, словно целительный бальзам, мельчайшие капли человеческой доброты.

Выйдя из ратуши, он обнаружил, что это сердце, внезапно преобразившись, вновь обратилось к брату: ибо Флитте оправдал себя в его глазах, самому Вальту ничего не поставили в вину, и теперь он был готов простить всех – хотя бы уже потому, что столь во многом оказался прав. Поспешно написав боязливому отцу о прекрасном завершении испытательной недели, он серьезнее занялся прежними упражнениями по самовнедрению в чужое «я» и спросил себя: «Может ли Вульт строить свое поведение по каким-то другим принципам, кроме собственных? И вообще – хотел ли он чего-то иного, нежели то, чего хочу я: а именно, действовать мне на пользу? Каждый человек ждет от других справедливости по отношению к себе, и еще – некоторого снисхождения; прекрасно, но тогда и он сам пусть дает другим и то, и другое: именно так я и собираюсь впредь поступать». Под конец он пришел к мысли, что пробивная сила Вульта – дополнение к собственному его наружному слабоволию; что дружба и семейная жизнь, как и подзорные трубы, представляют собой сочетание выпуклых и вогнутых стекол.

Однако много ли проку с того, что сердце его раскрылось? Никто туда не вошел. Стыдясь показывать свою любовь, он упорно ждал, когда Вульт хотя бы на четверть локтя выставит бьющееся на ветру полотнище белого флага примирения, – чтобы тотчас любящими глазами проникнуть в чужую душу; однако Вульт не выставил флаг даже на ширину пальца, а просто послал ему свой экскурс для «Яичного пунша», без единого сопроводительного слова. Вальт в ответ отправил ему несколько глав, которые тем легче дались ему в его сердечном монастырском уединении, что первые корректурные листы Пасфогеля все еще заставляли себя ждать, да и из города пока не поступало новых нотариальных заказов, которые могли бы помешать ему… заодно немножко обогатив. К главам романа Вальт приложил только два длинностишия:

I.

Вся душа моя плачет, ибо я одинок; вся душа моя плачет, брат мой!

II.

Я тебя видел, и я любил тебя. Я тебя больше не вижу, и я тебя люблю. Видно, мне не обойтись без любви к тебе: радуюсь ли или плачу в глубине сердца.

Через день Вульт прислал ему новый экскурс, проработанный самым тщательным образом, коротко упомянув о том удовольствии, которое доставляет ему теперь Вальтова часть «Яичного пунша, или Сердца», ибо каждая новая глава там написана и отшлифована с подлинно художественной теплотой, – и написал еще, что хотя сам он пишет сейчас усерднее, чем прежде, но насколько это удачно, не берется судить, – и больше не написал ничего. «Теперь, кажется, – сказал себе Вальт, – я наконец понял, к чему пришел: я, можно сказать, очень несчастлив – исчезло навсегда небо, которое открывалось здесь для моего бедного глаза…

Брат для меня, отныне и навсегда, похоронен и покоится под землей… А если когда-нибудь и явится предо мной, то, как я понимаю, лицо его будет искажено яростью, и мое сердце сотрясется от дрожи. Ах, брат, как же было хорошо когда-то: когда я еще мог обнять тебя, – и хотя порой я плакал, но плакалось мне совершенно иначе!»

После он опять написал хорошую главу для романа и отослал ее брату, сопроводив полностью процитированным ниже письмом:

«Брат!

Высылаю! – —

Твой брат

Г.».

Вульт на это ничего не ответил. Готвальт предавался гневу в соответствии с ритмом часов, отмечающих терции; после же опять предпочел ориентироваться на башенные часы. Только сновидения с их ужасно оскаленными личинами проникали в его сон; каждая личина выглядела как брат, который терзал Вальта, распростертого от звезды до звезды на необозримой пыточной лестнице.

В один из ноябрьских дней, после полудня, нотариус отправился в трактир «У трактира», где, как известно, когда-то обрел Вульта после долгой зимней поры своей жизни, как обретают май. Как раз в тот момент, когда он входил, хозяин-гернгутер кулаками вытолкал хозяйку из трактира на двор, вышвырнул вслед за ней своего сынишку и крикнул: мол, не будь он христианином, он бы поступил с ней иначе; а так ему приходится себя сдерживать, и ни единого дурного слова из его глотки не вылетело. Вальта он вообще не узнал, когда тот попросил прежнюю, уже заделанную кирпичами комнату на верхнем этаже, где ночевал в июле. В комнате, как оказалось, теперь были разложены на соломе отчасти колбасы, отчасти стебли льна. Вальт бежал оттуда на гернгутское кладбище, где однажды, когда солнце зашло, а брат его воссиял, почувствовал себя столь счастливо-обновленным… Но деревья, вместо того чтобы осенять листвой погребенные скелеты, сами уподобились вертикально торчащим палкам – к тому же сверху дождило снегом – за горизонт опускалось не солнце, а скорее темная облачная гряда, – и вечер был трудно отличим от ночи. Нотариус и сам выглядел как царствующий ныне ноябрь, пока что больше похожий на дьявола, чем на апрель, и вообще никогда не сдающий свои позиции без самых печальных последствий.

Оттуда Вальт, обедневший – весьма далекий от того богатого впечатлениями утра, когда он шагал пешком рядом с трусящим на лошади отцом, – потащился обратно в город. Когда он шел по обдуваемому холодным ветром мосту, а вокруг ничего не было, кроме пустынной темной ночи: две плотные тучи внезапно отодвинулись друг от друга – светлая луна, словно серебряный шар, выкатилась на колени белому облаку, и длинный поток света устремился вниз. На реке под мостом вдруг всплыло что-то, похожее на шляпу и рукав куртки. «Если всё это проплывет под пролетом моста и двинется дальше, – сказал себе Вальт, – я буду считать, что и брат так же отдалится от меня; если же вещи прибьются к мостовой опоре, это станет для меня добрым знаком». Он вздрогнул, потому что странные вещи вынырнули опять; в конце концов ему пришло в голову, что, может, под ним сейчас проплывает утопленник – не исключено даже, что утонул сам Вульт. Он спрыгнул на берег, где дрейфующее существо застряло в бухточке, заполненной корнями кустарника. С трудом, весь дрожа, подцепил он своей клюкой сперва один пустой рукав, потом еще один, потом еще парочку – и наконец убедился, что видит перед собой не что иное, как выброшенное в воду, ненужное в эту пору года… огородное чучело.

Однако страх длится дольше, чем повод для него, пусть и ошибочный; все еще тревожась за брата, Вальт отправился на улицу, где тот жил, и вдруг – еще издали – услышал звуки братниной флейты, которые, словно прилив, затопили одним ласковым морем все прежде открытые жесткие утесы мира. Убогий ноябрь, трактирщик-гернгутер, пугало для птиц и пора жизненного отлива с присущим ей ощущением пустоты: всё это теперь сокрылось под дивными волнами. Вальт, поскольку уже стемнело – днем бы он отважился только заглянуть в длинную улицу, – подошел к самому дому Вульта, хотя и двигаясь по не освещаемой луной стороне. Ручку двери он сжал так, как пожал бы руку, – ибо знал, сколь часто прикасается к ней рука брата. Наблюдая за тенями и отблеском света напротив, он сообразил, что Вульт, должно быть, стоит перед нотным пюпитром недалеко от окна. Когда длинная тень облака снова накрыла улицу, Вальт перешел ее и взглянул вверх, и увидел за освещенным нотным пюпитром лицо, о котором так долго мечтал; и горько заплакал. Он шагнул в сторону, к большим красным воротам, на которых висел теневой силуэт Вульта, ужасно искаженный, напоминающий пригвожденную хищную птицу, – и поцеловал краешек этой тени – что потребовало некоторых усилий, потому что ее почти полностью прикрывала собственная его тень.

Он хотел было подняться к нему, по-прежнему прижаться братской грудью к его сердцу; но сказал себе: «Играй сейчас наверху я сам (ох, я хорошо себе всё это представляю) – нет, ничье сердце не показалось бы мне чужим; но он-то почти всегда – противоположность своей игре, и часто бывает, можно сказать, жестоким как раз тогда, когда играет на флейте очень нежно… Я не стану мешать его духовным радостям, а лучше перенесу кое-что на бумагу и завтра ему пошлю».

Дома он тем и занялся; звуки братниной флейты уже вторглись в рокот его чувств – и он запечатал конверт с одной из своих душевных бурь. К этой буре Вальт приложил два полиметра о камне-капельнике, встречющемся в виде колонн и других образований, которые, как известно, суть не что иное, как застывшие мягкие капли.

«Первый полиметр

Мягко падает капля внутрь горной пещеры, однако увековечивает себя, делаясь чем-то твердым и зазубренноострым. Прекраснее человеческая слеза. Она пронизывает рожающий ее глаз резью, ранит его; но этот выплаканный диамант в конце концов становится мягким: глаз оглядывается, ища, куда же он подевался, – а он превратился в росинку внутри цветка.

Второй

Загляни в пещеру, где крошечные немые слезинки, играя, воссоздают блеск неба и храмовые колонны земли. Так же, о человек, и твои слезы, и страдания когда-нибудь будут сверкать, словно звезды, и поддерживать тебя, словно опорные столбы».

Вульт ответил на это: «Всё прочее изустно, мой дорогой! Как меня радует наше столь добросовестно продолжаемое сочинительство, ты знаешь лучше, чем я сам». – «Ну и пусть дьявол его заберет! – в сердцах воскликнул Вальт. – Я потерял больше, чем он, поскольку люблю его совершенно иначе». Он был теперь так несчастлив, как только может быть несчастна земная любовь. Но продолжал – поскольку совсем освободился и от людей, и от деловых забот, – продолжал ткать роман, как единственную тонкую и легкую связующую ленту, которую еще мог протянуть из своей комнаты в братнину.

Однажды вечером, когда выросшая зрелая луна казалась даже слишком светлой и растворяющей в своем свете всё вокруг, он подумал, что следовало бы проститься с братом по всей форме. И написал следующее письмецо:

«Не окажи мне плохого приема, когда я зайду к тебе нынче вечером, в семь часов. Поверь, я хочу только проститься; всё на земле разгоняется в разные стороны бурей, без всяких прощаний; но человек прощается с другим человеком, если может: если буря на море или землетрясение не погубит того, кто ему душевно близок, внезапно. Будь как я, Вульт; я хочу лишь еще раз увидеть тебя, ненадолго. Только не отвечай ничего; потому что мне боязно».

Он и не получил ответа; и сделался еще более боязливым и печальным. Вечером он отправился к брату, но по дороге ему казалось, будто прощание уже позади. В комнате Вульта горел свет. Какую же тяжкую ношу тащил нотариус по лестнице наверх – не затем, чтобы там сбросить ее с плеч, но чтобы удвоить! Однако никто не сказал: войдите! Комната была опустошена, дверь распахнута – умирающий свет стального светильника уже готовился покинуть этот мир – спальная ниша, словно амбар, скрывала в себе лишь роковую солому: исписанные бумажные опилки, конверты от писем, вырезанные флейтовые арии образовывали осадок истекших дней, – а всё вместе представляло собой костехранилище, или реликварий, одного человека.

В первый момент, обезумев от страха, Вальт подумал, что гибель в воде для Вульта все-таки не исключена (если и не тогда, когда нотариусу грезилось что-то подобное, то позже), и принялся – в полубессознательном состоянии, роняя крупные слезы – собирать все эти бумажные реликвии. Но тут снизу раздался бас жены театрального портного, желавшей знать, кто топочет там наверху. «Харниш», – откликнулся он. Она стала взбираться по ступенькам, ворча: это, мол, никак не голос Харниша. Когда она наконец разглядела Вальта в темноте (он сам убил умирающий свет, поскольку любая ночь все-таки лучше такого света, как и смерть лучше умирания), ему пришлось вступить с костюмершей в двусмысленный ближний бой: точнее, в словесную перепалку по поводу проявленных им воровских наклонностей, а под конец – еще и по поводу своей лжи. Потому что в суматохе он представился как здешний брат Вульта и тем не менее спросил, куда Вульт подевался.

Сбитый с толку и обруганный, он кое-как добрался до дому и там – пригибаясь, чтобы не привлекать внимания, – по лестнице, изобилующей огнями и людьми (в тот вечер придворный агент пригласил гостей на чаепитие с танцами), поднялся к себе.

Наверху Вальт обнаружил, что дверь в его комнату открыта, а внутри какой-то человек орудует молотком, обустраиваясь в новом для него жилище. Это был Вульт.

– Ничего желаннее… – сказал Вульт, продолжая забивать гвозди в какую-то театральную стенку. – Но сперва – добрый вечер! Ничего желаннее, как я уже сказал, нежели то, что ты наконец явился, для меня быть не может. С того момента, как часы пробили семь, я тружусь, торопясь устроить всё наилучшим образом – а именно так, чтобы ни у одного из нас после не возникало повода для ворчания или хмыканья; но ты поддержи меня в этом деле совместного обустройства, помоги мне! Что ты так уставился, Вальт?

– Вульт? – Как, как? – Ну, говори же! – воскликнул Вальт. – Очень может быть, что закончится всё божественно! И знай, что я приветствую тебя от всего сердца!

Тут он подбежал к брату, чтобы поцеловать его и обнять; но Вульт, поскольку держал в одной руке гвоздь, а в другой молоток, мог, со своей стороны, разве что подставить для этой процедуры лицо и шею, да еще ответить:

– Самое главное теперь, чтобы ты высказал разумное мнение: как нам всё организовать ради обоюдного удовольствия. Потому что когда всё уже накрепко прибито гвоздями, кто захочет еще что-то переделывать? Но я предлагаю, чтобы ты получил в свое владение и под свою власть одно окно (и кое-что сверх того), а я – другое; третьего у нас нет.

– Я в самом деле не знаю, что ты затеял, но делай что хочешь, а уж потом объяснишь, зачем, – сказал Вальт.

– Я, видимо, не понимаю тебя, – заметил Вульт. – Или ты – меня. Разве ты не получил от меня письмецо?

– Нет, – качнул головой нотариус.

– Я имею в виду сегодняшнее, – продолжал тот, – в котором писал, что приму твое молчание как знак согласи я на мою просьбу: чтобы мы поселились вместе, как пара птиц, в одном гнездышке, или на одной квартире – на этой? Ну и как тебе такая идея?

– Ничего я не получал, – сказал Вальт. – Но ты вправду этого хочешь? Ох, почему я так мало полагался на твою душу? Господь покарает меня! Ах, какой же ты —!

– В таком случае, вероятно, письмо все еще у меня в кармане, – сказал Вульт (и достал его). – Однако первым делом нам следует, имея в виду близкую зиму, навести порядок в нашем однокомнатном государстве; ибо, брат, легче добиться совместимости двух религиозных конфессий в пространстве одной церкви, нежели совместимости близнецов в одной комнате: ведь они, еще будучи крошечными водяными чудовищами, даже в материнской утробе не выдерживают и года совместного пребывания, но расстаются раньше. Мое желание состоит в том, чтобы противопожарная стена, которую я установил между нами, двумя языками пламени, – а она, эта театральная стенка, по счастью, выглядит очень мило, – достаточно разделяла нас в физическом смысле, но не разделяла духовно. На перегородке с твоей стороны изображен ряд красивых дворцов, а с моей – намалевана аркадская деревня; и мне достаточно толчком распахнуть вот это дворцовое окно, чтобы от своего письменного стола увидеть тебя, сидящего за твоим. Разговаривать мы и без того можем – сквозь эту стену и нарисованный на ней город.

– Замечательно! – восхитился Вальт.

– Мы, значит, в нашей двойной клетке будем днями и ночами работать над «Яичным пуншем», потому что зима – и у авторов, и у крестоклювых клестов – лучшее время для высиживания яиц; и мы в эту пору года, как и черный морозник (а что мы такое, если не черный морозник этого мира?), обязательно, несмотря на мороз, расцветем.

– О, как великолепно! – одобрил Вальт.

– Ибо я, к сожалению, должен признаться, что до сих пор переходил от одних излишеств к другим, а именно: от воображаемых к реальным, – и на самом деле мало что делал для романа. Но теперь мы оба станем писать и сочинять, да так, что дым пойдет коромыслом: только ради книг и рукописей будем мы жить – причем именно за счет гонораров. Через две недели, мой добрый друг, из этой кучи бумаг уже сможет сойти со стапелей и отправиться в плавание к издателю очень солидная кипа.

– О, как божественно! – сказал Вальт.

– Если в результате такого совместного высиживания яйца в одном гнезде – я буду голубем, а ты голубкой, – у нас в конце концов не родится феникс или другое окрыленное произведение, к коему потомки отнесутся столь благосклонно, что начнут выспрашивать у своих предков, кем же были эти два брата, какими в смысле длины и ширины, как они трапезничали, чем наслаждались, и вообще, каковы были их нравы, и мебель, и сумасбродства; если такого, повторюсь, с нами не случится: тогда можешь считать, что я не говорил сейчас со всей серьезностью.

– Ах, Боже мой! – воскликнул Вальт, уставив на брата ликующие глаза.

– Пусть я от голода сожру собственный язык, и пусть мне суждено лопнуть, как лопаются снаряды, то бишь сыграть в ящик, если мы не будем здесь долго жить в любви и согласии, прежде чем начнем ссориться, и вообще прежде, чем случатся такие вещи, о которых я тебе подробнее сообщу в будущем, и притом устно.

– Клянусь Богом, ты даришь мне новую жизнь, – сказал Вальт.

– Не возражаешь, – спросил Вульт, подведя его к спальной нише, – если я разделю поперек и нашу кровать этой испанской стенкой – чтобы нарисованные на ней испанские замки появлялись и в наших снах? Хотя мне, говоря по правде, она больше напоминает ветхую постельную ширму.

– Тебе ведь известны мои принципы на сей счет, – сказал Вальт. – Я даже в детстве считал неприличным заниматься гимнастической борьбой всегда с одним и тем же другом или нести его на закорках – если, конечно, ему не грозит смертельная опасность.

Затем Вульт обрисовал ему весь тот путь и ту узкую тропу, которые привели его сюда, и раскрыл перед ним свои карты, позволяющие заглянуть в будущее. Уже давно, сказал флейтист, хотел он переехать к брату: отчасти из любви к нему и к «Яичному пуншу», отчасти – чтобы наполовину сократить квартирную плату, отчасти – по другим причинам. Недавно во время прогулки он сумел вернуть себе благосклонность великодушной Рафаэлы и потом, пользуясь ею как длинным плечом рычага, оказать нужное воздействие на ее отца. Час назад, с театральной стенкой работы Пурцеля и своим баулом, он прибыл сюда и нашел ключ от комнаты в известной им обоим мышиной норке. «А теперь вскрой наконец письмо», – закончил он свой рассказ. На конверте значилось: «Господину Вальту, вручить у меня».

Вальт не заметил, что на конверте рядом с печатью Вульта стояла и его собственная и что это было то самое старое письмо, где Вульт предсказывал ему – на будущее – ночные стуки и хлопанье дверьми со стороны своего полтергействующего духа, или худодума, чтобы после, задним числом, получить прощение: письмо, которое мы прочитали раньше, чем Вальт, – или, скорее, позже[4]. Вальт сперва сгоряча подумал, что речь идет о будущем, которое является таковым по отношению к сегодняшнему дню, и сказал, что до подобных вещей между ними дело не дойдет; но когда Вульт указал ему на дату, на то, что в письме описано прошедшее будущее: нотариус обеими руками схватил братнины руки, заглянул в братнины глаза и растроганнопротяжно произнес: «Вульт! – Вульт!» – Флейтиста смущало, что на глазах у него выступили слезы, которых ему даже не смахнуть, потому что руки его оказались в плену. «Что ж, – сказал он, поднявшись на ноги, – я тоже не каменный; но сейчас позволь мне пройти в мою комнату и распаковать баул!»; с этими словами он скрылся за театральной стенкой.

Он принялся распаковывать и расставлять вещи. Вальт же расхаживал по своей комнате и рассказывал ему – поверх нарисованного города – о том, как до сей поры предпринимал все новые попытки возобновить крестильный союз их душ. Потом он прошел за перегородку и помог брату привести в порядок его домашнюю, или комнатную, утварь. Вальт демонстрировал такую готовность помочь, был до такой степени доброжелательно-деятельным, так хотел навязать брату как можно больше пространства, и оконного света, и предметов мебели, что Вульт в глубине души обзывал себя дураком за то, что так сильно рассердился на брата из-за его упрямого своеволия в истории с Флиттовым векселем. Вальт же, со своей стороны, в глубине души наделял флейтиста ярчайшим блеском: потому что тот из любви к нему преодолел свою неприязнь к Рафаэле; и решил, что втайне составит список всех братниных прекрасных качеств, чтобы использовать его как рецепт, если Вульт снова начнет на него ворчать. Принципы имущественной общности и комнатного братства были отрегулированы на основе кристально-ясных пограничных договоров, чтобы уже на следующее утро можно было приступить к пребыванию вместе. Вульт весьма справедливо отметил, что следует освобождать внутри себя как можно больше места для гнева, чтобы гнев отбушевал и разбился насмерть, налетая на мозговые стенки; а тогда уже будет легче легкого – с этим умершим волком в сердце – внешне вести себя подобно кроткому агнцу с человеческой грудью. Тут можно было бы, однако, добавить еще кое-какие наблюдения, например:

– Сильная любовь лишь наказывает за ошибки, а потом все-таки прощает их – Если кого-то слишком глубоко ранят мелкие обиды, наносимые дружбой: то виной тому его привычка плохо думать обо всех людях вообще, которую он применяет и в каждом отдельном случае, рассматривая его как зеркальное отражение целого – Высочайшая любовь знает лишь «да» и «нет», но никакого промежуточного состояния; она не ведает чистилища, а знает только небо и ад; – и все же, к несчастью, те мелочи, рожденные настроением или случаем, которые должны были бы лишь подводить ее к преддверию неба или преддверию ада, она превращает в суровых стражниц небесных и адских врат – Оба брата прятали друг от друга свои самые интимные чувства, маскируя их общими фразами. Но когда Вульт – за ширмой – улегся в постель, он сказал: «Ничего мне не отвечай – все равно я прямо сейчас заткну себе уши подушкой, – но я сам понимаю, что прежде, то есть до сегодняшнего дня, мне следовало любить тебя еще сильнее». – «Нет, это мне – тебя!» – крикнул Вальт.

№ 56. Летающая селедка

Письмо биографа. – Дневник

Нынешний биограф молодых Харнишей после завершения предыдущего нумера (так называемого «Перцееда») получил от хаслауского городского совета четыре новых – а именно, «Летающую селедку», нумер 56, «Хрустана», нумер 57, «Ядовитого слизня», нумер 58, и «Нотного моллюска», нумер 59, – вместе с крайне важными дневниковыми записями Вульта о Вальте. На это он ответил превосходнейшим исполнителям завещания нижеследующим письмом, которое, будучи своего рода преломлением «Грубиянских годов» во времени, тоже относится к ним.

«Р. Р.

Посылая Вам, достопочтенные члены городского совета и исполнители завещания, окончательный вариант 55-го нумера, «Перцееда», и подтверждая получение мною четырех последних натуралий (нумеров 56, 57, 58, 59), а также Вультова дневника: я одновременно прилагаю четыре главы, соответствующие упомянутому числовому квадрату, – которые, надеюсь, будут засчитаны мне как сданные, хотя я просто вплел в повествование Вальтов дневник, не разрывая его на мелкие части, а лишь разрезав на главы (посредством заголовков), и добавил еще кое-какие типографские знаки (например, кавычки, чтобы отделить теперешние слова Вульта от будущих моих). Я сочту беспардонной атакой на мой характер, если Вы меня из-за этого обругаете – например, шельмой, похитителем натуралий или скупцом, сберегающим свою рабочую силу. Неужели почтенные члены хаслауского городского совета предпочли бы (в такое невозможно поверить), чтобы великолепного Вульта – этот кувшин с уксусной эссенцией, пусть внешне и не расписанный, зато внутри превосходно глазурованный, – я бы покрыл собственными горшечными красками? Или разве может какое-то завещание требовать, чтобы я постороннему характеру сообщил что-то от своего? Мне думается, и я сам, и весь цех поэтических ткачей достаточно часто доказывали, как охотно и в каком изобилии мы любому персонажу – даже если речь идет о сатане или Боге – тайком одалживаем или подсовываем черты собственного характера. Менее всего мы похожи (и имеем полное право сказать об этом) на того английского скрягу, Дэниэля Дэнсера, который не желал, чтобы хоть что-то из его естественных испражнений упало на чужую землю, но, едва почувствовав такую нужду, сломя голову несся со всем этим добром на свою собственную. Романист же, напротив, с подлинной радостью одалживает всё, что он имеет и чем является, описываемым им людям – без малейшей оглядки на личности и характеры! Следовательно, никто не перепахал бы и не засеял дневник Вульта с такой охотой, как я, – будь это в самом деле необходимо.

На другие причины – например, на нехватку времени и суматоху в доме – я даже не буду ссылаться, ибо они связаны с личными обстоятельствами, перечнем коих уместнее обременять читательскую публику, нежели почтенных членов городского совета; однако к упомянутому перечню в любом случае относилось бы сообщение, что вчера, после очередного приступа перемежающейся лихорадки (связанного с перемещением на новое место жительства, а не с такой трагической переменой в жизни, как предъявление векселя), я опять совершил переезд, на сей раз из Кобурга в Байрейт. Никто другой не нуждается так сильно в экономии времени, как человек, который не столько живет для вечности – это можно сказать о любом христианине, – сколько пишет для нее. Кто знает, сколько страниц остаются еще пустыми в Biographia Britannica нашего “я”, чтобы дописать эту миниатюрную хронику универсума?.. И вообще, о том, сколько тягот обрушивается на нас, поэтов, догадывались, похоже, только прежние резчики по дереву, когда изображали пчел и птиц – эти визуальные символы добываемого нами меда и нашей способности летать – просто в виде летящих крестов. Кто же висит на таких крестах, если не мы, несущие крест, – например,

Байрейт, 13 августа Ваш испытанный биограф

1804 года И. П. Ф. Рихтер?»

А теперь история Вальта продолжается так – то бишь так начинается еженедельный дневник Вульта:

«Настоящим клянусь, что собираюсь писать дневник по меньшей мере в течение одной четверти года; если же прекращу его раньше, то пусть меня покарает Бог или дьявол. С сегодняшнего дня – дня после вчерашнего переезда – пусть всё и начнется. Да, даже если бы предмет этого жизнеописания – не я, но Вальт – повесил меня, посадил на кол, заткнул мне рот, разорвал меня на куски, сослал в Сибирь или в рудники, во второй мир, или в третий, или даже в последний: я бы все равно продолжал вести еженедельный дневник; и чтобы решимость моя не ослабла, я хочу пальцами, которые вообще-то принято поднимать, когда клянешься, записать здесь:

Я клянусь.

Публика – которая, впрочем, не увидит эту страницу – легко догадается, о ком идет речь в этом еженедельном дневнике: не обо мне. Дневник о самом себе ведет – это делается как бы само собой и для себя – любой автор, который трудится над своим opera omnia; для актера таким дневником становятся карточки с его комедийными репликами; для журналиста – годовые комплекты газет, полные сообщений о происшествиях в разных точках мира; для купца – папка с деловой корреспонденцией; для исторического живописца – его исторические полотна; Ангелус де Констанцио, который работал над историей Неаполитанского королевства пятьдесят три года, мог в связи с каждым событием из истории этого государства вспомнить какое-то событие из собственной жизни, хоть и ограниченной промежутком в пятьдесят три года; и так же любой составитель какой-нибудь всемирной истории вписывает туда – незримыми чернилами, между строк, – свою собственную: потому что с любыми завоеваниями, внутренними беспорядками и переселениями народов он прекрасно может связать аналогичные события из собственной жизни. Тот же, кто не имеет ничего и не создает ничего, к чему он мог бы привязать свои впечатления, – кроме, разве что, других впечатлений: тот пусть возьмет кипу бумаги, расположит ее перед собой, в продольном или поперечном формате, и перенесет их туда – а именно на бумагу. Но только ему придется взяться за работу Данаид, взвалить на себя поистине адский труд: потому что пока он будет писать, внутри него опять что-то обнаружится – будь то новое впечатление, или мысль по поводу записанного, – и это что-то тоже захочет быть записанным; короче говоря, как известно, даже лучший на свете бегун никогда не догонит собственную тень.

И что это за жалкая, рабская, катоптрическая псевдожизнь: этот процесс дыхания, обращенный вспять, к могильным испарениям прошлого, а не состоящий из все новых освежающих глотков свежего воздуха! Изменчивая суматоха мира превращается в кабинет восковых фигур, цветущий и колышущийся сад жизни – в помологический кабинет. Не умнее ли в тысячу раз, чтобы человек жил от настоящего к настоящему, как Бог – от вечности к вечности; и чтобы эта радостная устремленность вперед порывами ветра колыхала цветы и волны, забрасывала на нужное место цветочную пыльцу и корабли – а не обращалась жалким образом вспять, позевывая или издавая стоны?

Сравните с подобной перспективой дневник или книгу недель о другом человеке! Признаюсь расположенному ко мне читателю, добросердечному Вульту: такой дневник есть нечто совершенно иное; мне, правда, следует присмотреться к этому феномену пристальнее – и наконец начать.

Однако кое-что можно предположить, и не начиная: а именно, что моего братишку-домохозяйчика Вальта, возможно, удастся использовать для исторического романа (не стану клясться, что назову роман “Неуклюжие годы поэта”) в качестве главного героя – тем более, что сейчас он переживает любовный расцвет и стоит, полностью развернувшись в сторону уродливости[5], если меня не сильно обманывает недавний инцидент с векселем и то, с каким пылом брат защищал и разглядывал ее лицо и сердце. Что ж, теперь совершенно необходимо, чтобы я, хронист жизни Вальта, развернул его бережно, как если бы он был книжным свитком, найденным в Геркулануме, – и потом скопировал. Я, между прочим, не вижу причин, почему бы мне не написать божественный роман – с тем же успехом, с каким это делают биллионы других людей. Мне самому ремесло писателя глубоко безразлично, Вульт! Подобно тому, как я живу – не чтобы жить, но потому что живу, – так же я и пишу, мой друг: просто потому, что пишу. В чем же еще может выражаться наше подобие Богу, если не в том, что человек, насколько это в его силах, представляет собой маленькую aseitas[6] и – поскольку миров существует уже более чем достаточно – ежедневно создает по крайней мере себя самого, как Творца, и наслаждается этим, как священник во время мессы наслаждается Богом, заключенным в гостии? Что вообще означает слава в этом земном мире, в Германии? Если я не могу создать себе имя, которое будут ежедневно повторять, и восхвалять, и жадно заглатывать буквально все, от низшей черни до представителей самого высокого круга, – в Германии такое имя сумел обеспечить себе один лишь Бройхан, который первым начал варить одноименное пиво, – то я молю, чтобы никакая газета даже и не пыталась меня превозносить. Поставить собственную славу в зависимость от газетных писак: это все равно, что предоставить себя в распоряжение какого-нибудь архангела, который с помощью микроскопа среднего качества, предназначенного для рассматривания солнц и прочих миров, захотел бы что-то заработать на рыночной площади Града Божьего, демонстрируя другим любопытным рыночным ангелам чудеса Бога и своего микроскопа, – а потому изловил бы меня, как первую попавшуюся вошь, и посадил на предметный столик, дабы все удивлялись и испытывали отвращение, разглядывая под увеличительным стеклом мои конечности.

Покончив с этим, я хочу еще кое-что добавить специально для тебя, дорогой Вальтхен, на случай, если ты станешь вторым читателем этого дневника, как твой Вульт стал первым, – но в таком случае ты сделался бы отъявленным мошенником, нарушающим данное им вчера слово, что он никогда не заглянет в мои бумаги, – да; и я нарочно, в качестве наказания тебе за прочтение моих записей, скажу теперь, что опасаюсь любить тебя подлиннее, чем сам ты любишь меня. Решись я на такое, это не привело бы к добру. Меня очень тревожит, хочу я сказать, что ты (хотя во всех других отношениях невинен, словно животное) умеешь любить только поэтически, причем не какого-нибудь Ханса или Кунца – нет, сохраняя величайшую холодность по отношению даже к наилучшим Хансам и Кунцам (например, к Клотару), ты, встав на колени, почитаешь в них только дурно намалеванные и священные для тебя копии существующих внутри тебя представлений о жизни и душе. Но я намерен сперва за тобой понаблюдать.

Ты, Вальтхен, не припомнишь такого, чтобы вчера, или сегодня, или завтра я давал тебе понять, что не по каким-то иным соображениям, а только ради тебя вселился в твою конуру для легавой, таксы и борзой. Следовательно, я ничего тебе не наврал. Лишь бы человек, этот мошенник от рождения, не произносил никакой лжи! Почти все другие атаки против духа позволительны, поскольку дух от всего может защититься – но только не от лжи: ложь убивает его точно так же, как один древнеримский палач совершил изнасилование и казнь малолетней девочки, – выбрав для этого форму интимнейшего соития.

Итак, если все-таки ты мошеннически, забыв о чести, заглянешь в этот дневник: то увидишь здесь после предшествующего двоеточия, что я сумасброд и хочу найти сумасбродку себе под стать, одним словом – что я арендовал у тебя одно окно (как если бы хотел за большие деньги полюбоваться на казнь Дамьена), просто чтобы посредством этого окна казнить себя самого, то бишь чтобы смотреть из него вниз, в Нойпетеров парк, когда Вина, в которую я по уши влюблен, случайно будет прогуливаться там с Рафаэлой. Я уже заранее радуюсь тому, как мы оба будем стоять у наших окон и изнемогать от любви, глядя вниз, – и выставлять себя на посмешище. Нет ничего комичнее, чем пара влюбленных пар; тут не хватает самой малости, чтобы представить себе правый и левый фланги, которые, непрерывно испуская вздохи, стоят друг против друга; а между тем такое полчище друзей в сравнении с влюбленными показалось бы более благородным.

Правда, каждый воспринимает женщину по-своему: для кого-то она – обычный рацион хозяина дома, для поэта – корм соловья, для живописца – блюдо напоказ, для Вальта – хлеб небесный и вечеря любви, для светского человека – индийское «птичье гнездо» и померанская гусиная грудка… а для меня – холодная закуска. Легочная чахотка, от которой страдают из-за женщин любящие и те, кто разводит шелковичных червей – последние ведь занимаются еще и производством шелка, – меня, когда я исполняю роль Селадона, скорее на время покидает, нежели усугубляется: потому что с опасной для легких флейтой во рту я провожу столько же времени, сколько стою на коленях и разговариваю. Но я в самом деле очень расположен к тебе, Вина, ибо твой певческий голос столь каноничен и чист!.. Однако теперь я все-таки хочу начать сегодняшнюю дневниковую запись о брате…»

Дополнение к № 56

Летающая селедка

Все предшествующее было уже отослано исполнителям завещания, когда я снова получил это от них – от превосходного Кунольда, – вместе с таким письмом:

«Почтеннейший советник посольства! Я не думаю, что наследники ван дер Кабеля примут простое соединение в одну тетрадку нуждающихся в обработке документов, каковыми являются дневниковые записи Вульта, как удовлетворительное выполнение условий, связанных с задачей биографа, на которых Вам была завещана коллекция кабинета натуральных диковин. Я и сам, признаюсь Вам, слишком заинтересован в ублажении своего вкуса, чтобы с равнодушием взирать на то, как Вы оказались замещены Вультом. Ваша пылкость, Ваш стиль и т. д. и т. д. – заслуживают высочайшей похвалы[7].

Против Вашего предложения говорит еще и многое другое. При просмотре Вультовых дневниковых записей (по крайней мере, относящихся к февралю, когда его пламя бушевало в полную силу) мне попались места, цинизм которых вряд ли можно оправдать, ссылаясь на юмор, – будь то перед поэтической или перед нравственной судебной инстанцией. Например, запись от четвертого февраля, где он говорит: “…заглатывать, одновременно переваривая, эту молодую жизнь, как если бы она была солнцем, чтобы потом выкакать ее, но уже как луну”… Или там, где Вульт рассказывает своему скромному брату, чтобы позлить его, как сам он, когда у него не оказалось под рукой воды, чтобы подлить ее в высохшую чернильницу, все-таки нашел способ себе помочь, вновь обрел возможность макать перо и написал целую пачку писем – “мешок писем”, как он выражается. Последнее может означать, что он, когда заклеил все письма облатками, но не имел ни пресса для запечатывания, ни вообще времени, а только множество насущных дел, решил просто усесться на эту пачку, чтобы заниматься другими делами и одновременно запечатывать письма… И вообще, почтеннейший, в нашей биографии содержится столько выпадов против нынешнего вкуса – начиная с заголовка романа и кончая названиями большинства глав, – что следовало бы скорее искать примирения с этим вкусом, нежели оскорблять его еще больше.

И еще одно соображение позвольте мне высказать, поскольку оно – последнее. Наша биография все же должна – в соответствии с самим ее предметом, искусством, правилами приличия и завещанием – представлять собой скорее исторический роман, нежели чистое жизнеописание; а значит, ничто не может быть для нас огорчительней, чем если кто-то действительно заметит, что всё, о чем здесь идет речь, – правда. Однако сможем ли мы предотвратить это – простите мне мое невежливое “мы”, – если всего только изменим имена, но не стиль речи главного действующего лица? Разве читатели не нападут на наш след уже хотя бы с помощью дневниковых записей Вульта (переданных в неизмененном виде), когда начнут сличать их стиль со стилем “Яичного пунша” (к этому названию тоже относятся высказанные выше претензии общего характера) – романа, который публика уже держит в руках, в напечатанном виде, и автор которого со времени появления новейшей статьи о нем в “Литературном вестнике” известен всем и каждому? О, я слишком сильно боюсь…

Однако все эти замечания нисколько не умаляют почтения, с каким я неизменно… и т. д.

Кунольд»

* * *

Я ответил следующее:

«Чертыхаюсь, но подчиняюсь. Ибо что толку ободрять немцев и показывать им пример, по крайней мере, на покрытой типографским шрифтом бумаге – даже не на земле империи, – что можно быть такими же дерзкими, какими показали себя (причем и там, и там) их предки, жившие в XVI и XVII веках? Вышеупомянутые скажут, что после этого времени они надеялись: дальше их поведут французы. Наш диамант свободы выпал из нашего кольца и закатился в Голову Дракона, а там он воссияет не раньше, чем мы окажемся в Драконьем Хвосте.

Не знаю, выражаюсь ли я слишком темно, однако надеюсь на это.

Превосходнейший! Юморист, хоть и облачается в шутовской непрезентабельный наряд горняка, чтобы спускаться в свои штольни; хоть и вбирает в себя по возможности всех выродков и уродов человечества, чтобы следовать примеру таких ублюдков и передавать их пример другим – ведь в прошедшие столетия они лишь потому рождались с телесными наростами в виде “фонтанжей”, “манжет” и “шаровар”, чтобы, как догадывались проповедники-обличители, упрекнуть людей за аналогичные прически и предметы одежды; – и уже это служит достаточным оправданием для Вульта; – однако сам я, как уже говорилось, следую, прокладывая его всё дальше, только старым аристотелевым срединным путем, который в данном случае заключается в том, что я и не пересказываю факты, как они есть, и не присочиняю одну небылицу к другой, но именно сочиняю, то есть совершаю работу поэта; и если Скалигер в сочиненьице о своей семье на восемь листов сумел вставить четыреста девяносто девять фальсификаций, как убедительно показал Сциоппиус[8]: то и я в своем сочиненьице, охватывающем столько же томов, мог бы по праву – и с легкостью, и с пользой для дела – допустить вдвое больше погрешностей.

Того, что будут разгаданы подлинные имена персонажей нашей истории, нам, господин бургомистр, бояться не следует: ибо до сих пор ни для одного из всех тех городов, которые я изображаю в своих многочисленных романах, не было найдено соответствующее имя по Бюшингу, хотя в некоторых из них я жил сам – даже, например, в Абэвэгэдэже и в Икаэлэмэно.

Между тем я прошу исполнителей завещания, чтобы мне все же позволили включить в летающую селедку (№ 56) введение Вульта к его дневнику вместе с нашей перепиской по этому поводу, потому что таким образом будут подготовлены события, о мотивах которых – без этого дневника – ни один человек не догадается, а именно: внезапное вселение Вульта к брату и зарождение в нем любовного чувства. Поистине вам, почтенным членам городского совета, повезло в том смысле, что вы ничего не знаете об отцовских и материнских обязанностях авторов книг, приносящих доходы. Они, как люди, все в совокупности пребывают под сенью превосходного принципа достаточного основания, и могут свободно его применять, и всё, что они делают или видят, уже изначально является в их глазах мотивированным – Поэты же часто ясно видят перед собой, разбросанными в уже готовом виде, величайшие следствия чего-то, но сколько бы ни бегали вокруг, не могут отыскать никаких причин, никаких отцов для сих непорочно зачатых деток. А как им за это вредят литературные критики, зарабатывающие себе на хлеб не столько критическим потом, как средством достижения цели, сколько этим потом как таковым (который в данном случае является симптомом болезни, а не признаком целительного кризиса), – об этом больше всего известно небу и мне.

Остающемуся… (и так далее, и так далее)

И. Л. Ф. Р.»

* * *

Моя просьба, как вы видите, была удовлетворена.

№ 57. Хрустан

Двойная жизнь

«Небо состоит, вероятно, из первых дней (впрочем, и ад тоже) – судя по тому, как радует меня сегодня твое жалкое гнездышко», – сказал Вульт за завтраком. Потом оба вернулись к работе, разойдясь по своим жилищам. Вульт написал несколько страничек в дневнике и сразу вырезал из него два отступления, пригодных для «Яичного пунша». Затем он выглянул из окна и заговорил с приветливой Рафаэлой, которая по поручению отца несла вахту в саду, наблюдая, как работники переносят на зимние квартиры статуи и оранжерейные ящики. Учитывая, что Вальт может его услышать, он сыпал вниз изящно замороженные ледяные цветочки (намеки на любовь, холодность, полубожков и целокупных богинь), которые, как он надеялся, будут растоплены Вальтовым и Рафаэлиным сердечным жаром и превратятся в красивые разноцветные капли. Рафаэла пристреливалась к его окну ледяными цветами такого же рода; и, несмотря на холод в саду, уже вполне согрелась – просто потому, что Вульт был мужчиной и дворянином. Есть девушки, которым человек с благородными предками, даже если он сидит на своем родовом древе, растерзанный и расстрелянный, как птица-мишень на штанге, все равно внушает желание стать королевой стрелкового праздника и для этого попытаться его подстрелить. Рафаэля в ответ на вопрос, когда же вернется генерал с дочерью, с радостью и без ревности подарила флейтисту надежду, что Вина уже где-то недалеко.

Едва братья не без усилий вновь начали летать и шутить – в романе, – Вульт поднялся и пробормотал себе под нос, но так, чтобы Вальт услышал: «Не прогуляться ли мне разочек к моему одинокому брату, тем более что дороги отсюда до него еще ровнее и тверже, чем даже в курфюршестве Саксонском?» После чего он открыл слуховое окошко под крышей дворца, нарисованного на театральной стенке, и крикнул в него: «Ты слышишь? Я бы хотел проследовать маршем к тебе, ежели сейчас у тебя никого нет». – «Ах, шельма, ах, добряк!» – воскликнул Вальт. Вульт тогда действительно совершил путешествие длиной в полтора шага вокруг стены и навстречу соседу, живущему за ней, заранее протянув для рукопожатия руку со словами: «Метель снаружи не мешает мне навестить тебя в твоем уединении и, возможно, превратить его в веселое двуединство». – «Брат, – сказал Вальт, поднимаясь из-за письменного стола, – если бы я умел сочинять комические тексты или если б осмелился бросить на друга тень, сделав штрихованную зарисовку либо теневой силуэт: я бы поистине каждый шаг списывал с тебя. Но я не думаю, что любимого человека прилично выставлять для обозрения на поэтическом рынке. Тебе не кажется, что я чрезмерно охвачен писательским пылом?»

«Нет, – ответил Вульт. – И в любом случае ты не на стороне правых; случайно ли, что и в этой комнате ты опять оказался левым, а правым – я?[9] Но мне уже пора домой, старина, и там я буду шутить – перед нынешним и грядущим миром». Он ушел. Вальт счел своим долгом вскоре, в свою очередь, нанести визит брату, чтобы хоть немного компенсировать ему заточение в ополовиненной комнате. Он стал говорить Вульту, как много случайностей объединилось сегодня ради их счастья: что, например, выпал первый снег, издавна означавший для него что-то домашнее и родное, из детства (как и майский цветочек зимой); и что сегодня – отсюда – он слышит первых молотильщиков, эту речевую и музыкальную шкатулку зимы. «Ты имеешь в виду молотильные цепы, – откликнулся Вульт. – Но их ритм сбивает мою флейту с ее ритма». – «Кстати, как получается, старина, – спросил Вальт, – что для меня столь притягателен один наивный стишок, подражающий ритму работы трех молотильщиков: “Зимой, Гюнтер мой, молотят зерно: пусть холод, ты молод, мы все заодно”?» – «Может, так происходит потому, – ответил Вульт, – что стишок этот замечателен в своем роде, да еще он и звукоподражательный, кто знает? А может, потому что отец очень часто зачитывал его нам – из юридического компендиума по домоводству, составленного господином фон Рором. Там говорится, что в курфюршестве Саксонском гильдия молотильщиков имела (в то время) особые законы. Например, как ты помнишь, тот, кто, орудуя цепом, не укладывался в ритм “половина четверти” – “Мясо варить, плясать и пить”, – получал сорок ударов совковой лопатой по заднице. Был в этой гильдии и такой закон, что за перебранку в амбаре все виновные должны предоставить в пользу сообщества по новому молотильному цепу: наказание, которое в случае литературных перебранок осуществляется одновременно с наказуемым таким образом проступком».

Оба вернулись к сочинительству. «Я подумал сейчас… – крикнул Вульт брату через дворцовое окошко. – Услышав, как ты перевернул лист бумаги и потом замер, я подумал, что от таких повседневных мелочей, от связанных с ними тончайших впечатлений, зависят целые европейские города, ради которых мы и работаем. Сгустившиеся от пыли чернила – или, наоборот, чересчур разбавленные, которые почернеют лишь позже, – кофе, таким же образом обворованный, – коптящая печка – грызущая что-то мышь – жутко царапающее перо – брадобрей, который именно в тот момент, когда ты достиг наивысшей точки полета в эфирных высях, намыливает тебе щеки и вместе с бородой подстригает крылья, – разве все это не подобно убогим клочковатым облакам, которые, однако, способны скрыть от земли в ее целостности лучистое солнце, если уместно назвать так автора? Мир прямо-таки издевается над нами… Однако, с другой стороны, – ты продолжай, продолжай писать! – сколь ободряющей и возвышенной является сама мысль, что та капля чернил, которую кто-то – ты или я, – после, в тишине, изольет со своего пера на бумагу, может стать водой для мельничных колес мира – кислотной водой, выдалбливающей пещеры, и капельной ванной для исполиновых гор времени – нашатырным спиртом и спиртовым раствором оленьего рога для многих людей – местом пребывания морского бога, то бишь духа времени, – или, наконец, подобием той чернильной капли, посредством коей какой-нибудь банкир или князь затопляет целые города и страны. Боже! чем можно заслужить столь возвышенную роль?.. А сейчас продолжай писать».

Во второй половине дня, часов около четырех, Вальт явственно услышал, как Вульт говорит Флоре: «Прежде чем ты постелишь нам, дорогое дитя, сходи к господину нотариусу Харнишу, живущему по соседству со мной, и передай ему мою просьбу: чтобы нынче вечером он зашел ко мне на чай, the marchant, – да, и подсвечник принеси только мне, потому что ему свет наверняка не понадобится». – Вальт явился к брату, чтобы впервые в жизни выпить чай просто так, а не после слабительного. Вульт налил ему и вина, которое никогда не забывал покупать (в долг). «Если древние заливали вином даже кленовые листья, то насколько же больше у нас оснований залить лавровые! Тот, кто пишет “Яичный пунш”, в любом случае должен пить этот самый яичный пунш, а еще лучше – объединить его с вином и стать пунш-роялистом (если, конечно, ты знаешь, что такое пунш-рояль). Я лично предпочитаю наслаждаться жизнью sub utraque». После этого они стали вести славную беседу, как заведено у людей и как подобает людям. Вульт: «Я веду речь с бесконечным удовольствием – пока не начну записывать то, о чем говорилось. Можно изобрести тысячу разных вещей, пока ты бранишься или сражаешься на поле брани. Может быть, именно поэтому в учебных заведениях люди прокладывают себе дорогу ко всем почетным званиям и возможностям обучения не посредством лести, как это принято при дворе, а посредством переругивания, то бишь диспутов, для чего столь необходимо умение хорошо говорить; например, я собираюсь перенести на бумагу и само это рассуждение, и наш утренний разговор о молотильном цепе». – Вальт: «Потому-то так ценятся письма – эти отзвуки разговоров». – Вульт: «Ведь даже тому, кто философствует, наличие рядом второго человеческого лица поможет больше, чем белая стена или белая страница». – Вальт: «Ах, дорогой, как ты прав! И все же сказанное тобою меньше подходит к поэтическому отображению мира, нежели к шуточному, или остроумному, или философскому: тебе больше помогают разговоры, мне – молчание». – Вульт: «Вообще, зима – самое благоприятное время для вызревания литературных плодов: снежные шарики, смерзаясь, превращаются в кипы книг. Зато весной человек имеет столько возможностей для путешествий и полетов! Весной так легко могли бы рождаться поэтические образы; но лучший показатель истинного положения вещей – это пасхальная ярмарка». – Вальт: «Похоже, что человек, когда его окружают новые горы из облаков и он не видит ни неба, ни земли, а только колышущееся снежное море, – и чувствует себя совсем одиноким – не слыша ни единого напевного звука и не находя в природе ни одной краски… Я что-то хотел сказать… Да, так вот: в такую пору, из-за отсутствия – вовне – каких-либо возможностей для творчества, человек просто вынужден заняться творчеством внутренним».

Вульт: «Выпей еще чашку чая. О, как верно! Хотя сегодня мы не особенно много написали, а я – так и вообще ничего».

Оба сожалели лишь о том, что их прекрасное товарное сообщество несколько страдает от нехватки накопленного товара, – поскольку все золото, которое имелось у них на руках, ограничивалось так называемыми «золотыми», то бишь безымянными, пальцами. Ни Вульт не мог заработать хоть сколько-нибудь ощутимую сумму с помощью инструмента, в который дул, ни Вальт – посредством составления «нотариальных инструментов», заказы на которые получал теперь очень редко. Оба нуждались в помощи благотворительного заведения для бедных, но чтобы шанс на такую помощь появился, каждый из них должен был стать попечителем другого. Еще сегодня, не вставая с места, необходимо было взмахнуть волшебной палочкой – совершить чудо с непредсказуемыми последствиями; и братья, разгоряченные вином, разыграли это чудо в четыре руки.

А именно: они послали первые главы и отступления из романа «Яичный пунш, или Сердце» магистру Дику в Лейпциг, – с предложением этот роман напечатать.

Дело в том, что литературное произведение может своей задней частью еще находиться – и расти – в улиточной раковине писчего пюпитра, в то время как его передняя часть, с чувствительными рожками, уже ползет по почтовому тракту. Братья потому связали свою первую надежду (на благожелательное отношение к их тексту) именно с упомянутым магистром, что полагали: книготорговец, который одновременно является ученым, наверняка имеет больше критического чутья по отношению к рукописям, чем просто книготорговец, который должен будет сперва найти ученого, способного написать для него критический отзыв.

Вальт в сопроводительном письме – как советовал ему повидавший мир Вульт – постарался не уронить собственного достоинства, потребовал приличный гонорар и сохранение за собой права на все последующие издания. «Поскольку Мильтон, – прибавил флейтист, – получил за свой потерянный рай двенадцать гиней: мы должны показать в Лейпциге, что не собираемся равнять себя с ним, – и попросить сорок восемь». Нотариус очень удивился, узнав, что автор – даже такой, как он, – обладает столь большой властью, что может диктовать издателю сорт бумаги и вид типографского набора, формат книги и ее тираж (магистру было предоставлено право издать 3000 экземпляров).

После Вульт самолично понес упомянутые главы в саксонское почтовое отделение: ему захотелось, как он выразился, еще раз повидать мир.

На следующий день оба трудились не покладая рук. Любой начинающий автор верит, что всё, отправленное им по почте, уже в силу самого этого факта будет издано и напечатано, – и тем усерднее продолжает писать. Ни визиты, ни праздник, ни человек, ни письмо не отвлекали их от работы. Вульт просто не имел денег на развлечения, а Вальт был прирожденный домосед. Поэты, как и африканские народы, обрабатывают свои хлебные поля под музыку, следуя ее ритму. Но как же часто Вальт, переполненный счастьем, вскакивал с кресла, пересекал комнату с пером в руке (Вульт периодически заглядывал в его половину поверх испанской стенки и примечал это), подходил к окну и ничего не видел сквозь стекло, и не знал, как ему перенести бушевавшую внутри сладостную бурю из груди на бумагу, и все-таки снова садился к столу! После чего обычно говорил, выплескивая свои чувства: «Играй-играй, Вульт, ты мне совсем не мешаешь; я даже не обращаю на это внимания, а только чувствую, в самом общем плане, что такие звуки для меня благотворны». – «Вы лучше скажите мне, господин Сумасброд, о чем – в вашей главе – я должен написать отступление, чтобы мы оставались вместе!» – откликался Вульт.

Трапезничая – то в Вальтовой, то в Вультовой комнате, – оба пытались по возможности растянуть застолье, состоящее из одной порции на двоих, потому что никакой трактирщик не подавал им еще одной (что, впрочем, придавало их совместному проживанию еще больший смысл); и, чтобы добиться желаемого, обсуждали более возвышенные темы, нежели вкусовые ощущения, так что на языках у них вертелось больше слов, чем кусочков пищи. Они старались просчитать, на сколько миль первые главы уже приблизились к магистру Дику, с какой силой огненный вихрь «Яичного пунша» завладеет издателем, выбив его из привычной колеи, и не получится ли так, что, когда начнется публикация романа – отдельными выпусками, – дело пойдет столь быстро, что они едва будут поспевать с очередными главами. Вульт сказал: мол, если бы какой-то романист знал наверняка, что скоро умрет (потому, например, что совершит самоубийство), он мог бы отважиться на такую странную и великолепную завязку романа, что сам не нашел бы никакого способа ее разрешения, кроме разве что одного – порешить себя; потому что любой читатель – узнав, что автор умер, – предполагал бы, что интрига незавершенного романа продумана до мельчайших деталей, и ломал бы голову над ее разрешением. «А ты, Вальт, уверен ли, что протянешь еще долго? Если нет, мы могли бы затеять кое-что интересное… Между тем я вот сейчас оглядываюсь в нашей комнатке и думаю, с каким усердием – если мы оба, благодаря нашему “Яичному пуншу”, проследовав сквозь почетные врата, впишем себя в Пантеон бессмертных, – с каким усердием люди тогда начнут посещать и изучать наше гнездышко: каждый твой засохший плевок соскребут со стены и представят в печатном виде, как это произошло с комнатой Руссо на острове Сен-Пьер; даже этому городу присвоят новое имя – возможно, по аналогии с Овидиополем, его назовут Харнишполь… Однако предвкушение такого персонального бессмертия омрачается для меня мыслью, что хотя существование моего имени и будет достаточно протяженным, но при этом само имя протяженности не обретет[10]. О, если бы человек мог знать еще у крестильной чаши, что сделает себе великое имя, то разве не выбрал бы для себя такой человек, особенно если он и вообще любит пошутить, одно из самых протяженных имен, скажем (ведь смысл здесь не играет никакой роли), уже имеющееся имя какого-нибудь мускула: мистер Стерноклейдобронхокрикотириоидеус? Начитанные дамы приходили бы к нему в гости и обращались так: “Господин Стернокл – ”, – а сдвинуться с этого места не могли бы. Военные подражали бы им, говоря: “Господин Стерноклейдо!” Лишь та, которую он полюбил, постаралась бы выучить имя наизусть и любила бы своего воздыхателя так долго, пока выговаривала: “Дорогой мистер Стерноклейдобронхокрикотириоид!” А вот ученые охотно цитировали бы его, потому что уже одно такое имя у наборщиков и продавцов засчитывается за целую строчку… Кстати! Почему один из семи наследников, Пасфогель, не посылает тебе первые листы корректуры – хотя должен был бы, в соответствии со всеми клаузулами Хаслауского завещания?»

«“Автор все еще улучшает рукопись”, велел он мне позавчера передать», – сказал Вальт. После чего оба вышли подышать свежим воздухом. Нотариус ловил налету мимолетные сценки из жизни высших сословий для своего романа. Как хаслауский придворный кавалер выпрыгивает из кареты или как какая-нибудь графиня выглядывает из окна – всё это можно описать романтически, причем один человек послужит прототипом для сотен! Такая манера переноса, позволяющая превратить одно зернышко краски в возвышенное произведение искусства, невероятно облегчает для крестьянских сыновей изучение высших сословий. По той же причине Вальт предпочитал посещать именно придворную церковь – и отстаивал там службу, широко раскрыв глаза.

Затем братья вернулись домой и к своему творчеству, которое продолжалось до тех пор, пока не стемнело. На время сумерек они еще раньше отодвинули – чтобы сэкономить свет – частично более пространные разговоры, частично флейту. Пока Вульт играл за стеной, а Вальт сидел в темноте, и смотрел в синее звездное небо, и думал об утре в Розенхофе, и о Ванином сердце, и о ее возвращении, и под лунно-светлым сиянием флейты его скалистая жизнь превращалась в романтический пейзаж: ох, он не раз вставал, но тотчас снова садился, чтобы не помешать братниной игре, признавшись ему, как сейчас вкруг него танцуют минуты в невестиных одеяниях, обвитые гирляндами роз… Но когда Вульт отложил флейту и после долгих полярных сумерек наконец появился свет, Вальт испытующе посмотрел на него и радостно спросил: «Удовлетворен ли ты, брат, этой сладостной теснотой жизни; и звуками оркестра, и внутренними волшебными картинами, которыми мы сегодня наслаждались – быть может, в таком же изобилии, но только более безмятежно, чем это возможно при каком-либо великом дворе?» – «Наша жизнь – настоящая карта неба, – ответствовал Вульт. – Правда, под руками у нас лишь ее оборотная белая сторона; но вот на талер, положи его кто-нибудь на эту карту, я бы взглянул не без удовольствия».

На следующее утро Вальт заговорил о своих прекрасных надеждах, связанных с флейтовыми соловьиными сумерками. Ему в самом деле удалось, хоть и с некоторым трудом, побудить Вульта к новому сотворению мелодичного неба. Однако с тем большим пылом нотариус потом рассказал, как счастливо он использовал сумеречный гармоничный час слушания – а именно для изготовления одной реплики и одного длинностишия, которые войдут в роман; героя (Вальт это сочинил, пока слушал флейту) упрекнули в том, что он искренне обрадовался словам старой, больной и глупой женщины, которая за поданную им милостыню пообещала каждый вечер усердно поминать его в своей молитве; однако герой ответил: не воздействие на него ее молитвы кажется ему ценным, даже если бы он не сомневался в наличии такового, но воздействие молитвы на нее саму – то, что это мерзнущее создание все же каждый вечер будет прекрасным образом возвышаться и проникаться теплом. «Разве это не подлинно моя черта, Вульт?»

«Одна из подлинно твоих черт, – согласился Вульт. – Но в искусстве, как и под солнцем, теплым бывает только сено, а не живые цветы». Вальт не понял его; ему вообще нередко казалось, что Вульт сперва находит слово, а уж потом смысл.

В ближайший день сумеречного праздника, а именно в день третий, этот третий праздник был отменен: Вульт не дотронулся ни до одного отверстия на флейте, не выдул ни единого звука. Но его брат не обиделся на такое художническое своеволие, не усомнился в том, что брат так же счастлив, как и он сам, и не стал возражать против смены вечерних ролей. «Разве у меня нет такой же дыхательной трубки, как у тебя, со звуковыми отверстиями не хуже, чем у флейты? Разве я не могу тебе ничего сказать, не воткнув предварительно себе в рот деревяшку? Давай лучше поговорим и поспорим», – сказал Вульт.

В последующие сумеречные вечера он вернулся к своим прежним привычкам: бродить по улицам вслед за фонарщиками – пережить приключение с какой-нибудь актрисой – в одиночестве пить купленное в долг бургундское (Вальта, однажды подсластившего это вино сахаром, он считал вообще недостойным такого напитка) – присоединяться со своей флейтой к другим флейтистам, на улице или за кулисами театра, – и, наконец, в какой-нибудь кофейне чуть ли не до смерти злиться на себя за то, что он теперь смешивается с хаслаусцами, как один из них, что постепенно привык снисходить к ним, вступать с ними в разговоры (тогда как еще прошлым летом, когда прибыл в этот город, был преисполнен величайшего презрения к его обитателям).

Вальт с удовольствием оставался дома; в мельчайших цветочках, прораставших сквозь его снег, он находил столько меда, сколько ему было нужно. Когда дни стали укорачиваться, он радовался продолжительности вечеров и звездному утру; не забывая при этом, что точно так же, но позже, будет радоваться и прибавлению дня. Луна, собственно, оставалась для него счастливой звездой и каждый месяц одаривала его с высоты двадцатью семью прекрасными вечерами и утрами: ибо почти две недели подряд (за исключением двух-трех первых дней) он мог рассчитывать на ее постепенный рост; с момента полнолуния и до последней четверти в любом случае видел сияние, как в Элизиуме (только несколько позже и часто – переместившимся на его кровать), а последняя четвертинка луны осыпала серебром утренние часы. Когда однажды, именно в сумерках, из дома напротив стала доноситься бальная музыка: он тоже получил свою долю зимних удовольствий, как и любой другой человек. Музыка проникала в его сумеречную каморку незримо, без зигзагообразных взмахов рук и криво раздувающихся щек оркестрантов, – развоплощенная, как все блаженные духи. Он приготовился танцевать и, поскольку не испытывал недостатка в прекраснейших танцовщицах – в его распоряжении были целые гаремы с содружествами обитающих там монашек, и многочисленные цветочницы, и всё, что угодно: привлек к танцам этих сверкающих богинь и вместе с ними (пусть тихо, чтобы внизу, под его ногами, никто не вздумал написать на него рецензию) начал, следуя далекому ритму, так хорошо выделывать свои па – свои «шаг в сторону, шаг вперед» для подпрыгивающих танцев, для яичных танцев и танцев с шалью, – что мог бы, не стесняясь, показать себя каждому, кого привлекает в другом человеке бодрый дух, упрочивающий себя в потемках. Если нотариус в этом своем блаженстве и боялся чего-то, то разве что внезапного появления Вульта.

Вальта – не привыкшего, что ему вообще может что-то принадлежать, – не тяготили никакие лишения; у него ведь была фантазия, эта светлая кристаллизационная вода, без которой даже легчайшие формы жизни обращаются в прах.

И все-таки его небо не всегда было поднято столь фантастически-высоко над сквозняками земли; порой оно казалось приколоченным так же реалистически-низко, как театральное небо или небо постельного полога. К воскресному колокольному звону, к дворцовому саду, к бодрящему холодному воздуху, к зимним концертам (которые он слушал, расхаживая на улице под окнами) нотариус был причастен ничуть не в меньшей степени, чем какая-нибудь важная персона с ключом и звездой, в чьей груди как раз отсутствовало и то, и другое. Когда Вальт ел свой вечерний хлеб, он говорил: «Все придворные сейчас тоже едят хлеб, как и я»; но при этом старался сидеть и вести себя за столом изящно и учтиво, чтобы – в определенном смысле – пребывать в светском обществе. По воскресеньям он покупал в хорошей лавке одно из лучших борсдорфских яблок и в сумерках поднимался с ним по лестнице в свою комнатку, говоря: «Наверняка сегодня при самых разных дворах Европы на стол тоже подают борсдорфские яблоки, но только как редкостный десерт; я же приготовил из них целый ужин – и если я, Господь милостивый, возжелаю еще каких-то плотских утех, это будет значить, что я не распознал Твоей доброты, которая наполняет мою душу тишайшими радостями, словно водами глубокого колодца».

В прозрачную сеть его фантазии попадали: каждый пролетающий мимо мотылек радости – даже просыпающийся именно сейчас желтый мотылек из садового павильона – каждая звезда, если она ярко мерцает, – итальянские цветы (с германскими живыми теплицами коих, закутанными в шали, он сталкивался на улицах) – невеста, которая, пылая между благоговением и праздничным убором, стоит под венцом, – прекрасный ребенок – канарейка на Ткаческой улице, посреди немецкой зимы дарившая ему возможность заглянуть на Канарские острова и в летние сады, – и вообще всё.

Всякий раз, когда Флора, мастерица стелить постели, со звонкими песнями взлетала по лестнице наверх, Вальт представлял себе, что для него поет одна из оперных примадонн.

Однажды, в один из рыночных дней, он увидел вокруг себя половину Италии, дополненную целой весной. День казался специально предназначенным для чего-то подобного. Был очень холодный и светлый зимний день с мошками, играющими в косых солнечных лучах, когда в дворцовом саду – который великодушный князь каждую зиму открывал для публики – Вальт вдруг принял серебряные снежные хлопья на деревьях, под сверкающим солнцем, за белые цветы, сразу настроившие его восприятие на весну, – и дальше гулял уже под цветущими деревьями. Столь внезапно выброшенный на остров весны, он стал прокладывать там для себя самые радостные пути. Сперва пошел ближней дорогой, мимо ларька торговца семенами, и ненадолго остановился возле прилавка: не чтобы купить кулечек семян (ведь грядки у него все равно не было, принадлежащая ему земля сплошь состояла из завтраземельных участков), но чтобы подумать о семенах французского редиса, обыкновенной репы, пестрой огненно-красной фасоли, сахарного горошка, салата из капуцинов, желтой «головы принца» – чтобы вдохнуть их запах и таким образом (по выражению Вульта, если не ошибаюсь) носом почуять приближение весны. Ведь в самом деле: из всех путей, по которым следуют наши чувства, ни один не приведет так открыто и быстро в обнесенную крепкими стенами цитадель мозга, как тот единственный, что начинается от носовых отверстий.

После Вальт набрал у библиотекаря много всего, что сумел найти из хороших работ о мотыльках, цветоводстве и полеводстве, – и принялся внимательно изучать эти книги, чтобы лучше узнать относящиеся к весне феномены, о которых там шла речь. Теоретические рассуждения – об экономике, ботанике и естественной истории – он пропускал без особого понимания и без каких-либо впечатлений, потому что хотел сосредоточиться на более важных вещах.

Когда его брат выходил из дому, вечерняя заря как раз стояла на небе и на вершине Снежной горы – этого буга корабля Авроры, этого вечного отблеска весны.

А над самим домом уже перемещалась четвертинка луны, которая вскоре начала, оказавшись недалеко от зари и одновременно с ней, забрасывать в его комнатенку маленькие красочные пятна и лучи света. «Если зима не является для людей всего лишь длинной – полярной – утренней зарей весны, – сказал он, поднимаясь из-за стола, – то я действительно не знаю, что она такое». Весь этот день, начиная с полудня, полнился весной; а теперь, в вечерний час, даже раздалась вдруг соловьиная трель, будто проникшая из какой-то внешней цветущей рощи в его внутренний лесок. За соловья Вальт принял еврейского мальчика, стучавшегося в дверь соседнего трактира. Но это незначительная ошибка, поскольку Филомела, которая нам поет, собственно, сидит и гнездится не в каком-то ином месте, а только в нашей груди! Быстро, словно по волшебству, крутые каменистые склоны, обуживающие его жизненную ситуацию, покрылись плющом и цветочками. Луна теперь ярче светила в комнату; Вальт встал и принялся расхаживать в ее тихом сиянии, то ли грезя, то ли неслышно молясь: ему казалось, будто эти прямые лучи поднимают и поддерживают его… и будто он должен окутать каждый заурядный предмет, в комнате или на улице, праздничной драпировкой, чтобы небо даже и на земле соприкасалось только с небесными вещами. «Так уже было однажды», – нараспев повторял нотариус, имея в виду тот вечер, когда он в лунной тишине несколько раз прошелся мимо Ваниной комнаты. Продолжая напевать что-то себе под нос, Вальт сымпровизировал следующий полиметр:

«“Любишь ли ты меня?” – каждое утро спрашивал юноша у любимой; но она, покраснев, опускала глаза и молчала. Она становилась всё бледнее, и он повторял вопрос, но всякий раз она заливалась румянцем и молчала. Однажды (она уже лежала на смертном одре) он пришел снова и спросил, но движимый только болью: “Так любишь или нет?” – И она, сказав “да”, умерла».

Пением он загонял себя все глубже в свое сердце – время и окружающий мир исчезли – он, как умирающий мотылек-подёнка, сладко играл в светлых лучах луны и среди лунных пылинок; но тут вернулся повеселевший Вульт и принес сообщение, что Вина снова дома, однако тотчас замаскировал ценность этой новости – для него самого – вторым, забавным сообщением (над которым много смеялся): что он, как он рассказал, по дороге зашел к сапожнику, чтобы спросить, неужели тот вот уже четырнадцать дней подряд не может отыскать день пятнадцатый, чтобы совершить реабилитацию, палингенезию, петерсеновское «восстановление» его сапог (так, увы, некоторые господа выражают простую мысль: поставить новые подметки); однако сапожника дома не застал, а встретил только на обратном пути, и тот почему-то все время сворачивал вправо, на затененную сторону, – пока Вульт, долго читавший ему проповедь, не заметил наконец, что те сапоги, что послужили исходным текстом для проповеди, сапожник сейчас имеет при себе, то бишь на своих ногах, и в них-то как раз и расхаживает, чтобы еще больше стоптать их, прежде чем начнет чинить. «Разве сама эта забавная история, к тому же напичканная аллюзиями, не имеет такой же ценности, как лучшая пара сапог?» – «А что в ней такого особенного?» – откликнулся Вальт. «Почему, – спросил, вдруг смутившись, Вульт, – ты так странно выглядишь? Ты без меня грустил?» – «Я блаженствовал, а сейчас блаженствую еще больше», – ответил Вальт, но не стал ничего объяснять. Высочайший экстаз, как и боль, настраивает на серьезный лад, и человек в таком состоянии – это безмолвный мнимый труп с побелевшим лицом, однако внутри он переполнен неземными грезами.

№ 58. Ядовитый слизень

Воспоминания

Наутро нотариус ничего не ждал с таким нетерпением и с такой уверенностью, как появления запыхавшегося слуги, который срочно призовет его к писчему пюпитру генерала. Однако ничего подобного не появилось. Человек среднего ранга уверен, что вышестоящие потому стоят на более высоких ступенях государственной лестницы, чтобы им было легче обозревать нижестоящих; между тем сам он прилепляется взглядом не столько к голове поднимающегося вслед за ним, сколько к заднице поднимающегося впереди; и так поступают все, будь то наверху или внизу. Средние сословия не могут поставить в вину высшим никакой иной забывчивости кроме той, в которой низшие сословия, со своей стороны, упрекают средних.

Вульт едва мог дождаться сумерек, чтобы превратиться в сумеречную пяденицу и выпорхнуть из комнаты; Вальт также сильно рассчитывал на то, что станет одновременно сумеречным, ночным и дневным мотыльком – но только в духовном смысле и только дома.

О небо! И он действительно стал им, да еще в какой степени! Ибо когда Вульт вернулся домой очень поздно и не в лучшем настроении, Вальта он, напротив, застал именно в таком, то бишь в лучшем: энергично расхаживающим по комнате – помолодевшим, можно сказать, или даже впавшим в детство; так что флейтист спросил брата: «Готов поклясться, что кто-то сегодня составил тебе компанию, дома или еще где-то, – причем компанию наиприятнейшую, вот только я не знаю, кто это был. (Про себя он имел в виду Рафаэлу.) Или, может, магистр Дик написал нам наконец что-то хорошее?»

– Я весь вечер предавался воспоминаниям, – ответил Вальт. – Относящимся к детству: ведь ничего другого в моей жизни пока не было.

– Обучи меня этому искусству памяти, – попросил Вульт.

– Учителишка Вуц, созданный Ж.-П., занимался этим искусством не хуже, чем я, – столь замечательно поэт догадывается о самом сокровенном. Я бы хотел целыми днями говорить и слушать только о маленьких весенних цветочках этой первой поры жизни. В старости, когда человек вторично становится ребенком, он определенно вправе позволить себе вернуться к первому детству и долго смотреть назад, вглядываясь в утреннюю зарю жизни. Признаюсь, я могу помыслить высших существ – например, ангелов – только несколько ущербными в их блаженстве: из-за того, что они не имели детства; хотя, может быть, Господь не лишает ни одно существо какой-то детско-незабвенной поры, ведь даже сам Иисус был ребенком, когда родился. Разве, брат, чудная детская жизнь не состоит сплошь из радостей и надежд, и разве ранние дожди слез, проносящиеся над ней, не мимолетны?

– Ранние дожди и танцы старых баб… и так далее; то есть: беды в молодые годы и сладострастие в старости… и так далее. А я… попадаю ли я во временной промежуток, охваченный твоим versus memorialist – поинтересовался Вульт.

– Поверь, я всегда, и в Лейпциге и здесь, соотносил этот стишок лишь с теми днями, когда ты еще не убежал с музыкантом.

– Что ж, тогда вспомни снова в моем присутствии о твоем сегодняшнем вспоминании, – попросил Вульт. – А я, со своей стороны, тоже тебя поддержу – новыми подробностями.

– Каждая новая подробность из детства – это золотой дар! – обрадовался Вальт. – Но боюсь, кое-что из того, что я вспомнил, покажется тебе слишком детским. («Просто детским», – возразил Вульт.) Я сегодня выбрал два дня: самый короткий и самый длинный.

Первый день выпал на время адвента. Уже само это словосочетание, как и другое, «адвентская птица», кружит вокруг меня, словно ветерок. Зимой деревня прекрасна – и более, чем в другую пору, обозрима, потому что люди в ней больше времени проводят вместе. Возьми хоть понедельник. Уже целое воскресенье я заранее радовался тому, как пойду в понедельник в школу. Каждый ребенок должен был прийти в школу к семи утра, еще при свете звезд, неся свою свечечку; у нас с тобой она была красиво разрисованная, из воска. Я, наверное, с гордостью нес под мышкой книгу в формате in-quarto, еще несколько книжечек in-octavo и книжонку в формате in-sedez.

– Я помню, – подтвердил Вульт. – Ты тогда еще приносил для мамы булочки из трактира, хотя уже мог рассказать по-гречески про Марка и его тельца.

– И вот начался прекрасный мир пения и учебы в сладостном тепле школьной комнаты. Мы, старшие ученики, чувствовали себя высоко вознесенными над малышами; зато эти букварные карлики имели право – охотно им предоставленное – громко обращаться к учителю, а также, не соблюдая приличий, время от времени вставать и прохаживаться по классу.

Когда учитель вешал на стену специальную карту и мы особенно радовались тому, что на ней изображены и Хаслау, и Эльтерляйн, и другие окрестные деревни; или когда он начинал рассказывать о звездах и населял их сонмами живых существ, и я уже предвкушал, как вечером поведаю то же самое родителям и батракам; или когда он приказывал нам громко прочитать вслух: «…

– А помнишь, – встрял Вульт, – что слово Sakrament, как бы учитель ни старался меня от этого отучить, я всегда произносил с такой интонацией, будто ругаюсь: наподобие «Черт-возьми!» Но зато я был единственным, кто попытался внести в наши громкие совместные моления хоть какой-то музыкальный размер: три восьмых.

– Я бы с удовольствием подарил этому трудяге всяческие радости, если бы имел их сам! Часто, читая «Отче наш», я про себя молился, чтобы Господь позволил учителю, притаившемуся за пюпитром-рогатиной, поймать на эту рогатину какого-нибудь снегиря; и ты, конечно, помнишь, что всегда, когда у нас дома забивали скотину, я приносил ему миску с кусками мяса (ты же ограничивался горшочком супа). О, как я радовался каждый раз, думая о нашей с ним следующей встрече в школе!

– Кто находит, что я слишком жестко настроен по отношению к этому учителю, – сказал Вульт, – тому я просто напомню, как сей педагог однажды отобрал у меня только что раскуренную трубку и в той же школьной комнате – публично, у меня перед носом – выкурил ее сам. Можно ли считать образцовым для школьного учителя такой образ действий? Или – другой фортель: что учителя, ссылаясь на народную мудрость, запрещают нам, ученикам, ловить рыбу и ставить силки на птиц, словно князья, запрещающие подданным играть в азартные игры, – тогда как себе всё это позволяют? Хотел бы я услышать мнение по этому поводу – от представителей общественности, выступающих на страницах газет.

– О, чудесные первые годы в школе! Я тогда с радостью принимал всё, чему меня учили и что от меня требовали; даже самая маленькая школьная наука полнилась новшествами, тогда как теперь, на книжных ярмарках, подобные новшества можно встретить лишь изредка. А когда к нам наведывался священник с кустистыми бровями, в священническом одеянии, и затмевал своим блеском кандидата Шомакера, как император или римский папа – монарха какой-нибудь страны, которую он посетил: какой блаженный ужас мы испытывали! Как весомо падал каждый звук его басовитого голоса! Как хотелось всем нам когда-нибудь тоже достичь этого высочайшего ранга! Как каждое слово нашего Шомакера трижды скреплялось печатью слова, произнесенного высоким гостем!

Я думаю, человек уже потому в детстве бывает счастливее, чем в зрелые годы, что в эту раннюю пору легче найти или вообразить себе великого мужа; а великий муж, в существование коего ты поверил, – это единственное доступное нам предощущение небесного блаженства.

– Поэтому, – сказал Вульт, – я бы хотел быть ребенком: просто ради свойственной ему способности восторгаться, коей так приятно щекотать нервы и себе, и другим. Больше того: я бы охотно явился в мир как эмбрион с паучьими ручками, чтобы воззриться на повивальную бабку, как на новую Юнону Лудовизи. Блоха легко находит для себя слона; но когда человек становится старше, он в конце концов перестает восторгаться даже собаками. Однако должен тебе признаться, что я уже в то время сумел выдернуть несколько лучей из воротника-нимба у нашего ворчливого священника Гельбкёппеля. Дело в том, что я, как обычно, уронил книжку под школьную парту – с намерением нагнуться за ней и из-под парты увидеть смешное зрелище: фруктовую гирлянду башмаков, болтающихся под скамейками-виселицами; однако помимо них я увидел и крепко стоящие на земле повседневные сапоги Гельбкёппеля, а под распахнувшимся священническим одеянием – штаны, в которых он явно убирал сено после второго покоса; и тут же все великолепие верхней его половины в моих глазах утратило значимость: человек, по крайней мере апостол, должен и сам состоять, и одежду на себе иметь из одного куска – не бывает никаких полуапостольских дней, Вальт!

– Вульт, а ты сам не склонен ли к такой двойственности, во многих смыслах?.. Так вот, время уже близилось к одиннадцати, и нам обоим позволили подняться на башню, чтобы позвонить в колокол и завести часы. Я очень хорошо помню, как ты там, наверху, под колокольной балкой, повис на канате раскачивающегося колокола, чтобы покачаться, – хотя многие говорили, что тебя может выбросить в слуховое окно. Мне и самому хотелось вылететь через него, когда я, выглядывая наружу, видел внизу всю нашу построенную вдоль перекрестья дорог деревню, наполненную звуками молотьбы, и темную горную дорогу, ведущую в город, и просторно раскинувшийся снежный блеск на холмах и лугах, и вдобавок синее небо надо всем этим! Но в то время земля не особенно нуждалась в небе… За моей спиной был суровый колокол с его обледеневшим языком-билом, и я думал, как будет страшно, когда в морозную полночь он из своего одиночества заговорит со мной, лежащим глубоко внизу – в доме, в теплой кровати. Его гулкие вдохи и выдохи, слышимые со столь близкого расстояния, обтекали мой дух, словно волны бушующего моря, и в этих волнах, казалось, качались одна под другой все три поры моей жизни.

– Клянусь богом! Тут ты прав, Вальт. Никогда не могу я слушать эту звуковую бурю без содрогания и без мысли, что мельник просыпается, как только останавливается шумная мельница: наше тело с его деревянным и водным миром; впрочем, это рассуждение не особенно подходит к настоящему моменту.

– Не прячь опять свое серьезное сердце, брат! Если мне ответить на твою притчу какой-то другой историей, я бы сказал, что эта тишина – как на вершине горы Сен-Готард. Там всё немо, там не услышишь ни птицы, ни ветерка, потому что первая не находит для себя ветвей, а второй – листьев; но зато под тобой простирается мир, исполненный подлинной мощи, и тебя окружает бескрайнее небо со всеми остальными мирами… Хочешь ли ты, чтобы мы сейчас продолжили погружение в наше детство, или лучше отложим это на завтра?

– Сейчас; сейчас я особенно… К детству у меня нет никаких претензий, кроме возникающих иногда… в связи с родителями. Итак, мы оба спустились по длинной лестнице колокольни…

– …и в родительском доме нас порадовал чистый и упорядоченный полуденный мир, пришедший на смену сумеречной утренней горнице; повсюду царили солнечный свет и порядок. Но поскольку отец наш уехал в город и я понимал, что обед будет и хуже, чем обычно, и позже, я решил отложить эту трапезу до возвращения из школы, потому что не хотел опаздывать туда и потому что уже теперь, когда я смотрел на них издали, в окно, и товарищи, и учитель опять показались мне чем-то новым.

В школе мы каждый раз приветствовали неизменившиеся парты как новые, потому что успевали измениться сами. В школе после полудня, думаю я, все выглядело более по-домашнему – среди прочего и из-за ожидания, что вечером мы будем дома, в еще более домашней обстановке. Меня радовало, что я, вопреки обыкновению, перекусил в одиночестве и что вечером из города вернется отец с покупками. Целое облачное небо, полное снежных хлопьев, вихрилось за окнами, и мы, ученики, были довольны тем, что вряд ли еще сможем читать маленькую Библию в и без того темной и печальной школьной комнате.

Оказавшись на улице, каждый из нас принялся весело прыгать в свежевыпавшем снегу, разминая долго остававшиеся праздными руки и ноги. Ты бросил дома книжки и не возвращался домой, пока не начали звонить колокола; потому что мама позволяла тебе побеситься на улице главным образом в отсутствие отца. Я редко сопровождал тебя. Бог знает, почему я всегда был более ребячливым, шаловливым, подпрыгивающим, неловко-угловатым, чем ты; я всегда совершал свои детские или дурацкие шалости в одиночестве, а ты свои – вместе с другими, как их предводитель.

– Я родился, чтобы стать деловым человеком, Вальт!

– Но по вечерам я предпочитал читать. Во-первых, у меня был мой orbis pictus, который, подобно «Илиаде», как бы разбирает по листам всю человеческую историю. Да и на подоконнике стояло много описаний – отчасти северного полюса, отчасти древних северных эпох, например, самых ранних войн скандинавов, и так далее; и чем более люто-холодным казалось мне всё в географических книгах или чем более диким – в исторических: тем уютнее и покойнее становилось у меня на душе. Мне и сейчас история древних скандинавов представляется моим детством, а история греческая, индийская, римская – скорее будущим.

В сумерках снежная вьюга улеглась, и с чистого неба через цветочные заросли на заледенелых окнах полился свет луны. – Громко зазвенели снаружи в суровом воздухе вечерние колокола под тянущимися вверх столбиками дыма. – Наши работники, потирая руки, вернулись из сада, где укутывали соломой деревья и пчелиные ульи. – Кур загнали в горницу, потому что в задымленном помещении они откладывают больше яиц. – Свет пока не зажигали, со страхом ожидая отца. – Я и ты стояли в головах и в изножье колыбели нашей блаженной сестры и, сильно ее раскачивая, прислушивались к колыбельной песне зеленых лесов, пока у этой маленькой души не раскрылись сияющие росой окна. – И наконец через порог ступил измученный человек, заиндевевший и нагруженный; и еще прежде, чем он снял заплечный мешок, на столе уже стояла его толстая свеча – не тонкая. Какие чудесные новости: он принес деньги и подарки, и собственную радость!

– Кто бы сомневался в его восторге меньше, чем я, которому он, когда был в таком настроении, всякий раз устраивал порку, потому что я тоже хотел разделить этот восторг и, прыгая и пританцовывая, создавал шум, а отца, в его тихой радости, сие раздражало: ведь и собака больше всего царапается тогда, когда радостно прыгает на хозяина.

– Не шути! Лучше напомни, что он тогда нам принес; сам я уже не очень помню: мне – купленный за мои деньги лист концептной бумаги, о которой я тогда и помыслить не мог, что нечто такое широкое, миловидное стоит не больше двух пфеннигов; сестре – азбуку с золотыми буквами уже снаружи, на обложке, и с новенькими чистыми изображениями животных, которые и сравнить нельзя было с нашими, захватанными и старыми.

– Порох как пищеварительное средство для свиньи: немногие его зернышки, которые я подобрал, обеспечили мне лучшие фейерверки на лучине, чем какому-нибудь королю – какая-нибудь тридцатилетняя война.

– Но самым лучшим, наверное, был новый календарь. Мне казалось, я держу в руках будущее – словно дерево, усыпанное плодами. Я с наслаждением читал имена: Laetare, Palmarum, jubilate, Kantate, – при этом мое знание латыни, пусть и посредственное, сослужило мне хорошую службу. Epiphanias меня огорчали, их было слишком много; зато чем больше выпадет воскресений после Троицы, думал я, тем дольше продлится зеленая, радостная пора года. Мне сейчас кажется смешным, что, как раз когда я читал в конце календаря отчет Хаслауской почтовой службы, проезжавший верхом через наше сельцо императорский почтальон дунул в рожок, и я с восхищением и жалостью взглянул на этого человека, который, согласно упомянутому отчету, посреди зимы должен один проскакать через всю Померанию, Пруссию, Польшу и Россию; я ошибался, но узнал об этом только в Лейпциге. Когда вскоре к нам на ужин пожаловал кандидат Шомакер и мы с удовольствием, хоть и в десятый раз, услышали от отца некоторые его истории – когда ты после еды принялся пиликать на скрипочке, сделанной из дощечки и навощенных ниток, а я вертел тлеющую рейку, превратив ее в огненное колесо, – когда я, и ты, и долговязый работник, который тогда казался нам (как, наверное, кажутся детям все знакомые лица) вполне себе симпатичным, стали играть и петь: «Кружитесь пока стоя, Ребятки, вас здесь трое, Сядьте на куст бузины, Кричите: “Хоть бы хны!” Садитесь же! Села женщина в круг, Деток семеро вокруг. “Что есть хотите?” – “Рыбки!” – “А пить?” – “Винцо из бутылки!” – Садитесь же!»… Я душевно обрадовался, когда недавно нашел в «Брагуре» Грэтера эту незамысловатую детскую песенку… Но мне следовало бы начать последнюю фразу совсем по-другому…

– Неважно, теперь она закончена. Жизнь, как и греческая драма, начинается с комедии. Лучше начни, пока ты еще не проснулся, обещанный летний день.

– Я мог бы начать его прямо с карнавала, когда только что воспрянувшая весна щедро изливает солнечные лучи в школьную комнату, полную маленьких нарядных танцоров, – из-за чего цветение в душах начинается раньше, чем в садах… Даже старая незамысловатая поговорка – «Господа уже в Сретение среди дня за столом соберутся, а крестьяне лишь в карнавал тем же самым спокойно займутся» – будто окутывает вечерний стол вечерней зарей и тенями цветущих деревьев. Господи, как же наполняют мою грудь волшебными ароматами такие словосочетания, как «праздники Марии», «пора салата», «пора цветения вишневых деревьев», «пора цветения роз»! Так и юность отца представляется мне непрерывной летней порой – особенно та ее часть, которую он провел на чужбине; так и деда своего (и вообще то время, что предшествовало моему рождению) я всегда вижу молодым и цветущим. То время было прекрасным и человечным, говорим мы себе. Сколь бодрящими и светлыми – наподобие прыгающих по камням весенних ручьев – видятся мне старинные университеты, Болонский и Падуанский, с их немереными свободами; и как часто хотелось мне перенестись в них!

– Если бы я знал и уважал тебя меньше, я бы, услышав такое желание, непременно подумал: окажись ты там и в то время, ты бы только и делал, что тянул деньги из родительского дома, помаленьку подворовывал, орал «Отец отечества», занимался Gassatim rumoren и высекал шпагой искры из мостовой; а так я отлично понимаю, что ты бы просто спокойно сидел на месте и наблюдал за всем этим как Rector magnificus… Но теперь переходи к твоему сегодняшнему летнему дню!

– Это был святой праздник Троицы, притом на той самой неделе, когда ты внезапно собрал свои пожитки и исчез… Но сперва позволь мне заметить, что употребленные тобою студенческие словечки отчасти звучат для меня как новые, отчасти же – слишком грубо… Так вот: в этот святой праздник, который по праву выпадает на прекраснейшее время года, наши родители, если ты еще не забыл, всегда ходили к святому причастию. Как раз в эту субботу – как и вообще в любую субботу, предшествующую исповеди, – наши дорогие родители были добрее и разговорчивее по отношению к нам, детям, чем обычно; но в тот час Господь подарил им особую радость, от которой у меня и сейчас, когда я их вспоминаю, бурно вздымается грудь! Мать оставила многие дела в хлеву на попечение работников и читала молитвы из черной книжечки для причащающихся. Я стоял у нее за спиной и тоже неосознанно возносил молитвы, но не вверх, а вниз – потому что переворачивал страницу, когда мать прочитывала ее до конца. Наша крестьянская горница была так чисто и красиво убрана к воскресенью – как в святой рождественский Сочельник выглядело все в этот канун исповеди – даже еще красивее и возвышеннее – и вдобавок к окнам наклонялась щедро отягощенная дарами весна, и цветочный дух тянулся по всему дому, под каждой кровельной черепицей – весна и благочестие, несомненно, созданы друг для друга… – Потом, когда начал совершать свой обход ночной сторож, я еще немного постоял, глядя из чердачного окна: полным благоухания и звезд было небо над нашей деревней – генеральша, несмотря на столь поздний час, вышла прогуляться по стене замка со своим дитяткой, которого держала за ручку, и вся деревня знала, что завтра она пойдет причащаться и что я и ты будем держать два плата… В самом деле, хоть я уже был настолько большим, что мог говорить на латыни, генеральша, облаченная во все белое, представлялась мне Матерью Божьей, а ее ребенок – ребенком Той.

– Разве у генеральши был сын?

Вальт ответил смущенно:

– Я себе так представлял, глядя издали, ее дочь, какой она была тогда. Я и сейчас заплакал бы, радуясь той дивной ночи, если ты не будешь смеяться…

– Ну так плачь, черт побери! Кто станет смеяться, разве что сатана, если в кои-то веки сыскался человек, который являет собой искренность во плоти?

– Потом воссиял святой праздник Троицы, с синим утром, полным жаворонков и аромата берез; и когда я увидел из чердачного окна эту синеву, растянутую над всей деревней, я не почувствовал стесненности, как в другие прекрасные дни, но, можно сказать, возликовал. Внизу я застал мать (хотя обычно она ходила в церковь только после полудня) уже принарядившейся, а отца – в сюртуке, подходящем для Божьего алтаря; поэтому оба они показались мне (тем более, что на сей раз не стали есть нашего воскресного теплого пива) в высшей степени благообразными. Отца я и вообще всегда любил сильнее по воскресеньям: потому что он брился только в эти дни. Я и ты последовали за ними в церковь; и я помню, как на всем протяжении проповеди святость родителей как бы перетекала в меня: святость, попав в другое, но кровно-родственное сердце, всегда словно приумножается там.

– К моему случаю это относится в меньшей мере. Я никогда не жил так весело, как в те дни, когда родители ходили к причастию: потому что знал, что они почитают за грех наказывать меня раньше, чем после захода солнца; и потому что после причастия они еще и обедали у священника, а значит, шахматная доска оказывалась в нашем распоряжении – свободной для прыжков коня… Стоят ли еще перед твоей душой, пишется ли огненными красками, подсвечивает ли сама себя, пылая, тогдашняя картина: как я в то самое воскресенье с помощью карманного зеркальца, с хоров, пускал вниз солнечного зайчика, словно райскую птицу, – через всю церковь и даже вокруг зажмуренных глаз священника, – тогда как сам я невозмутимо стоял, наблюдая за происходящим. И припоминаешь ли ты (сам я теперь вспомнил всё), как меня застукал за этим занятием сатанинский кандидат Шомакер и как отец после службы, в соответствии с неприятным уголовным законодательством Карла, которое (в статье 113-й) позволяет заменять тюремное заключение на порку розгами, из благоговения перед таинством решил просто заключить меня в тюрьму, вместо того чтобы избить до полусмерти, что для меня было бы гораздо предпочтительнее?

– Тем не менее во время причащения в церкви ты все-таки держал правый плат с алтаря, под облатками, а я держал левый, под чашей с вином. Я никогда не забуду, каким смиренным и трогательным казался наш бледный отец, преклонивший колени на багряной ступени алтаря, когда священник, сильно повысив голос, поднес ему золотой кубок. Ах, как же мне хотелось, чтобы отец отпил больше от священного вина-крови! А после него – склонившаяся в глубоком поклоне мать! Какие же чистые и хорошие чувства я к ней испытывал, пока она пригубливала вино! Детство знает только невинные белые розы любви, позже они становятся все более багряными, напитываясь краской стыда… Однако первой к алтарю подошла величавая генеральша в черном и все же сверкающем шелковом одеянии: опустилась на колени и опустила длинные ресницы, как перед божеством, и вся церковь с ее шумами влилась в благоговейную сосредоточенность этой государыни, идеальной для нашей деревни.

– А правда, Вальт, что дочь так похожа на нее?

– Мать, по крайней мере, на свою дочь очень похожа… Затем все вышли из церкви, каждый с воспарившим сердцем, – орган играл на очень высоких тонах, которые всегда возносили меня, когда я был ребенком, в светлое чужое небо, – и снаружи оказалось, что синий день уже глубоко укоренился в воскресной деревне и что с башни в этот день изливается трубное ликование… – Лицо каждого прихожанина, возвращающегося домой, сияло надеждой на долгое радостное воскресенье… – Покачивающаяся лакированная карета генеральши прогромыхала мимо нас всех; миловидные, богато одетые лакеи спрыгнули с подножек – И вообще, если бы потом не случилась эта история с тобой —

– Не пережевывай ее снова и снова!

– Итак, отец в сюртуке, надетом для Божьего алтаря, отправился в дом священника, и мать последовала за ним. И когда я (после того, как они поели), позвонив в колокольчик, открыл калитку и уже на бегающих по двору индюшек воззрился с величайшим почтением…

– Тебе незачем скрывать, что ты пошел туда, чтобы просить отца освободить меня из проклятого карцера, потому что я слишком громко кричал и клялся, что разобью и окно, и собственную голову.

– Просьба не произвела на отца особого впечатления; может, потому, что священник сказал: ты, дескать, сильно его обидел и ослепил… Я, к сожалению, быстро забыл и о тебе, и о своей просьбе из-за великолепного сладкого вина, которым меня угостили. В деревне у людей слишком мало опыта общения с большим миром, и даже бокал вина может привести их в восторг. А священник позволил мне, уже охваченному таким восторгом, еще и поглядеть в призму, окутывающую каждый кусочек мира утренней зарей и радугой… Я часто воображал, что, поскольку проявляю такой интерес к живописи – да даже и к раскрашенным ларчикам, клинышкам, кирпичам, – из меня мог бы получиться лучший художник, чем мне кажется сейчас. И когда в тот день я увидел, как мой отец сидит чуть ли не в самом конце стола, я с удовольствием подумал, что когда-нибудь сделаю его весьма уважаемым человеком – если мне самому удастся стать кем-то.

– Удивительно, как часто и я, уже на протяжении многих лет, клялся, что вспомню о своем происхождении, если моя публичная слава значительно вырастет в высоту и в ширину, – и не буду стыдиться ни тебя, ни родителей. Нужно как можно раньше начать приучать себя к скромности, поскольку никогда не известно, каких неисповедимых высот ты достигнешь к концу… Любовь же к краскам, о которой ты говорил, еще не означает, сама по себе, любви к рисунку; впрочем, поскольку одни живописцы позволяют, чтобы чужая рука дописывала за них пейзажи, а другие, напротив, просят, чтобы внутри их пейзажей кто-то изобразил людей, ты мог бы объединить в себе качества художников обоих этих направлений. Прости мне такую шутку!

– Охотно прощаю! Мы, как и другие благородные гости, наконец вернулись (через всю деревню) к себе домой, где отец надел пунцовый жилет и отправился на прогулку со мной и с матерью, рассчитывая вечером – часов около шести – поужинать в небезызвестном садовом павильоне. Я не думаю, что в такой вечер, когда все люди, нарядные и радостные, гуляют под открытым небом, а генеральша и другие благородные дамы держат в руках солнечные зонтики из алого шелка, – что в такой вечер хоть чье-то сердце (по крайней мере, бьющееся в братской груди), могло бы смириться с мыслью, что ты один сидишь в карцере.

– Черт возьми! – вырвалось у Вульта.

– Так что вполне естественно, что я и наш работник подставили к твоему чердачному окну лестницу, чтобы ты мог спуститься в деревню и тоже порадоваться… Нет, ни одна прогулка с другими людьми не бывает такой прекрасной, как прогулка ребенка с родителями. Мы шли по полям с высокими зелеными злаками, и я вел сестричку за собой по узкой, заполненной водой борозде. Все луга горели в желтом весеннем пламени. У реки мы собирали сполоснутые водой раковины ради их переливчатого блеска. Сплавной лес целыми стадами плыл к далеким городам и горницам, и мне хотелось встать на одно из таких бревен и поплыть вместе с ними! Овцы, многочисленные стада овец, были уже наголо острижены и – без стены из шерсти, прежде отделявшей их от меня, – стали ближе моему сердцу. Солнце притягивало воду, которая поднималась вверх в виде длинных лучистых облаков; мне же казалось, будто это земля подвешена к солнцу на сверкающих лентах… и раскачивается, как колыбель. Одно облако, в котором было больше блеска, чем воды, пролило дождик рядом с нами, но не на нас; однако я, глядя на четкую границу между влажными и сухими цветами, вообще не понимал, как это может быть, что дождь не идет все время и надо всей землей. Деревья наклонялись друг к другу, когда над ними проплывали облака, роняющие капли, – в точности как люди, причащающиеся перед алтарем… Мы зашли в садовый павильон, который и внутри, и снаружи был побелен, и только; но почему же это скромное название и сегодня сверкает ярче всех роскошных зданий с гордыми крышами – и в пору вечерней зари так пристально всматривается в незнакомую утреннюю зарю? Все окна и двери были распахнуты – солнце и луна одновременно заглядывали внутрь – яблони протягивали нам на своих косматых негнущихся ветках красно-белые бутоны, а иногда и снежно-белые яблоневые цветы (о Вульт, я охотно отдал бы целое яблоко за такой яблоневый цветок). – Пчелы давали отцу понять, что вскоре они начнут роиться. – Я собирал в коробочку золотистых жуков-бронзовок, для которых давно припасал сахар. – Еще и сейчас перед моими глазами сверкают золотым и изумрудным блеском эти райские птички земного мира – те, что водятся в Германии, хочу я сказать. – И еще в саду я выдернул кое-какие ростки, чтобы потом посадить их у нас дома и вырастить увеселительный лесок, едва достающий до моего колена… Птицы старательно, как по заказу, щебетали в нашем садике, где было только пять яблонь и два вишневых дерева, а также несколько слив, да еще добрые кусты черной смородины и лесного ореха. Два зяблика принялись издавать трели, и отец сказал: мол, один из них поет насмешливую застольную песню, а другой – песню жениха. Но я предпочитал – и предпочитаю до сих пор – мою славную овсянку…

– Орнитологи называют ее точнее: овсянка обыкновенная, золотистая овсянка, зеленушка, желтушка, желтая овсянка, Emberiza citrinella L.

– …которая, как объяснили нам родители, поет: «Был бы у меня серп, я бы тоже стала жнецом»… Что же за тьма царит во внутреннем мире человека, если я действительно готов, увы, предпочесть простую овсянку – когда иду через луга и слышу, как она поет на лесистом склоне, – готов предпочесть ее божественному соловью, который, правда, выводит свои трели не так чисто, но зато умеет резко перескакивать с одного на другое? – И разве потом вечерняя заря не затопила наш сад, окрасив все его ветви? Разве она не показалась мне золотым солнечным храмом со многими башнями и пилястрами? И разве на облачных горах не расцвели звезды, как майские цветочки? А просторная земля – не превратилась в ткацкий станок для создания пурпурно-розовых сновидений? И когда мы, уже в поздний час, возвращались домой, разве не висели на темных кустах золотые росные капли – милые светлячки? И разве мы не застали в деревне совсем особую праздничную жизнь: даже малолетние пастухи наконец приоделись по-воскресному, и в трактире не хватало разве что музыки, а из замка доносилось пение?

– И разве не случилось так, – подхватил рассказ брата Вульт, – что наш добрый отец, когда увидел, что и я участвую в общем веселье, не говоря ни слова, за волосы приволок меня домой и там люто отлупцевал? О, пусть дьявол заберет все эти методы воспитания, которые он никогда не испытывал на себе! Кто теперь снимет с меня эту праздничную порку и праздничное сидение в карцере? Ты-то легко можешь восстанавливать-вспоминать себя прежнего… и безмерно радоваться, когда достаешь из кармана часы с репетиром воспоминаний. Но, черт возьми, о чем могу, тая от умиления, вспомнить я – кроме как о завшивленной Авроре одной восходящей хвостатой звезды? О, каким счастливым, поистине счастливым можно сделать любого ребенка! Но попробуйте проделать такой же трюк с поседевшим канальей, которому перевалило за сорок! Один-единственный день из жизни мальчишки богаче событиями, чем целый год, прожитый взрослым мужчиной. Вдумайся, как один такой день, если ты позволишь мне употребить дерзкое сравнение, прокоптил и раскалил нежно-белое детское лицо, превратив его в бурую – наподобие головки курительной трубки – голову! – Не распаляй же меня снова своими россказнями! – Какие Элизиумы или Елисейские поля могу я теперь увидеть, оглянувшись вокруг, кроме разве что пары кресел? – и нашей ширмы, разделяющей напополам кровать и комнату (тут, кстати, не найдется чего-нибудь выпить)? – и тебя, мой славный миллионер, битком набитый памятными монетами для внутреннего потребления? – и деревянного трона для блаженных? – Ох, я хотел бы… Да входите же! Может быть, Вальт, это явился кто-то из небожителей, который все же принес нам один… или пару комплектов Небесных врат… и Эмпиреи впридачу.

В комнату шагнул почтальон в желтой форме с «Яичным пуншем, или Сердцем» под мышкой, отосланным магистром Диком назад со словами, что, хотя он и издает развлекательные вещицы в духе Рабенера или Вецеля, однако определенно – не такого рода, как эта.

– Ну что, это не долгожданный солнечный луч с нашего неба радости? – спросил Вульт.

– Ах, – вздохнул Вальт, – думаю, что сегодня вечером – и до сего момента – я был слишком счастлив; а такие излишества всегда перемежаются с чем-нибудь огорчительным… Но хорошо уже то, что наш роман не затерялся на почте, по дороге туда или обратно.

– Ох, какая же ты мягкосердечная… дубина! – вырвалось у Вульта. – Но расплачиваться за это придется не тебе, а магистру. Я сейчас прополощу его в морской водичке – посмотрим, отмоется ли он добела.

Он тут же сел к столу и, охваченный яростью, написал нефранкированное письмо магистру, проигнорировав все правила вежливости, обычные для эпистолярного стиля.

№ 59. Нотный моллюск

Корректура. – Вина

Наутро пришла еще одна рукопись, однако чужая и уже напечатанная: наборщик из типографии Пасфогеля – для Вальта любой наборщик был важной персоной – предоставил первый лист корректуры, чтобы универсальный наследник Кабелева имущества мог выполнить работу, оговоренную в соответствующей статье завещания. Это сочинение – оно называлось «Просвещенный Хаслау, упорядоченный в алфавитном порядке Шиссом» и уже ходило по рукам всех обитателей упомянутого города – было, что весьма хорошо, написано на немецком языке и латинскими буквами, однако читалось весьма худо или не читалось вовсе, ибо включало в себя всех хаслаусцев, которые написали «своей улице и миру» больше одной страницы, то есть минимум две страницы, или один лист; там имелось и краткое добавление обо всех просвещенных хаслаусцах, которые умерли еще в детском возрасте. Прикинув, сколько авторов Финкеншер исключил из своего Просвещенного Байрейта только потому, что не принимал туда никого, кто не написал по меньшей мере одного листа (и даже двух листов, согласно Предисловию, ему было мало, если речь шла о стихотворениях), и насколько большее число литераторов Мойзель изгоняет из своей «Просвещенной Германии», поскольку не пускает туда даже людей, которые написали только одну книжечку, а не две: каждый, пожалуй, пожелал бы быть уроженцем Хаслау, просто чтобы войти в соответствующее – существующее в напечатанном виде – просвещенное сообщество, потому что в качестве входного билета, обеспечивающего доступ туда, Шисс ничего другого не требует, кроме такой малости, которая сама не намного больше билетика, а именно одного напечатанного листа, то бишь страничного разворота; ведь если бы Шисс согласился взимать еще меньшую плату за допуск в свою ладью Харона, которая постоянно переправляет пассажиров то ли к бессмертию Эдема, то ли к бессмертию Тартара, это значило бы приглашать туда писателей, не написавших вообще ничего.

Нотариус тотчас взялся за корректуру – корректорские знаки он освоил уже давно, – и тут обнаружилось, что ему предстоит преодолевать не холмы, но скалы. Шисс писал как человек просвещенный и вместе с тем – непросвещенный: лист корректуры был соткан из титулов, имен, дат и тому подобных деталей, взаимосвязь между коими если и существует, то только в помыслах Божьих. А потому все пришли к единому мнению, что Пасфогель решил напечатать сей труд лишь с той целью, чтобы побольнее припечатать натариуса. Вульт, правда, хотел помочь брату исправлять ошибки, но Вальт посчитал, что, если он примет постороннюю помощь, это будет нечестностью и оскорблением Господа, – и продолжал работать один.

Когда нотариус уже собирался отнести готовую корректуру в книжную лавку, брат поделился с ним своей остроумной идеей: что он, Вульт, одновременно отнесет Пасфогелю их общий роман с сопроводительным письмом, в котором припишет авторство себе; и скажет: мол, подписавшийся в конце письма сейчас как раз стоит перед носом у читающего это послание… Так и произошло. Братья словно случайно встретились в книжной лавке. Едва Пасфогель увидел торчащую из кармана Вульта свернутую в трубочку рукопись, он перестал интересоваться этим посетителем – именно потому, что распознал в нем автора, – а предпочел ему Вальта, корректора и наследника, и принялся с дружелюбным видом просматривать корректуру. «Господин автор, – проронил он, – наверняка нас простит».

Когда с проверкой корректуры было покончено, Вульт робко передал Пасфогелю письмо вместе с романом и стал жадно наблюдать за физиономией читающего издателя – интересуясь, как она изменится, когда выяснится, что сам автор письма стоит здесь же, в качестве письмоносца. Однако утонченному издателю, живущему по закону удобной для общения стабильности, такая внезапная перемена пришлась не по вкусу, что и отразилось на его элегантном лице; и он, прежде пробежав глазами титульный лист, сказал с большей досадой, чем обычно: мол, он сожалеет, что уже перегружен рукописями, и предлагает обратиться в какое-нибудь из более мелких издательств. «Мы, авторы, – ответил Вульт, – поначалу, подобно оленям, у которых только прорезались нежные рога, ходим с опущенной головой; однако позднее, когда рога становятся большими и твердыми и разветвляются на шестнадцать отростков, олень с силой ударяет ими о древесный ствол, и потому я опасаюсь, господин Пасфогель, что в более зрелом возрасте начну вести себя очень грубо». – «Как это?» – изумился издатель.

Тут Вульт сделал вид, будто издалека узнал Вальта, и сказал: мол, ежели нотариус, как наследник Кабеля, сдает сейчас только первый лист корректуры, то похоже, что прочие наследники хотят растянуть для него оговоренную в завещании 12-листовую корректуру аж на двенадцать недель… После чего он, по своему неприятному обыкновению, сорвался с места и убежал, чтобы похитить у врага возможность дать ответную реплику.

Дома оба брата занялись главным образом тем, что стали прилаживать к роману крылья, потому что надежда на публикацию книги всегда лежит мертвым грузом ровно столько же времени, сколько – сама книга. Вот они и послали рукопись в Берлин, господину Меркелю, письмовнику и писателю, – чтобы тот порекомендовал и расхвалил их произведение просвещенному господину Николаи.

Пока они наслаждались мыслью, что отправленная по почте рукопись уже в пути, на них опять пролился мелкий холодный дождик: явился хромой нотариус, известный им как посланец потенциальных наследников, – с первым листом корректуры и с ре-корректурой, выполненной самим Шиссом.

Выяснилось, что Вальт пропустил в напечатанном тексте аж двадцать одну опечатку. Сравнивая этот текст с рукописью, Шисс показал, что нотариус неправомочно оставил: один раз c вместо e; потом еще e вместо c; f вместо s; ß вместо f; запятую вместо точки с запятой; 6 вместо 9; h вместо b; n вместо u и наоборот (причем обе эти буквы были повернуты не в ту сторону), и так далее. Вальт проверял все ошибки, думал над каждой и наконец признал со вздохом: «Что ж, так оно и есть!»

Бедные корректоры! Кто всерьез задумывался о ваших материнских заботах и детских горестях, связанных с книгой, которую вам приходится корректировать! Об этом думают столь мало, что миллионы людей во всех частях света покидают сей мир, так и не узнав, какие муки приходится претерпевать корректору: я имею в виду, не тогда, когда он отчасти голодает, отчасти мерзнет, отчасти не имеет ничего, кроме сидячего образа жизни, – а когда хотел бы почитать книгу, которую хотя и держит перед собой (да еще сразу в двух видах, рукописном и печатном), но должен корректировать; ибо если он, как рецензент, внимательно следит за буквами, то смысл написанного от него ускользает, и он сидит над страницами все более и более грустный: это как если бы человек, поднимающийся на гору сквозь едва моросящий дождик, хотел утолить жажду из такой дождевой тучи.

Если же он пожелает наслаждаться смыслом и по мере чтения совершенствоваться: он будет слепо и гладко скользить по буквам всё дальше, оставляя их самих без внимания; а если книга в самом деле захватит его, как может захватить второе издание «Геспера», он вообще больше не будет замечать никакой напечатанной бессмыслицы, принимая ее за бессмыслицу рукописную, и воскликнет: «Только теперь можно правильно понять этого божественного автора!».. – Ну, и разве корректор даже одной этой жалобы не пропустит в ней – просто из участия к участию, проявленному мною, – кое-какие ошибки?

Наконец употребляющая дурные слова, но красиво поющая горничная генерала Заблоцкого не только принесла Рафаэле письмецо от генеральской дочери, но и, преодолев еще один пролет лестницы, передала Вальту вопрос ее отца: не может ли нотариус весь этот день провести у него, занимаясь копированием писем. «Господи, ну конечно!» – воскликнул Вальт и вслед за девушкой спустился на три лестничных пролета.

Но прежде Вульт со странной усмешкой сказал ему: брат, мол, копирует memories erotiques и с помощью писчего пера, и без оного, одновременно охотясь за девушками; сам же он, несчастный, вынужден, словно хризалида, попавшая в руки к естествоиспытателю, преобразовывать себя в мотылька, оставаясь запертым в комнате-коробке, – пока брат порхает на воле. «А между тем, – добавил он, – такой ястреб-ягнятник как я подвержен любовным капризам отнюдь не в меньшей степени, чем такой феникс как ты». Вальт густо покраснел: ему показалось, будто его сердце и сердце Вины одновременно были выставлены на ясный свет дня. «Ну-ну, можешь переместиться на три лестничных пролета – хоть вверх, хоть вниз; я же останусь дома, за своей аркадской сельской стеной, буду сочинять мадригал о блеске лугов и зубов и подкрашивать цветики и губки алым. Эта девушка нравится и мне самому, ей бы следовало быть придворной дамой, а не горничной». Вальт стал пунцовым от гнева, когда наконец догадался о своей и братниной ошибке: «Ты неправ, ведь ты знаешь, как эта девушка, несмотря на свой прекрасный певческий голос, однажды неприятно поразила меня непристойными речами».

Сказав это, он так поспешно и по-дикарски покинул комнату, что Вульт признался себе: если бы он не знал еще раньше о любви брата к более утонченной Рафаэле, он бы догадался обо всем сейчас, по Вальтовой вспышке гнева, которую никак нельзя объяснить одной лишь приверженностью нравственным принципам. Пока нотариус входил в большой дворец Заблоцкого, перед которым на улице и во дворе стояло множество пустых экипажей, и видел холодно-равнодушных слуг генерала: он с огорчением вспоминал шутку Вульта, однажды сказавшего, что место братниной любви – либо под самой крышей, где хранят порох, либо в подвале, где держат растительное масло; и лишь потом удивился тому, что по-прежнему любит Вину, что сберегает в душе ее утренний облик. Его счастье расцвело, как одинокий венчик цветка на стебле, лишенном листьев. Он пришел – вспомнив наконец о ранее переданном ему приглашении – в давно знакомую писчую комнатку, припозднившись; однако сам генерал пришел туда еще позже.

«От всей души (таким образом, подойдя к нему, начал Вальт разговор, чтобы по законам обходительности облегчить этот разговор для своего собеседника) я желаю вам счастья в связи со счастливым возвращением… как некоторое время назад, в Розенхофе, желал в связи с вашим отбытием, если вы еще не забыли такую малость. Надеюсь, ваше пребывание в Лейпциге было непрерывной увеселительной прогулкой!» – «Весьма обязан! – поблагодарил Заблоцкий. – Вы сделаете мне одолжение, если сегодня скопируете письма до конца, целиком посвятив мне ваш день». – «Всегда к вашим услугам! А ваше трехкратное счастье – простите мне дерзкий вопрос, – надеюсь, не слишком не соответствовало времени года?» – спросил нотариус.

«Для этой поздней поры погода оказалась недурственной», – ответил Заблоцкий.

Поскольку для нотариуса не было ничего труднее, чем задавать вопросы (то бишь забрасывать удочку в бескрайний океан), и ничего легче, чем отвечать на них (ибо всякий вопрос уже есть готовая рамка для ответа): он почитал долгом каждого нижестоящего собеседника возлагать на собеседника вышестоящего лишь наилегчайшее бремя, – что и побудило его сразу задать вопрос. Как же комфортно живут, в отличие от него, люди, которые считают нормальным для светского общества (и чтут под своей черепной крышкой) как раз противоположный принцип, и с каким удовольствием приближаются они к коронованным особам или престолонаследникам! В совершенстве владея всеми формами обращения и приветствия, сами они не используют ни одной из них – за исключением поклона, – но ждут, что последует дальше. И даже после первого ответа на заданный им вопрос люди светские спокойно отказываются от права сделать следующий ход, ибо знают: прясть нить беседы – долг или привилегия коронованной головы…

Итак, нотариус занялся переписыванием любовных писем, однако душа его, со своими чувствительными щупальцами, обитала тем временем не где-нибудь, а в ушной раковине, – и прислушивалась к каждому звуку, который мог бы исходить от сокрытой души его жизни. Он не был в состоянии написать ни одной страницы, не обернувшись и не окинув взглядом священную комнату, где ему позволили находиться целый день (который, правда, станет последним); для него эта комната была если и не солнечным, то уж во всяком случае лунным храмом, где не ощущалось недостатка ни в чем, кроме самой луны. Даже синяя песочница, наполненная золотистым песком… сине-белая чернильница и бумага… синий сургуч… и цветочные ароматы, проникающие из соседней комнаты, украшали его тихий небесный праздник надежды. Ведь в любви праздник урожая радости даже на полсекунды не отделен от посевной поры и праздника посева этой самой радости.

Пока он, занимаясь переписыванием, рисовал себе, как забьется его сердце (оно забилось сильнее уже сейчас), когда любимый образ, подобно богине, живьем выпрыгнет – из его головы и долгих мечтаний – в жизнь, то бишь внезапно окажется перед ним: перед ним внезапно оказалась всего лишь ненавистная горничная, с напольной рамой для вышивания в руках; однако вскоре после нее – сама цветущая Вина, роза и праздник роз в одном лице. Трудно сказать, с каким бормотанием Вальт к ней обратился (потому что словесным обращением это не было). Она в ответ склонилась перед ним так низко, как если бы он был золотым фигурным навершием на генеральском жезле, и произнесла любезнейшее приветствие, и уселась к пяльцам… Разве не могла она, как поступила бы на ее месте любая барышня, найти сотню покровов для своего намерения остаться в этой комнате – и набросить их на себя? Разве не могла, например, достать из стенного шкафа свое голубое одеяние – или белое – или вуаль – или окунуть перо в чернильницу – или зажечь электрическую лампу, чтобы запечатать письмо, – или поискать здесь, пусть и безрезультатно, своего отца? Но она вошла именно таким образом и уселась к вышивальной раме: чтобы для какой-то кавалерственной дамы взошла орденская звезда, которая для переписчика-звездочета, как и для многих носительниц такого отличия, не могла стать ничем иным, кроме как блуждающей или туманной звездой.

Переписчик теперь, благодаря присутствию этого небесного существа, плавал в блаженстве, как в незримом аромате дышащей розы: близость Вины была звучащей вокруг него кроткой музыкой. В конце концов он мечтательно-дерзко принялся рассматривать – в зеркале, висящем слева от него, – Ванины опущенные большие веки и серьезно сомкнутые губы: будучи уверенным в собственной незримости и радуясь, что по чистой случайности всякий раз, как он смотрит в зеркало, склоненное лицо Вины заливается теплым румянцем. Один раз Вальт увидел в зеркале невестино сокровище ее взгляда, но она – медленно – снова опустила на это сокровище покров. В другой раз, когда в зеркале ее открытые очи вновь встретились с его глазами, она улыбнулась, словно ребенок; он тотчас повернулся направо, к первообразу, и успел настигнуть эту улыбку. «Хорошо ли вам было после Розенхофа, господин Харниш?» – тихо спросила она. «Как одному из блаженных, – ответил он. – Как сейчас». Он, может, хотел сказать что-то совсем другое, более утонченное; однако настоящее подсунуло себя под прошедшее и заговорило от его имени. Как бы то ни было, он обратил к Вине тот же вопрос. «Я оставалась, – сказала Вина, – с моей матерью, и этого с вас довольно; Лейпциг и его увеселения вы знаете сами». Хотя… может ли знать всё это нищий сын шультгейса и муз, способный взобраться на розы купеческой Долины роз не выше, чем до их колючек (ведь к увеселениям он причастен еще меньше, чем каменщик – к княжеской зале: тот, по крайней мере, имеет доступ к этой зале так долго, пока ее строит)? Однако представителям высших сословий не легче мысленно поставить себя на место нижестоящих, особенно почтенных бюргеров (ведь о пастушеских, то бишь крестьянских, хижинах они судят на основании добротной модели жилища, созданной для них ориентированным на французов Гессне-ром), чем представителям низших сословий – вообразить себя на их месте. «Там божественная весна, – ответил он, – и осень тоже. Первая наполнена соловьями, вторая – нежными ароматами; но этой местности недостает гор, которые, по моему ощущению, должны были бы окружать ландшафт, а не прерывать его; потому что, если говорить о самой горе, то прекрасны и величественны не земли вокруг нее, а еще более дальние горы. Окрестности же Лейпцига создают ощущение ограниченности, поскольку их граница – а точнее, отсутствие видимых границ – не оставляют пищи для фантазии; впрочем, такой пищи, как я слышал, не дает и море, ибо на горизонте оно сливается с эфиром-небом». – «Удивительно, – сказала Вина, – что в этом случае привычки внешнего зрения влияют на силу зрения внутреннего. У меня была подруга из Нижней Саксонии, которую в первый раз наши горы стесняли точно так же, как нас – ее равнины». Нотариуса настолько поразила философская лаконичность Вины – ведь всякий мужчина так же искренне восхищается, обнаружив у женщины мужской ум, как проклинает в ней мужское жестокосердие, – что он вообще не нашел, что на это сказать, и сказал нечто совсем другое… «Посещали ли вы иногда купальни вокруг Лейпцига?» – с запозданием спросила она. Поскольку Вальт не понял, что вопрос относится к Лаухштедту, а подумал, что Вина имеет в виду студенческие купальни на реке Плейсе (и объяснил себе такой вопрос, слетевший с женских губ, особым аристократическим цинизмом), он постарался ответить как можно более обтекаемо: «Лейпцигский магистрат в свое время, из-за участившихся несчастных случаев, распорядился устроить улучшенные купальни». Вина, в свою очередь, не поняла, что он ее неправильно понял. В Германии, как и повсюду на Земле, каждый человек, который оговорился, может рассчитывать на то, что его собеседник ослышится: слишком мало ушей (хотя на каждой голове они представлены в двойном экземпляре) находится для здешних болтливых языков, причем открытые уши найти гораздо труднее, чем маленькие.

Внезапно из комнатки для припудривания выскочил генерал с заплесневело-белым лицом – держа в одной руке какой-то медальон, а другой смахивая из уголков глаз, словно слезинки, катышки пудры. «Скажи, кто на кого больше похож – мать или дочь? А отретушировано и в самом деле очень хорошо!» На медальоне была изображена Вина, которая склонилась к маленькой щеке похожей на нее доченьки, только что поймавшей мотылька, и с материнским безразличием относилась к тому, замечает ли ее нежность сама девочка, слишком увлеченная мотыльком. Генерал, распаленный этим искусством-огнем, спросил и у нотариуса: «Разве мать, то бишь моя Вина, не изображена здесь столь исключительно удачно, что сходство обнаруживается даже в ребенке? Скажите вы, как сторонний!» Вальт, смутившись и покраснев от одной только мысли, что видит ребенка Вины, ответил: «Не равнозначно ли такое сходство тождеству?» – «Причем обоюдостороннему!» – откликнулся Заблоцкий, не вполне поняв мысль нотариуса, но подразумевая (обычная для человека его сословия позиция), что тот уже уразумел всё, а именно следующее: генерал хотел подарить разведенной с ним супруге памятник своей нежности к ней – такое зерцало, которое отображало бы только ее, то бишь нетленный портрет; но, к сожалению, Заблоцкий, по душевной холодности, раньше никогда не просил жену позировать для живописца, а выставил напоказ лишь под конец их совместной жизни, в суде… По счастью, Вина так походила на нее – если не считать небольшой разницы в годах, за счет которой дочери главным образом и пытаются отличаться от матерей, – что теперешнюю Вину вполне можно было бы использовать в качестве тогдашней матери, присовокупив к последней прежнюю Вину, которая, изображенная как ребенок, держит в левой руке золотистую примулу, а правой сажает на нее белого мотылька. Эту-то Вину, использованную дважды, как образ и как прообраз, генерал и хотел представить бывшей супруге – на холсте, в качестве ее написанного маслом «я»-неба, чтобы повергнуть мать Вины в изумление: мол, могла ли она, с расстояния в сорок миль, позировать… некоему живописцу?

Когда отец удалился, Вальт – еще глубже погрузившийся в пучину изумления и неверия – заметил, что Вина слишком похожа на прекрасного ребенка, чтобы он мог поверить, будто она всего лишь вышла из него. «Ах, если бы можно было оставаться похожим на себя прежнего и в более важных аспектах! – воскликнула Вина. – В то время я еще жила с матерью; мне кажется, в день, когда создавался этот медальон, вы – или ваш брат – лежали в постели, ослепнув после оспы; мама вместе со мной отправилась вас навестить… Прекрасное время! Я с радостью приняла бы на себя одну из двух разновидностей сходства с собою прежней, если б могла тем самым вернуть своей матери другую».

Тут нотариус, покраснев, отшатнулся от края просветленной теперь бездны, в которую чуть не упал, и испугался, как бы с языка у него невольно не сорвалась прежняя глупость. «Я бы тоже охотно вернулся в ту слепоту; ночь – это матерь богов и богинь!» – сказал он и хотел как-нибудь пристойно намекнуть, чем стала для него тогдашняя «невеста с примулами». Из его объяснений Вина ничего не поняла, кроме интонации и Вальтова взгляда; но уже этого ей хватило: то и другое было проникнуто добротой.

Ее позвали обедать. Поскольку Вальт подумал, что его, как в розенхофском трактире, тоже пригласят к столу генерала, он поднялся, чтобы предложить ей руку, но она продолжала вышивать; он стоял близко от вышивальной рамы и смотрел сверху вниз на кудрявую головку, которая заключала в себе весь его мир и все будущее, пока что сокрытое всяческими красотами: фруктовая гирлянда духа была красиво прикрыта и красиво удвоена цветочной гирляндой зримого облика. Она поднялась. Теперь он приблизился к ней, протянув правую руку, чтобы Вина, выходя из комнаты, оперлась на нее. «Я, – кротко сказала Вина, – после обеда вернусь сюда, чтобы обратиться к вашему сердцу с просьбой»; после чего взглянула на него, не смущаясь, большими добрыми глазами и, как бы в ответ на его вопрошающую руку, ненадолго вложила свою, отклоняющую, в руку Вальта, чтобы пожать ее. Больше ему и не нужно было ничего: для любви кисть руки – больше, чем сама рука, как и взгляд – больше, чем глаза. Вальт остался богачом за своим одиноким обеденным столиком (теперь пододвинутым докучным слугой к письменному столу). Вальту казалось, будто собственная его рука сделалась святой – благодаря существу, к которому до сих пор он мог прикоснуться только душой. Кто объяснит, почему пожатие любимой руки в большей мере наполняет душу глубинным волшебным теплом, чем даже поцелуй, – если дело тут не в простоте, невинности, надежности такого жеста?

Вальт обедал за столом богов – весь мир стал для него праздничным залом богов, – потому что думал о просьбе, которую вскоре выскажет Вина. Когда к тебе обращаются с просьбой: для любящих это больший дар, чем благосклонно выслушать просьбу. Но почему лишь любовь допускает такое исключение? Почему не существует иного, просветленного мира, где все человеческие просьбы означали бы и дарили столь же многое и где даритель благодарил бы прежде, чем получатель дара?

С удивительными чувствами мысленно кружил он вокруг просьбы Вины, потому что чувствовал, что Вина – драгоценный прозрачный камень без затемнений и перистых вкраплений. Но в этом ведь и заключается любовь: когда веришь, что видишь любимое существо насквозь (яснее, чем самого себя), благодаря чему прозреваешь синее небо, а сквозь него, в свою очередь, звезды, – ненависть же видит повсюду только ночь, и нуждается в ней, и приносит ее с собой.

Когда Вальт перецеловал немногие лучи, уже вышитые (или выпущенные звездой любви и некоего рыцарского ордена): облака на его небе, то бишь дверные створки, разошлись в стороны, и воссияла сияющая Вина. Он хотел сказать: я прошу у вас вашу просьбу; но счел неделикатным называть просьбой то, что назвала так сама Вина. Он исполнился величайшего мужества ради нее, но не перед ней; и из всех пространных молитв, обращенных к этому святому образу, которые он выдумывал дома и собирался произнести, теперь, опустившись на колени перед самой святыней, он не мог бы выговорить ничего, кроме: «Аминь» или «Да, да». – «Вы иногда посещаете здешние чаепития?» – начала Вина, предполагая, как и все представители ее сословия, что и другие люди живут так, как принято в их кругу. «В последний раз я пил чай у себя, у замечательного флейтиста, которым вы наверняка восхищаетесь». – «Сегодня я уже слышала об этом от горничной», – сказала Вина, имея в виду ту новость, что оба теперь живут вместе; Вальт же подумал, что она услышала кое-что о его злополучном вино- и чаепитии.

«Я прежде всего хотела узнать, часто ли вы бываете у богатых духом дочерей господина придворного агента? В сущности, я имела в виду только свою подругу Рафаэлу». Он рассказал – не упоминая неприятной истории с векселем – о том вечере, когда Рафаэла позировала для миниатюрного портрета, который собиралась подарить матери на день рождения. «Как это мило! – воскликнула Вина. – Такой уж она человек. Однажды, когда Рафаэла гостила у меня в Лейпциге и надолго заболела, она запретила мне писать о случившемся ее матери до тех пор, пока сама она либо не выздоровеет, либо не покинет наш мир. Из-за этой ее любви я и люблю ее так сильно. Девушка, которая не любит мать и сестер… даже не знаю, почему или как она могла бы по-настоящему полюбить кого-то другого, пусть даже собственного отца». Вальт очень хотел бы деликатнейшим образом перевести разговор на саму Вину и потому позволил себе замечание общего характера: мол, те дочери, которые любят своих матерей, – самые лучшие и женственные из всех.

«Я не гожусь для таких похвал, в чем вы сейчас убедитесь, господин секретарь. Примите же благосклонно мою откровенную просьбу!» Просьба заключалась в следующем: поскольку час, когда родилась Рафаэла, выпадал на время вскоре после полуночи, на один из первых утренних часов Нового года: Вина хотела с помощью Энгельберты тихим пением пробудить подругу к празднику обновленной жизни; но желала, чтобы к их слабым голосам присоединилось музыкальное сопровождение, флейтовое, – так к кому же могла бы она обратиться, если не к господину фон Харнишу? Вальт радостно поклялся, что Вульт с радостью сыграет для них.

Она еще попросила, чтобы была написана музыка к песне; Вальт поклялся и в этом. «Но и за словами для нее я должна обратиться к вашему драгоценному другу, – добавила Вина с неописуемо милой улыбкой. – Потому что знаю его по нашей газете как мягкого сердцем поэта».

Радостно удивившись, Вальт спросил, что же Вульт там опубликовал. И Вина процитировала ему (спутав одинаково звучащие имена, что еще чаще происходит в отношении литераторов) следующий полиметр, написанный им самим:

«Майский цветочек

Белый колокольчик с желтым билом, почему ты понурился? Не от стыда ли, что, бледный как снег, выбился из-под земли раньше, чем большие и гордые многоцветные костры тюльпанов и роз? Или ты поник белым сердцем перед могучим небом, созидающим новую землю на старой, или – перед грозовым маем? Или хотел бы пролить свои росные слезы, слезы радости, за юную прекрасную землю?.. Нежный белый бутон, пускай твое сердце воспрянет! Я хочу наполнить его взглядами любви, слезами блаженства. О прекраснейший, ты – первая любовь весны, пускай твое сердце воспрянет!»

У Вальта, пока он слушал, от радости, и любви, и силы поэтического искусства на глаза наворачивались слезы – и Вина тоже плакала вместе с ним, не замечая этого; потом он сказал: «Стихотворение написал я».

«Вы, дорогой? – переспросила Вина и взяла его за руку. – И все другие полиметры?» – «Все», – пролепетал он. Тогда она расцвела, как утренняя заря, обещающая солнце, а он – как роза, уже раскрывшаяся благодаря ей. Однако, скрытые друг от друга за радостными запоздалыми слезами, они походили на два звука, которые, трепеща, незримо сливаются в одно благозвучие; и были двумя поникшими майскими цветочками, не столько сближаемыми, сколько склоняемыми друг к другу чуждым весенним ветром.

Тут она услышала шаги отца. «Так вы напишете текст ко дню рождения?» – спросила. «О! – ответил он. – Конечно же, да!» И не посмел продолжать, поскольку в комнату вошел Заблоцкий, который, по-отцовски или по-супружески хмыкнув, тотчас упрекнул Вину за деятельное промедление: ведь, как он сказал, она знает, что Нойпетеры (к ним он собирался с ней ехать) это бюргеры; и, чем обидеть их хотя бы в самой малости, он предпочел бы опоздать на целый час к людям равного с ним положения. Вина бросилась к двери; он, однако, окликом вернул ее назад: чтобы ключиком величиной с тычинку цветка отомкнуть золотой замочек и снять с ее прелестной шеи цепочку. Пока отец занимался этим, Вина добродушно смотрела ему в глаза, а потом, на прощание, бросила в сторону нотариуса беглый взгляд, вмещающий в себя целую Вселенную.

Даже разжевывание и проглатывание пищи – под аккомпанемент тишайшего адажио застольной музыки – не было бы для Вальта так неприятно, как плата за переписывание писем, которую попытался навязать ему генерал. Сперва Заблоцкий отшучивался в ответ на протесты нотариуса; но потом, заподозрив, что Вальтом движет чувство собственного достоинства, почувствовал себя столь глубоко оскорбленным в своем достоинстве, что яростно поклялся: мол, если Вальт не послушается, то никогда больше не будет допущен к нотариальной работе в этом доме; и Вальт решил, что лучше не задвигать собственноручно засов перед вратами, ведущими к небесному блаженству.

Теперь он остался один в комнате, в последний раз как копиист; и у него было всё, что человеку нужно для утонченного счастья, – а именно противоречивость желаний: он хотел не только поскорее уйти, чтобы дома, в своих звездных снах, парить, то взмывая вверх, то снижаясь, над головою Вины, – но и задержаться здесь, ибо он в последний раз имел право находиться в этом коронационном зале своей жизни. Солнце забрасывало внутрь все более пламенеющие лучи и золотило помещение, превращая его в волшебную беседку посреди рощи Элизиума. Покидая эту комнату, Вальт чувствовал себя так, будто сверху упала, обломившись, цветущая ветвь, на которой до сих пор пел соловей его души.

Дома, где он ни в чем не испытывал недостатка (разве что в Вульте, да и то едва ли), нотариуса обступили со всех сторон, словно позлащенные облака, жизнь и таящиеся в ней сновидения. Сотни райских ветвей незримо сомкнулись над его головой, тайно напитывая его опьяняющим цветочным ароматом, в райские кущи которого он не мог заглянуть. Если до сих пор ему казалось, будто облако стоит на месте, а луна летит: то теперь, наоборот, он видел полет облаков под этим застывшим в неподвижности прекрасным светилом.

«Если она в самом деле искренне любит, – думал Вальт, – пусть даже и не меня одного, то самое главное – чтобы ей было хорошо. И пусть – ради этого – у нее будет много матерей, много отцов, а подруг так и вовсе без счета!» Он порадовался тридцать раз кряду той радости, с какой Вина будет смотреть на новогоднюю ночь, а сейчас смотрит на подругу, живущую у него под ногами. Что Вина любит и уважает его, это он теперь знал наверняка; но не понимал, насколько сильно; думать сейчас о высочайшем градусе ее любви к нему: для него это значило рисовать себе, что он почувствует, когда его проведут по миллионам ступеней Вселенной к вершине-солнцу, чтобы он, простой нотариус, был там коронован в качестве нового бога…

Он уже, сам не сознавая того, сочинил большую часть поздравительного стихотворения (просто мимоходом, думая о просьбе Вины), когда наконец явился Вульт. Опасаясь, что брат из-за холодности к Рафаэле и к знатным вельможам отклонит идею музыкального праздника, Вальт решил несколько искусственным путем, как в английском саду – по узким змеящимся или образующим меандр тропинкам, – подвести его, словно к какому-то архитектурному памятнику, к Ваниному предложению… и внезапно поставить перед ним. «К сожалению, я сегодня переписывал письма у генерала в последний раз», – сказал он с самым блаженным выражением лица, какое только можно представить. «Ты, наверное, хотел сказать: “Благодарение Богу…”», – перебил его Вульт. Вальт, споткнувшийся уже в начале меандра, едва не пошел ко дну. «До сих пор я надеялся, – продолжал Вульт, – что ты все-таки мало-помалу введешь меня – дурака, помешанного на певческих голосах, – к отцу-генералу: чтобы его дочь согласилась петь, когда я играю». – «Объединить то и другое, – воспользовался моментом Вальт, – ты теперь можешь и без его, и без моей помощи – я даже хотел тебе это предложить».

Флейтист накинулся на него с расспросами. Однако Вальт настоял на том, что, прежде чем выскажется яснее, напомнит брату одну-единственную характерную черту Рафаэлы: он имел в виду прекрасный случай замалчивания ею своей болезни.

В мире нет черты характера, описание коей флейтист когда-либо выслушивал с такой недовольной миной, какую скорчил теперь; и все же он убрал свой уже подрагивавший сатирический шип обратно в ножны – так не терпелось ему услышать предложение.

Вальт столь долго мучил брата, выпытывая, что тот думает об услышанном, что Вульт не сдержался: «Клянусь тебе, я вполне оценил такой образ действий: даже черт и его бабушка не могли бы вести себя деликатнее… Не обижайся, это просто речевой оборот, я имел в виду нас с тобой. А теперь говори!»

Вальт изложил предложение.

«Ты хороший человек, – сказал Вульт с радостью, которую едва сумел скрыть. – Предложение я охотно принимаю. Я просто, бывает, неудачно шучу… Как квартиросъемщик, я с удовольствием окажу внимание дочери хозяина дома – тем более, что и обязан так поступить. Но, говоря по правде (это скверный речевой оборот, наводящий на мысль, что прежде правды не говорили), меня в данном случае больше привлекает Вина с ее чистым и раскатистым жемчужным голосом. Боже! Какая певческая партия может быть сочинена (особенно мною), если сочинитель знает портаменто певицы сопрано, все ее diminuendo и crescendo, а также свойственную ей прекрасную способность соединять головной и грудной голос – ты все равно не поймешь меня, брат, я сейчас говорю как художник, – так же хорошо, как знаю их я! Поверишь ли, что уже давно, впервые услышав ее в Эльтерляйне, я поклялся: она никогда больше не будет, насколько это зависит от меня, петь a secco? – a secco, Вальт, это значит в одиночестве; правда, такому пунш-роялисту, как я, тоже время от времени приходится жить “по-сухому”, но в другом смысле».

Тут Вальту и в самом деле показалось, что Вульт сегодня вернулся домой не с сухого берега. Однако вечер для них обоих был позлащен в пламени любви. Каждый полагал, будто, глядя через райскую реку, прекрасно различает вдали источник радости другого, окутанный туманной дымкой. Вальт в шутку принуждал брата написать на листе бумаги, что тот и завтра будет придерживаться сегодняшнего мнения, то есть не вздумает отказываться от игры на флейте и написания музыки. Вульт написал: «Я согласен, как Зигварт, сделать луну своей постельной грелкой – или остановить на бегу беглый огонь – и даже готов жениться на первой попавшейся жеманнице, холодной glaciere, то бишь допустить, чтобы сия дева выжала сок из плодов моей пылкой поры, превратив их в разные виды ледовых деликатесов, например, в мороженое из роз, или абрикосовое, или крыжовниковое, или лимонное: если не напишу наилучшую флейтовую музыку в духе Моцарта и не сыграю ее на волшебной флейте в ту самую минуту, когда мой брат кончит записывать сочиненный им текст для песни; и я заранее отказываюсь от каких бы то ни было отговорок, особенно от той, что сегодня, мол, я не знал, чего захочу завтра».

«Все же мой брат – настоящий шельма, – подумал Вульт, уже лежа в постели. – Сумел бы кто-то другой увидеть его насквозь, заглянув в самое средоточие, – так, как это удалось мне? – Навряд ли!»

№ 60. «Ножничный хвост»

Катание на коньках

Следующий день состоял для нотариуса из 24 утренних часов, потому что он думал о поздравительной песне для Вины. Второй день – из стольких же полуденных, потому что он эту песню сочинял. Он словно должен был просветлить самого себя, чтобы принять на язык Ванино святое сердце; должен был растаять от любви, чтобы ее любовь к подруге воссияла в его душе, как вторая радуга рядом с первой. А поскольку любовь так охотно поселяется в чужом сердце: она становится еще нежнее, если должна жить в нем ради третьего сердца, – как и второе эхо тихо одерживает победу над деликатностью первого. Всё это, однако, было лишь необременительным весенним посевом, когда повсюду в небе летают новые певчие птицы; а вот на второй день выпала горячая пора урожая… Вальту теперь предстояло заключить воздушные сны в жесткую форму бодрствования, то есть в форму не только новых метрических, но и музыкальных соотношений, поскольку Вульту нередко даже лучшие братнины идеи представлялись непригодными для певческого и музыкального исполнения. Получается, что даже дух духа – стихотворение – должен спуститься со своего свободного неба и войти в какое-то земное тело, в тесную пазуху для крыльев.

Вульт же, напротив, легко сочинил и песню, и музыкальное сопровождение к ней: ибо в бескрайнем эфире музыкального искусства всё может летать и кружиться – даже тяжелейшая Земля или легчайший свет, – не встречаясь и не сталкиваясь друг с другом.

Поскольку, как известно, стихотворение Вальта полностью напечатано в его романе, лишь с отдельными незначительными изменениями (в таких местах: «Проснись, любимая, утро сияет, твой год восходит»; далее: «Спящая, слышишь ли зов любви, видишь ли во сне, кто любит тебя?»; и наконец: «Твой год да станет сплошной весенней порой, а твое сердце – цветком в этом долгом мае»), – я буду исходить из того, что эти стихотворные строки всем знакомы.

Теперь трудность состояла лишь в том, чтобы передать ноты и текст Вине. Вальт предлагал множество – в принципе пригодных – средств и путей к этому (один глупее другого), но Вульт отвергал всё, потому что, как он выразился, когда барышни устраивают облавную охоту, мужчине не надо ничего делать – только спокойно стоять наготове, чтобы тотчас выстрелить, когда они выгонят на него дичь.

Между тем ничего так и не было сделано: Вина понимала в сводническом искусстве и в искусстве пользоваться отмычками так же мало, как сам Вальт. Наконец в парке сгустились светлые декабрьские сумерки: там, где уже метлой очистили от снега длинное озеро (собственно, узкий пруд) и где позже, когда луна резко прочертила на белом фоне каждую тонкую древесную тень, три первопричины всего этого не только исчезли в ближайшей ротонде – красивом домике из коры, удивительно напоминавшем, благодаря отверстию в крыше, римский Пантеон, – но и почти тотчас вывели оттуда друг друга на заледеневшее озеро, потому что внутри все трое просто надели коньки: Вина, и Рафаэла, и Энгельберта.

«Божественно! – воскликнул Вальт, увидев, как они помчались по льду. – Божественно летают эти образы: словно миры – друг сквозь друга и один вкруг другого; какие повороты, какие змеящиеся линии!» В этот момент Энгельберта, живописно воздев руки, издали приглашающе махнула им пальчиками. «Беги туда с твоим нотным листком и будь там внизу человеком! – сказал Вульт Вальту. – Черт возьми, они совсем не против того, чтобы мы к ним присоединились». – «Невозможно, – ответил Вальт, – если принять во внимание сумерки и правила деликатности!» – «Но для пары сапог, я надеюсь, место на озере еще найдется?» – снисходительно спросил Вульт и спорхнул на три ступеньки вниз, чтобы, не церемонясь, откомандировать одного из продавцов Нойпетеровой лавки за парой коньков для него, которые, как он предполагал, в лавке наверняка найдутся.

Вальт спрятал священный листок, полный музыки и поэзии, в месте, которое казалось ему более подобающим, нежели карман сюртука: а именно там, где этот листок родился, то бишь под жилетом, у сердца. Внизу, возле озера-пруда, он долго стоял, склонившись в поклоне, пока мимо него скользили благодарительницы (потом снова разъехавшиеся в разные стороны): потому что не мог бы открыть им, какую часть своей спинной триумфальной арки готов уделить для каждой.

Но какая же раскручивающаяся сила жизни вырвалась – в лице Вульта – на лед, и как этот дух носился над водою, над замерзшей! Сперва быть то кометой Вины, то ее блуждающей звездой, то звездой, именно сейчас падающей, – с этого он начал; прикрывать ее, шахматную королеву, от любой другой королевы – в качестве слона ли, коня или ладьи; лететь стрелой Амура – всякий раз, как она становится Амуровым луком; не… сдаваться… когда она хочет лететь быстрее, чем он, но превосходить ее до тех пор, пока сам не окажется превзойденным, – и потом с тем большей легкостью завершить соревновательный полет двойной победой: таково было искусство, посредством коего этот красивый, воспитанный всем миром человек утверждал свою ценность в непринужденных позах и изменчивых фигурах.

Вальт, остававшийся на берегу, как кулик-песочник, был вне себя от радости и звучно бросал в сторону прекрасных парящих узоров танца увесистые венки, сплетенные из столь правильных и искусных слов, что любой наблюдатель поклялся бы: мол, нотариус и сам танцует. А еще он внятно упомянул трех граций; «которые, – откликнулся Вульт, – танцуют если и не вокруг Венеры, то вкруг ее супруга; так чего же нам не хватает, господин Хартли, чтобы стать тремя мудрецами, – кроме числа?» Правда, несмотря на овладевший им восторг, Вальт не мог не сетовать – на себя и на свою участь кулика: ибо кружиться на льду ему было бы ненамного легче, чем какому-нибудь военному крейсеру. Наверное, гнетущее влияние низкого происхождения никогда не ощущается так болезненно, как во время совместно отмечаемых праздников: потому что из-за нехватки должного воспитания человек не владеет такими искусствами радости, как танец, пение, верховая езда, различные игры, умение говорить по-французски.

По отношению к Рафаэле Вульт вел себя как любезнейший – на всем пруду – кавалер: он делал ей комплименты по поводу ее фигуры, будто созданной для этого танца (во что и ему, и ей легко верилось, поскольку она в самом деле была выше Вины на несколько дюймов), – и даже врезал или вписал коньками в ледовую корку, как в кору дерева, букву R, с которой начинается ее имя.

Она, однако, принимала его избыточные любезности, не отвечая ему тем же: возможно, потому, что он не умел вполне скрыть таящуюся под любезностью насмешку и потому что она, как ревнивая подруга Вины, неохотно смотрела на его руку, которую он так часто протягивал той. Вульт перепрыгнул – или переехал – через это препятствие. Энгельберте он сказал: «Давайте играть во влюбленных». – «Пока мы на льду, я согласна», – ответила та; и оба принялись, обмениваясь быстрыми репликами, поддразнивать друг друга своими принятыми для видимости ролями: он – с дерзостью дворянско-великосветской, она – с купеческой и женской. «Если бы только я знала наверняка, – казалось, думала Энгельберта, – что он в большей мере странный упрямец, чем нищий шут: тогда можно было бы продолжить эту игру».

Пять раз уже Вальт вспоминал о своем музыкальном листке, который собирался отдать Вине, и четыре раза забывал об этом, когда Вина, как всё его будущее, пролетала мимо берега, где он стоял, или даже бросала на нотариуса цветочный взгляд, о котором он потом слишком долго грезил. Наконец он сказал конькобежке: «Два “да” – рядом с вами». – «Я вас не вполне поняла», – улыбнулась она, приблизившись, и снова ускользнула прочь. Он прошел несколько шагов по берегу навстречу ей, катающейся на льду. «Ваше желание стало и желанием другого», – сказал. «А что с музыкой для флейты?» – спросила она, убегая. «Музыка и текст у меня при себе, но не просто на сердце», – ответил он, когда она снова приблизилась. «Чудесно!» – воскликнула она, разворачиваясь, и засияла от радости.

Вульт подлетел, словно ревнивец, и спросил: «Листок уже у нее?» – «Я трижды очень внятно намекал ей, – ответил Вальт. – Но, разумеется, она не может – женщины так не поступают – просто остановиться передо мной». Вульт, не скрываясь, вытащил свою флейту и сказал громко, чтобы слышно было на всем пруду: «Господин Харниш, вы ведь спрятали у себя мой нотный листок? Теперь я хочу поиграть». Нотариус (повинуясь скорее братнину взгляду, чем словам) протянул ему требуемое. Приблизилась Вина; «Сумеете ли вы, – громко сказал Вульт, передавая ей ноты, – в этом лунном свете следить по партитуре за мелодией, которую я буду играть?» Доверчивая барышня мило взглянула на него и перевела посерьезневший взгляд на бумажный лист, ибо Вульт уже начал играть… На волоске случая висело теперь все новогоднее утро – правда, не как дамоклов меч, но как цветочная корона. Все же человек попеременно то возмущается, то ликует из-за одного и того же волоска: просто потому, что в какой-то момент этот волосок удерживает над его головой и роняет на нее меч, а в другой – царскую диадему.

Вина долго, про себя, читала на листке ноты, совсем не соответствующие тому, что играл Вульт, – пока наконец не поняла и не исполнила его конечное намерение. И как же она тогда полетела вслед за флейтой, чтобы выразить свою благодарность взглядами, – и мимо того места на берегу, где стоял Вальт, чтобы взглянуть и на него тоже, – и потом, радостно, по холодной поверхности озера: потому что ее дружеские желания были так прекрасно исполнены и эта ночь ни в чем больше не нуждалась, кроме как в первой ночи будущего года. Какие ликующие взгляды бросала Вина на свою подругу и на звездное небо! К тому же еще и флейта носилась вокруг и, словно шест для прыжков, переносила нотариуса от земного льда к ледяным эмпиреям неба… Все были счастливы, Вульт особенно, но Вальт – больше всех. «Ах, приятель, не одолжишь ли ты мне, – спросил Вульт, приблизившись с довольным лицом к брату, – парочку двойных луидоров, всего на два часа?» – «Я?» – ошеломленно переспросил Вальт. Но тот уже покатил дальше, продолжая наигрывать радостную мелодию, – чтобы, как предводитель хора со своей музыкой сфер, то предшествовать кружащимся на льду небесным телам, то следовать за ними. Если искусство звуков, властно вторгающееся со своим поэтическим миром даже в жестко устроенную повседневность, вдруг находит для себя совершенно открытый и подвижный мир: то там вместо землетрясения сотрясается небо и человек становится таким, как Вальт, который ходил по берегу вокруг пруда с немыми благодарственными молитвами и громкими возгласами радости и всякий раз, когда флейта выговаривала мир его сердца, создавал этот мир заново еще более просветленным. Он собирал все чужие радости, как теплые лучи, в фокус – в своей тихой теперь душе. Он позволял небу, цветущему белой кипенью звезд, свисать ветвями в эту малую соловьиную игру, луна же тем временем ткала гобелен из своего святого сияния и образа Вины… Эта луна, говорил он себе, в после-полуночную ночь Нового года будет стоять на небе почти такая же, как сейчас, а я буду слышать не только флейту и свои мысли, но и ее голос. Звезды утра уже заискрятся… и я под звуки этой будущей музыки подумаю: «В радостный вечер катания на коньках я и помыслить не мог, что меня ждет такое блаженство».

Теперь он все дальше продвигался по поверхности пруда, то бишь выходил в открытое море, в ледовое, чтобы быть ближе к любимой. Но после того как она несколько раз описала круги почти вплотную к нему – и его цветы радости, вымахав в полный рост, заколыхались вместе со всеми своими широкими листьями, – слуга Заблоцкого срезал их, возвестив: «Карета подана». Этот гордый лакей превосходно напомнил Вальту об общественном положении Вины и о собственной его дерзости.

После бегства трех девушек Вульт, взяв брата под локоток, вывел его на лед и сказал:

– Любое удовольствие – самоубийца, и хватит об этом. Но найдется ли более плешивая пара бедолаг, чем я и ты вместе взятые? Ведь если и сыщется пара бродячих псов, которые позволяют трем ангелам, томящимся от жажды, целый вечер носиться по воде всухую – потому что не могут наскрести у себя в карманах (или в комнате наверху) столько мелочи, чтобы предложить упомянутым ангелам хоть что-нибудь прохладительное, помимо льда (созданного продавцами из лавки), на котором те катаются: то, воистину, эту пару образуем именно мы. Ах, почему мы с тобой не можем – в случае, если погода испортится, а экипаж не приедет, – запрячь муху в какую-нибудь таратайку, наподобие той кареты с пассажирами и почтальоном, которую смастерил один парижский умелец: в таком миниатюрном размере, что одна-единственная муха могла тянуть всё?.. Впрочем, в остальном вечер был приятным…

– Ну конечно! Еще бы… Однако, наверняка… так же мало, как я в этот вечер думал о телесных удовольствиях, думали о них… возможно… и эти великодушные создания! Женщина испытывает страдание или радость; мужчина – только страдания, радости… Смотри, сказанное мною хорошо согласуется с надписью на табличке, висящей вон там, на дубе…

– Это липа, – перебил его Вульт.

– Ну да, – согласился Вальт, – я умею распознавать растения только в книгах… Так вот, на табличке написано: «Прекрасная женская душа, подобно пчеле, всюду ищет лишь цветение и цветы; грубую же душу, как и осу, интересуют исключительно плоды».

– Ну и, помимо плодов, бычья печень, что подтвердит тебе любой мясник.

– Ах, – продолжал Вальт, – все сегодня так радовались, и особенно – благодаря тебе! Признаюсь откровенно, сегодня мне впервые представился случай узнать тебя как поистине светского человека: свободного, находчивого, дерзкого, сглаживающего все шероховатости. – Затем нотариус особенно похвалил любезное поведение брата в отношении Рафаэлы.

Вульт отблагодарил его… подшучиванием над ней. Суть его насмешек сводилась к тому, что женщины подобны глазам, которые кажутся столь нежными, чистыми и чувствительными к любой пылинке… однако вылечить их можно лишь с помощью сурьмяного блеска, кайенского перца, медной водки и других сильнодействующих едких веществ… Флейтист намеренно периодически подпускал какую-нибудь умеренную шутку в адрес Рафаэлы: чтобы отпугнуть брата от огорчительных признаний насчет его любви.

Мало-помалу оба погрузились, кротко и глубоко, в тишину выпавшего им счастья. От сверкающего настоящего для них ничего не осталось, кроме неба наверху и сердца внизу. Флейтист, оглядываясь назад, измерял путь до Ваниного «я» и находил, что уже до половины прошел его; ее благодарность, бросаемые ею взгляды, ее приближение, попытки уклониться от Рафаэлы: всего этого вполне хватало, чтобы оставить ему – относительно новогодней ночи, когда он намеревался решить всё одним взмахом волшебной палочки, – прекраснейшую надежду и еще большее тоскование. Но как раз второе было в его глазах чем-то более драгоценным и редким, чем первое: Вульт благодарил Бога, когда ему случалось несказанно тосковать о чем-то, – так сильно, видимо, тосковал он по самому тоскованию. Впрочем, лишения и страдания, претерпеваемые из-за любви, уже сами по себе – удачи и радости; они даруют утешение, а сами не нуждаются в нем, – подобно солнечным облакам, которые как раз порождают солнечный свет и разгоняют земные облака.

На Вальта же (чьи поэтические соловьи издавали опьяняющие трели в его теплом и ароматном Эдеме) божественные звезды и счастливый брат произвели слишком сильное впечатление; он поклялся себе, что не вправе долее скрывать, маскируя листвой, от раскрывшегося перед ним друга именно самое святое место в своем сердце, где воздвигнут памятник Вине в виде одного-единственного небесного цветка. Поэтому он, особо не раздумывая, пожал брату руку и заглянул ему в глаза (предпосылая такую увертюру стыдливой исповеди о самом дерзком своем желании), чтобы прощупать почву и подготовить Вульта; после чего начал так:

– Разве не должен человек быть таким же открытым, как небо над ним (я имею в виду, что оно умаляет всё ничтожное, а всё великое – еще более возвеличивает)?

– Меня оно что-то не особенно возвеличило, – ответил Вульт. – Но давай останемся в тени; иначе мне, проходя мимо, придется читать все изречения о чувствах, пришпиленные к деревьям. А я – хотя после более близкого знакомства с Рафаэлой она не могла не предстать передо мной в ином свете, чем прежде, – по-прежнему ненавижу, когда внутреннее насильственно выворачивают или переворачивают, превращая во внешнее, как если бы речь шла о двойственных зоофитах. Когда какая-нибудь барышня заводит разговор о «прекрасной женской душе», мне хочется бежать прочь, потому что к таким душам она явно относит и себя. Да и вообще, у каждого найдется так же много сердец, которые можно открыть и раздарить, как у какого-нибудь князя – табакерок; между прочим, и первые, и вторые украшены портретом дарителя, а не получателя дара. Это – именно общий случай! И так далее! Но я теперь обращаюсь к тебе: способен ли ты, с учетом твоей и нашей деликатности, сделать известными для других, во всех деталях, наиболее священные области своего сердца – эту самую внутреннюю и самую жаркую Африку, – начертив их топографические карты?.. Совсем иначе, брат, обстоит дело с озорными выходками любви… просто скверными шутками… днями рождения Ветхого Адама: всё такого рода дикое мясо, наросшее на сердце (или, если воспользоваться языком врачей, такие экстравазаты, или, на языке знатоков канонического права, такие Экстраваганции), – короче, все случаи, когда ты ударялся в сильный разгул, хоть мне сейчас трудно поверить, что ты на это способен, – ты можешь без вреда для себя открыть мне. Но только не любовь, связанную с настоящей влюбленностью, – подумай об этом, по крайней мере, на случай будущих подобных казусов. Ведь человек, пусть и превосходный, которому ты расскажешь о своем любовном пыле и о той, на кого этот пыл направлен, даже не будет знать (как бы он ни хотел проявить радостное участие к твоим радостным переживаниям), как ему вести себя по отношению к упомянутой тобою персоне. Точно так же как ты? Но тогда разницы между вами вообще не будет, и в конце концов ты сам начнешь выражать ему свое недовольство… Или – совершенно незаинтересованно, но выказывая величайшее почтение? Тогда тебя будет раздражать и стеснять, что он смотрит своими гипсовыми глазами в твои – повлажневшие, но полыхающие пожаром. Этому превосходному человеку придется проглатывать каждое слово, которое не выглядит как изумленное «О» по поводу твоей любимой: прекрасное слово-гласная, которое, когда оно звучит из чьих-то уст, может уподобляться как кругу, так и нулю… Вы двое – или вы трое – всегда будете ощущать неудобство, оказавшись рядом. Ибо мужчина всегда больше стыдится перед другим мужчиной любви, чем брачных уз: потому что когда речь идет о ситуации брака, двое друзей скорее найдут тему для разговора, возбуждающую взаимную симпатию, – смогут, например, жаловаться друг другу на своих жен, и так далее.

Вальт промолчал; а чуть позже улегся в постель, в это царство грез, и закрыл глаза, дабы видеть всё, что делает его счастливым.

№ 61. Лабрадор-обманка с острова Сент-Пол

Антикритическая злость Вульта. – Новогодняя ночь

На сладкие плоды и розы, которые они выращивали на незащищенной от ветров стороне своей жизни, опять подул резкий ветерок, то бишь господин Меркель, который с подлинным пренебрежением отослал назад их роман, сочтя, что если Вальтова часть еще более или менее сносная, то Вультова – не просто безвкусна, но представляет собой перепев мелодий кукушки Жан-Поля, которые и сами по себе (не говоря о подражании, этих часах с кукушкой) достаточно скучны. Такой отзыв вывел флейтиста из себя, и он до тех пор изучал все критические листки этого сам-себе-редактора, выискивая там несправедливые суждения, злобные выпады, ошибочные заключения, промахи и ошибки, пока не смог – воспроизводя известный прецедент – предъявить ему в письме ровно столько претензий, сколько упреков в повторениях предъявили в свое время Делшно[11], в связи с его homme aux champs: а именно шестьсот сорок три.

Всё это письмо было наполнено иронией, то бишь напичкано похвалами: в начале Вульт уважительно упомянул критику вообще, сравнив ее с необходимой работой каторжан, ибо и критика, мол, состоит из полирования мрамора, шлифования стекол для очков, опиловки брусков красящей древесины и отбивания пеньки для производства веревок; далее он показал, что хотя гениев могут укрощать и приручать только гении, а слонов слоны, критическая блоха вполне годится для того и другого, ибо не отличается от прочих слонов ни обликом, ни размером (если рассматривать ее под увеличительной лупой), – и даже имеет перед ними то преимущество, что ей легче забираться в ухо, наносить уколы и прыгать повсюду; затем тем не менее пояснил, что распространенные ныне попытки читать наставления людям масштаба Гёте так же бесполезны, как если бы солнечные часы вздумали указывать солнцу, куда ему двигаться; затем, не без злорадства, приблизился к самому господину Меркелю, подчеркнув, что тот проявляет себя главным образом по отношению к великим авторам (которые выдерживают его атаки первыми и с наибольшим спокойствием), изливая именно на них желчь и мозговую жидкость: ведь и струю мочи изливают чаще всего на стены величественных общественных зданий, таких как ратуши, оперные театры и церкви (редко – на маленькие частные дома). Вульт выразил удивление, что публика еще не представила себе с достаточной ясностью, каких мук и трудов стоила критику его попытка (предпринятая в «Письмах одной женщине») без чьей-либо помощи оттащить с дороги мертвого коня муз: этот мученик, которого мог бы понять разве что помощник живодера, на протяжении многих дней в полном одиночестве – поскольку любой прохожий из предрассудков считал ниже своего достоинства предложить помощь в таком деле – возился с павшей клячей; наконец, составитель письма воспользовался случаем, чтобы взглянуть на гордого страдальца в благоприятном свете: ведь и сам М. не мог не удивиться и не почувствовать удовлетворение, видя чудовищно гигантские ноги и гигантскую грудь той тени, которую он отбрасывает на плоскую Бранденбургскую равнину при низком положении утреннего солнца Нового времени…

Но поскольку Вульт по ходу дела становится все более язвительным и даже выказывает презрение к оппоненту, составитель настоящей главы полагает, что никакое Кабелево завещание и никакой обещанный за эту главу лабрадор-обманка с острова Сент-Пол не могут принудить его приводить здесь дальнейшие выдержки из Вультова письма; тем более, что и сам Меркель не обнародовал письмо целиком, то бишь не ответил на все высказанные там положения, – и именно этого господина я здесь публично призываю дать свидетельские показания: не содержал ли неопубликованный остаток еще более неприличных нападок и не по тем же ли основаниям, что и я, критик предпочел его утаить…

После этой истории роман был отослан господину фон Тратнеру в Вену: потому что почтовые отправления туда, как объяснил Вульт, оплачиваются лишь половинным почтовым сбором. «Я благодарю Господа всякий раз, когда у меня появляется возможность хотя бы надеяться», – сказал Вальт. Между тем к прежнему рабочему заданию добавилось новое. Книготорговец придерживался того правила, чтобы каждую неделю присылать не больше одного листа корректуры; соответственно, выполнение этой наследственной обязанности очень растянулось по времени. Нотариус каждую неделю совершал хоть и не новые, но бессчетные корректорские ошибки; только в букве «В» он никогда не ошибался, ведь с нее начиналась Вина: его Вера и его Вотще.

Мертвенно-пустынной была бы двойная жизнь братьев, если бы не любовь, заставляющая всех пленников необходимости строить высоченные воздушные замки – в таком количестве, какое они способны заселить! Для молодых нет ничего легче, чем претерпевать бедность (в отличие от стариков, которым легче всего претерпевать богатство); ведь любая любовь – будь ее объектом чье-то сердце или наука – заливает своим искусственным светом сумеречное настоящее и позволяет ему даже в этом искусственном дневном свете казаться столь же радостным, как если бы свет был естественным: ведь и птицы продолжают петь, если ночью зажечь свет, ибо в таком случае они принимают ночь за день.

Вульт теперь решился в новогоднюю ночь совершить – вооружившись флейтой – свою вражескую атаку на сердце Вины. Ему было на что надеяться: ибо из совместной работы так же легко получается общность сердец, как из бухгалтера вдовы коммерсанта – ее новый муж. «Если пара, исполняющая двухголосную мелодию, не придет к единогласию: значит, я в чем-то сильно заблуждаюсь», – говорил он себе. Вальт, напротив, не составил для себя иного плана захватнических действий, кроме нижеследующего: что будет тайком поглядывать на Вину – плакать от радости – подойдет к ней ближе – и, если Господь пошлет ему темный уголок (или другой благоприятный шанс), в блаженном восторге поцелует ей руку, даже наверняка что-то скажет… А до тех пор он говорил ей еще больше всего – но только в печатном виде, на шелке и тончайшей бумаге.

Дело в том, что своими поэтическими публикациями в «Хаслауском вестнике» Вальт снискал полнейшее доверие издателя и тот заказал ему целую партию поэтических новогодних поздравлений, приносивших издательству немалую часть прибыли; в эти листки, охотно раскупавшиеся барышнями, Вальт вложил в качестве пожеланий бессчетное количество яиц (снесенных фениксами, райскими птицами и соловьями), которые позже должна была высидеть судьба; иными словами, мало найдется таких «венков радости», «лун радости», «солнц радости», «небес радости», «вечностей радости», которых он не пожелал бы – на этих открытках из шелка – различным барышням: просто потому, что питал надежду, что из стольких пожеланий хотя бы одно будет куплено кем-то из многочисленных подруг Вины для нее. «А может, купят даже и десять!» – говорил он себе.

Между тем приблизилось и миновало Рождество, но на сей раз из пепла детства не поднялся, как обычно, сверкающий феникс – потому что уже с совсем близкого расстояния сияла навстречу братьям новогодняя ночь, – и наконец началась сама эта ночь: началась со своей вечерней зари, относящейся еще к старому году.

Еще вечером, увидев мерцающий Геспер или какую-то другую звезду, Вульт опять проклял свое положение: что он ничего не имеет, кроме наилучшего шанса, – никаких денег, чтобы ночью сыграть перед юными барышнями роль самого галантного в мире кавалера. «Я хотел бы, как делали не очень хорошие музыканты, вместе с нищенским орденом новогодних попрошаек бродить по домам: я бы тогда выпросил для себя столько милостыни, что сумел бы хоть притвориться богачом», – сказал он. Поскольку Энгельберта попросила его ровно к четырем утра явиться в большую желтую гостиную в связи с известным делом: ночью он, горя радостным предвкушением, отправился с Вальтом в винный погребок, где, как старый друг заведения, еще накануне договорился (это стоило ему только пары изящных пряжек от панталон), чтобы для них поставили на лед уже початую бутылку шампанского, – Вульт, как он выразился, хотел таким образом немного украсить цветастыми обоями руины их собачьей жизни.

Вальту понадобилось полчаса, чтобы осознать: из давно откупоренной винной бутылки винный дух отнюдь не выветрился. Потом они принялись по-настоящему пить – судя по сообщениям, которыми я располагаю, каждый из них; но выглядело это так, что оба, как облака с позитивным и негативным электрическим зарядом, разряжаясь, вспыхивали навстречу друг другу: Вальт чаще разражался шутливыми вспышками, Вульт – серьезными. В любой выборке из их тогдашнего разговора краски так же пестро соседствовали бы друг с другом, как это происходит в нижеследующей, представленной здесь на пробу:

«Чтобы поймать в жизни что-то хорошее, у человека есть так же мало времени, как у ловца жемчуга, чтобы схватить жемчужину: приблизительно две минуты. – Некоторые государственные учреждения специально разжигают вредоносный пожар, чтобы оттаяли замерзшие водяные насосы, с помощью коих они собираются его тушить. – Мы все карабкаемся на зеленую гору жизни только для того, чтобы наверху, на ее ледяной вершине, умереть. – Каждый остается оригинальным, невольно, по крайней мере, в одном: в свойственной ему манере чихать. – Винкельман заслуживает почетного наименования, присвоенного Суворову: Италийский. – Большинство людей втайне верят: Бог существует лишь для того, чтобы были сотворены они, а простирающаяся в эфире часть Вселенной – это лишь мыс их земного туманного моря, или, наоборот, Земля – крайний мыс небесного материка. – Каждый человек для другого человека есть одновременно солнце и подсолнечник: ему навязывают круговое движение, но и он сам является двигателем такового. – Посадить много остроумцев за один стол – не значит ли это смешать много превосходных вин в одном бокале? – Можно ли обстреливать солнце иными ядрами, нежели планетарные шары? – Умереть – значит разбудить себя своим же храпом». —

И так далее; потому что в дальнейшем по ходу их разговора наблюдалось еще меньше связности и больше огня… Наконец пробил смертный час старого года; и незримое новолуние года Нового вскоре вписало себя – серебряной линией – в небо. Опорожнив окончательно бокалы и старый год, братья вышли прогуляться на улицу, где было светло как днем. Повсюду друзья, возвращавшиеся с дружеских пирушек, обменивались новогодним приветствием, вплетая в него все будущие – утренние и вечерние. За парапетом башни можно было отчетливо разглядеть трубачей – вестников Нового года; Вальт мысленно перенесся на их высоту, и ему показалось, будто оттуда он видит наступающий год – как сгущающуюся на горизонте громадную тучу, полную взвихренных образов; трубные звуки окликали эти образы будущих дней по именам. Звезды стояли на небе, как утренние звезды вечного утра, не ведающего ни вечеров, ни утр; но люди поглядывали вверх, как если бы там, наверху, существовали привычная для них суетливая изменчивость, их колокола, отмечающие каждый час и извещающие о смерти, и немецкий январь.

Пока Готвальт предавался таким чувствам, любимая предстала перед ним, как образ святой, увенчанной звездами; небесное сияние придавало еще больший блеск ее большим глазам, делало более близкими ее нежно-розовые губы. Старый год, умерший в момент рождения Нового, сейчас не напоминал нотариусу, как бывало прежде, о бренности жизни: ведь любовь обращает в сияние всё, даже слезы и могилы; и перед ее лицом жизнь – как заходящее солнце на северных морях в самый длинный день года – лишь самым краешком касается закатной земли, а потом вновь, по-утреннему обновленная, начинает подниматься по небесной дуге.

Двое друзей бродили по улицам под руку, а под конец – рука в руке. Веселость, ненадолго овладевшая Вальтом, уступила место более глубокому чувству. Он часто поворачивал голову и заглядывал в лицо брату. «Мы должны и дальше оставаться едиными, как сейчас», – вдруг произнес он. Вульт быстро зажал ему рот ладонью: «Дьявол может услышать тебя!» – «И Господь тоже», – ответствовал Вальт; потом, густо покраснев и отвернувшись, тихо добавил: «Когда-нибудь, в одну из таких ночей, ты тоже произнесешь: “Любимая!”» – «Как-как? – переспросил Вульт, тоже покраснев. – Это было бы безумием».

После долгого наслаждения светлым пред-праздником братья наконец увидели, как Вина, похожая на белый бутон, вместе с Энгельбертой проскользнула в дом праздника. Надеясь на разработанный им план любовного признания и чувствуя себя счастливым, как астроном, успевший увидеть ясное небо до того, как луна полностью затмилась, Вульт теперь попытался отдалить уши брата от предполагаемого театра любовных действий: он объяснил, что если Вальт будет слушать музыку с некоторого отдаления – расположившись, например, в нижней части парка, – то звуки покажутся ему гораздо более изысканными. «Если же ты станешь заглядывать мне через плечо: это как если бы ты сам пыхтел в отверстие флейты, стоя рядом со мной, – ничего хорошего не получится; и вообще, Вальт, еще неизвестно, что скажет сама героиня сего музыкального торжества, когда увидит двух молодых людей, разбивших лагерь перед ее собственным, кроватным!» – «Если ты так считаешь, не буду спорить», – сказал нотариус и ретировался в холодный сад, где слепящий снег был усеян звездами не менее густо, чем глубокое пространство эфира.

Однако наверху, в доме, события начали разворачиваться не так, как предполагал Вульт, – хотя и не вопреки его желанию. Энгельберта заверила всех, что ее сестра, поскольку ей хорошо знакомы и флейта, и голос, проснется при первых же звуках и всё испортит. «Значит, музыка должна начаться в большом отдалении и потом, нарастая, постепенно приближаться». – «Хорошо, это можно осуществить в парке», – сказала Вина и стала поспешно спускаться по ступенькам. На лестнице, наклонившись к ее близким ушам, Вульт поспешно обговорил с ней подробности концерта – чтобы потом, на безлюдных парковых дорожках, уже не думать ни о чем, кроме своих завоевательных планов. К собственному ужасу он увидел на главной аллее – как немую пороховую ракету, ждущую лишь, когда ее подожгут, – нотариуса, который всей своей довольной физиономией заверял себя и других, что готов к ним присоединиться и помогать во всем. Вина бросила ему радостное утреннее приветствие, потом еще одно, новогоднее, и под конец вопрос: «Не правда ли, всё складывается прекрасно?» – Sta, sta Viator! – воскликнул Вульт и отстраняющим взмахом руки дал брату понять, чтобы тот не трогался с места; нотариус, впав в задумчивость, подчинился: «ведь я, – сказал он себе, – не знаю, какими мотивами он руководствуется».

– Настоящий, глубокий человек и поэт… – начал Вульт.

– Его стихи божественны, – перебила она.

– Но вы ведь запутались, кому из нас двоих приписать их авторство? – быстро спросил он, потому что, как существо вечное и блаженное, теперь не испытывал недостатка ни в чем, кроме времени. – Такая ошибка ни в малейшей степени не заслуживает прощения, а лишь благодарности. Меня сейчас заботит скорее другое, более существенное недоразумение… (Вина проницательно взглянула на него.) Дело в том, что я и он связаны несколькими двусторонними близнецовыми тайнами жизни, которые я никому на свете не открою – за исключением вас, ибо вам я всецело доверяю.

– Я не хочу знать ничего такого, чего ваш друг сам не пожелал бы мне рассказать, – оборвала его она.

Теперь, поскольку разведочная беседа свернула на слишком длинную окольную дорогу и он напрасно раздумывал, как бы замедлить свой шаг, чтобы больше приблизиться к Вине, Вульт внезапно подскочил к одной из лип и прочел с прикрепленной к ней таблички составленную Рафаэлой надпись: «Даже в лунном сиянии пчелы гудят среди этих цветов, собирая мед; ты уже спишь, подруга, а я отдыхаю здесь и думаю о тебе, но видишь ли ты во сне, кто любит тебя?»

– Нам нужно спешить, – сказала она. – Как чудесно исцелился ваш глаз!

– От Амура я с радостью приму всё, и даже отравленную стрелу, но только не глазную повязку; я видел вас всегда, боготворимая Вина, а кто из нас двоих в результате больше выигрывает, это дано знать не мне, а вам, – сказал он с любезнейшим выражением лица.

– Прекрасно, – продолжил он, – вплел поэт в свою песню эту строчку: «Видишь ли ты во сне, кто любит тебя?»

Тут он вполоборота повернулся к ней, тихо пропел, глядя в ее прямодушное лицо, упомянутую строку, для которой именно в расчете на такой случай сочинил музыку, и его черный глаз преобразился в длинную молнию любви. Поскольку Вина молчала и лишь ускорила шаг: он взял ее руку (которую она не отняла) и сказал:

– Вина, ваше прекрасное сердце догадывается, что со мной происходит: я хочу предстать перед вами другим, даже – не сочтите это за чрезмерную гордость – более похожим на вас, чем люди толпы. Я не располагаю ничем, кроме своего сердца и своей жизни; однако и то, и другое посвящены Прекраснейшей.

– Туда, сударь! – тихо сказала она и еще быстрее повлекла его к месту, где они собирались исполнить песню; там она остановилась, взяла и другую его руку в свою, подняла на него глаза, полные бесконечной любви, и на ее безгрешном лице ясно обозначились все мысли – как светлые капли росы на цветке. – Мой добрый юноша, я так же откровенна, как вы, и этим священным небом над нами клянусь, что открыто и радостно призналась бы вам в своих чувствах, если бы любила вас – в том смысле, какой, вероятно, имеете в виду вы. В самом деле, я смело решилась бы на это из любви к вам. Уже сейчас вы причиняете мне боль. Вы нарушили мое утро, и моя Рафаэла сочтет, что я недостаточно радостна.

Вульт – еще прежде, чем она произнесла последние слова, – извлек из кармана части флейты, соединил их и одним только брошенным в сторону Вины взглядом подал беззвучный знак, что пора начинать. Она запела приглушенным голосом, но очень скоро голос усилился и быстро стал таким, каким ему должно быть.

Вальт тем временем расхаживал взад и вперед по главной аллее, чтобы поглядывать на них обоих, – но потом, вдалеке, они как бы растворились для него в лунном сиянии. Наконец он услышал чудную приветственную песню, обращенную к спящей: его собственные слова, однако долетающие из туманного далека; услышал, как его сердце, переселившееся в чужую грудь, говорит бедной спящей, пребывающей наверху в доме (о ней самой до сего момента он думал меньше всего), такие слова: «Просыпайся радостно, любимое сердце!» Он поэтому, искренне желая ей счастья, взглянул на ее окно, чтобы попросить у нее прощения, и пожелал ей всего хорошего, что только могут дать жизнь и любовь, – от всей души сожалея, что именно сейчас ее Флитте находится в отъезде. «Ах, дорогая девочка, – думал он, – представляйся себе с каждым днем все более красивой, даже если это не совсем правда! И пусть твоя мать, твоя Вина… тоже думает так, чтобы еще больше радоваться тебе!»

Внезапно он услышал Энгельберту, которая советовала ему, раз уж он пытается согреться ходьбой, лучше подняться в дом. Но поскольку такое внимание со стороны постороннего свидетеля сейчас мешало ему: он зашел в расположенный неподалеку домик из коры, где не видел ничего, кроме ночной небесной синевы у себя над головой и луны, светящей в отверстие крыши; и где ничего не слышал, не имел в себе ничего, кроме сладостных слов, слетающих с далеких нежных губ. Он видел, как за этой корой распахивается мерцающая глухомань неба, и ликовал, ибо Новый год, в украшенном звездами утреннем одеянии, предстал перед ним столь величественным и щедрым.

Между тем Вина, мелодичная вестница праздника дня рождения, подходила все ближе, и голос ее звучал теперь громче, а Вульт шел следом за ней – чтобы никому, кроме ночи, не показывать жаркие слезы разочарования, которые из-за флейты он даже не мог смахнуть с глаз. Энгельберта, находившаяся поблизости, указала рукой на спальню сестры и на ротонду из коры, где скрывался Вальт; и Вина решила, что выполнит это указание, если, продолжая петь, спрячется в ротонде: чтобы проснувшаяся подруга нашла там и ее саму, и исполняемую ею весеннюю песню.

В ротонде она нашла нотариуса, устремившего взгляд на луну, пребывающего духом в синем эфире; звуки Ваниного пения, более близкие, и Вультовой флейты, дальние, опьянили Вальта: он теперь был вне себя и вне пределов мира. Собственно, никто, кроме Бога, не понимает нашей музыки: мы исполняем ее так, как глухонемые ученики Гейнике артикулируют слова, и сами не слышим языка, на котором говорим… Вина продолжала петь и потому заменила приветствие английской улыбкой.

Поскольку Вальт тоже не смел ничего сказать, он, как и она, улыбнулся – очень широко, растаяв перед ней в любви и блаженстве. Когда же она пропела красивую мелодичную строчку – «Видишь ли ты во сне, кто любит тебя?» – и так близко к его груди воспроизвела ее потаенные звуки: он опустился на колени, сам не зная, для молитвы или для любви, и поднял глаза на Вину, которую, словно спустившуюся с горних высей новую Мадонну, луна облачила в отблески неба. Она кротко возложила правую руку на его кудрявую голову; он поднял обе руки и привлек ладонь Вины к своему лбу; это соприкосновение расплавило его кроткий дух в огне радости, ведь и хрупкий цветок в роскошную летнюю ночь разбрасывает искры, – слезы радости, вздохи радости, звезды и звуки, небо и земля растеклись друг в друга, образовав одно эфирное море; он, сам не зная как, прижал ее левую руку к своему колотящемуся сердцу, и близкое пение казалось ему, словно он впал в беспамятство, доносящимся из далекого далека.

Флейта остановилась теперь где-то совсем близко, последнее слово песни уже отзвучало. Вина кротко помогла Вальту подняться на ноги; он все еще думал, что музыка продолжается. Тут Рафаэла, радостно-нетерпеливая, ворвалась в домик и бросилась на грудь дарительницы прекрасного утра. Испугалась не Вина, а Готвальт: ибо она всецело превратилась в подругу подруги. Вина сказала Готвальту, который все еще не мог говорить: «Мы ведь увидимся вечером, в понедельник?» – «Клянусь Богом», – ответил он, не понимая, как это может осуществиться. Тут к ним присоединился Вульт и выслушал от Рафаэлы громкие изъявления благодарности, а потом вместе с Вальтом молча покинул странный сад.

В доме, наверху, Вальт горячо обнял брата. Вульт истолковал это как выражение радости, награду за свое участие в утреннем празднике Рафаэлы, – и, в свою очередь, разочек привлек нотариуса к груди.

– Позволь мне сказать, брат… – начал Вальт.

– Ох, позволь мне лечь спать, Вальт, – ответствовал тот. – Только сна я сейчас хочу – но по-настоящему глубокого, темного: такого, где можно снова и снова падать из одной тьмы в другую. Ах, брат, сон, по-настоящему крепкий, разве для нас это не то же самое, что упоительнопросторное озеро – для двужилых существ: например, для угря, который возвращается, изможденный, с жаркой земли и теперь может колыхаться и парить в прохладе, тьме и просторе! Или ты отрицаешь такие вещи и всё, из них вытекающее?

– Что ж, пусть Господь пошлет тебе сновидения, причем самые блаженные, какие только бывают во сне! – сказал Вальт.

№ 62. Свиной камень

Преамбулы

В голове Вальта (украшенной цветами) теперь не было ничего, кроме понедельника, когда ему предстояло увидеть Вину – а где, он не знал. Несколько дней спустя Рафаэла через Флору передала ему, что из-за объявленного в стране траура бал-маскарад переносится с понедельника на более поздний срок. Он, изумившись, спросил у девушки: «Как, разве должен был быть маскарад?» Когда чуть позже Вульт хлопнул его по плечу и заметил, что, вероятно, Энгельберта хочет пригласить его на праздник, но из деликатности сообщает ему об этом через сестру, для него будто луч света – или даже звезда – осветил упомянутый Виной понедельник. Камеры его мозга превратились в четыре маскарадные залы; он поклялся, что будет отказывать себе во всем – даже под угрозой голодной смерти – так долго, пока не накопит достаточно денег, чтобы впервые в жизни увидеть этот танец личин и самому принять в нем участие. «Если на мне будет маска, – думал он, – я смогу блаженно танцевать с ней или даже вести ее под руку, в самом деле не задаваясь вопросом, как все это выглядит со стороны». Как бы его растрогало и согрело, если бы он прижал брата-близнеца к сердцу и посвятил в свою тайну! Но сие было невозможно. Боль разочарования слишком глубоко врезала имя Вины и ее «нет» в этот твердый драгоценный камень – Вульт не желал такого терпеть, он предпочел бы сам привести драгоценность в негодность, отшлифовав ее так, чтобы на ней ничего больше не читалось; как человек, движимый не любовью, но самолюбием, не любовным тоскованием, но жаждой мести, он мог бы и умереть, и совершить убийство. После того, как он впал в такое состояние, любому, кроме нотариуса, общаться с ним было очень трудно. Больше всего его раздражало ближнее и дальнее: Вульт проклинал свое жилище и город (первое – еще более или менее сдержанно, второе – давая себе полную волю); город он сравнивал со шлюпом из «Корабля дураков» Бранта – с ложей «К вышнему свету», наполненной погасшими и воняющими настольными лампами, – с костехранилищем для обезглавленных, но без «места для черепов», – с городом для животных, где имеются скотный рынок и зоопарк, изящные кабинеты, в которых выставлены жуки, и несколько мышиных башен; многие из подобных выражений он включил в «Яичный пунш, или Сердце». Вальт же относил все такого рода излияния по поводу города к себе самому, как если бы брат хотел сказать: «Из-за тебя я сижу в этом захолустье». – «Ах, был бы ты счастливее, Вульт…» – сказал он однажды, ничего больше не прибавив. «Ты что-то слышал обо мне?» – раздраженно спросил Вульт. «Только то, что выразил в предыдущей фразе», – ответил Вальт, освободив брата от подозрения, что нотариус знает о его неудачном любовном признании.

Красивая полукомната с аркадским видом на нарисованную для театра деревеньку теперь полностью лишилась прежнего глянца. Флейтист бушевал за стеной – как будто это Вальт мешал ему заниматься музыкой или писать роман, – когда снаружи какой-нибудь славный карлик, будущий тамбурмажор, в скверную погоду, насколько умел, тренировался в игре на барабане; или когда живущий по соседству мясник время от времени резал свинью и та визжала, пока Вульт дул в свою флейту; или ночами, когда ночной сторож таким противным голосом выкрикивал очередной час, что Вульту приходилось по многу раз, в лунном сиянии, через весь парк посылать ему вдогонку сильнейшие ругательства и угрозы.

Кроткое тепло, исходящее от неизменно любящего нотариуса, только способствовало тому, что закваска Вультова недовольства раздувалась все больше; «я тоже на его месте, – говорил себе Вульт, – был бы и агнцем Божьим, и Мадонной, и Иоанном, любимым учеником, имей я то, за что он принимает свою грацию».

Сам же нотариус думал только о танце личин и о средствах, которые позволили бы принять в нем участие. «Ах, если бы мой брат полюбил какую-нибудь любимую, как легко и счастливо мы бы жили! Мы бы тогда все приникали к одной груди, и кого бы он ни полюбил, она стала бы и моей любимой… Однако в теперешней ситуации мне так легко прощать ему всё – стоит только поставить себя на его незавидное место!»

Случайным образом к ним в комнату залетели билеты одежной лотереи. Поскольку Вальт нуждался для маскарада во многих предметах сбруи (седельной и прочей), денег же не имел никаких, а Вульт – и того меньше, но оба мечтали попасть на бал-маскарад: каждый взял по билетику, надеясь выиграть какой-никакой костюм.

Вместе они все-таки наскребли денег на лотерейные билеты, Вульт – со многими проклятиями по поводу их нищеты и заверениями, что дела у него идут так же плохо, как у задницы старой клячи. Он вообще завел привычку при любых лишениях и неприятностях разражаться длинными бранными тирадами в адрес жизни; говорил, например: мол, с учетом того, что все мы пребываем в путешествии к вратам ада, жизнь как таковая сводится к смене рубашек, причем не просто рубашек, а власяниц; и еще: на каждое pis судьба говорит bis; и еще: если тебя лихорадит перед сражением, лихорадка продолжится в лазарете; или он задавался вопросом: не должны ли такие зубы, как у них, получать в качестве жратвы себя же, если больше им кусать нечего, – ведь и мельничные жернова, когда зерна нет, начинают стачивать друг друга… Вскоре он заговорил и о том, что жизнь удобно описывать, прибегая к образам льда: мол, на ледяном поле жизни у человека, помимо холодной кухни и мороженого, имеется еще свой ледовый дворец с хорошим ледником для холодных напитков; и он, когда вокруг поют «ледяные птицы» зимородки, то бишь в горячую пору майских заморозков, даже может прижать к груди этот glacier… «Не могу выразить, – сказал он однажды, одеваясь, – как я хотел бы, чтобы у нас всё обстояло как у дагомеев из Верхней Гвинеи, где никто, кроме короля, не вправе носить чулки, и одновременно – как во Франции при Карле VII, когда в стране никто, кроме его супруги, не имел двух сорочек». – «Почему?» – спросил Вальт. «Ну, тогда нас вполне извиняла бы наша сословная принадлежность», – ответил тот.

Посредством таких излияний Вульт отводил от себя изрядное количество огорчений, но зато подводил некоторые из них к брату, ибо тот считал себя их источником. «Бедность, – отвечал Вальт, – это мать надежды; общайся с красивой дочерью, и тогда ты не будешь замечать уродливую мать. Но я бы с радостью стал твоим Симоном Киринеянином, помогающим тебе нести крест». – «До вершины горы, – откликнулся тот. – А там бы меня прибили к этому кресту». Любовь не знает никакой бедности – ни своей, ни чужой.

Наконец состоялся розыгрыш одежной лотереи, на которую оба брата – уже хотя бы из-за длительности ожидания – привыкли возлагать величайшие надежды (и убеждать себя в их оправданности). Выигрышем для нумера 515 (Вальт) оказался почти полный защитный костюм из противо-подагрической клеенки, так что он пригодился бы любому подагрику, какая бы часть тела у того ни болела.

Нумер 11000 (Вульт) выиграл вполне приличную синюю блузу возчика. Как раз в этот момент почтальон доставил обратно «Яичный пунш», который они посылали в издательство Петера Хаммера в Кёльне, сопроводив многими искренними комплиментами господину Хаммеру (после того как прежде, увы, рукопись была отклонена господином фон Тратнером, с холодным извинением: он, дескать, редко печатает книги, которые не представляют собой перепечатку напечатанных ранее); сотрудник достопочтенного кёльнского почтамта просто сделал пометку на конверте: что во всем Кёльне нет такого издательства, которое носило бы имя Петера Хаммера, да и само это имя наверняка вымышленное.

Если Вульт получал когда-нибудь наилучший повод, чтобы проклинать подземные толчки жизни и, например, задавать себе вопрос, не все ли адские реки, с их льдом и пламенем, ополчились против него, – или чтобы утверждать, что при их с братом судьбе так же уместно создавать поэтические образы, как рисовать радугу на туче саранчи: если ему когда-то представлялась такая возможность, то это могло бы быть именно в момент упомянутой оказии – не попади он сразу из-под ее косого дождя под еще более мощный водосток водопада. Дело в том, что появился эльзасец (но он все еще относился к дождю). Он очень благодарил братьев за их труды в связи с днем рождения – это еще был дождь; а вот потом, когда эльзасец вылез со своим поручением от Рафаэлы, предложившей Вальту для «танца личин» полный костюм горняка, принадлежащий ее отцу (который порой носил его в своей шахточке «Слава в вышних Богу»), когда Флитте скорчил мину «Желаю удачи!», а Вальт – обычную для него благодарственную: тогда-то эти двое и переглянулись, причем с такой благожелательностью друг к другу, что, если не считать нотариуса самым прожженным канальей на континенте, то Рафаэла наверняка еще оставалась возлюбленной эльзасца; так Вульт и длинная туманная пелена, прежде скрывавшая от него суть событий, одновременно, можно сказать, рухнули под струю водопада.

«Черт побери, он любит Вину! – сказал Вульт в себе. – А она, возможно, – его!» Все обитающие в нем дикие духи теперь закипели, словно кислоты, но – под плотно закрытой крышкой, проявляя себя лишь в дневнике. «Таким фальшивым, скрытным, таким чертовски дерзким и безумно претенциозным я себе этого дурака не представлял, – продолжался Вультов диалог с собой. – Что ж! – Клянусь Богом, я знаю, что сделаю, как только полностью удостоверюсь в этом! – Но во время танца личин я таки сорву личину; – этот план осуществится легко, а потом пусть явится дьявол и заберет… Но сперва я хочу, в доказательство моей дружбы к нему, чтобы меня со всей ясностью убедили, причем не кто-нибудь, а она сама. Боже, если этот счастливец узнает, как мне отказали в дурацкую новогоднюю ночь! – Я тогда ему устрою такое… – Ах, дорогой Вульт, но будь хоть на сей раз, именно поэтому – тем более, – укрощенным и тихим, держи под контролем свое речевое устройство и свое лицо, всего лишь до завтрашней ночи!»

Прежние Вультовы заблуждения легко оправдать замечанием, что та же легкость, с какой человек внушает себе, будто он любим, заставляет его поверить, будто и другой любим: Вальт – Рафаэлой. К тому же флейтист, как знаток женщин, полагал, что женщины бывают очень разными и, соответственно, еще более разнятся способы, какими они признаются в любви; сам Вульт признавал лишь один способ, на который можно положиться, и состоял этот способ не в том, что женщина, скажем, бросается тебе на шею или на грудь, а в том, что она попросту говорит: я люблю тебя; «всё остальное, – говорил он, – совершенно об этом не говорит».

Итак, чтобы сдержать данное себе слово о сохранении спокойствия и чтобы хладнокровно и твердо, как Гамильтон, стоять на горячей лавовой корке, вдруг стронувшейся с места: он начал говорить, о чем хотел, и сообщил Флитте, что он и Вальт теперь обращаются друг к другу на «ты». Он очень серьезно посоветовал нотариусу явиться на бал, облачившись в футляр из подагрической клеенки; когда же тот – от своего имени и от имени будущей партнерши по танцам – выразил отвращение к такой оболочке больного, Вульт остался при своем мнении: он, мол, не видит в этом одеянии ничего, кроме необычного маскарадного костюма, совершенно неожиданного. «Впрочем, я не возражаю, чтобы ты влез в костюм горняка и, уже вместе с ним, – в золотоносную шахту наслаждений; но накинь, по крайней мере, на свою кожаную ж… мою блузу возчика», – сказал Вульт. «Если в вечер маскарада, – ответил Вальт, – жизнь и все сословия смешиваются между собой и друг с другом: то две профессии вполне могут встретиться и соединиться на одном человеке». – «Прости, что я употребил это вполне обычное горняцкое словечко», – сказал Вульт, для которого не было большей радости, чем смотреть в смущенное лицо Вальта всякий раз, когда он говорил о culs de Paris, которую именовал anus cerebri Lutetiae (так вообще-то называется начало четвертой камеры мозга) и никогда не выбирал для перевода этого понятия другого слова, кроме упомянутого выше, хотя даже посредственный знаток немецкого языка найдет для него множество парафраз.

– Дело в том, что он терпеть не может, – обратился Вульт к Флитте, – всем известного слова ж…; тогда как я в этом смысле чувствую себя свободнее, чем любой парижанин или эльзасец. И вообще, господин Флитте, я не понимаю, почему люди так стесняются называть своими именами вещи, которым сам Господь когда-то говорил: да будет! Наверняка Он говорил так не ради греха. Можешь ли ты вообще, господин нотариус, забыть (других вопросов я задавать не буду) – даже когда трапезничаешь за столом величайшего королевского двора в Европе, какие только бывают, – что под изящнейшими орденскими лентами скрываются спланхнологии, что каждый из этих изысканнейших вельмож приносит с собой свою… и вместе с ней склоняется в поклоне перед наисвятейшим сердцем государя, поскольку спланхнологию невозможно, как плащ, отдать слуге?.. Уже одно это, по крайней мере, всегда остается моим извинением, когда он бывает слишком суров ко мне, потому что я вытираю писчее перо о внутренний, невидимый отворот сюртука, он же всегда говорит, что сию отвернутую поверхность видит, по крайней мере, дух; в ответ на что я, как уже было сказано, предъявляю ему пуп человечества… Однако шутки в сторону! Поговорим лучше о любви, которая на балу личин определенно не будет отсутствовать. Вечная любовь, полагаю я, длится долго, и даже дольше, чем полагают люди: ибо я не знал бы, зачем любящий клянется в любви, не обещай он тем самым, что сердце его будет гореть так же долго, как каменноугольные шахты под Цвикау, полыхающие вот уже целый век.

– Vive l’Amour! – воскликнул Флитте.

Вульт рассказал теперь, что Якобина, актриса, приехала в город:

– Она тоже сыграет свою роль на балу, а вот ты, Вальт, не играй роль ни первого, ни последнего любовника. Женщины – это дьявольский народ: если они кажутся плохими, то таковы и есть, а если не кажутся, то все равно таковы. И тем не менее я предпочитаю всех Якобин всем недотрогам, которые растягивают в эфире свои небесно-голубые ловчие сети.

Вальт спросил, а что же тогда делать бедной красавице, если ей не помогают ни кажимость, ни явь. Мол, в любом случае преувеличенная стыдливость это сеть – но сеть, натянутая вокруг вишневого дерева, усыпанного сладкими плодами, не с целью поймать воробьев, а чтобы не подпустить их к дереву… Однако язык Вульта, в отличие от львиного, не щадил сейчас никаких женщин.

Вальт, тихо жалея обнищавшего брата, безропотно сносил все его выходки. Для Вульта сторона жизни обратилась в сторону ночи – поэтому он, пребывая в тени, не мог не оставаться холодным и не выдыхать, как другие растения, ядовитые газы. К любви же, наоборот, небесная сфера – как бы ни вращался земной мир – всегда поворачивается восходящими звездами. Подобно мореплавателю на штилевом море, любовь постоянно видит, без всякой земли, как распахивается небо над нею и небо под нею, и вода, которая ее несет, есть просто более темное небо.

Когда Вульт и Флитте покинули комнату, как два друга, Вальт подумал: «Под моим влиянием брат становится всё миролюбивее: даже с эльзасцем он, кажется, помирился».

№ 63. Титановый шерл

Танец личин

«Увидимся ночью», – сказал Вульт Вальту утром в день маскарада; и с таким пред-приветствием, будто сняв покров с другого покрова, удалился. Нотариусу в его одиночестве день казался чересчур светлым для прекрасной ночи, из которой и ради которой этот день складывался. За завтраком Вальт скучал по брату, чье пустое жилище казалось еще более опустевшим, потому что встретиться им предстояло лишь вечером, неизвестно в каких обличьях.

Вальт пошел в лавку личин и долго искал личину, изображающую Аполлона или Юпитера; он не понимает, сказал он, почему люди носят почти исключительно уродливые маски. Поскольку Вульт посоветовал ему не приходить в переполненную залу раньше одиннадцати, он, наряжаясь без спешки, из каждого предмета одежды, как из чашечки цветка, извлекал изысканный мед грез. Одевание именно в то время, когда он привык раздеваться, – и вообще позднее бодрствование и шумы в городе и у них дома – окрашивали для него ночной мир в романтические тона; особенно же ему нравилось, что на сей раз и у него самого будет какая-то роль в большой карнавальной игре. Ведь перестук колес катящихся мимо экипажей звучит совсем иначе, когда ты знаешь, что вскоре последуешь за ними, чем когда прислушиваешься к этим звукам, стоя в ночном колпаке возле кровати с пологом!

Выходя из комнатки, он попросил Бога, чтобы и по возвращении нашел ее радостной; на душе у него было как у жадного до славы героя, который отправляется на первую в своей жизни битву. С уютным ощущением – что в двойном костюме горняка и возчика он чувствует себя как дома, но словно бы выглядывает из двух мансардных окошек, – Вальт пронес себя по улице, как носильщики несут паланкин, и едва мог поверить, что, столь восхитительно не замечаемый никем и двудомный, он всеми колесиками своей души катится, куда хочет, как часы в кармане. Из-за того, что выбрал неправильный путь (отчего ему приходилось страдать всю жизнь), он сначала попал в комнату для распития пунша, которую принял за танцзал и куда музыка проникала, как и подобает, издалека, приятно приглушенная. Ничто другое не удивило его так сильно, как то обстоятельство, что, спустившись в эту мерцающую пещеру Бауманна, наполненную человеческими фигурами, он не снял свою горняцкую шапку. Когда Вальт храбро выглянул из маски, прижавшись глазами к ее окошкам, он, оглянувшись, не без удивления увидел множество оголенных лиц, то есть фигур с содранной личиной в одной руке и со стаканом в другой. Что все вокруг черпают влагу не то из Источника здоровья, не то из Орденской чаши, он отнес к обычному для маскарада распорядку, тут же потребовал стакан для себя, а вскоре – поскольку человек в костюме адмирала стал для него правофланговым и образцом – еще один. Вину он не видел, не замечал и признаков присутствия Вульта. Только одна кавалерственная дама из Ордена Рабынь Добродетели проворно обошла вокруг него и очень настойчиво заглянула ему в глазные пещеры. В конце концов она взяла его руку, раскрыла ее и на ладони начертала букву Н; но, поскольку Вальт ничего не знал о таком писчем искусстве далекого или близкого, он лишь сдержанно пожал руку дамы – вместо того чтобы, в свою очередь, что-то написать на ее ладони.

Наконец, поскольку ему захотелось исследовать смежное помещение, он очутился в подлинном гремяще-сверкающем танцзале, полном накатывающих волнами обличий и шляп, окутанных волшебной дымкой. Какое щедрое на порождения небо северного сияния, с бегущими друг против друга зигзагообразными линиями! Вальт поэтически вознесся в горние выси, поскольку он, как при возрождении Земного шара в Судный День, видел здесь смешение дикарей, старинных рыцарей, лиц духовного звания, богинь, мавров, иудеев, монахинь, тирольцев и солдат. Он долго следовал за одним иудеем, который был обвешан вырезками из «Имперского вестника» с требованиями выплаты долгов; прочитал этого человека вдоль и поперек; прочитал и еще одного, который украсил себя предупредительными табличками из княжеского сада, распределив их по подходящим частям тела. Из гигантского парика, полного папильоток, которые обладатель парика разворачивал и раздавал присутствующим, Вальт тоже взял причитающуюся ему бумажку, но не нашел в ней ничего, кроме тривиального восхваления его «чарующих глаз».

Больше всего его привлекал и восхищал скользящий по зале гигантский Сапог, который был обут сам в себя и сам себя с гордостью носил, – пока один школьный учитель с палкой для наказания учеников, похожий на старого отца, не взглянул на него, строго и наставительно качнув головой, так что Вальт совсем смутился и оглядел свою извозчичью блузу, ища какие-то изъяны. Заметив это, учитель покачал головой с еще большим неодобрением, и нотариус, с испугом заглянувший в его грозные глаза, предпочел поскорее затеряться в толпе. Ему было страшно смотреть в эти темные незнакомые зрачки, как в зияющие дула двуствольного пистолета, и принимать на себя столь настойчивый взгляд незнакомца.

Он пока еще не увидел ни Вульта, ни Вину; и в конце концов начал испытывать тревогу: сумеет ли найти их в этом море, как находят жемчужину или остров…

Вдруг перед ним предстала молодая женщина в цветочном венке; изо рта у этой маски свисал ярлычок с надписью, проясняющей ее суть: «Я – персонифицированная Надежда, или Spes, которую изображают с венком на голове и с лилией в правой руке; левой она опирается на якорь или на крепкую колонну. См. „Мифологию“ К. Дамма, новое издание Левецова, § 454». Вальт, которого, о чем бы дело ни шло, поначалу всегда преследовали самые глупые мысли, очень хотел бы принять эту фигуру за Вину, будь она постройнее и не такая высокая. Надежда быстро отвернулась; подошли пастушка под личиной и скромная монахиня в полумаске, с букетиком благоухающих примул. Пастушка взяла руку Вальта и написала на его ладони Н; он же по привычке пожал ее руку и отрицательно качнул головой, подумав, что этим Н она хочет подписаться. Внезапно он взглянул прямо в лицо полумаске, в полулицо монахини; по изящной, но дерзкой линии розовых губ и по решительному подбородку он внезапно узнал Вину, которая – просто из темноты – смотрела на него кроткими глазами-звездами. Он уже потянулся к горняцкой шапке, но потом, вспомнив о маскарадной свободе, не стал ее снимать. «О, как я рад! – сказал тихо. – А вы ведь мадемуазель Рафаэла?» – Обе кивнули. – «Чего же еще мне желать в эту пору духовного опьянения, если мы вновь узнаём друг друга – окутанные покровами, словно бестелесные духи на полях Элизиума?»

Тут некий конькобежец, танцуя, приблизился к ним и увлек Рафаэлу с собой. «Удачи вам, господин горняк!» – бросил он, улетая, и Вальт узнал эльзасца. Теперь он на секунду остался один рядом с безмятежной девой – сама толпа на мгновение стала для него маской… По-новому, дразняще, из-под полумаски, словно из-под поникшего крыла-прицветника, вынырнула половина розово-лилейного лица. Как иноземные духи с двух противоположных сторон света, смотрели они друг на друга из-за темных личин, или – как звезды в час солнечного затмения; и каждая из двух душ видела другую словно из отдаленнейшей дали, а потому старалась быть более отчетливой.

Но поскольку лицо Вальта приняло такое выражение, будто он хотел отпраздновать и пережить сразу несколько юбилеев этой прекрасной минуты, Вина спросила его – пока любопытная Spes не без умысла проводила мимо них Рабыню Добродетели, – неужели он никогда не танцует. И тотчас он был вовлечен в танцевальный вихрь, сам помогал этому веянию, танцуя как древние римляне, у которых, согласно Бёттигеру, мимический танец состоял лишь из движений пальцев и рук. Ногами же Вальт пламенно выделывал фигуры вальса, приближаясь к той отметке на незримых весах, которая означает передышку и к которой постепенно перемещалась летящая стая танцующих, превращаясь там в стоячее стадо. Ему между тем казалось, будто он летит вслед за летящим вместе с летними птицами летом. Как юноша в первый раз прикасается к руке знаменитого великого писателя: так же бережно, словно к крылу мотылька или к пыльце примулы, прикасался он к спине Вины, сам же старался держаться от нее как можно дальше, чтобы лучше видеть это дышащее жизнью лицо. Если существует танец в честь урожая, который сам по себе и есть урожай; если существует огненное колесо любовного восторга: то именно Вальт, возчик, обладал и тем, и другим. А поскольку он не мог шевельнуть ногой, не пошевелив одновременно и языком, танцзал стал для него увеличенной ораторской трибуной; и, танцуя, он рассказывал Вине: «как здесь даже тело становится музыкой – как человек летает, а жизнь стоит, – как две души покидают скопление людей и одиноко, словно небесные тела, описывают круги в эфирном пространстве вокруг друг друга и в обход правил – как только те души вправе танцевать, которые связаны взаимной любовью, – чтобы в таком искусстве-кажимости гармоничного движения они могли отразить движение духовное». Когда они остановились и Вальт охватил взглядом всю панораму маскарада с ее танцевальными штормовыми потоками, он сказал: «Сколь же величественно выглядят плащи и большие шляпы мужчин – можно сказать, как горная часть парка в сочетании с женской, садовой частью! Бал-маскарад – это, наверное, наивысшее, что может разыграть жизнь, подражая играющей поэзии. Как в глазах поэта все сословия и эпохи равноправны и всё внешнее есть лишь одеяние, а всё внутреннее – радость и благозвучие, так же и здесь люди творят поэзию, подражая себе и жизни: древнейшие облачения и обычаи, возродившись, смешиваются с более новыми; дикари из отдаленнейших земель, представители самых утонченных и самых грубых сословий, насмешничающие карикатуры, сиречь всё то, что при других обстоятельствах никогда бы не соприкоснулось, даже разные времена года и религии: всё враждебное и всё дружественное соединяется в один легкий радостный круг, и круг этот, словно повинуясь силлабическому метру, изумительно движется, движется в музыке – стране душ, – в то время как сами маски принадлежат стране тел… Только одно существо стоит вон там – серьезно, неприкрыто и без личины – и регулирует веселую игру». Вальт имел в виду распорядителя карнавала – человека с маленьким лицом без маски и маленькой непокрытой головой, задрапированного в плащ, – который, как он видел, издали угрюмо наблюдал за происходящим.

Вина тихо и поспешно ответила: «Ваше воззрение само по себе есть поэзия. Наверное, какому-нибудь высшему существу история человеческого рода должна представляться затянувшимся маскарадным переодеванием». – «Мы – фейерверк, – быстро сказал Вальт, – устроенный неким могучим духом, сгорающий в виде разных фигур»; и снова вовлек Вину в свой угловатый вальс. Чем дольше это длилось – пока он не остановился, – тем горячей восхвалял Вальт ароматные вёсны, встречавшиеся ему в полете танца. «О, если бы сегодня я мог принести себя в жертву прекраснейшей душе, я был бы самым счастливым из людей», – сказал он. Всякий раз, как он начинал говорить, Надежда (Spes) оказывалась с ним рядом. Монашка Вина, кроткая голубка – она держала во рту лист оливы, – даже не замечала, как неистово он говорит, и, похоже, по причине свойственной ей смелости так же мало боялась кривотолков, как он – из-за своего невежества.

Сегодня она казалась ему вполне совершенной – хотя и раньше при каждой встрече он верил, что именно теперь впервые осознал всю ее несравненную прелесть; но ведь и луна, когда только всходит на небо (прежде чем начнет светить в полную силу), уже кажется нам совершенным диском.

После окончания немецкого танца Вальт попросил Вину – поскольку внимание с ее стороны теперь представлялось ему триумфальными вратами в мир искусства – станцевать с ним еще и английский: он просто хотел как можно чаще прикасаться к ее руке и как можно дольше находиться напротив добрых Ваниных губ и глаз, не выделывая при этом обязательных фигур. Она тихо сказала: «Да!»

И тут он услышал, как кто-то – еще тише – позвал его по имени; подошедшая сзади Spes шепнула: «Пройди прямо сейчас через большие двери танцзала и, когда окажешься снаружи, посмотри налево». Это был Вульт. Вальт обрадовался, обнаружив среди незнакомых людей человека знакомого и любимого, которому мог теперь показать свой остров блаженных. Он направился к выходу; Spes свернула к пятому по счету кабинету и, когда нотариус уже был снаружи, с порога сделала знак, чтобы он последовал за ней. Вальт хотел было сразу обнять брата, но тот уже потянулся к обеим дверным щеколдам – «Не забывай о половой принадлежности наших маскарадных персонажей!» – и запер дверь. Потом отбросил личину, однако от его лица, от его слов повеяло странно-жаркой пустынной сухостью или сухим лихорадочным жаром. «Если ты когда-нибудь испытывал любовь к брату, – начал он сухо, снимая с головы венок и высвобождаясь из женской одежды, – если для тебя хоть что-то значит исполнение братниного сокровенного желания, в важности которого ты убедишься через двадцать четыре часа, и если тебе, поглощенному собственными радостями, не безразлично, ощутит ли твой брат самомалейшую или величайшую радость; короче, если ты готов выслушать одну из его покорнейших просьб: тогда раздевайся; но это только полдела; потом оденься и стань Надеждой, а я стану Возничим, что и будет целостностью».

«Дорогой брат, – испуганно ответил Вальт (и выпустил из легких воздух, накопленный в долгом ожидании), – на это я, само собой, могу дать тебе только один ответ: “С радостью”».

«Тогда поторопись!» – откликнулся Вульт, даже не поблагодарив. Вальт промямлил, что торжественный тон брата его, можно сказать, пугает; что он не улавливает смысла такого обмена. Вульт сказал: завтра всё разрешится приятнейшим образом, сам же он вовсе не угрюм, скорее настроен чересчур шутливо… Пока они обоюдно вылупливались из куколок и снова окукливались, Вальт вдруг засомневался: сможет ли он, в дамском маскарадном костюме, станцевать с Виной – дамой – обещанный ему английский танец. «Ох, я так радуюсь предстоящему танцу, – сказал он брату. – Между нами, это будет первый Angloise, который я станцую; но мне еще нужно сообразить, как примирить мое сегодняшнее счастье с новым маскарадным костюмом». Тут прежде сухое лицо Вульта заиграло оживленными гримасами. «Клянусь небом и адом, – воскликнул он, – мне легче было бы чихать, следуя музыкальному такту, или завести руки с инструментом за спину и так играть на моей flûte traversière, нежели тебе – воспроизвести то, что ты задумал! Вальсы, которые ты танцевал в этом зале до сих пор (только не обижайся), – всего лишь хорошие миметические подражания: отчасти – движению по горизонтали, как у возничего, отчасти – круто-перпендикулярным передвижениям горняка; но английский танец, мой друг! и какой? Это ведь будет поистине дьявольская пляска, даже не ирландская… А ты подумал о своей даме – как она поникнет, покраснев от стыда и мертвенно побледнев, словно женская ипостась Рыцаря печального образа, словно страждущая носительница твоего креста, если ты хоть раз споткнешься, плюхнешься на землю, устремившись вниз подобно хвостатой комете?.. Однако всё это можно великолепно уладить, чего я и хочу. Толпа увидит только, что Возничий способен сбросить личину и исполнить этот танец всерьез. Потому что я сам станцую Angloise в твоем костюме. Меня даже в Польше признавали танцором; что уж говорить о здешних краях, где из польских танцоров можно встретить разве что медведя».

Вальт на две или три минуты потерял дар речи, потом медленно произнес: «Дама, которую я имел в виду, – Вина Заблоцкая; это ей я, по твоим словам, до сих пор доставлял неудобства. Но поскольку она уже пообещала танец моей маске, то как ты собираешься оправдать в ее глазах меня и такой обмен?» – «О, в этом-то и заключается наш триумф! – сказал Вульт. – Но ты не догадаешься, как я поступлю, раньше завтрашнего дня». После он открыл брату, что именно сегодня играл в «фараона» и выиграл так много, что Вальт должен принять от него золотую монету – как малость, годную лишь для дальнейшего размельчения; хотя бы ради того, чтобы ему, пока он будет среди зрителей, нашлось, чем заняться: в желудочной комнате; Вульт еще посоветовал брату, принявшему теперь обличье Spes, не вступать в общение ни с какими женскими масками – иначе, мол, одна добрая надежда легко может обратиться в другую.

Вечерняя звезда Вальта мало-помалу вновь засияла в полную силу; и, помогая брату облачиться в полунагрудник, он, заглянув ему в очень серьезное лицо и глаза, горячо сказал: «Будь радостней! Радости – это человеческие крылья; больше того – крылья ангелов. Сам я сегодня слишком опьянен всем происходящим, чтобы достаточно деликатно высказать тебе мое пожелание: люби еще больше людей, не только одного меня».

«Любовь, – возразил Вульт, – если воспользоваться твоим флейтовым языком, – неизменно остается болью: либо сладкой, либо горькой; это всегда ночь, в которой ни одна звезда не взойдет без того, чтобы не зашла другая, за моей спиной; а вот дружба – день, где ничто не заходит за горизонт, кроме солнца, заходящего один-единственный раз; но тогда сразу наступает кромешная тьма и является дьявол…

Если же говорить серьезно, любовь – это райская птица и птица-пересмешник – феникс из рассыпчатого пепла, когда нет солнца, – любовь хотя и женского рода, но у нее, словно у козы, рога и борода, супруг же ее, как ни странно, дает настоящее молоко[12]. Впрочем, по сути неважно, что тот или иной человек говорит о любви и что ему возражают: ибо правдиво всё, что говорится о ней, – в одно и то же время… Итак, я венчаю тебя цветочным венком и облачаю в то, что ты и так имеешь: в Spes. Войди же в танцевальный зал через мою дверь, как я войду через твою, – наблюдай за происходящим, молчи и пей один бокал за другим!»

Вальт, когда вошел в зал, почувствовал себя так, будто каждый, глядя на него, догадывается об обмене личинами и под второй оболочкой распознает его ядро легче, чем распознавал под первой. Некоторые дамы заметили, что у Надежды теперь под венком белокурые волосы вместо прежних черных, – но решили, что она просто поменяла парик. Шаги Вальта тоже были теперь мельче и женственнее, как и приличествует надеждам.

Однако вскоре он забыл и себя, и зал, и вообще всё: потому что Возничий Вульт без околичностей поставил Вину, которую узнал каждый, во главе исполнителей Angloise и, к изумлению самой танцовщицы, сперва вместе с ней искусно набросал в уме рисунок танца, а потом, как некоторые живописцы, начал писать картину ногами – только используя более крупные декоративные штрихи. Вина удивлялась, поскольку была уверена, что перед нею Возничий Вальт (чей голос и настрой Вульт, вопреки опасениям Вальта, вполне правдоподобно воспроизводил, прячась за личиной, чтобы в нем не распознали лжеца, который лишь выдает себя за нотариуса).

Позже, уже в конце, Вульт – поспешно протягивая Вине руку, выполняя «перекрестия» и по ходу летящего танца направляя свою даму то вперед, то назад, – стал ронять с губ все больше польских звуков: всего лишь дуновения речи – наподобие заблудившихся, развеянных над морем мотыльков с далекого острова. Как редкое в пору бабьего лета пение жаворонков – так звучал для Вины этот язык. Пламя радости вспыхнуло за ее полумаской. Что Вина мечтает от односложного Angloise вернуться к вальсам, оставляющим возможность для речи, дабы выразить партнеру свое восхищение и радость не одними только радостными взглядами: всё это прекрасно видели Вультовы глаза, отнюдь не радостные.

Это свершилось. Однако дуновение похвалы его талантам, которые так долго оставались скрытыми, привело к тому, что вновь развернулся только один из них: скромность. Он, сказал он о себе в лучших традициях польской риторики, лишен светского лоска и простодушен, как мало кто из нотариусов; и по праву носит имя Готвальт, то бишь «Пусть правит Бог!» Однако сердце у него горячее, душа чистая, а его жизнь – это тихая поэзия; и он, как уже говорил во время первого вальса, приемлет танец личин в танцевальном зале Земли с охотой и радостью: приемлет целиком, начиная с балета земледельцев и пастухов и кончая танцем с оружием и танцем смерти.

Поскольку теперь вторая часть музыкальной пьесы погрузилась, как в глубокие воды, в ту мечтательную избыточность, которая вернее, чем любые adagio, поднимает сокровеннейшую почву мечтаний наверх из морских глубин – и поскольку все люди и все огни летели и вихрились – а опьянение полнозвучием вновь облачало облаченных в них самих, Вульт сказал, не прерывая полета, но по-польски: «Широколистными цветочными гирляндами шелестит вокруг нас радость. Почему же, Монахиня, я здесь единственный, кто непрерывно умирает, ибо нет у него неба и нет земли? ведь одна ты для меня и то, и другое. Я хочу сказать всё: я с воодушевлением приму и боль, и радость – так неужто ты превратишь Готвальта, того, кем правит Бог, в Покинутого Богом? О, подай мне знак, но только словесный! Только твой язык готов я признать высшим судом; пусть, Монахиня, он станет мечом для меня, когда повернется!»

«Готвальт! – потрясенно выдохнула Вина, которой было трудней, чем ему, подчиняться прихотям танца. – Как может человеческий язык быть этим? И вправе ли вы так мучить меня и себя?» – «Монахиня, – настаивал он, – произнесенный звук пусть станет для меня мечом!» – «Жестокий, – ответила она тихо, – вы применяете ко мне более жестокие пытки, принуждая молчать, чем другие – чтобы заставить говорить».

Теперь он получил всё: а именно, ее любовное «Да», обращенное к нему как к человеку-кажимости, как к исполнителю роли Вальта; и посмеялся над подлинным Вальтом, который – будь то в качестве исполнителя роли или подлинности – представляет собой не более чем надежду и ничего, кроме надежды, не имеет; но Вульт, внутри себя разъяренный, не выказал даже тени благодарности: не проронив ни слова, он закончил танец, после чего внезапно исчез из круга продолжающих веселиться.

Spes долго держалась поблизости от них, благословенная двойным блаженством: желая и себе, и Вине счастья с этим лучшим танцором и полагая, что она уже знает, под какой личиной скрывается он сам, Вальт относил бросаемые ею небесные взгляды целиком и полностью на свой счет. К несчастью, Вальт как раз наливал себе пунш в буфетной, когда закончился скучный английский танец, после которого он хотел обратиться к этим двоим, – и вот теперь Вульт парил в танцевально-любовном признании, а Spes стояла, с цветочным венком на голове и болтающимся под подбородком ярлычком, застыв в пустом ожидании и вынужденно наблюдая за нескончаемым вальсом. Незадолго до того, как танец внезапно оборвался, приблизилась Рабыня Добродетели и потянула Spes за собой в соседнюю комнату. Spes последовала за ней, надеясь на сотню редчайших событий. «Так вы меня больше не узнаете?» – спросила маска. «А вы меня разве знаете?» – откликнулась Spes.

«Закройте на минутку глаза, я отвяжу вашу маску, а заодно и свою», – сказала та. Вальт подчинился. Дама быстро поцеловала его в губы, шепнув: «Да, я вас уже где-то видела…» Это была Якобина. В то же мгновенье генерал Заблоцкий вошел через вторую дверь. «Ну, Якобина, ты опять с надеждой?» – обронил генерал и тут же ретировался. «Что он этим хотел сказать?» – удивилась та. Но Вальт испуганно выбежал, полуголый, в танцевальный зал, не без усилий на ходу прикрепив к увенчанной венком голове сдвинувшуюся маску.

Вину и Вульта он больше не нашел; после долгих, сопряженных с надеждой поисков ему пришлось, так и не поменяв облачение, отправиться домой в качестве Надежды. Так танец личин с его произвольными переодеваниями наконец завершился переодеваниями непроизвольными, но исполненными еще большей весомости.

№ 64. Лунное молоко с горы Пилат

Письмо. – Лунатик. – Сон

Вульт, как только у него полностью открылись глаза на слишком дерзкую любовь Вальта к Вине и на ее благосклонность к этой любви, а также на свое поражение, поспешил домой (в груди его кипели дикие потоки всех страстей), чтобы тотчас написать Вальту нижеследующее:

«Только такой смехотворности нам и не хватало, хотя я давно тебя в ней подозревал: что твое так называемое сердце наконец впустит в себя сердечного полипа, которого вы называете любовью, хотя многое в этом так же мало можно назвать превосходным, как и то, что ты искусно скрывал всё от меня. Так что теперь не обижайся, если сам я отправлюсь к черту, а тебя, одного, уступлю твоему ангелу: ведь любви дружба так же не нужна и чужда, как розовому маслу – розовый уксус. Что ж, терпи свой духовно-безоаровый скорбут, пока не пристанешь к зеленому берегу, где тотчас излечишься, – но только вряд ли это будет на Островах Дружбы. О небо! Ради чего мы с тобой вообще были вместе и, как прежние рыцари, скакали на одном траурном и пыточном коне (equuleus), или же пыточном осле? – Неужели лишь для того, чтобы я, на пути к твоему наследству и во благо ему, направлял и поддерживал тебя и твою конягу, не допуская, чтобы кто-то из вас возносился или падал? – Семь наследников знают, причинил ли я им ущерб… И вообще, что такое заблуждающиеся люди, если не небесные тела на Земле, с чьими ежедневными и годичными аберрациями и нутациями ничего поделать нельзя, разве что оставаться при них добрым Цахом, а точнее – Цаховыми таблицами? Ты бы обманул себя, если бы, льстя себе, решил, что я могу придать тебе особую форму – или особый отпечаток – своей головой-чеканом. Я оставляю тебя, каким ты был, и ухожу, каким пришел. Ты тоже не перечеканил меня заметным образом, из чего я могу с легкостью заключить, что ты придерживаешься мнения, очень верного, согласно которому как в царстве духа, так и в царстве тел – ведь блузу возничего носят и на карнавалах, и на реальных дорогах – езда по наезженной колее губительна.

Завтра я отправляюсь в свободный мир. Близкая весна уже зовет меня в просторную светлую жизнь. Выигранные деньги, которые пойдут на оплату моих долгов, я прилагаю к письму; ну и с тем – прощай! Если, брат, кто-то будет нападать на меня или жаловаться, не старайся отразить такие нападки; в самом деле: если кто-то меня ненавидит, я не задаюсь вопросом, станет ли его ненависть на три ступени сильнее; а сколько людей заслуживают, чтобы мы позволили им любить себя? Если исключить меня, то не больше двух, да и то едва ли.

Мы с тобой были совершенно открыты друг перед другом и безусловно друг другу преданы; и так же прозрачны друг для друга, как стеклянная дверь; но, брат, напрасно я, находясь снаружи, разборчивыми буквами пишу на стекле свой характер: внутри, поскольку эти буквы видятся тебе перевернутыми, ты и не можешь ничего прочесть и увидеть, кроме как в перевернутом виде. И так же весь мир, почти всегда, вынужден читать вполне разборчивый, но перевернутый шрифт.

Для чего в таком случае должны мы терпеть муки – друг с другом и друг от друга? Ты, любящий стихотворец и стихотворствующий влюбленный, будешь претерпевать свои грядущие муки так же легко, как птица претерпевает землетрясение; а я свои – так легко, как бичуемый градом зимний ландшафт. Но почему же я был настолько глуп, что ежедневно выпивал на бутылку бургундского меньше, а часто – и на две? Ты не платил мне, чтобы я не пил, а я не платил даже тогда, когда выпивал что-то. Или ты думаешь, что человек, который играет на флейте; который познал мир, и повидал его, и насладился им больше, чем все его родичи; который в Париже или в Варшаве в час ночи, уже после полуночи, выпивал привычную чашку супа и съедал ложку мороженого: что этот человек так же легко пожертвует своим Парижем и своей Варшавой, как ты жертвуешь Хаслау и Эльтерляйном в Нойпетеровой мансарде, которая по размерам даже не достигает квадратуры жертвенного алтаря? А я вот думаю, что был некий Кук, который открыл Острова Дружбы и Острова Общества, а также красивый остров О-Вайхи, жители которого в конце концов, когда этот первооткрыватель и кругосветный путешественник хотел починить свою мачту, убили его и сожрали…

Даже без моей флейты ты обойдешься: потому что однажды (о чем, вероятно, забыл) рассматривал, точнее, слушал как флейту… некий гобой. А поскольку тебе, как ты говоришь, повсюду милее всего самые высокие звуки, ты всегда будешь музыкально-счастливым: ведь на самом деле все кричащие, диссонирующие и гневные звуки, которые можно услышать на улице, как раз и относятся к высоким и высочайшим тонам.

Мои мысли набросаны в диком беспорядке, словно обломки гранита; но я ведь пишу здесь в темноте, только при свете звезд; да и времени у меня нет: место в почтовом дилижансе уже заказано – а ничего еще не уложено; и ты должен узнать, что я стал незримым, не раньше, чем это случится. Вместе с письмами, которые я, надеюсь, буду тебе посылать, до тебя дойдут и те немногие экскурсы, которых еще не хватает нашему “Яичному пуншу”, чтобы он – как крепко склеенный, длиннохвостый бумажный дракон – взмыл в воздух в Лейпциге в последнюю неделю ярмарки.

Живи хорошо, тебя нельзя изменить, а меня – улучшить; поэтому впредь мы будем смотреть друг на друга издали, в обоюдной воздушной перспективе, и каждый из нас будет говорить: “Почему ты вел себя как дурак, а не как агнец?” Но все-таки, Вальт, ты один во всем виноват».

* * *

Едва он вложил в это письмо еще и второе содержание, деньги, – и начал спешно упаковывать для перевозки в почтовом дилижансе свой дневник, свои ноты, и записи, и всё прочее, чтобы управиться прежде, чем вернется брат: как услышал его приближающиеся шаги. Прежде чем тот вошел, Вульт бросился на кровать и захрапел ему навстречу, словно горняк-возчик. Вальт приблизился к нему, заглянул – всё еще как Spes – в смугло-полыхающее лицо, полное штормовых сновидений. И принялся тихонько прохаживаться по комнате, выдыхая танцевальные мелодии и подкладывая под них в качестве текста слова любви.

Наконец Вульт поднялся – как бы раздраженный этим безветренным высоким небом, – тоже стал бродить, с закрытыми глазами, по комнате и притворился лунатиком, чтобы в такой роли, не опасаясь вопросов, собрать вещи, а потом, когда брат заснет, незаметно уйти. «Эй, – кричал он, – сюда, люди и прочие мошенники, помогите же, бестии, паковать и перетаскивать вещи! Хватайте сразу побольше, помощнички помощника! Или я не должен сегодня в три часа отправиться на Остров Мошенников, и разве не стоит уже внизу моя оседланная лошадь?» Тем временем он одевался. Вальт наблюдал за его слепыми передвижениями. «Между прочим, мой друг, и люди, и огурцы уже ни на что не годятся, как только достигнут зрелости; эту фразу я сам придумал. Человек вообще заслуживает того, чтобы Бог водил его за нос – гораздо чаще, чем зрители просовывают носы сквозь старый театральный занавес, который именно поэтому местами окаймлен жестью. Правда, причины всего этого известны не каждому».

Теперь он прошел на свою половину и собрал в саквояж – моргая и часто отворачиваясь от Вальта – дневник, который вел, и всё прочее. «На флейте? – Нет, на гребенке буду я впредь играть; и той же гребенкой причесываться. Не говорите мне о любви, господин путевой маршал: она глупа, как красивая античная штучка, которую нужно целый день реставрировать… как солнечный храм в карманном формате, – но эта глупая побрякушка верит, что живет. Я это слышал от нее самой. Человек даже Бога подводит к увеличительному зеркалу, настолько он ненасытен и простодушен… Дорогой секретарь артиллерии, выгравируйте меня на меди как британского боевого петуха: я хочу быть календарной гравюрой к волчьему месяцу!» Когда он покончил со сборами и оставалось только запереть саквояж, Вульт, казалось, задумался, и ему в голову пришла новая мысль. «Пусть Он проваливает, трупный маршал, я уж как-нибудь сам запру свой гроб, а ключ буду носить на шее и никого к нему не подпущу, разве что одного или двух добрых друзей. Что же до полного траура и полутраура по мне, то это никого, кроме меня, не касается. Музыка, понимаемая как реквием, на протяжении всего срока траура будет менее всего запрещена, но я настаиваю на тщательном соблюдении траурного регламента. Стульчак должен быть обит черной тканью – соответствующая ночная посудина пусть будет из голубоватой стали, как кинжал; каждая мышь в моем доме должна носить креп – мои папильотки можно украсить траурными кружевами, косичка же пусть будет заключена в траурный футляр… Но это, черт возьми, что такое? Там стою я, собственной персоной, и собственноручно показываюсь себе же. – Погоди, мы прямо сейчас выясним, кто из нас двоих, настоящих “Ты”, – настоящий и самый стойкий».

Тут он нанес себе – и одновременно нотариусу – дюжий удар, от которого и очнулся; но лишь после того, как Вальт долго объяснял будто бы оторопелому брату, где он и что он, Вульт позволил уговорить себя и бросился, одетый, на постель. Сколько-то времени оба исподтишка наблюдали друг за другом, а потом заснули по-настоящему.

Разбудил Вульта Вальт, который, еще не совсем проснувшись и в своем воодушевлении забыв о недавней сцене, не вставая с постели, принудил его выслушать следующий сон:

«Я уже толком не помню, как или с чего, собственно, началось это сновидение, но незримый мир, словно хаос, хотел сразу породить всё: один образ почковался на другом, из цветов вырастали деревья, из деревьев – облачные столпы, из которых сверху прорезывались лица и цветы. Потом я увидел широкое пустынное море, на нем плавало лишь маленькое серо-крапчатое мировое яйцо, которое сильно подрагивало. Во сне мне всё называли по имени, но я не знаю, кто со мной говорил. Потом какое-то течение пронесло по морю мертвое тело Венеры; течение остановилось, море снова его захлестнуло. Сверху стали падать в воду, как снег, светлые звезды; небо опустело, но на полуденном месте солнца зажглось подобие утренней зари; море под ней прогнулось, сделавшись полым, и на горизонте начало громоздиться само над собой, приняв вид чудовищных свинцовых змееобразных валов, сводом выгибаясь к небу, – а тем временем внизу, с морского дна, поднимались из бесчисленных горных шахт печальные люди, вроде как умершие, и рождались. Непроглядная рудничная ночь вспучивалась вслед за ними. Но буря ударила по этим испарениям и, расплющив их, превратила в новое море. Мощно взметнулась она вверх, упала вниз и сотрясла все волны; высоко вверху, в безмятежной синеве, золотая пчела медленно подлетела, тихо напевая, к какой-то звездочке и присосалась к ее белым цветам; вокруг же, по линии горизонта, отчетливо высились башни с навершиями из сверкающих молний – пока вновь не наползли хищные тучи, по виду как дикие звери, и не принялись пожирать небо.

Тут я услышал вздох, и всё исчезло. Я ничего не видел, кроме гладкого тихого моря, из которого вдруг явилась эта злая врагиня – даже не подняв волну, как свет сквозь стекло. “Уже целую вечность, – начала она, – вода остается маслянисто-гладкой, это как раз и предвещает большую бурю. Я должна, говорят, рассказать тебе самую старую сказку; но ты уже пересек рубеж?” Выглядела она странно: одета в морские водоросли и морские цветы, на спине у нее подрагивали маленькие плавники; лицо – сероморское и все же юное, но полное борющихся красок. Прежде чем я ответил, злая врагиня продолжила: “Жила-была вечная Сказка – старая, седая, глухая, слепая; и эта сказка часто грезила. Там, глубоко, в последнем закоулке мира, она живет и сейчас, и Бог время от времени навещает ее, чтобы посмотреть: трепещет ли она еще, грезит ли. – Так ты уже пересек рубеж? Тогда взгляни на этих зверей у берега!” – Возле гладкого моря лежало множество хищных зверей, которые спали, но во сне переговаривались и рассказывали друг другу о первобытном неутолимом голоде и кровожадности.

Прежде чем я ответил, злая врагиня сказала: “Внимай старому отзвуку; еще ни одно существо не слышало звука, воспроизводимого им. Но если когда-нибудь отзвук оборвется, это будет значить, что время уже миновало, тогда вернется вечность и принесет звук; как только всё станет очень тихим, я услышу трех немых, даже Первонемого, который рассказывает себе старейшую сказку; но ведь он и есть то, что он себе говорит. Клянусь адом, ты испугался, как смертный, или ты еще не пересек рубежа, глупец?”

Еще прежде, чем я ответил, ее перышки-плавники превратились в высокие зубчатые крылья, которыми она без причины и свирепо меня ударила; тогда всё исчезло, остались только красивые звуки. Мне показалось, будто я погружаюсь в крылатые волны высокого – до облаков – моря. Словно стрела, вонзался я в эту пустыню, объемлющую миры; но я не мог пробиться сквозь стеклянную толщу, я завис в темных водах и взглянул сквозь них. Тогда я увидел снаружи – близко или далеко, не знаю – правую землю: протяженную, сверкающе-брезжущую. Солнце, казалось, играет, как подёнка, в собственных лучах, но лучи исчезли. Только тихие звуки правой земли еще достигали моих ушей. Золотисто-зеленые маленькие облака роняли на землю теплый дождь, и жидкий свет каплями стекал из переполненных чашечек роз и лилий. Луч одной такой капли-росинки проник сквозь мое сумрачное море, обжигающе пронзил сердце и присосался к нему, но звуки освежали сердце, чтобы оно не увяло. Я сказал вслух: “По ту сторону дождит жаркими слезами радости; только любовь есть теплая слеза, ненависть же – холодная”. На дальнем плане в той стране поднимались миры, как шарики тумана, – под закутанным в просторные покровы солнечным телом. В середине вертелось прядильное колесо, звезды тысячею серебряных нитей накручивались на него, и оно выпрядало их, все ближе и теснее притягивая с неба сюда, вниз. – Возле лилии завис целый пчелиный рой. Роза же играла с одной пчелой, обе дразнили друг дружку своими колючками и своим медом. Черный ночной цветок жадно тянулся к небу, но все сильнее сгибался, по мере того как становилось светлее; в его чашечке сновал и усердно плел паутину паук, чтобы нитями удержать ночь или даже соткать погребальный саван для мира; но все нити покрылись росой и мерцали, а на горних вершинах лежали вечные снега света.

“В правой стране всё спит, – сказал я себе, – однако любовь видит сны”. Утренняя звезда пришла и поцеловала бутон белой розы и расцвела вместе с ней – ветерок завис у вершины дуба, и они целовались – один из тишайших звуков приблизился к майскому цветку, поцеловал его, и колокольчик запрокинулся кверху – тысячи теплых облачков приплыли и страстно приникли к небу и земле сразу. – Горлинки, пьяные от ароматов, раскачивались на листьях ночных фиалок и, курлыкая, обменивались поцелуями.

Вдруг среди неба обозначилась остро сверкнувшая звездочка – она звалась Авророй, – и на мгновение мое море, словно от наслаждения, разорвалось. – Вместо сумеречной равнины передо мной лежала твердая широкая молния. Но она снова закрылась, эта дремотная земля проснулась, и теперь всё в ней стало иным: потому что цветы, звезды, звуки, горлинки были лишь спящими детьми. Теперь каждый ребенок обнимал другого ребенка, а Аврора вливала туда неисчислимые звуки. Высокая статуя Бога-громовержца стояла посреди этой земли. Дети, один за другим, взлетали на каменное плечо, и каждый сажал мотылька на живого орла, который описывал круги вокруг Бога. Потом каждый ребенок беззаботно, как казалось, перепархивал на ближайшее облако и уже оттуда смотрел вниз, на товарища, который тянулся к нему любящими руками. Ах, так, наверное, и Бог, перед которым все мы дети, принимает нашу любовь!.. После дети принялись играть друг с другом в игру “Любить”. “Стань моим алым тюльпаном”, – говорил один, и другой тотчас становился цветком, позволял прикрепить себя к груди. „Стань моей дорогой звездочкой, вышней“: и он уже был ею и… оказывался прикрепленным к груди. “Стань моим Богом…” – “…а ты – моим”: но тогда никто из двоих не подвергался превращению, а оба долго смотрели друг на друга, преисполненные слишком большой любовью, и мало-помалу исчезали, как бы умирая. – “Оставайся со мной, дитя, когда ты меня покинешь”, – говорил остающийся; тогда уходящий становился вдали маленьким вечерним заревом, потом – вечерней звездочкой, потом, по мере того как все дальше углублялся в ту землю, – лишь лунным сиянием без луны; и в конце концов он совсем терялся вдали, в замирающем зове флейты или в соловьиной трели.

Но напротив этой утренней зари встала другая утренняя заря: все более возвышая сердце, шелестели они обе, словно два хора, одна напротив другой, проявляя себя в звуках, а не в красках, – как если бы неведомые блаженные существа выпевали радостные песни за спиной у Земли. Черный цветок с пауком в чашечке судорожно уклонялся от света и наконец надломился. На венчик лилии наматывались звезды с небесного колеса, и он теперь сделался светло-голубым. Под воздействием этого полнозвучия цветы дозрели до того, что превратились в деревья. Дети на глазах повзрослели, стояли наконец как боги и богини – и очень серьезно смотрели на восток и на запад.

Хоры двух утренних зорь теперь как бы обменивались громами, и каждый удар грома вызывал более мощный отклик. Два солнца должны были взойти под такое звучание утра. Но смотри, когда они собирались появиться, звуки зазвучали тише, а потом повсюду всё смолкло. Амур полетел на восток, Психея на запад, и наверху, посреди неба, они встретились, и тогда оба солнца взошли – то были лишь два тихих звука, умирающих и пробуждающихся друг для друга; они звучали, может быть, так: “ты и я”; два священных, но страшных звука, извлеченных, можно сказать, из сокровеннейших глубин груди и вечности, – как если бы Бог сказал себе первое слово и сам же себе ответил первым словом. Смертный не может слышать такие звуки, иначе он умрет… Я, спящий, всё глубже погружался в этот сон, но мне, опьяненному сном и смертью, казалось, будто меня обволакивает и отравляет цветочный аромат одного из пролетающих мимо парадизов —

Но тут внезапно я вновь очутился на прежнем, на первом берегу, и злая врагиня опять стояла в воде; однако теперь она дрожала, будто от холода, и испуганно показала мне на гладкое море у нее за спиной, со словами: “Эта вечность прошла, надвигается буря, ибо море уже взбаламучено”. Я посмотрел туда: бескрайняя гладь превратилась в бессчетные бугры, в бурю высотой до неба; но далеко на горизонте из-за этих зубцов проглядывал кроткий свет утренней зари… Я, однако, проснулся; что же ты скажешь, брат, об этом искусно-состыкующем сне?»

«Ты это тотчас услышишь, вслушиваясь в свою постель», – ответил Вульт, взял флейту и пошел, наигрывая на ней, прочь из комнаты – вниз по ступенькам – из дома и к зданию почты. Он уже был на улице, а Вальт все еще восторженно слушал, как говорят с ним удаляющиеся звуки, – не сознавая, что вместе с ними удаляется и его брат.

Конец четвертой книжечки

Комментарии

Грубиянские годы (Flegeljahre; в русской традиции – «Озорные годы»). Название романа многозначно. В современном языке это выражение понимается как «отроческие годы», «переходный возраст», но такое понимание утвердилось именно после публикации книги Жан-Поля. Вообще же Flegel означает «молотильный цеп», а также «невежа, грубиян, хам» – изначально так называли деревенских парней, которые и работали этими цепами, и нередко использовали их как оружие в драках. Эпитет «грубиянский» можно отнести и к персонажам романа[13], и к некоему периоду их жизни – к самим годам, которые этих персонажей «обмолачивают». Наконец, это понятие приобретает дополнительную окраску в контексте представлений Жан-Поля о литературе. Как пишет в книге о «Грубиянских годах» Густав Ломан (Lohmann, S. 311), Жан-Поль первоначально намеревался назвать роман «Поэтические грубиянские годы» (Dichterische Flegeljahre) или «Грубиянские годы поэта» (Flegeljahre eines Dichters). Вульт – в романе – собирается назвать свой роман «Неуклюжие годы поэта» (Tolpeljahre eines Dichters), а Жан-Поль в «Приготовительной школе эстетики» пишет, что «поэзия переживает сейчас юношеское брожение» (Эстетика, с. 336), буквально: «…переживает сейчас свои неуклюжие годы» („Insofern hat die Dichtkunst jetzo ihre Tölpeljahre“, Jean Paul V, S. 382).

Еще одним синонимом слова Flegel оказывается у Жан-Поля Grobian, «грубиян». В «Приготовительной школе эстетики», уделяя много внимания таким «грехам» молодых писателей, как невежество, самодовольство, мизантропия, он пишет, что грехи эти были свойственны и ему самому (Эстетика, с. 322–323; Jean Paul V, S. 368; курсив мой. – Т. Б.):

Настоящий лектор и сам несколько раз усаживался в кресло эстетического судьи и судил свысока, но, пока он сидел, у него не пропадало ощущение, что стоящая перед ним сторона на несколько вершков выше ростом. Напрасно силился он внушить себе грубое чувство превосходства (grobe Gefiihl von Uberlegenheit), поддерживающее даже самых низких критиков в минуту, когда они выступают против самого великого писателя, – благодаря чувству превосходства они оказываются в столь удобной позиции в отношении человека, вызывающего робкое почтение во всех читателях, что с непринужденным видом грубияна (wie ein Grobian) могут весело облаивать его (binflegelt: собственно, «вести себя как Flegel») и изливать себя без остатка…

«Грубияном» (Flegel) назван и один из персонажей этого романа, студент Зрюстриц, alter ego Жан-Поля, причем специально подчеркивается «его сходство с так называемыми гробианами» (с. 434). Гробианизмом называлось течение в среде немецких бюргеров, которое осмеивало подражание романской (французской и итальянской) моде и превозносило якобы естественную грубость нравов. В «Приготовительной школе эстетики» есть специальная главка о «гробианстве» (в русском переводе: «грубиянстве»), в котором Жан-Поль видит опасность для себя и вообще для поэтов (Эстетика, с. 365; курсив мой. – Т. Б.):

Из примечания к «Жизни Гёца фон Берлихингена, написанной им самим» я узнал, что в 1391 году в Гессене существовало благородное сообщество, члены которого именовались фусциариями, то есть наличниками, или дубинниками, от той железной палицы, которая служила в то время оружием. Вполне пристало и нам называть себя наличниками, стоит только поразмыслить над тем, что вызванные нами же самими зимние месяцы литературы привели не столько к морозам, сколько к нападениям на людей и волчьему вою. Хочется быть сильными, как Геркулес, – но празднество Геркулеса справляли, изрыгая проклятия…

В этом кратком историческом экскурсе соединяются разные аспекты значения слова Flegel (jahre), как я его понимаю (только обозначенные на латыни): «грубиянство» как особое направление в литературе, задиристость молодых людей и даже железная палица, используемая в драках (почти то же самое, в смысле интересующих Жан-Поля функций данного оружия, что и молотильный цеп).

«Грубиянским» периодом в жизни самого Жан-Поля можно считать время, когда он писал чисто сатирические произведения: «Гренландские процессы» (1783) и «Выборка из бумаг дьявола» (1789). Вообще же Жан-Поль в одном из набросков сформулировал тему «Грубиянских годов» так (Lohmann II, S. 311): «Поэзия и любовь в борьбе с действительностью». То есть речь, как я понимаю, идет о преодолении «грубиянского периода» в жизни и творчестве Жан-Поля (или любого поэта).

С. 5 Ван дер Кабель… по-голландски – и вообще в германских языках – имеет, помимо прочих значений, устаревшее значение «жребий» (см. статью об этом слове в: Deutsches Worterbuch von Jacob Grimm und Wilhelm Grimm).

…нумизматической забавой… Этот термин (Munzbelustigung) Жан-Поль мог позаимствовать из названий нумизматических еженедельников, таких как «Исторические нумизматические забавы» (Historische Munzbelustigung, 1729–1750) Иоганна Давида Кёлера или «Бранденбургские нумизматические забавы» (Brandenburgiscbe Milnzbelustigungen, 1768–1774) Иоганна Якоба Шписа.

С. 6. …scrinio rei publicae… Шкаф для хранения городского архива (лат.).

С. 7. …по одному августдору… Августдор (Augustdor, «золотой Август») – саксонская золотая монета, в 1752–1756 гг. чеканившаяся курфюрстом Саксонии Фридрихом Августом II.

С. 8. …quarta Trebellianica… Четвертая часть наследства, которая в любом случае – даже при наличии всех других выплат – гарантировалась наследнику (по римскому закону консула Трибеллия Максима, 56 г. и. э.).

С. 10. …при свете сапожницкой лампы… Сапожницкая лампа – лампа с двумя фитилями.

…из мейбомиевых желез… Мейбомиевы железы (лат. glandulae tarsales) – железы, названные в честь врача и профессора Генриха Мейбома, открывшего их. Являются видоизмененными сальными железами и открываются на краях век. Существуют у большинства млекопитающих животных, включая человека.

…из слезного мясца… Слезное мясцо (caruncula lacrimalis) – возвышение у медиального угла глаза, состоящее из соединительной ткани и покрытое плоским эпителием и островками слизистой оболочки.

С. 12. …как слезы Гелиад… Гелиады – в древнегреческой мифологии дочери Гелиоса. Запрягли для Фаэтона коней, несмотря на запрет отца. После гибели брата были превращены в тополя, а их слезы превратились в янтарь.

Остальные, поскольку свернули на сухой путь, зримым образом отклонились от влажного пути Флакса… «Сухой путь» и «влажный путь» – два основных метода алхимической работы.

С. 13. …и 11 000 георгдоров… Георгдор («золотой Георг») – золотая монета Ганновера, названная по имени Георга III (1760–1820), который чеканил ее в 1758 и 1803 г.

С. 14. …сын сельского шультгейса… Шультгейс (или шульц) в немецких королевствах – должностное лицо, назначаемое королем для наблюдения за исполнением представителями той или иной общины своих обязанностей перед королем. С XII века появились должности сельского шультгейса (шульца): должностного лица, назначенного сеньором, судьи сельского суда; и городского шультгейса – в городах, которые находились под юрисдикцией феодалов. Задачами шультгейса были управление своим селом и сбор налогов для короля.

…Готвальт Петер Харниги… Харниш (Harniscb) означает «доспех».

…в Брёке, в Ватерланде… Брёк (Broek) по-нидерландски значит «болото». Ватерланд (нидерл. Waterland) – «водяная земля». Так называется община в нидерландской провинции Северная Голландия; расположена к северу от Амстердама.

С. 16. …подобен некоторым дворянам в – a-не… Согласно составителям примечаний к роману, это может быть сокращенным названием одной из германских земель.

С. 17. …будете для него приносящим дождь Семеричным созвездием и его Злой семеркой. Семеричное созвездие (Siebengestirn) – Плеяды. Плеяды в древнегреческой мифологии – семь дочерей титана Атланта и океаниды Плейоны; их чаще всего представляли себе как нимф в эскорте Артемиды. «Злая семерка» – карта в карточной игре «Карнёффель», известной с XV века: джокер. Другое название этой карты – «Дьявол» (Teufel); иногда на карте изображалась сварливая женщина.

…corporibus piis.…благочестивым корпорациям (лат.), то есть благотворительным фондам.

С. 19. …oblatio testamenti… Запечатывание завещания (лат.).

«Улучшенный Фолькман»… Имеется в виду книга Георга Бейера «Улучшенный Фолькман, сиречь Полное и улучшенное пособие по нотариальному искусству…» (1715).

…providentia… Временный запрет, наложенный судом (лат.).

С. 20. …clausula salutaris… «Защитительная клаузула» (лат.), в которой составитель документа оберегает себя от попыток опротестовать его волю в суде.

…donatio mortis causа… «Дар в случае смерти» (лат.) – оговорка, согласно которой дарение осуществляется только после смерти дарителя.

…reservatio ambulatoriae voluntatis. Оговорка, согласно которой воля завещателя может измениться.

Р. Р. Сокращение отлатинск. praemissis praemittendis, «предпослано всё, что должно быть предпослано», – замена формулы обращения в (циркулярных) письмах.

С. 21. …переехал из Мейнингена в Кобург… Мейнинген – город в Тюрингии. Жан-Поль переселился из Мейнингена в Кобург 4 июня 1803 г.

…преображаться на этом Фаворе… Фавор – отдельно стоящая гора в Нижней Галилее, которая считается местом Преображения Господня.

…opera omnia… Собрания сочинений (лат.).

С. 22. …пролегоменами к «Книге блаженных»… «Книга блаженных» (Buch der Seligen): так Жан-Поль одно время планировал назвать этот роман.

…и князьям… Аллюзия на литературный жанр «княжеское зерцало» (Furstenspiegel), для которого характерно создание идеального образа правителя, описание его обязанностей и принципов государственного управления.

…Collegia conduitica. Курс лекций о правильном поведении, который, согласно записям Жан-Поля, читался в Лейпцигском университете в 1700 г.

…как вакцина… Вакцина (против натуральной оспы) впервые была применена английским врачом Эдвардом Дженнером в 1796 г.

…магнетическая метафора Шеллинга, или двойная система… Ф.В. Шеллинг (1775–1854) около 1800 г. разработал свою систему химии, объединив с помощью формальных методов материю и электромагнетизм.

…гернгутер… Представитель религиозной общины гернгутеров, или моравских братьев.

С. 23…"Хрестоматию, или Дух Жан-Поля”… Имеется в виду вышедшая в 1801 г. (без указания имени составителя) двухтомная антология «Дух Жан-Поля, или Хрестоматия самых превосходных, сильных и удачных мест из всех его сочинений».

Подобно небезызвестной “Помогающей в бедствиях книжечке”… Имеется в виду популярная в то время книга Рудольфа Захарии Беккера (1752–1822) «Помогающая в бедствиях книжечка, или Поучительные веселые и печальные истории жителей Милдхейма; для юношей и стариков написанные» (Гота, 1788).

…errata… Ошибки (лат.).

С. 24. И. П. Ф. Рихтер, советник посольства. В августе 1799 г. Жан-Поль получил от герцога Хильбургхаузенского титул «советника посольства».

С. 25. Terra miraculosa Saxoniae. «Чудесная земля Саксонии» (лат.). Так называлась фарфоровая глина, которую использовали на Мейсенской фарфоровой мануфактуре. Эта глина имеет разные оттенки: от жемчужно-серого и лавандового до сливово-синего и вишневого. Самый распространенный ее цвет – синий.

…он был юстициарием… Юстициарий – судебный чиновник, ведущий судебные заседания от имени помещика, который обладает правом юрисдикции на подвластной ему территории.

С. 27…о близкой уже трапезе любви. Имеется в виду, видимо, Агапа – общая трапеза христиан первых веков, называемая «вечерей любви».

…свисающий сверху крестильный ангел… Крестильный ангел – деревянная фигура ангела с крестильной чашей в руках, часто в человеческий рост, которая свисала с потолка на веревке. Такие ангелы были в церквах эпохи барокко (XVII–XVIII века) в Германии, Дании и Швеции.

С. 28. …лакомиться толикой апельсииного сахара… Апельсинный сахар – сахарный песок, смешанный с тертыми апельсинами и закатанный в банку, как джем.

…почувствовать прекрасную Вельшландию… Здесь, видимо, имеется в виду Италия; но понятие «вельши» (Welsche) первоначально было германским обозначением римлян и романизированных кельтов, позже в Европе его относили к ближайшим романским народам, прежде всего к Италии и Франции.

…и днях Марии… Праздник Вознесения Девы Марии в католической церкви отмечается 15 августа.

С. 31. …согласно клаузуле 9-й… Здесь, видимо, в оригинальное издание романа Жан-Поля закралась ошибка, потому что цитируется клаузула 14-я.

С. 32. Кнолль был пфальцграфом. Пфальцграф (Pfalzgraf), или граф-палатин (Comes palatinus), в Раннем Средневековье – граф-управляющий пфальцем (дворцом) в период отсутствия в нем правящего монарха. Буквально означает граф дворца. Граф-палатин исполнял юридические функции в таких случаях, как легитимизация внебрачных детей, подтверждение достижения каким-то юношей совершеннолетия, подтверждение усыновления, присвоение дворянского звания, академического титула, посвящение в нотариусы, избрание лучшего поэта.

С. 35. …пол-лота мышьяка. Лот – примерно 16 граммов.

…ратуша это никакой не одеон… Одеон – здание для проведения певческих и музыкальных состязаний, построенное в Афинах при Перикле. В Новое и Новейшее время – концертный зал.

С. 38. …соединить двух Евтропиев… Флавий Евтропий – римский историк конца IV века и. э.; автор «Бревиария от основания города», сокращенной истории Рима в 10 книгах.

…патавизмы… Тит Ливий (59 г. до и. э. – 17 г. и. э.) происходил из города Патавиум (теперешняя Падуя), и римляне часто упрекали его в языковых ошибках, свойственных, по их мнению, жителям этого города.

…чтобы навлечь на себя бесчестье и таким образом, в соответствии с тогдашними обычаями, освободиться от кантональной службы. Ср. в архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Солдаты убивали собак, чтобы быть уволенными со службы за бесчестье».

С. 39. …responsa… Ответы, судебные решения (лат.).

…«фрактура»… Поздняя разновидность печатного готического письма, возникшая в XVII–XVIII веках.

…Сорбонна, это учебное заведение для бедных (pauperrima domus)… Сорбонна была основана в 1257 г. священником Робером де Сорбоном при Парижском университете и существовала сперва как коллеж для бедных студентов: domus magistrorum pauperrima, «дом для беднейших магистров».

С. 40. …согласно Золотой булле… Золотая булла (Bulla Аигеа) – законодательный акт Священной Римской империи, принятый имперским рейхстагом в 1356 г. Булла регламентировала избрание германского короля (императора) коллегией семи имперских курфюрстов и определяла права этих курфюрстов.

С. 41. …был преддверием его камералистскаго ада. Камералистика, в германской экономической литературе XVII–XVIII вв., – совокупность административных и хозяйственных знаний по ведению камерального (дворцового и, в широком смысле, государственного) хозяйства.

…подгриф… То же, что струнодержатель.

С. 42. …имя человека, который при Гейзерихе был епископом Карфагенским… Имеется в виду Кводвультдеус (Quodvultdeus, от лат. quod, «чего», vult, «хочет», и deus, «Бог») – святой Римско-Католической церкви (ум. 454), который был епископом Карфагена во время нашествия вандалов, после чего бежал в Неаполь. Гейзерих (ок. 389–477) – король вандалов (428–477), создатель государства вандалов и аланов в северной Африке.

…Quod Deus vult… Чего пожелает Бог (лат.).

С. 43. …как учил Цезарь… Цезарь будто бы говорил, что лучше будет первым человеком в деревне, чем вторым – в Риме.

…под эгидой великого триумфатора Карпцова… Бенедикт Карпцов Младший (1595–1666) – крупный немецкий юрист в области уголовного права, преподаватель Лейпцигского университета и судья, который будто бы вынес больше двадцати тысяч смертных приговоров; считается основателем современной немецкой правовой науки.

С. 44. …aux Italiens… На итальянский манер (франц.).

…в дельфийскую правовую пещеру… Оракул Аполлона в Дельфах размещался в (не найденной до сих пор) пещере под храмом этого бога.

…уже в качестве юридического штейгера… Штейгер – горный мастер.

…где играли флейтовые часы… В XVIII в. процветало производство часов с органом (флейтовые часы), которые наиболее часто встречались в домах знати. Для таких часов с органом писали музыкальные произведения Гайдн, Моцарт, Бетховен. Часы с органной музыкой Гайдна сохранились до сегодняшнего дня.

С. 45. …был как бы маленьким капелланом… Капеллан – помощник католического приходского священника.

С. 46. «О вечность, радостное слово……. Духовное песнопение на слова Каспара Хойниша (1620–1690).

С. 48. Quod Deus Vultiana. Эту придуманную Жан-Полем латинизированную конструкцию можно приблизительно перевести как «Жизнеописание Квода Деуса Вульта».

…Микролог… По аналогии с «Декалогом», то есть десятью заповедями Моисея.

…esprit de bagatelle… Дух мелочности (франц.).

С. 49. …дикастериантов… От слова «дикастерия» (греч. – «законный суд»): так называются ведомства папской курии.

…кавалершей д'Эон… Шевалье д’Эон (Шарль де Бомон; 1728–1810) – французский тайный агент, принадлежавший к дипломатической сети «Королевского секрета», который первую половину жизни провел как мужчина, а вторую – как женщина.

С. 50. …как с русским императором, который <…> чувствует, что Коцебу заново создал его, а сам он заново создал Коцебу. Август фон Коцебу (1761–1819) – немецкий драматург и романист, в 1781–1783 гг. жил и работал в России. В 1800 г. фон Коцебу поехал в Россию для свидания с родственниками, но был арестован на границе как «якобинец» и сослан в Сибирь. Через несколько месяцев император Павел I, прочитав драму Коцебу «Лейб-кучер Петра III», пришел в такой восторг, что помиловал писателя.

«Ползите! в этой комнатке довольно места и для вас, и для меня»… Аллюзия на роман Лоренса Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», где о дяде Тоби рассказывается (Шенди, с. 105): «– Ступай, – сказал он однажды за столом большущей мухе, жужжавшей у него под носом и ужасно его изводившей в течение всего обеда, – пока наконец ему не удалось, после многих безуспешных попыток, поймать ее на лету <…> ступай с богом, бедняжка, зачем мне тебя обижать? – Свет велик, в нем найдется довольно места и для тебя и для меня».

…издателей «Лейпцигского альманаха»… Имеется в виду, видимо, Готский альманах: самый авторитетный справочник по генеалогии европейской аристократии, который ежегодно издавался на немецком и французском языках в городе Гота (в 1763–1944 гг.).

С. 52. …пробковый электрический паук… Игрушка из легкого материала, подпрыгивающая на металлической пластине и приводимая в действие, например, скрипичным смычком.

…в длинных штанах-носсах… Обтягивающие штаны-чулки (шоссы) носили в XI–XV вв.

…желтом студенческом колете… Колет – мужская короткая приталенная куртка без рукавов (жилет), обычно из светлой кожи, надевавшаяся поверх дублета в XVI–XVII вв.

С. 53. Фиалковый камень. Так называются некоторые виды камней, на которых растет красный «фиалковый мох» (Byssus lolythus Linn), при растирании приобретающий желтый цвет и издающий запах фиалок.

…горная гряда Пестица… Название вымышленного места из романа Жан-Поля «Титан».

С. 56. …надпись на фронтоне обозначала год постройки: 1784. В 1783–1784 гг. была опубликована (в Берлине) первая книга Жан-Поля: «Гренландские процессы».

«Тот, кто готов, чтоб Бог решал…» („Wer nur den lieben Gott läßt walten…“) Церковная песня, слова и музыку для которой написал в 1641 г. Георг Ноймарк. Смысл этой песни, призывающей во всем полагаться на Бога, совпадает со значением полного имени Вальта: Готвальт (Gottwalt), «Бог решает».

С. 57. …потолочные балки, с которых свисают <…> селедочные головы… В некоторых местах Германии крестьяне нанизывали на веревку головы съеденных ими селедок и подвешивали такой трофей к потолку.

С. 58. …corpus juris… Свод законов (лат.).

С. 59. …в плаще-рокероле… Широкий и длинный, спереди застегивающийся на пуговицы плащ, какой носили караульные, матросы на вахте и т. д.

…чье немецкое имя он здесь <…> заменит на имя Платон. Жан-Поль, как он признался в письме к Каролине Гердер от 11 февраля 1806 г., описал в этом эпизоде несостоявшуюся встречу с кумиром своей юности – и позже другом – Иоганном Готфридом Гердером (1744–1803). 29 июля 1799 г. Гердер на пути в Карлсбад проезжал через Хоф, где тогда жил молодой Жан-Поль. Многие свои работы Гердер действительно оформлял как платоновские диалоги (и давал действующим лицам греческие имена). Эпизод с «Платоном» представляет собой своего рода оммаж Гердеру, который, однако, умер, прежде чем роман был напечатан, – не успев его прочитать.

С. 62. Кобальтовые цветы (Koboldbliite) – то же, что эритрин (от греч. Erythros – красный). Минерал, водный арсенат (то есть мышьяковистое соединение) кобальта. Выделяется в виде розово-, фиолетово- или малиновокрасных землистых выцветов, пленок и корочек непосредственно на кобальтсодержащих минералах или вблизи от них; или – в виде игольчатых кристаллов в тонких трещинах. Название химического элемента кобальт происходит от нем. Kobold – домовой, гном. При обжиге содержащих мышьяк кобальтовых минералов выделяется летучий ядовитый оксид мышьяка. Руда, содержащая эти минералы, получила у горняков имя горного духа Кобольда.

…все десять немецких имперско-читательских областей… Германская империя до 1803 г. делилась на десять административных округов.

С. 64. …Volkmanno emendato Bieri… Исправленный учебник по нотариальному искусству Фолькманна, изданный Георгом Бейером в 1715 г. (см. коммент. к с. 19). Жан-Поль в основном опирается на главу из этого учебника «Экзаменационное испытание нотариусов».

…императора Максимилиана… Максимилиан I (1459–1519) – король Германии с 1486 г., император Священной Римской империи с 1508 г.

Мёзер… Юстус Мёзер (Justus Moser:; 1720–1794) – публицист, писатель и адвокат. Вальт ссылается на вторую часть его книги «Патриотические фантазии» (1776).

…изучение Пандект… Речь идет об обширном систематизированном сборнике извлечений из трудов авторитетных римских юристов, который был важнейшей частью свода римского гражданского права (Corpus iuris civilis).

С. 65. Господин Тихсен… Олаф Герхард Тихсен (1734–1815) – немецкий востоковед, гебраист и библиотекарь; в 1760–1789 гг. – профессор кафедры восточных языков в основанном тогда университете в Бюцове.

…comes palatinus… См. комментарий к с. 32.

С. 67. Pro rata… Здесь: «Это лишь первый взнос» (лат.).

…Interrogatorium… Опросный лист (лат.).

…Vidimus… Заверенная копия (лат.).

…donatio inter vivos… Дарственная (лат.).

С. 68. …цивилистом… Специалистом по гражданскому праву.

…камералистом… Специалистом по ведению камерального (дворцового и, в широком смысле, государственного) хозяйства.

…феодалистом – канолистом- и публистом. Отец Вальта нарочито коверкает известные слова: «канолист» вместо «канонист», «публист» вместо «публицист»; «феодалист» – видимо, имеется в виду специалист по поместному праву.

С. 69. …Волосочёсинге… Волосочёсинг (Нааг-haar) – вымышленное княжество, упоминаемое в романе Жан-Поля «Титан».

…в отличие от часов на кафедре проповедника… Комплект из четырех песочных часов – рассчитанных на четверть часа, полчаса, три четверти часа и один час, – который в XVI–XVII веках обычно стоял на церковной кафедре, чтобы пастор, читающий проповедь, мог следить за временем.

С. 71. …да!.. Это (франц.).

С. 72. Серный цвет. Так называется полученная путем сублимации порошкообразная сера бледно-желтого цвета (ромбические кристаллы).

С. 74. …изучал под моим руководством авторов антологии. Имеется в виду «Греческая антология» – собрание эллинистических и ранневизантийских эпиграмм, отчасти переведенных Гердером и опубликованных в его «Разрозненных листках» (1785).

С. 75. Зловонное дерево. Существует несколько видов «зловонных» (или «вонючих») деревьев, произрастающих в основном в тропических зонах. В записях Жан-Поля (Exzerpte): «Зловонное дерево (Piocidia Erythrina) воняет отвратительнее всего, если его поджечь».

С. 77. …сдвоенного Рупрехта… Рыцарь Рупрехт – злой дух, который, согласно немецким народным поверьям, на Рождество сопровождает Санта Клауса, разносящего подарки, и угрожает плохим детям.

…мушкет, сирень двойную аркебузу… Мушкет назывался двойной аркебузой (Doppelhaken, от Hakenbuchse – аркебуза), потому что свинцовые пули, которыми стреляли из мушкета, были в два раза больше аркебузных пуль.

…«шлемоголовый пролог» [praefatio galeata)… Praefatio galeata (букв, шлемоголовый пролог, лат.) – так в старинных трактатах называлось вступление, направленное против возможных идейных противников автора.

С. 79. …винный месяц… Старонемецкое название октября, месяца сбора винограда и свадебных торжеств.

С.80. Желтинник, или Скумпия кожевенная, или Париковое дерево – листопадный сильноветвистый кустарник (реже дерево). В листьях и в побегах содержится желтый краситель физетин, окрашивающий шерсть, шелк, кожу в желтый и оранжевый цвета, но краска эта очень неустойчивая.

…sansfagon… Невежда (франц.).

С. 82. …Gaudium… Радость (лат.).

С. 85. Некто Гроциус… Гуго Гроций, или Гуго де Гроот (1583–1645), – голландский юрист и государственный деятель, философ, христианский апологет, драматург и поэт.

С. 86. …парадный сюртучок из китайки. Китайка – первоначально шелковая, затем хлопчатобумажная плотная ткань саржевого переплетения.

Ложная винтовая лестница. Так называется раковина решетчатой эпитонии – морского брюхоногого моллюска.

…как правая сторона Конвента и Рейна… Во время Великой французской революции, 9 термидора (27 июля) 1794 г., в Конвенте осуществили переворот «правые» (термидорианцы); 1 октября 1795 г. Национальный конвент принял решение присоединить к Франции левый берег Рейна.

С. 91. …у подножия холма, то есть в Восходящем узле, он занял позицию Хвост Дракона… Узлы Луны – точки пересечения орбиты Луны с эклиптикой. Узел, в котором Луна, пересекая эклиптику, направляется вверх, в сторону Северного полюса Земли, называют Северным или Восходящим; другое его название – Голова Дракона. Противоположный узел, в котором Луна направляется вниз, к Южному полюсу, называют Южным, или Нисходящим; другое его название – Хвост Дракона.

С. 92. …семерка возчиков… И созвездием Плеяд («Семеричным созвездием»), и «Злой семеркой» в завещании ван дер Кабеля были названы семь резервных наследников (см. с. 17).

Allegro та non troppo… Быстро, но не очень (итал.) – музыкальный термин.

…словно жеребец муз… То есть Пегас.

С. 93. …удаляясь от него к афелию… Афелий – наиболее удаленная от Солнца точка орбиты обращающегося вокруг него небесного тела.

С. 94. …траурному коню… На похоронах знатных лиц первую часть погребальной процессии замыкал накрытый богатой попоной так называемый траурный конь без седока, которого вели в поводу.

…после долгого баллотажа… Баллотаж (у масонов) – ритуал выборов с помощью белых и черных шаров.

…этот рог Оберона. Волшебный рог эльфа Оберона, заставляющий всех, кто слышит его, танцевать до изнеможения.

…statua equestris и – curulis… Statua equestris (лат.) – конная статуя; statua (sella) curulis (лат.) – статуя, изображающая чиновника в его должностном кресле.

…семь белых мудрецов… Возможно, имеются в виду упоминаемые Платоном (и другими античными авторами) «семь мудрецов»: особо чтимые древнегреческие философы VII–VI веков до н. э., авторы сентенций о мудрой и правильной жизни, житейской практической мудрости.

С. 98. Берлинский мрамор… Речь идет об использовавшемся в берлинской архитектуре искусственном мраморе, который изготавливался из гипса с добавлением мраморной крошки и был почти неотличим от настоящего мрамора дорогих сортов.

…filou… Мошенник (франц.).

С. 99. …мудрая Паллада – или щедрая Церера… Паллада и Церера – два планетоида, открытые как раз тогда, когда Жан-Поль писал этот роман – в 1801 и 1802 гг.

…Венера, которая, будучи Геспером и Люцифером, изящно соединяет жителей Земли с живым Меркурием… Венера, находящаяся между Меркурием и Землей, именуется также Люцифером (то есть «Приносящей свет», Утренней звездой) и Геспером (Вечерней звездой).

С. 100. …шиферную табличку с именами всех тех, кто накануне остановился у него на ночлег. В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «В окрестностях Готы каждый деревенский трактирщик обязан раз в неделю посылать в Готу список имен и мест, куда и откуда следуют чужаки, – часто все это записывается на шиферной табличке».

…Index Autorum… Авторский указатель (лат.).

С. 101. …се n'est qu'un petit tour que je joue a notre hote… Это всего лишь маленькая шутка, которую я разыгрываю перед нашим хозяином (франц.).

Oui… Да (франц.).

…flauto traverso… Поперечная флейта (итал.).

С. 103. …сад мертвецов с его плоскими клумбами, засеянными садовниками… Ср. I Коринф. (15:42–44): «Так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении; сеется в уничижении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное. Есть тело душевное, есть тело и духовное».

…из Америки, Азии и Барби… Вскоре после основания своей общины в 1727 г. гернгутеры начали заниматься миссионерской деятельностью в Индии и Америке. Барби – город близ Магдебурга, который был одним из самых значительных гернгутерских центров.

С. 105. …реплики Ореста и Пилада… Орест и Пилад в греческой мифологии – два неразлучных друга. В драме Гёте «Ифигения в Тавриде» (1787) Орест воплощает тип далекого от мира мечтателя, Пилад же – тип человека с практической хваткой.

…благодаря такой виндладе… Виндлада – часть органа, через которую в органные трубы попадает воздух.

…для авторов «Магдебургских центурий»… «Магдебургские центурии» (лат. – Centurice Magdeburgienses) – первое по времени в протестантской литературе большое сочинение по истории христианства, изданное между 1559 и 1574 годами.

С. 106. Acta eruditorum… «Деяния эрудитов», или: «Ученые записки» (лат.) – так назывался первый немецкий научный журнал, выходивший в 1682–1782 гг.

…имперским викарием… Имперский викарий (Reichsvikar, или Provisor imperii) в старой Германской империи – регент, заменявший императора во время междуцарствия или в случае болезни, несовершеннолетия или продолжительного отсутствия главы империи. Имперским викарием мог быть: в землях саксонского права – герцог саксонский; в землях швабских, рейнских и франконских – пфальцграф рейнский (правитель Нижнего Пфальца).

С. 107. …в духе Виарды… Тильман Дотиас Виарда (1746–1826) – немецкий историк, автор книги «О немецких именах и фамилиях» (1800), из которой Жан-Поль заимствовал для этого романа имена и фамилии Клотар, Вина, Хут (букв, «шляпа», здесь Шляппке), Хехт, Френцель и Шомакер.

…в качестве хогартовского хвостового этюда… Имеется в виду последняя предсмертная гравюра Уильяма Хогарта (1697–1764): «Tail-piece (в буквальном переводе на немецкий: хвостовой этюд), Финиш или конец мира».

С. 108. …его первый нос… Намек на повреждения носа как симптом сифилиса.

…anus cerebri… Часть головного мозга.

…согласно Хобокену… Николас Хобокен (1632–1678) – голландский врач, который написал среди прочего сочинение о «вместилище памяти».

…шишковидное тело… Шишковидное тело, или эпифиз, – небольшой орган, выполняющий эндокринную функцию; прикреплен к обоим зрительным буграм промежуточного мозга.

…на кладбище Невинных в Париже… Кладбище Невинных – одно из самых старых и самых знаменитых кладбищ Парижа, некогда расположенное почти в самом центре города, на правом берегу Сены. Поначалу на этом кладбище хоронили бедняков, душевнобольных и еще не крещенных младенцев.

С. 111. …вода Типпокрены… Гиппокрена – священный источник на вершине Геликона в Беотии, по сказанию забивший от удара копытом крылатого коня Пегаса. Для муз он был источником вдохновения.

С. 112. …как пишет Лайтфут… Джон Лайтфут (1602–1675) – английский священник, теолог и гебраист.

…и оно вышло под названием «Гренландские процессы» в двух томах в 1783 году, в берлинском издательстве «Фосс и сыновья». Речь идет о первом, опубликованном анонимно, сочинении самого Жан-Поля.

…для «Всеобщей немецкой библиотеки»… «Всеобщая немецкая библиотека» – журнал рецензий, который издавался писателем и критиком Фридрихом Николаи (1733–1811) в 1765–1806 гг.

С. 113. …согласно Ламберту… Иоганн Генрих Ламберт (1728–1777) – немецкий физик, философ, математик, один из основателей неевклидовой геометрии.

С. 114. Хаксхэм… Джон Хаксхэм (1694–1768) – английский врач, чья книга «Медицинские и химические наблюдения над сурьмой» (1755) вышла в немецком переводе в Байрейте в 1759 г.

С. 115. Бомонт и Флетчер… Фрэнсис Бомонт (ок. 1584–1616) – английский драматург. С 1607 г. жил в одном доме со своим соавтором Джоном Флетчером (1579–1625). В 1607–1613 гг. они совместно написали не менее десяти пьес.

…труд профессора Айхгорна… Иоганн Готфрид Айхгорн (1753–1827) – немецкий протестантский теолог и востоковед, отец ветхозаветной критики, введший понятия «параллельных историй» и «дубликатов» по отношению к библейскому преданию.

…яйцо Леды… Дети Леды, которой Зевс овладел, приняв образ лебедя, родились из яйца: это были близнецы Кастор и Поллукс и Елена Прекрасная.

…по мысли Вольфа… Фридрих Август Вольф (1759–1824) – немецкий исследователь античности и филолог-классик, профессор в Галле, автор книги «Prolegomena ad Нотегит» («Введение к Гомеру», 1795), в которой он сформулировал так называемый гомеровский вопрос. Основная мысль Вольфа, воспользовавшегося методами анализа, разработанными Айхгорном, сводилась к тому, что «Илиада» и «Одиссея» – произведения не одного Гомера, а множества рапсодов. Этих рапсодов Жан-Поль и называет «Гомеридами».

С. 116. …tiers-etat. Третье сословие (франц.).

С. 117. …у одного новомодного автора… У самого Жан-Поля.

С. 118. …этому монгольфьеру… Монгольфьер – аэростат с оболочкой, наполненной горячим воздухом.

С. 119. …согласно Винкельману… Иоганн Иоахим Винкельман (1717–1768) – немецкий искусствовед, основоположник классицистских представлений об античном искусстве и археологии.

Sta, Viator, то бишь «Стой, путник!»… Обычное начало древнеримских надгробных надписей, призывающее путника остановиться и подумать об умершем.

С. 121. …chambre garnie. Меблированная комната (франц.).

С. 122. …полную морганических фей… Фея Моргана – легендарная сестра Короля Артура; своим колдовством она сотворяла чудеса, связанные с воздушными отражениями, позже названные ее именем – фата-моргана, – о которых здесь тоже идет речь.

С. 124. chambre ardente… «Огненная палата» (франц.). Так назывался трибунал для дел об отравлениях, учрежденный Людовиком XIV в 1680 г.

С. 125. …в «Красном доме» во Франкфурте… Знаменитая франкфуртская гостиница.

…в парижском Пале-Эгалите… Дворец Равенства (франц.). Имеется в виду парижский дворец Пале-Рояль, одно время называвшийся Пале-Эгалите в честь своего владельца, герцога Филиппа Орлеанского (получившего прозвище Эгалите за то, что во время Великой Французской революции он выступал в поддержку революционеров).

…в Эскориале, построенном по образцу жаровни… Здание Эскориала – монастырско-дворцового комплекса, построенного по приказу Филиппа II, – по форме напоминает перевернутую жаровню: в память о Святом Лаврентии, которого зажарили живьем.

…в городе-веере Карлсруэ… По легенде, идея основать этот город возникла у маркграфа Карла III Вильгельма в 1715 г., когда он, утомившись от охоты, заснул под деревом на лугу и ему приснился собственный город, который был «Карловым покоем» (нем. Ruhe – покой). Основатель города оставил свой след не только в названии города, но и в его необычной застройке: маркграф выразил пожелание, чтобы все главные улицы его города лучеобразно, подобно пластинкам веера, расходились в стороны от центрального дворца, построенного в стиле барокко.

…в городе-арфе Мейнингене… План средневекового Мейнингена напоминал арфу.

С. 129. …по словам Ле Вайе… Франсуа де Ла Мот Ле Вайе (1588–1672) – французский писатель и философ; воспитатель молодого Людовика XIV.

С. 130. Приятное иезуитское опьянение… Иезуиты считали, что умеренное опьянение не является грехом.

Poets corner… Уголок поэтов (Poets' Corner) – часть южного трансепта Вестминстерского аббатства в Лондоне, где традиционно осуществляют захоронение и увековечивание поэтов, драматургов и писателей. Так же в английских газетах XVIII века назывался раздел, где печатались стихи.

С. 131. …процелеусматикус <…> или второй пеон <…> или молоссус… Здесь перечисляются античные стихотворные размеры.

С. 132. И. ван дер Харниги. И[оганн]: Вульт подписывает объявление одним из имен самого Иоганна Пауля Рихтера (Жан-Поля).

Tu parles frangois, Monsieur?… Ты говоришь по-французски, мсье? (франц.).

Miserablement <…> ou non. Очень плохо, точнее, совсем не говорю (франц.).

С. 133. …преимуществом Дюлона… Фридрих Людвиг Дюлон (1769–1826) – немецкий флейтист и композитор. Ослеп на первой неделе жизни из-за ошибки врача.

С. 134. …знаменитый Лолли… Антонио Лолли (ок. 1725–1802) – итальянский скрипач и композитор.

…картину Корреджо… Антонио да Корреджо (1489–1534) – итальянский живописец; в XVIII веке самый высокоценимый художник эпохи Рафаэля.

…к окну королевской конюшни… Жан-Поль имеет в виду знаменитую брошюру Иоганна Иоахима Винкельмана (1717–1768) «Мысли о подражании греческим произведениям живописи и скульптуры» (1755) и ее продолжение «Открытое письмо по поводу Мыслей о подражании и т. д.» (1756). В обеих работах рассказывается, как королева Кристина Шведская (1626–1689) подарила французскому живописцу Себастьяну Бурдону (1616–1671) пять полотен Корреджо, которые тот обнаружил в королевской конюшне: ими были забиты поврежденные окна.

…подзорными трубами, сконструированными Доллондом… Джон Доллонд (1706–1761) – английский оптик; конструировал ахроматические подзорные трубы.

С. 135. …belvedere… Красивый вид (итал.).

…belle-vue… Красивый вид (франц.).

…за нарушение шестой заповеди… Заповедь «Не прелюбодействуй», которая у католиков и лютеран считается шестой (а не седьмой, как в православии).

…deflorer… Лишить девственности (франц.).

…effleurer… Прикоснуться, погладить (франц.).

С. 137. Пещерный натёк. Натечное образование в карстовых пещерах.

С. 138. …в запретном секундном интервале. В смысле: вызывающем диссонанс.

С. 139. …школьников-куррендариев… Курренде (от лат. currere – бежать): так назывался в немецких протестантских школах образованный из неимущих учеников хор, который под руководством старшего ученика (префекта) перемещался от дома к дому или посещал свадьбы, похороны и т. д., исполняя песни за деньги. Куррендарии, то есть участники хора, носили черные короткие плащи и цилиндрические шляпы.

С. 141. …человек с поэтическим воздушным шаром… Такое путешествие на (поэтическом) воздушном шаре описано в «комическом приложении» к роману Жан-Поля «Титан»: в «Судовом журнале воздухоплавателя Джаноццо».

С. 142…манчестером… Вид атласной начесанной ткани.

…ныне покойный Бюффон… Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон (1707–1788) – французский натуралист, биолог, математик, естествоиспытатель и писатель.

…мадам Неккер… Сюзанн Куршо (в замужестве Неккер; 1737–1794) – знаменитая хозяйка парижского салона; она была супругой франко-швейцарского банкира и политика Жака Неккера и матерью писательницы мадам де Сталь.

С. 145. …сводится к различию между свинячим ежом и собачьим ежом… В Германии обыкновенных ежей иногда называют собачьими ежами (Hundsigel) или свинячими ежами (Schweinsigel) – в зависимости от формы их мордочки, вытянутой или напоминающей рыльце.

…согласно Бехгитейну… Иоганн Маттеус Бехштейн (1757–1822) – орнитолог, зоолог, ботаник и лесничий. Жан-Поль делал много выписок из упомянутой им (в примечании) книги.

…по письмам ли Иоганна Мюллера… Иоганн Мюллер (1752–1809) – известный швейцарский историк. Жан-Поль, вероятно, имеет в виду его «Письма молодого ученого своему другу» (1802), отрывки из которых печатались в «Немецком журнале» еще в 1799 г.

С. 148. Розовое дерево. Розовое дерево, или байя, – древесина, получаемая от субтропического дерева Dalbergia decipularis, которое произрастает исключительно в Бразилии и Гватемале. Древесина розового дерева характеризуется желтой (реже – розовой с красным рисунком) окраской и запахом розы.

…отличается от одноименного красивого парка в Лейпциге… Долина роз – любимое место гуляний в Лейпциге, во времена Жан-Поля располагавшееся непосредственно за городскими воротами.

…напоминает Фантазию под Байрейтом… Парк в английском стиле под Байрейтом.

С. 149. …te deus laudamus… «Тебя, Боже, славим…» (лат.).

…laus deo… «Слава Господу…» (лат.): типичное начало долговых обязательств.

С. 151. …миопс… Придуманное Жан-Полем псевдогреческое слово, которое должно значить: страдающий миопией, то есть близорукостью.

…в Лейпциге, в «Саду Рудольфа»… «Сад Рудольфа» – любимое садовое кафе в Лейпциге, существовавшее в XVIII–XIX веках.

…картезианским чертикам… Картезианский чертик – игрушка, будто бы изобретенная Рене Декартом в 1640 г. (на самом деле ее изобрел Раффаэлло Маджотти в 1648 г.): полая разноцветная стеклянная куколка (чаще всего фигурка черта), вертикально держащаяся в воде. Ее помещали в сосуд, наполненный жидкостью и воздухом, и могли использовать как прибор для измерения давления в жидкостях.

С. 153. …головку и срединные части… Современная флейта делится на три части: головку, тело и колено. Большинство поперечных флейт XVIII века состояли из четырех частей – тело инструмента было поделено пополам.

С. 154. …коробочку с караванным чаем… Караванный чай – чай, доставлявшийся в Европу не морским путем, как большинство дешевых сортов, а караванами, из Китая через Россию. Он также назывался русским или русским караванным чаем и представлял собой смесь из различных китайских чайных сортов.

С. 156. …и потом, свободно паря над ними, всё хорошенько рассмотреть. Эта идея легла в основу комического приложения к «Титану»; см. комментарий к с. 141.

С. 159. …в этой Иосафатовой долине… Иосафатова долина упоминается в Ветхом Завете как место, где будет вершиться Страшный Суд.

С. 161. Эхинит. Окаменелый морской еж (грен.).

…corso… Проспект (итал.).

С. 162. …из Гладхейма… Название Гладхейм (или: Гладсхейм) означает «радостное жилище, сияющее жилище». Так назывался один из дворцов в Асгарде, жилище бога Одина. Гладхейм был украшен золотом и драгоценными камнями, серебряной крышей.

…либо Фрейю, либо Сиофну, либо Гуннур, либо Гирскогуль, либо Мисту… Фрейя – богиня любви и войны; Сионфа – богиня нежности; Гуннур – одна из валькирий; Гирскогуль – валькирия; Миста – богиня, прислуживающая за столом Одину.

С. 166. …«tempori!». (Вскрыть) в свое время (лат.).

…слепой Дюлон… См. комментарий к с. 133.

С. 167. …со всеми ангелами-дугиителями… Ангел-душитель (Wurg-Engel) упоминается в библейской истории о карах египетских: Бог послал его, чтобы за одну ночь уничтожить всех первенцев египтян.

С. 168. …in effigie… Символически, в изображении (лат.).

С. 169. …размолоть в кошенильной мельнице… Раньше красный краситель, кармин, получали из кошенильной тли, размалывая этих насекомых в специальной мельнице.

С. 170. …esprit de depit d’amour… Дух любовной досады; или: дух недовольства любовью (франц.).

С. 171. …моим фиговым и маслинным листом. Фиговый лист – знак грехопадения Адама и Евы (Быт. 3:7); масличный лист, принесенный голубем (Быт. 8:11), – знак иссякновения вод потопа, то есть прекращения наказания и возвращения людей на землю.

С. 172. …так и д'Агессо… Анри Франсуа д’Агессо (1668–1751) – французский юрист, канцлер Франции, член Французской академии; отличался обширным гуманистическим и эстетическим образованием, его сочинения были изданы в тринадцати томах.

…quon serve… Что пора подавать на стол (франц.).

…quil etoit servi. Что кушать подано (франц.).

С. 173. …помимо Трайберова «Воробьиного права», Клюверова «Собачьего права» и Мюллерова «Пчелиного права»… Имеются в виду действительно существовавшие тогда пособия по специальным разделам права: j. Ph. Treiber, “De lege exstirpandorum passerum” (1707), Heinrich Kliiver, “Electa de jure canum” (1711) и Peter Miiller, “De jure apium”.

C. 175. «Addio, carissima!» До свидания, драгоценнейшая! (итал.).

С. 176. …этот цветочный гивабахер… Швабахер (Schwabacber) – разновидность готического письма, преобладавшая в Германии с конца XV до середины XVI века: ломаный шрифт с округленными очертаниями некоторых букв.

С. 179. Вина… Вина (Wina) – сокращение от Винифред. Это кельтское по происхождению имя, означавшее «белая» или «волна», а позже понимавшееся как «друг мира» или «друг-защитник».

Вена… Название города Вена (Wien) происходит от реки с тем же названием, которая на кельто-романском называлась Ведуниа (Vedunia), «лесной источник».

Мюнхен… Название города Мюнхен (Munchеп) восходит к слову «монахи» (Monchen).

С. 180. …как гигантские центральные солнца Гергиеля… Фредерик Уильям Гершель (1738–1822) – английский астроном немецкого происхождения. Прославился открытием планеты Уран, а также двух ее спутников, двух спутников Сатурна и инфракрасного излучения, с помощью которого обнаружил световое излучение, недоступное человеческому взгляду.

С. 181. …сама Любовь и Харита во плоти… Хариты как богини изящества, прелести и красоты считались дарительницами вдохновения и «прислужницами Афродиты».

С. 183. …пианино работы Шидмайера… Иоганн Лоренц Шидмайер (1786–1860) – владелец фортепьянной фабрики в Эрлангене, основанной его отцом.

С. 185. …nervus probandi… Нерв доказательства (лат.), то есть основной аргумент.

…первым принципом противоречия… Соединение двух понятий: «первый принцип морали» и «закон (не) противоречия».

…tonica dominante… Тоника и доминанта – разные музыкальные понятия, но формально это итальянское словосочетание можно перевести как «доминирующая тоника».

С. 187. …лопнули три струны – а, с, Ь… Немецкие обозначения для ля, до и си.

Это же буквы из вашей фамилии, господин Харниш… По-немецки фамилия Вальта пишется так: Harnisch.

Вы ведь помните музыкальный анекдот про Баха? В цикле И. С. Баха «Искусство фуги» последняя фуга обыгрывает тему, построенную на буквах его имени: «В-А-С-Н».

«Я настраиваю на “b”… Немецкое обозначение для си-бемоля.

…ни одна “Библиотека изящных наук”… «Библиотека изящных наук и свободных искусств» – журнал, который издавали Мозес Мендельсон и Фридрих Николаи в 1757–1765 гг.; позже журнал издавался до 1806 г. под названием «Новая библиотека…».

…взятый им напрокат панталон… Панталон, или панталеон, – музыкальный инструмент типа цимбал, названный так по имени его изобретателя, Панталеона Хебенштрайта (1690).

С. 188. …штандарт-юнкера… Воинское звание в тогдашней артиллерии.

…«музыкальное домино»… Система, позволяющая создавать мелодии, опираясь на случай. Эта игра стала модной в конце XVIII века; разработка одного из ее вариантов (для создания вальсов) приписывается В. А. Моцарту.

С. 190. …Кураса и Мейдингера… Хильмар Курас – автор многих популярных в тогдашней Германии грамматик и учебников французского языка; Иоганн Валентин Мейдингер – автор многочисленных работ по французскому разговорному языку.

С. 192. …надписал номера самых толстых струн поверх нот или клавиш с тремя штрихами… Имеются в виду ноты Третьей октавы, которые в нотации Гельмгольца записываются как маленькие буквы, справа вверху дополненные тремя штрихами.

…указ о venia aetatis… В Древнем Риме – особая милость императора, признающего какого-то малолетнего совершеннолетним.

С. 193. «Большая глотка», или Wydmonder. Широкая глотка (голландск.). Редкий вид улиток.

С. 194. …«декрету об ожидании»… Распоряжение, гарантирующее человеку, что в определенный момент он будет зачислен на какую-то должность.

С. 195. …закрыто-флейтовым… Закрытая флейта (Flotengedackt) – флейта с закрытым выходным отверстием или особый флейтовый регистр органа.

С. 196. Катон написал кулинарную книгу… Имеется в виду Марк Порций Катон Старший (234–149 гг. до и. э.), написавший книгу «Земледелие», в которую включены кулинарные рецепты.

С. 197. …a revoir, Monsieur!.. До свидания, мсье! (франц.).

Сассафрас (от лат. Saxifragus – ломающий скалы) – род листопадных деревьев, кустарников из семейства лавровых. Такое название это растение получило из-за способности его ростков пробиваться из-под камней.

…на гранильной мельнице… Гранильные (или шлифовальные) фабрики для обработки самоцветов назывались мельницами, потому что их машины приводились в действие водой.

С. 198. …«веночку». Так назывались в Германии небольшие компании, часто состоящие из женщин, которые регулярно встречались, чтобы выпить кофе, поболтать, позаниматься вместе рукоделием и т. д.

С. 199. …подобно хладнокровному и незаметному юстировщику достоинств… Здесь имеется в виду юстировка в монетном производстве – выверка монетной полосы на монетных дворах, с приведением монетной полосы в необходимую толщину.

…отцу Гардуэну… Жан Гардуэн (1646–1729) – французский ученый-иезуит, специалист по античной филологии, историк и богослов, работавший учителем и библиотекарем в Париже. В его трудах содержится утверждение, что большая часть античных произведений была сфальсифицирована монахами в XIII веке.

…онёрно-пуантилистического… Выражение, образованное от франц. point d’honneur, «дело (или: вопрос) чести».

С. 200. …на парламентских мешках с шерстью… В Палате лордов английского парламента лорд-канцлер сидит на красном мешке с шерстью.

…agioteur… Маклер (франц.).

С. 202. …«сладких записочек»… Жан-Поль использует здесь буквальный перевод французского выражения billet-doux – (любовная) записка.

С. 204. …стихи о печени щуки… «Печеночные рифмы» (Leberrheime) – особый жанр шуточных двустиший, которыми немцы в XVII–XIX веках любили обмениваться за столом. Каждое двустишие начиналось словами: «Эта печень происходит от щуки, а не от…».

С. 206. Гуйон, придворный повар из Веймара… Франсуа Ле Гуйон (Le Goullon; 1757–1839) – с 1777 г. личный повар герцогини Анны Амалии Заксен-Веймарско-Айзенахской; основатель существующего по сей день отеля «Саксонский двор» и автор популярных кулинарных книг.

…бутылочку с красной уксусной эссенцией для волос… Ранний (сатирический) период своего творчества Жан-Поль называл «уксусной фабрикой». Так, в предисловии ко второму изданию своего первого романа «Незримая ложа» (1793–1794) он пишет: «Автор “Незримой ложи” после эскизов, написанных в 19-летнем возрасте, еще девять лет оставался и работал на своей уксусной фабрике сатир <…> пока он, наконец, в декабре 1790 года не совершил блаженного перехода в незримую ложу через посредство еще несколько кисло-сладкой жизни школьного учителя Вуца…» (Jean Paul I, S. 15).

Cher pere… Дорогой отец (франц.).

Scheer-Bar!.. Проваливай, медведь! (нем.).

Пульхерия… Латинское имя Пульхерия означает «прекрасная».

С. 207. …когда видела самого Геллерта верхом на лошади… Христиан Фюрхтеготт Геллерт (1715–1769) – немецкий поэт и философ-моралист, один из наиболее читаемых немецких писателей того времени. В последние годы жизни он ежедневно катался верхом на лошади, которую подарил ему принц Генрих Прусский, брат Фридриха Великого.

С. 208. …lingua franca… Распространенный в странах Леванта смешанный язык, сформировавшийся на основе испорченного итальянского.

«Конгломераты мышино-бледных кошачьих хвостов»… Кошачий хвост (Katzenschwanz) – одно из названий хвоща полевого: сорняка, имеющего очень длинное разветвленное корневище.

…пенитенциарного пастора… В католической церкви – пастор с небольшим доходом, замаливающий грехи прихожан.

С. 209. …по Гарве… Кристиан Гарве (1742–1798) – переводчик и писатель, автор многочисленных научно-популяризаторских книг, одна из влиятельных фигур немецкого Просвещения.

С. 212…о сборищах на Блоксберге… Блоксберг – название многих гор в Германии, где, по народным поверьям, ведьмы собираются на ночной шабаш.

С. 213. …с «воскресными детьми»… Согласно распространенному в Европе поверью, ребенок, рожденный в воскресенье, обладает магической способностью видеть духов или привидения и бороться с ними, предсказывать время чужой и собственной смерти и т. д.

С. 214. …замаскировавшись под дьявольского любовника <…> злоупотреблять доверием женщин… В записях Жан-Поля (Exzerpte): «Попы и пр. в период преследования ведьм переодевались дьяволом, чтобы в этом образе совокупляться с женщинами».

С. 216. …духовный звук порождается материальными формами, но и сам в свою очередь порождает материальные формы… Эрнест Флоренс Фридрих Хладни (1756–1827), немецкий физик и исследователь метеоритов, основатель экспериментальной акустики, прославился опытами по исследованию вибрации: двигая скрипичным смычком по краю стеклянной пластины, посыпанной тонким слоем песка, он заметил, что скопления мелких частиц песка в зависимости от характера колебаний образуют разные фигуры.

С. 218. …парк Хэгли… Знаменитый английский парк в Вустершире.

С. 219. …«помогающими в бедствиях»… См. примеч. к с. 23 («Помогающая в бедствиях книжечка…»).

А вон то озеро вокруг Эрменонвиля… Вокруг замка Эрменонвиль на севере Франции (в департаменте Уаза) его тогдашний владелец, маркиз де Жирарден, в конце XVIII века разбил французский пейзажный парк. В этом замке в 1778 г. умер Жан-Жак Руссо, которого маркиз де Жирарден, его друг и почитатель, похоронил в самом парке, на Тополином острове посреди искусственного озера.

С. 220. Пирамида Цестия? Пирамида Цестия – древнеримский мавзолей в форме неправильной пирамиды на Авентине в Риме, рядом с воротами Сан-Паоло.

God d-! Черт побе… (англ.).

С. 222. …для заплесневелых лесочков философии… См. выше, с. 208 («В старых заплесневелых лесах философов…»).

С. 224. …лейпцигских концертов в Гевандхаузе… Гевандхауз, то есть Дом гильдии ткачей, – концертный зал в Лейпциге, построенный в 1781 г. для лейпцигского оркестра Гевандхауза архитектором Иоганном Карлом Фридрихом Дауте.

…воротный сбор… Пошлина за вход в городские ворота.

С. 225…Анадиомен, Ураний, Цитер и Харит… Анадиомена, Урания и Цитера – прозвища Афродиты. Хариты – три богини веселья и радости, прислужницы Афродиты. Их звали Аглая (блеск), Евфросина (радость) и Талия (изобилие).

…летучего Хондекутерова воинства… Мельхиор де Хондекутер (ок. 1636–1695) – нидерландский художник-анималист.

С. 226. …в княжестве Крайна… Крайна – историческая область, ныне занимающая большую часть территории государства Словения. С конца XIV века и до 1918 г. герцогство Крайна находилось под властью австрийских Габсбургов.

…Schlauz… Вальту это слово не нравится потому, что оно происходит от schlau, «хитрый», и означает «хитрец, пройдоха».

С. 228. …при наличии такого множества прекрасных миров… Аллюзия на книгу французского писателя Бернара Ле Бовье де Фонтенеля (1657–1757) «Рассуждение о множественности миров» (1686), представляющую собой очень популярное в то время введение в астрономию и другие естественные науки.

…он слышал звон монет преклонения… Монеты преклонения (Huldigungsmunzen) чеканились в XVIII веке к моменту коронации очередного правителя и распределялись среди простолюдинов или бросались в толпу.

С. 230. Vox humana… Человеческий голос (лат.); также название одного из регистров органа.

…согласно Бехштейну… Иоганн Маттеус Бехштейн (1757–1822) – немецкий зоолог и орнитолог.

С. 235. Изящный пектункул и турбинит… Пектункул – двустворчатый моллюск; турбинит (лат. «завиток») – окаменелая винтовая улитка.

С. 236. …стало для них антиипохондриаком… Аллюзия на многотомное издание «Антиипохондриак, или Средство, сотрясающее диафрагму и способствующее пищеварению»: собрание анекдотов и шуток, составленное Г. А. Кайзером и опубликованное в 1782–1796 гг.

…столько водных удовольствий… «Водные удовольствия» (Brunnenbelustigungen) – так тогда назывались многие книги о целебных источниках.

…пробирную иглу. Пробирная игла – остроконечный стержень из сплава золота с серебром и медью или серебра с медью, определенного достоинства; используется для определения пробы золота на пробирном камне.

С. 237. …господин Хюзген из Франкфурта-на-Майне гордится тем, что владеет драгоценным пучком волос Альбрехта Дюрера… Упомянутый в примечании Жан-Поля Иоганн Георг Мойзель (1743–1820) – историк и лексикограф; выпускал многотомное издание «Музеи для художников и любителей искусства, или Продолжение разрозненных записок художественного содержания» (в 18 частях, 1787–1892). Генрих Себастьян Хюзген (1745–1807) – франкфуртский коллекционер и историк искусства. Главной его страстью было собирание работ Альбрехта Дюрера. В 1798 г. он приобрел и окружил культовым почитанием прядь волос Дюрера, срезанную на смертном одре, которая сейчас находится в Вене.

…напал сзади, со зловещим басовым инструментом, немецкий тромбонист… Сумрачный тембр тромбона ассоциировался со сверхъестественными силами, потусторонним миром и использовался в соответствующих сценах оперных спектаклей (сопровождение хора Фурий в «Орфее» Глюка, сцена с Командором в «Дон Жуане» Моцарта и т. д.).

…итальянский бассетгорнист… Бассетгорн – деревянный духовой музыкальный инструмент, разновидность кларнета.

С. 238. …тем самым змеевидным серпентом… Серпент (фр. – змея) – старинный духовой музыкальный инструмент, предок нескольких современных духовых инструментов. Свое название получил из-за змеевидной изогнутой формы. Изготавливался из дерева, меди, цинка или серебра.

…кольцом-невидимкой Тигеса… Гигес – царь Лидии, преемник Кандавла, царствовавший между 716 и 678 гг. до н. э. и прославившийся своим сказочным богатством. В «Республике» Платона пересказывается легенда о том, что свои победы Гигес одерживал с помощью волшебного кольца-невидимки.

…dissertatiuncela pro loco… Диссерташечку о взаимоотношениях (лат.).

…a quarante mains. Для исполнения в сорок рук (франц.).

…палочных гармоник… Разновидность стеклянной гармоники: музыкальный инструмент, состоящий из сорока стеклянных палочек, или стержней (с разной частотой колебаний), до которых музыкант дотрагивается – или по которым ударяет – влажными пальцами; был изобретен немецким физиком Эрнестом Флоренсом Фридрихом Хладни (1756–1827). Обычное его название – эуфониум Хладни.

…плечевых виол… Плечевая виола (viola da spalla) – инструмент, занимающий промежуточное место между альтом и виолончелью.

…виол д'амур… Виола д'амур (франц. – виола любви) – струнный смычковый музыкальный инструмент эпохи барокко и раннего классицизма, позже уступивший место альту и виолончели.

…флажолетов… Флажолет (уменьшит, от старо-франц. Flageol – флейта) – старинная флейта высокого регистра, свирель.

…орфик Рёллига… Орфика – переносное минипианино, сконструированное в 1795 г. немецким композитором, музыкантом и музыковедом Карлом Леопольдом Рёллигом (1740–1804).

…целестин конректора Цинка… Целестина (лат. – небесная) – музыкальный инструмент, изобретенный в 1800 г. в Гессен-Гомбурге неким конректором Цинком. Представлял собой нечто вроде маленького органа с тремя мануалами, из которых верхний был стеклянной гармоникой, средний состоял из различных труб, а нижний подражал звукам многих духовых и струнных инструментов.

…клавицилиндров Хладни… Клавицилиндр – разновидность клавишной стеклянной гармоники; был изобретен Эрнестом Флоренсом Фридрихом Хладни в 1799 г. Металлические стержни на этом инструменте звучат под воздействием катающегося по ним, покрытого стеклом цилиндра.

С. 239. …дельтовидной мышцей… Мышца предплечья.

…форшлаг… Музыкальный термин, букв, «предваряющий удар» (нем.).

…нахгилаг… Музыкальный термин, означающий дополнительную ноту; букв, «добавочный удар» [нем.).

…калькант… Калькант (от лат. calcare – наступать пятой) – человек, нагнетающий (при помощи ног) воздух в органные мехи.

С. 240. …призывал святого Дженнаро… Имеется в виду Святой Януарий, покровитель Неаполя.

С. 241. Друза шпата со Снежной горы. Снежная гора (Шнееберг) – гора в Саксонии, неподалеку от Хофа, где жил в молодости Жан-Поль; в то же время – идеальное место творчества в созданной писателем притче об искусстве (роман «Незримая ложа», «Предуведомитель»; см. перевод в Приложении).

С. 243. …дитрохей… Дитрохей, или двойной трохей, – 4-сложная стопа, у которой 1-й и 3-й долгие слоги, а 2-й и 4-й – короткие.

…третий пеон… Пеон – стопа античного стихосложения, состоящая из пяти мор: трех кратких и одного долгого слога. По месту расположения долгого слога различаются пеоны I, II, III и IV.

…ионик с долгим началом… Ионик, или ионическая стопа, – в древней метрике чередование двух долгих с двумя краткими слогами.

С. 246. …пяти неразумным девам из Нового Завета. Имеется в виду притча о десяти девах (Мф 25: 1-13).

…пеленальщиц… Так назывались в то время помощницы повивальных бабок.

С. 247. De gustibus поп… О вкусах не (спорят) (лат.).

…из катоптрики… Катоптрика – часть оптики, излагающая законы отражения света от зеркальных поверхностей и применение этих законов к устройству оптических инструментов.

С. 249. Морской заяц. Имеется в виду окаменелая раковина вымершего двустворчатого моллюска, из-за своей сложной формы особенно ценимая коллекционерами. В 1799 г. в работе «Письма и предстоящее жизнеописание» Жан-Поль писал о некоторых философах: «Не имея в голове ничего, кроме духовного содержания как такового, они садятся за стол и оплодотворяют себя сами, как морские зайцы, и потом выдают миру лексикон своей внутренней жизни».

С. 250. Hotel de Bavière… «Баварский отель» (франц.) – название дорогой гостиницы в Лейпциге.

С. 151. …сим трем Горациям… Согласно древнему преданию, записанному Титом Ливием, трое братьев из рода Горациев были выбраны, чтобы сразиться с тремя лучшими воинами враждебного Риму города Альба-Лонга – братьями Куриациями.

С. 252. …от «прозелитов врат»… Так назывались обращенные в иудаизм, которые выполняли не все законы, обязательные для правоверного еврея (например, освобождались от обряда обрезания), и потому допускались только на двор храма, но не в сам храм.

С. 253. …открывают Янусов храм… Храм Януса стоял открытым только во время войны.

Bonsoir… Добрый вечер (франц.). В данном случае – название колпачка для тушения свечей.

«Bon soir, mon cher!»… Добрый вечер, мой дорогой! (франц.).

С. 255…s, x, r, t и p. Эти буквы в то время на конце слова писались иначе, чем в начале и в середине, – с особыми закорючками.

С. 256. …кроме Хермеса… Якоб Тимотеус Хермес (1738–1821) – немецкий писатель, автор романов, отличавшийся своей начитанностью.

…и еще одного небезызвестного романиста… Жан-Поль имеет в виду самого себя.

…memoirs erotiques… Эротические мемуары (франц.).

С. 258. …«местоблюститель»… Буквальный перевод французского слова «лейтенант».

«Hodie non legitur». «Сегодня лекций не будет» (лат.) – надпись, использовавшаяся в тогдашних университетах.

…Алкиноева сада… Алкиной – царь феакийцев, упоминаемый в «Одиссее»; его роскошный дворец был окружен прекрасными садами.

…построить целую Филадельфию дружбы… Филадельфия – столица североамериканского штата Пенсильвания, основанная в 1682 г. Уильямом Пенном (1644–1718) и общиной квакеров, как «город братской любви».

…островов Дружбы… Острова Дружбы (сегодняшний архипелаг Тонга в Полинезии) получили свое первое название от Джеймса Кука (1728–1779), который потом был убит туземцами на одном из этих островов.

…набор Лоренцовых табакерок… В романе Лоренса Стерна «Сентиментальное путешествие» (1768) Йорик, повествователь от первого лица, в знак примирения с бедным монахом Лоренцо, которого он обидел, обменивается с ним табакерками.

…in-quartо… В четверть листа (лат.).

С. 259. …благородным Хуго Блэром… Хуго Блэр (1718–1800) – шотландский проповедник и теолог, чьи «Проповеди» (1777) выходили, начиная с 1781 г. в переводе на немецкий язык, в пяти томах. В четвертом томе содержалась проповедь о дружбе.

С. 260. …do ut des… Даю, чтобы ты дал (лат.).

С. 261. Миспикель из Саксонии. Миспикель (арсенопирит, мышьяковый колчедан) – минерал, мышьяковистосернистое железо; основное сырье для получения мышьяка и его соединений. Попутно из него извлекаются полезные примеси (кобальт и никель).

С. 263. “Бурый камень”… Алхимическое название руд, содержащих окиси марганца, – прежде всего пиролюзита.

…он начнет выдыхать животворный воздух. Имеется в виду кислород.

С. 268. …форшлаг… Форшлаг [нем. – предваряющий удар) – мелодическое украшение, которое состоит из одного или нескольких звуков, предшествующих какому-либо звуку мелодии, и исполняется за счет длительности последующего звука.

…Ci-devant… Прежде; вчерашний день (франц.).

…некий конный рыцарь… Аллюзия на Дон Кихота.

С. 270. Мендельсон… Мозес Мендельсон (1729–1786) – еврейско-немецкий философ, представитель немецкого Просвещения. В «Письмах об ощущениях» (1755) он характеризует сочувствие как смешение приятных и неприятных ощущений.

С. 272. …во всех belle-vue и laide-vue… Belle-vue (франц. – красивый вид) – распространенное название садовых дворцов или павильонов в Европе XVIII века. Laide-vue (франц. – некрасивый вид) – словосочетание, построенное Жан-Полем по аналогии с предыдущим.

…в Monplaisir, Ton-plaisir и Son-plaisir… Monplaisir (франц. – мое удовольствие) – распространенное в Европе XVIII название садовых дворцов или павильонов. Два другие словосочетания образованы по аналогии с первым и могут означать либо «твое удовольствие», «его удовольствие», либо «удовольствие от (музыкальных) тонов», «удовольствие от звуков».

Даже в восприятии Просвещенной Германии… Аллюзия на многотомное издание, выходившее с 1753 года под редакцией Хамбергера и продолженное в 1776 г. Иоганном Георгом Мойзелем: «Просвещенная Германия, или Лексикон ныне живущих немецких писателей».

С. 273. …tabellio – protocollista – judex chartularius – scriniarius – exceptor. Табеллион (то есть нотариус) – протоколист – судебный архивариус – канцелярист – переписчик (лат.).

С. 274. …maitresse des hautes oeuvres et des basses oeuvres. Мастериц высоких и низких дел (франц.). Имеются в виду жены или любовницы палачей («мастера высоких дел») и живодеров («мастера низких дел»).

…в эту пастушью повозку… Деревянный домик на двух колесах, предназначенный для ночевки пастуха. Обычно он имел такой низкий потолок, что в нем можно было стоять только на коленях.

С. 275. …в истории немецкой империи, написанной Хэберлином… Франц Доминик Хэберлин (1720–1787) – немецкий историк и публицист, автор основанного на богатейшем материале 20-томного труда «Новейшая история Германской империи» (охватывающего период до 1600 г; 1774–1786).

…как растения в старой системе Турнефора… Жозеф Питтон де Турнефор (1656–1708) – французский ботаник, профессор ботаники при Королевском саде лекарственных растений в Париже, член Парижской академии наук.

С. 276. …как англичане лишь раз в семь лет открывают свои графитовые месторождения для посторонних… В «Экономической энциклопедии» Иоганна Георга Крюница, которой пользовался Жан-Поль, рассказывается, что лучший графит добывался в Англии и там же изготавливались лучшие карандаши, однако английское сырье иногда попадало и к немецким мастерам, которые тоже изготавливали карандаши, но худшего качества.

С. 278. …внутри государства знать как бы воплощает собой итальянскую школу, а бедный народ – нидерландскую… Живописцы итальянской школы XVII века сосредотачивались на изображении «возвышенных» сюжетов и персонажей, представители же нидерландской школы – на изображении предметов повседневного быта и реалистических сцен.

С. 279. …за нового Тенирса… Давид Тенирс Младший (1610–1690) – один из наиболее значимых художников и граверов фламандской школы. Писал картины на религиозные темы, жанровые сцены, сцены деревенской жизни, интерьеры, портреты, пейзажи.

…не в Чумном доме… Имеется в виду клиника Святого Георга (для больных чумой), основанная в 1194 г., тогда еще за пределами города, и позднее давшая название гамбургскому району Санкт-Георг.

…не на Грязном валу… Старый вал – улица на месте городского вала, снесенного в XVI веке, которую горожане именовали также Грязным валом (предположительно потому, что на нее вывозили строительный мусор).

…Шееленганге… Название небольшого деревянного моста в Гамбурге.

…по берегам Альстера… Приток Эльбы, протекающий через Гамбург.

…что заставали нашего цирюльника дома и что он соглашался их принять. Речь идет о Петере Карпсере (1699–1759), знаменитом гамбургском хирурге, сыне члена гильдии хирургов и цирюльников (этими профессиями тогда занимались одни и те же люди). К нему приезжали пациенты из разных стран, вокруг него сформировался кружок прекрасно образованных друзей. Его скромный дом на Дюстернштрассе (позже переименованной в Карпсерштрассе) посещали высокопоставленные гости из Германии и других стран.

С. 284. р. р. См. примечание к с. 20 («предпослано…»).

Fraterkul! Германизированная форма латинского слова fratercul – братишка.

…в епископский паллий… Паллий (от лат. pallium – покров, накидка) – элемент литургического облачения Папы римского и митрополитов Католической церкви.

С. 285. Гаррик… Дэвид Гаррик (1717–1779) – выдающийся английский актер.

…трель… Трель: часто применяемое украшение для всех музыкальных стилей – быстрое чередование двух соседних нот.

С. 286. Геллер… Мелкая разменная монета германских государств в Средние века и Новое время.

Ненависть к людям и раскаяние. «Ненависть к людям и раскаяние» (1789) – одна из самых известных драм Августа фон Коцебу (см. о нем комментарий, к с. 50). Герой пьесы, Мейнау, становится человеконенавистником, потому что жена изменила ему; но через много лет, убедившись в ее раскаянии, он примиряется с ней.

С. 287. Этот надворный советник К…. Коцебу получил чин надворного советника от русского императора Павла I после возвращения из сибирской ссылки в 1800 г.

…а никак не Дитриховы скалы. То есть не героев, подобных Дитриху Бернскому (персонажу германских эпических сказаний об эпохе Великого переселения народов).

…как Потт… Сэр Персивелл Потт (1714–1788) – знаменитый английский хирург.

С. 288. …червь бешенства… Червь бешенства (Tollwurm), или Furia infernalis, – загадочное маленькое животное, похожее на червя или насекомое (вера в реальность которого была на протяжении XVIII и XIX веков распространена в северной Швеции, Финляндии и Ливонии), якобы способное своими укусами наносить человеку серьезные раны и вызывать появление язв.

…внутриязычный хрящ… У собак и кошек в толще верхушки языка лежит специфический внутриязычный хрящ (lyssa) – остаток внутриязычной кости, который поддерживает высунутый язык. По-немецки он называется червем бешенства (Tollwurm) и в XVIII–XIX веках нередко ставился в связь с бешенством как заболеванием.

С. 289. …как это делает катехет перед городскими воротами. Катехет (грен. – расспрашивающий) – собственно, тот, кто обучает прихожан закону Божьему; но здесь имеется в виду страж городских ворот.

С. 290…кузнеца, время от времени сбрызгивающего пламя водой. Чтобы пламя не было длинным, чтобы самый жар был внутри него.

С. 292. …еще пять или шесть кераусов… Кераус – немецкий народный танец; исполняется в заключение какого-нибудь праздника, например, свадьбы.

С. 293. Мсье посмел… Услышав рассказ Вальта, граф тотчас перестает обращаться к нему на «вы».

С. 298. …катбот… Маленькое одномачтовое судно.

С. 300. …как верят описанные Стеллером камчадалы… Георг Вильгельм Стеллер (1709–1746) – немецкий врач и естествоиспытатель, геолог, адъюнкт натуральной истории и ботаники Петербургской академии наук (с 1737 г.).

…лунный теленок… Лунным теленком в XVI веке называли любого уродца, родившегося от домашней скотины, так как приписывали неправильные особенности его строения вредоносному воздействию луны.

С. 301. …на сапожного денщика. Так называется деревянное приспособление для снятия сапог.

С. 302. Лучистая слюда. Лучистая, или перламутровая, слюда – вид слюды золотисто-желтого или черно-бурого цвета: хрупкий материал, не особенно ценный, но отличающийся ярким блеском.

С. 304. …венская трещоточная почта… Трещоточная почта (Klapperpost), официально Малая почта (Kleine Post), – частная городская почта, существовавшая в конце XVIII – начале XIX века в Вене и некоторых других городах Австрии. Ее почтальоны носили через плечо жестяные трещотки, в которые они колотили, оповещая горожан о своем приходе.

С. 305. …по всем четырем головным камерам… Имеются в виду желудочки головного мозга.

…по обеим сердечным… Под сердечными камерами здесь понимаются правый и левый желудочки.

С. 306. …столь же пустым в смысле знания реалий, сколь сам он был пуст относительно персоналий. В «Геспере» говорится: «Бывают люди <…> которые хотят знать только новости, но не интересуются их содержанием, то есть их привлекают персоналии без реалий: они пытаются лично или путем переписки познакомиться со всеми великими учеными, не обретая учености, – со всеми великими политиками, не интересуясь политикой, – со всеми генералами, не испытывая любви к войне» Jean Paul I, S. 906–907).

С. 307. A revoir, ami! До свидания, друг! (франц.).

С. 308. …должно весить три лота. Лот – мера веса, величина которой в германских землях колебалась от 14 до 18 граммов.

…мои Евстахиевы трубы Фамы? Соединение двух понятий. Евстахиева труба – канал, сообщающий полость среднего уха с глоткой. Фама – богиня молвы, часто изображавшаяся с трубой.

С. 309. …Octapla… Книга с восемью разными вариантами перевода библейского текста, напечатанными в восемь столбцов.

…partes orationis… Частей речи (лат.).

…faites la belle… Ведите себя хорошо; будьте послушны (франц.).

…не думаешь же ты, что с Людовиком XIV в последние часы его жизни дело обстояло иначе… Людовик XIV (1638–1715) под конец жизни примирился с католической верой под влиянием своей морганатической жены (с 1683 г.) мадам де Ментенон.

С. 311. Крустифицированные репьи. В архиве Жан-Поля: «К палке привешивают напудренные мелом репьи; летучие мыши, принимая их за ночных мотыльков, бросаются на них и повисают, зацепившись крыльями за крючки репьев» (Exzerpte).

…«робеспьеровых косичек»… Так называли сторонников Робеспьера, которые сохраняли верность ему и после его ареста 27 июля 1794 г.

…culs de Paris… «Парижская задница»: подушечка, подкладывавшаяся сзади под женскую юбку для придания фигуре характерных пышных форм.

С. 314. …сестры из Ордена Рабынь Добродетели… Этот рыцарский монашеский орден был основан императрицей Элеонорой, вдовой Фердинанда III Габсбурга, в 1662 г. (и распущен в 1720-м, в год смерти императрицы). Орден состоял из тридцати благородных дам (не считая принцесс), которые носили на левом предплечье золотую медаль с изображением солнца с человеческим лицом, в лавровом венке и с девизом: «SOL. UBIQ. TRIUM.» (Sola ubique triumphat», «Одно лишь Солнце / Одна лишь добродетель торжествует повсюду»).

Хризопраз. Полудрагоценный прозрачный камень яблочно-зеленого или изумрудно-зеленого цвета, иногда с дымчатыми включениями; вид халцедона.

С. 315. …troubadour… Трубадур (франц.).

…conteur… Рассказчик сказок (франц.).

С. 316. …Вольт обнаружил чулочную подвязку. Ср. В «Незримой ложе» (Jean Paul I, S. 327; курсив мой. – Т. Б.): «Та Фантазия, которая хочет нравиться людям, скудно отшлифованным культурой, должна мерцать, а не жечь, должна щекотать сердце, а не волновать его… <…> К немецким стихам это не относится; а вот большинство французских пахнут не учебной и экономичной лампой, но скорее надушенными чулочными подвязками, перчатками и т. п., и чем меньше в них того, что интересует обычного человека, тем больше того, что прельщает человека светского…»

С. 317. …в еврейскую вигилию… Вигилия (лат. Vigi-На) – канун любого праздника, вечер перед ним; здесь – канун еврейской субботы.

…переписывал набело крайне дерзкое послание некоей Либетты… Либетта – персонаж последнего романа Жан-Поля «Комета» (1820–1822): сестра Николая Маркграфа (аптекаря, возомнившего себя князем), которая играет в его свите роль придворного шута. Имя Елизавета, от которого происходит уменьшительная форма Либетта, означает «Бог есть клятва» или «Бог есть Семерка».

С. 318. …из нравственной Лютеции… Лютеция-латинское название поселения античного времени на территории нынешнего Парижа.

…конюшнями Эпикура… Греческому философу Эпи-куру (342–270 гг. до н. э.) его противники предъявляли всякого рода обвинения в нравственной нечистоплотности.

…я имел в виду последнее желание Рейхардта»… Речь идет о песне на стихи швейцарского поэта Иоганна Гауденца фон Залис-Зевис (1762–1834) «Последнее желание», включенной в сборник «Песни о любви и одиночестве» (1798), составленный берлинским композитором Иоганном Фридрихом Рейхардтом (1752–1814).

С. 320. …ни из Вецлара, ни из Регенсбурга… В Вецларе заседал Имперский камеральный суд, высший судебный орган Священной Римской империи немецкой нации, в Регенсбурге – рейхстаг; оба эти учреждения работали чрезвычайно медленно.

…писательского bureau des longitudes et des longeuers… Бюро долгот и длиннот (франц.). Бюро долгот – название французской научной организации астрономического направления, основанной в 1795 г. Первоначально ее задачи сводились к усовершенствованию методов измерения долготы на море. Ср. в «Приготовительной школе эстетики» (Эстетика, с. 326): «Теперь, после долгого кружения, я возвращаюсь к вам и вашим bureaux des longitudes. Вам нравится длинное, и вы одобряете длинное – у проповедников, в науках и в поэзии, – все потому, что сами вы не умеете представить ни одной порядочной мысли, допускаемой к столу (к письменному!), не предпослав ей все генеалогическое древо».

С. 322. Раковина «Компас». «Компас» (или «Лунная раковина», или «Веер») – не поддающееся идентификации название раковины двустворчатого моллюска; упоминается в энциклопедии Крюнитца, которой пользовался Жан-Поль. Одна из створок раковины «снежно-белая», другая – коричневатая, красная или с желтыми пятнышками.

…считать Симультанеумом… Симультанеум, или Совместная церковь (Simultankircbe), – термин, появившийся в Германии XVI века для обозначения церковных зданий, где проводили свои службы верующие двух и более религиозных конфессий (чаще всего: католики и одна из протестантских деноминаций).

С. 323. …диковинных святых… В немецком тексте Псалма 4:4 сказано: «Господь ведет своих святых диковинными путями».

С. 325. …прирученной ею Филомелы. В греческих мифах – дочь афинского царя, которая подверглась насилию и которую Зевс позже превратил в соловья.

Тут ее синие глаза… Когда Вальт впервые увидел Вину на концерте, книготорговец Пасфогель сказал о ней: «Не знаю, представимы ли более черные глаза…» (с. 231).

С. 327. …от Геркулесова храма Дружбы… Павильон под названием «Храм Дружбы» был построен по распоряжению Фридриха Великого в парке Сан-Суси (в Потсдаме); но подобные аллегоричские храмы имелись почти во всех европейских парках конца XVIII века.

…крытая мхом и корой отшельническая хижина… Такая хижина была построена в 1715 г. в Байрейте, в дворцово-парковом ансамбле «Эрмитаж», хорошо известном Жан-Полю.

…домиков с колокольчиками… Имеются в виду, вероятно, павильоны наподобие китайских пагод.

…на изоляционной скамеечке электрогенератора… Такие скамеечки использовались в опытах с электричеством, которые производились с людьми, – чтобы ноги испытуемого не касались земли.

С. 330. …сладкозвучное «отклонение»… Отклонение (Ausweichung) – музыкальный термин, означающий кратковременный переход из одной тональности в другую.

С. 331. …nervus rerum gerendarum. Нерв (всякой) деятельности (лат.). Имеется в виду латинская пословица: Pecunia est nervus rerum gerendarum, «Деньги – это нерв всякой деятельности».

…Филипп II… Филипп II Габсбург (1527–1598), король Испании.

…заслуживает прозвища Полуденный дьявол… Полуденным дьяволом (Mittagsteufel) называл Филлипа II Вильгельм Оранский.

…valets de fantaisie… «Фантазийные слуги» или «слуги фантазии» (франц.).

С. 332. …камер-мавры… Камер-мавры (Kammer-Mohren), или придворные мавры (Hofmobren): так в немецкоязычных документах назывались в XVIII веке темнокожие слуги.

…молодой врач по фамилии Шляппке… В подлиннике доктора Шляппке зовут Hut («шляпа»).

…пациентов имел немного, поскольку вытаскивал из них смертную сущность и пытался их как-то преобразить (verklaren). Ср. во 2-м нумере (с. 21): «Сколь же часто, – сказал я себе, добравшись до вершины, – станешь ты в будущем преображаться (dich… verklaren) на этом Фаворе!» В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Auguisti: на 3 горах подверглись преображению и посвящению основатели 3 главных религий: Мухаммед в [пещере] Хара, Моисей на Синае, Христос на Фаворе».

Его выписка из чьих-то стихов (Exzerpte):

Звезды, наверное, – преображенных духов светлицы,

как здесь царит Грех, так там Добродетель – царица.

Еще одна выписка из архива (Exzerpte; курсив мой. – Т. Б.): «Боннет: Corpus callosum [Мозолистое тело, то есть сплетение нервных волокон в головном мозге, соединяющее правое и левое полушария. – Т. Б.] – это оболочка более тонкого духовного тела, для будущей жизни. <…> Следовательно, каллозное тело, которое мы видим и чувствуем, есть не что, иное как хранилище, обертка вокруг этой маленькой эфирной машины, которая и есть подлинное обиталище души. Она-то, возможно, и является зародышем (Keim) этого духовного и преображенного тела, которое в Откровении противопоставлено телу животному и грубому». – «А значит, воскресение есть не что, иное как чудесно ускорившееся развитие этого зародыша, который действительно пребывает, в сокрытом виде, в каллозном теле». См. также (Exzerpte): «При воскресении мы получим не новые, а лишь преображенные тела».

…четырех великих брауновских карточных королев… Джон Браун (1735–1788) – шотландский врач, разработавший медицинское учение, согласно которому как здоровье, так и болезнь зависят от степени возбудимости организма, то есть его способности отвечать на раздражения, идущие извне и изнутри: при повышенной возбудимости возникают стенические болезни, при пониженной – астенические.

…Стении… Стения – повышенная жизнедеятельность тела, избыток сил.

…Гиперстении… Гиперстения – болезненное повышение активности в сопровождении чувства усталости и переутомления.

…Астении… Астения – болезненное состояние, проявляющееся в повышенной утомляемости и истощаемости с крайней неустойчивостью настроения, ослаблением самообладания.

…Гиперастении… Гиперастения – совершенное изнеможение.

…этого священного Тетраксиса… Тетраксис [грен. – четверица) – треугольная фигура, составленная десятью точками, которые образуют форму пирамиды; мистический символ пифагорейцев.

С. 333. …promptuarium juris… Справочное пособие для юристов (лат.).

С. 334. …надписанный инициалами «OUF»… По-французски это может значить просто «Уф!»

…у братьев Хайлигенбайль… Эта фамилия совпадает с названием восточно-прусского города Хайлигенбайль, в переводе означающим «Святой топор». В тетрадях Жан-Поля сохранилась такая запись: «Название Хайлигенбайль – от топора, свалившего большой языческий дуб, об который ломались все предыдущие топоры» (Exzerpte).

…двадцати фридрихсдоров… Фридрихсддр – прусская золотая монета, названная в честь Фридриха II.

С. 335. …сторожу городской башни Хеерингу… Его имя значит «селедка».

С. 336. …четырем последним истинам… В учении католической церкви под этим термином имеются в виду смерть, Страшный Суд, небеса и ад.

С. 337. Стекло Марии. Стеклом Марии (Marienglas) в немецкоязычных странах называют прозрачный селенит, образующий большие пластины, – раньше такими пластинами нередко покрывали изображения Девы Марии. Этот минерал, в отличие от стекла, не проводит тепло (поэтому не может, например, использоваться в теплицах) и легко расщепляется.

…castrum doloris… Стан скорби (лат.) – балдахин, который в эпоху Ренессанса и барокко воздвигали над катафалком умершего, чтобы подчеркнуть его высокий общественный статус.

С. 339…они, подобно Фридриху II, в любой момент готовы к сражению… В ночь накануне сражения под Торгау (в 1760 г., в период Семилетней войны) Фридрих Великий, как и его солдаты, спал, не снимая военной амуниции.

…en ordre de bataille. Согласно боевой диспозиции (франц.).

С. 341. …ниренштайнские «Яйца валуха»… «Яйца валуха» (Hammelhoden) – немецкий сорт черного винограда.

…у купца Кортума в Цербсте. Иоганн Карл Кортум (1740–1815) – немецкий садовод и селекционер; занимался, среди прочего, улучшением виноделия в Германии.

С. 342. …равносильны клятве или свидетельству квакера… Квакеры не признают клятв и считают, что должны всегда быть правдивыми, что они свидетельствуют о своей вере всем своим образом жизни.

С. 344. «Бумажный кораблик». «Бумажный кораблик», или «аргонавт», – моллюск, вид маленького осьминога (размером до 25–30 см.), с тонкостенными и довольно хрупкими раковинами (отсюда эпитет «бумажный»). Густав Ломан пишет: «У этого “октопуса” “голова из-за мощных щупалец так велика, что туловище, которое прячет в себе все внутренности, кажется не более чем придатком к ней”. Здесь воплощена, анатомически зримо, мало-значимость материального. <…> Жан-Поль, которого вряд ли можно представить себе без бумаги для записывания мыслей, возможно, видел в этом “чернильном моллюске”, который цепляется за свою бумажную раковину и, как кажется, плывет в ней, словно в парусной лодке, символ своего писательского существования – и одолжил этот символ Вальту» (Lohmann II, S. 156–157).

С. 345. …Тарандтами… Тарандт – городок в земле Саксония, недалеко от Дрездена, где Жан-Поль побывал в 1798 г. Вообще же описание местности, по которой путешествует Вальт, основывается на реальных особенностях хорошо знакомого Жан-Полю района между Хофом и Байрейтом. В набросках романа он писал: «Представь себе определенный реальный путь. Гера, Хоф, Байрейт».

…Плауэнскими Грундами… Плауэнский Грунд – ландшафт в Саксонии, представляющий собой самый узкий участок реки Вайсериц (недалеко от Дрездена).

…Пестицкие, или Линденштедтские горы… Пестиц – столичный город вымышленного княжества Вышний ручей (Hohenfließ), о котором рассказывается в романе «Титан». В Дрездене есть район Кляйнпестиц (Малый Пестиц). Поселение на этом месте впервые упоминается в 1370 г., под именем Pestewicz («Люди чумы» на языке сорбов). Линденштедтские горы – от топонима Линденштадт, т. е. Город лип.

…Лейпциг (еще один город лип)… Лейпциг впервые упоминается в летописи в 1015 г. под латинизированным именем urbs Libzi (город лип).

С. 346. …книгу секунд и терций… Терция – единица времени, равная 1/60 секунды, или музыкальный интервал.

…на русские версты… Верста равняется примерно 1067 м.

С. 347. …мешковатые штаны голоштанников… Голоштанники – буквальный перевод французского слова санкюлоты (то есть люди без кюлот), обозначающего бедноту. Кюлотами во Франции XVIII века назывались штаны до колен, принадлежность гардероба дворян и богатых людей.

С. 348. …Бандажист (Bandagist)… Это слово, заимствованное в немецкий из французского, может иметь самые разные значения, связанные с наложением или изготовлением повязки, шины, маски, бандажа, ленты. В параграфе 84 «Приготовительной школы эстетики» (на русский язык этот отрывок не переведен) Жан-Поль специально ссылается на многозначность слова Bandagist, удобную для создания поэтических метафор.

С. 350. Хэрмлесберг… Название города Хэрмлесберг (Harmlesberg), очевидно, образованно от английского harmless: невинный, безобидный, безвредный.

…dejeuner dinatoire… Завтрак-обед (франц.), то есть поздний и плотный завтрак.

Cedo nulli. «Не уступлю никому» (лат.): название хищного брюхоногого моллюска из семейства Конусы (Conidae), с очень красивой конусообразной раковиной, которая высоко ценится коллекционерами. Его более распространенное название – Conus Ammiralis. В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Cedonulli из всех конусообразных моллюсков (Рожков, или Адмиралов) – прекраснейшие».

С. 352. …Собачьей звездой… Собачья звезда – древнеримское название звезды Сириус.

С. 353. …«лестница существ»… Понятие «лестница существ» было введено Фомой Аквинским (1225–1274) и подразумевает иерархичность мира, начиная с Бога и кончая мельчайшей из сотворенных сущностей.

С. 355. …Розанской долины… На реке Розане («Розовой реке») располагается вымышленный город Пестиц, описанный в романе «Титан».

…ночной розариумный мотылек… Ночной розари-умный мотылек (Rosennachtfalter) – упоминаемый в старинных немецких энциклопедиях ночной мотылек, который питается нектаром роз.

…золотая птичка… Золотая птичка (Gold-vogelchen) – персонаж одноименной немецкой сказки (о птичке, приносящей счастье) и одновременно немецкое название желтоголового королька.

С. 359. …пастушеские поля… Пастушеское поле (Hirtenstuck) – участок земли, который давался пастуху в качестве вознаграждения за его работу.

Йодица… Среди вымышленных городков или деревень Жан-Поль упоминает в этом абзаце и деревню Иодиц (недалеко от Хофа, в Верхней Франконии), где он провел первые годы жизни.

С. 360. Лина… Лина, в переводе с древнегреческого, – печальная песнь.

С. 362. Улитка-старьевщица. Улитка-старьевщица (Xenophora concbyliophora) – морская улитка из семейства Ксенофорид («несущих чужое»); имеет спирально закрученную раковину в форме конусовидной башенки. Она называется Старьевщицей, потому что прикрепляет к своей раковине чужеродные элементы (фрагменты других раковин, мелкие камешки, кусочки кораллов и т. д.).

…в деревню Грюнбрунн. Ее название означает Зеленый источник.

С. 363. …in corpore. Всей корпорацией, все вместе (лат.).

С. 364. …table d'hote… Общий обеденный стол (франц.).

Gott – Walt – Harnisch. Готвальт Харниш: то есть полное имя Вальта или просто разрозненные слова: «Бог – Управляет – Доспех».

Карпером меня звать… Немецкое слово Карнер (Катет) означает кладбищенскую часовню с оссуарием.

Hammel – Knorren – Schwanz… Кастрированный баран (или: дурак) – Древесный нарост (или: грубиян) – Хвост (или: мужской член) (нем.).

…учения физиократов. Физиократия (грен. – господство природы) – французская школа экономистов, основанная около 1750 г. Франсуа Кенэ (1694–1774). Физиократы противопоставили торговле и обрабатывающей промышленности сельское хозяйство – как единственное занятие, дающее излишек валового дохода над издержками производства, а потому и единственно производительное.

…от дуба плача… См. Быт. 35:8: «И умерла Девора, кормилица Ревеккина, и погребена ниже Вефиля под дубом, который и назвал Иаков дубом плача».

С. 365. …спицу из колеса Иксиона… Согласно греческим мифам, фессалийский царь Иксион, приглашенный к трапезе богов и покусившийся на супругу Зевса Геру, в наказание был привязан к огненному колесу, которое вечно катится по небу.

…табакерка Лоренцо… См. выше, примеч. к с. 258.

С. 366. Переливчатый шпат. Переливчатый шпат (или: шиллершпат, бастит) – минерал, представляющий собой видоизменение одного из ромбических пироксенов (бронзита или энстатита). Иногда бывает пронизан змеевиком. Цвет – луково-зеленый, переходящий в бурый и желтый, иногда с вкраплениями золотистой слюды. Встречается в Гарце.

С. 367. …кюлотами… См. комментарий к с. 347.

С. 368. …ядовитых осенних цветов. Имеется в виду безвременник осенний.

…с так называемой повозкой невесты… В некоторых регионах Германии так называли повозку, на которой в дом жениха доставляли приданое невесты.

…до Небесной повозки… Так назывались созвездия Большой и Малой Медведицы, рассматриваемые как единое целое.

…сосуды Данаид… Сорок девять дочерей царя Даная, которые в первую брачную ночь убили своих мужей и были наказаны тем, что в подземном царстве вечно должны пытаться наполнить водой бочку без дна.

С. 369. …«птичий шест». Атрибут праздника стрелков: высокий шест, на верхушке которого укрепляли деревянную (или живую) птицу, в которую потом пытались попасть участники стрелкового состязания.

С. 370. …эти ледяные дворцы… Возможно, аллюзия на Ледяной дом, построенный для императрицы Анны Иоанновны в Петербурге на льду Невы в 1740 г.

…кричали перед крестильным ангелом. В эпоху барокко над крестильной чашей часто висело на цепях скульптурное изображение ангела, которое перед ритуалом крещения опускали ниже.

…demi-neglige… Полунеглиже (франц.).

С. 372. …расписные горшки из Геркуланума… Геркуланум – древнеримский город на берегу Неаполитанского залива, засыпанный пеплом во время извержения Везувия в 79 г.

…гансвурстов… Гансвурст (Ганс-Колбаса) – шут; персонаж немецкого народного кукольного театра.

Альтфладунген… То есть Старый Фладунген. В Баварии есть город Фладунген.

…рисунок-кводлибет… Кводлибет (от лат. quod libet – что угодно) – старинная техника музыкальной композиции, а также пьеса, как правило, шуточного характера, написанная в этой технике. Суть кводлибета – в комбинировании «по-горизонтали» (последовательно) или сочетании «по-вертикали» (одновременно) известных мелодий, с текстами или без них. Кводлибеты, как правило, многоголосны.

С. 373. «Что Бог желает – всё благо»; и то же самое по-латыни: «Quod Deus vult, est bene factus». Эти надписи, как и имена Вальта и Вульта, обыгрывают начальный текст трех кантат Иоганна Себастьяна Баха (BW 98, BW 99, BW 100) на стихи Самуэля Родигаста (1649–1708): «Что Бог творит всё благо! / Его святая пребывает воля… <…> / и посему лишь Он един да правит мною» (Бах, с. 265). Буквальный перевод латинской надписи: «Что Бог желает, сделанный хорошо».

С. 374…поэта из Токкенбурга… Имеется в виду Ульрих Брекер (1735–1798) – швейцарский крестьянин, который во время Семилетней войны был завербован в армию, дезертировал и позже описал свою жизнь в книге: «История жизни и подлинные похождения бедного человека из Токкенбурга» (1789).

С. 375. …яичный танец… Исполнять танец между яйцами – немецкое идиоматическое выражение, означающее «искусно лавировать». В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Яичный танец, который они, связанные [или: с завязанными глазами. – Т. Б.] танцуют между яйцами».

С. 376. …полировального зуба… Так назывался зуб волка или кабаний клык, которым пользовались, чтобы разровнять слой позолоты на деревянном изделии, коже или (главным образом) на бумаге.

…плавательным костюмам… В 20 главе «Выборки из бумаг дьявола» (см. Auswahl), раннего романа Жан-Поля, это выражение употреблено в иносказательном смысле: «Мы поэтому просим дорогого господина доктора безотлагательно применить драматургический курс лечения к нашим телам – которые, ясное дело, останутся плавательным костюмом, помогающим подняться на поверхность нашей душе, – и привить им жаркую лихорадку» (курсив Жан-Поля). Вообще же «плавательный костюм», согласно старым словарям, – костюм, сделанный из того же материала, что и спасательные пояса для тонущих.

…chevalier d’honneur… Почетный сопровождающий из свиты князя или княгини (франц.).

…защищена сокком или котурном… В Древних Афинах и Риме актеры, играющие комедии, носили сокк (обувь на низкой подошве, наподобие шлепанцев), а трагедийные актеры – котурны (обувь на высокой подошве).

…к Плодо-Ягодному обществу Фрэнцеля… Аллюзия на Плодоносное общество (Die Fruchtbringende Gesellschaft, у Жан-Поля – Fruchtessende Gesellschaft) – литературное общество, основанное в 1617 г. в Веймаре по инициативе герцога Людвига I Ангальт-Кётенского, для стандартизации и пропаганды немецкого языка. Общество просуществовало до 1680 г.

С. 377. …пакетик «Спаниоля»… Испанский нюхательный табак.

…железную маску… Железная Маска (ок. 1640–1703) – таинственный узник времен Людовика XIV, который содержался в разных тюрьмах (с 1698 г. в Бастилии) и носил бархатную маску (позднейшие легенды превратили эту маску в железную).

…phrasis… Речевой оборот (лат.).

С. 380. Кошачье золото… Кошачье золото (Katzengold) – старое название пирита, или железного колчедана. Кристаллы пирита имеют красноватый, латунный или золотисто-желтый цвет и отличаются ярким блеском. Иногда они бывают твердыми, иногда их можно растереть между пальцами, как песок.

С. 383. …Санкт-Яюне (St. Liine)… Маленький купальный курорт поблизости от Флаксенфингена, столицы одноименного княжества в романе Жан-Поля «Геспер».

С. 384. …человеку на Луне… Согласно немецким народным верованиям, на Луне живет человек, помещенный туда за какое-то прегрешение.

…любой крест, начиная от орденского и кончая ослиным… На католических похоронах траурного коня покрывали свисающей до земли черной попоной с вышитым на ней семейным гербом и крестами. Его вел под уздцы одетый в черное рыцарь. Ослиный крест – крест из черных волосков на загривке осла.

…в тональности фа минор. Согласно сочинению Кристиана Ф. Д. Шубарта (1738–1791) «Идеи к эстетике музыкального искусства» (1806), произведения в фаминорной тональности выражают «глубокую меланхолию, причитания по умершему, жалобные стоны и тоску по могильному покою».

С. 385. …ягд-юнкером… Ягд-юнкер – молодой дворянин, помогающий своему суверену на охоте.

…как это было и с осужденным Сократом, который посоветовал своим судьям, чтобы они приговорили его к похожему наказанию – к пожизненным бесплатным обедам в Пританее… См.: Платон, Апология Сократа 36d. Пританей (здесь) – здание в Афинах, где проводились заседания государственного совета.

С. 386. …перед Мальтийскими Дамами… Так называются женщины, являющиеся членами Мальтийского ордена.

…мускусная свинья… Мускусная свинья, или пекари, – млекопитающее парнокопытное животное, живущее в Америке стадами; походит на кабана и имеет на крестце железы, выделяющей неприятно пахнущее вещество.

С. 387. …британский закон, требующий, чтобы пешеходы, выходящие из города, уступали дорогу тем, кто входит в этот же город… Выписка Жан-Поля (из Дэвида Юма), на которую он ссылается в примечании к этому месту, сохранилась: «В Англии: тем, кто идет в Лондон, должны уступать дорогу идущие оттуда: правая рука дает пешеходу право идти вдоль стены» (Exzerpte).

…noli nolle… Не хоти не хотеть; не противься (лат.).

Кошачий глаз. Полудрагоценный камень: разновидность хризоберилла со специфическим световым эффектом бегающего по поверхности блика. Это оптическое явление напоминает наблюдателю глаз кошки.

С. 389. …на сухой и на влажный путь… Сухой и влажный пути – два способа осуществления алхимического процесса.

…кусательную… Жан-Поль употребляет выражение «кусательная мышца» (Beifi-Muskel) вместо общеупотребительного «жевательная мышца» (Kaumuskel).

…двубрюшную мышцу… Двубрюшная мышца – небольшая парная мышца, расположенная под нижней челюстью.

…menstrua… Здесь: растворяющие жидкости (лат.).

…алкагест… Алкагест, или Универсальный растворитель (Menstruum universale), в алхимии – жидкая субстанция, обладающая способностью растворять все без исключения тела (вещества).

С. 390. …сатанинский корень… Сатанинский корень (или сивец, или полевая скабиоза) – род цветковых растений семейства Ворсянковые, голубоватые цветки которого собраны в полушаровидные головки.

Ceratoglossis… Genioglossis… Styloglossis… Здесь перечислены различные мышцы языка.

…смоляной ком для истребления дракона… В апокрифической 14 главе Книги Пророка Даниила сказано (14:27): «Тогда Даниил взял смолы, жира и волос, сварил это вместе и, сделав из этого ком, бросил его в пасть дракону, и дракон расселся».

Thyreopalatinus… Имеется в виду, видимо, щитовидный хрящ, но латинское слово Жан-Поль придумал сам, образовав его от thyreo- («щитовидная железа») и palatinum («нёбо»).

…globe de compression… Разновидность мины – «глоб-де-компрессион» («шар с большим давлением»), – изобретенная французским генералом Бернаром де Белидором (1698–1761).

С. 391. …ut supra… Как (описано) выше (лат.).

С. 392. …лабиринт речевых интроитов… Интроит (лат. introitus – вступление, вход) – входное песнопение: в западных литургических обрядах один из элементов литургии, открывающий собой мессу.

С. 393. Памсен (Pamsen)… Немецкое детское словечко, означающее «трахаться».

…три княжеских двора: весь флаксенфингенский, которому это местечко принадлежит, и еще два – из Шеерау и Пестица… Здесь перечислены вымышленные княжеские столицы, упоминаемые и в других романах Жан-Поля: «Геспер» (Флаксенфинген), «Незримая ложа» (Шеерау) и «Титан» (Пестиц).

С. 397. Примеч. Жан-Поля:…но расположен он не в Хаслау, а в Фогтланде, и пришел туда определенно не нотариус. Фогтланд (нем. Vogtland, лат. Terra advocato-rum – земля адвокатов) – регион между тремя германскими землями (Саксонией, Тюрингией и Баварией) и чешским Эгерландом, где провел свое детство Жан-Поль.

С. 398. Соссюр на Монблане не нашел ничего… Орас Бенедикт де Соссюр (1740–1799) – швейцарский геолог, ботаник и альпинист; в 1787 г. вместе с Жаком Бальма (1762–1834) поднялся на вершину Монблана, первым зафиксировав, что именно Монблан является высочайшей вершиной Европы.

С. 400. …то Букентавр ом… Букентавр (искажение первоначального названия «Бучинторо», «золотая барка») – церемониальная галера венецианского дожа, на которой он в праздник Вознесения совершал обряд обручения с морем. Одновременно это слово означает: «полубык-полулошадь».

С. 403. Титан. Металл титан был открыт в 1795 г. немецким химиком Мартином Генрихом Клапротом (1743–1817). Согласно описанию первооткрывателя, «он имеет цвет красной кошенили, переходящий в цвет утренней зари, отличается твердостью и сияет полуметаллическим блеском… Места цвета утренней зари прозрачны».

Картезия фантазии… Картезия – название монастырей картезианского монашеского ордена, монахи которого должны были «в тиши уединения искать Бога», чтобы таким образом прийти «к совершенной любви».

С. 406. …из розового сахара. Розовый сахар – сахар, смешанный с измельченными лепестками роз.

“И. П. Ф. Р. из Вунзиделя: Martii anno 1793”… «И[оганн] П[ауль] Ф[ридрих] Р[ихтер] из Вунзиделя [место рождения Жан-Поля. – Т. Б.]: март 1793 года». В 1793 г. вышел первый роман Жан-Поля, «Незримая ложа».

С. 407. …грядки мотыльковых цветов… Мотыльковые (Papilionoideae) – подсемейство цветковых растений, лепестки вполне распустившегося цветка которых сходны с фигурой летящего мотылька.

С. 409. …миллезим этого вина… Миллезим (фр. Millesime) – год сбора винограда, из которого произведено вино.

С. 410. …album graecum… Собственно, высохшие и побелевшие экскременты собак, раньше применявшиеся в кожевенном производстве; здесь – экскременты вальдшнепа.

С. 412. Лучистый колчедан. Лучистый колчедан (марказит) – непрозрачный минерал, разновидность сернистого железа; имеет цвет от латунно-желтого до темно-коричневого, иногда – с голубыми и фиолетовыми примесями.

С. 413. Иоганны фон Монфокон… Иоганна фон Монфокон – героиня одноименной романтической драмы Августа Фридриха Коцебу.

…aux italiens… На итальянский манер (франц.).

С. 415…моравская сестра… То есть женщина из секты моравских братьев. См. комментарий к с. 22.

Поскольку цветы живут и периодически спят <…> они наверняка и сны видят… Эту идею Жан-Поль позаимствовал из книги английского врача и натуралиста Эразма Дарвина (1731–1802) «Зоономия, или Законы органической жизни», первый том которой в 1795 г. был опубликован на немецком языке.

…тем более грандиозные идеи он излагал и наконец поведал им самую грандиозную – ту чудовищную, в которой весь мир, растаяв, цветет… Смысл этой метафоры «растаявшего» мира раскрывается в жан-полевском определении фантазии, или «образного остроумия» (Эстетика, с. 195; курсив мой. – Т. Б.):

Та самая неведомая сила, что слила в одну жизнь две столь неподатливые сущности, как плоть и дух, растопив их своим пламенем, повторяет и в нас и вне нас это облагораживание и смешение, вынуждая нас без связи и последовательности вызволять из-под гнета тяжкой материи легкое пламя духа, выделять из звука – мысль, извлекать из частей и черт лица – силы и движения духа и так повсюду высвобождать внутреннее движение движения внешнего.

…зазвонили колокола, сзывая людей к комплето-рию… Комплеторий, или повечерие (в латинском обряде), – последняя, завершающая день церковная служба.

…Вальт перенес весь этот переулок, словно Лоретскую хижину… Речь идет о Святой хижине – назаретском доме, в котором родилась Дева Мария. По преданию, после отступления крестоносцев из Палестины ангелы перенесли ее в Италию, в Лорето (окрестности Анконы), где вокруг нее была воздвигнута Базилика Святого дома.

С. 419. …второй трубой Фамы… Фама – греческо-римская богиня молвы, которую изображали с трубой; упоминание второй трубы, видимо, отсылает к описанию труб Страшного Суда в Откровении Иоанна Богослова (8:8).

С. 421. …не принимайте меня за Эйлалию, господин фон Мейнау. Эйлалия – персонаж пьесы Коцебу «Ненависть к людям и раскаяние»: жена Мейнау, изменившая ему и потом им прощенная.

С. 422. …«praesis ut prosis»… «Будь первым, чтобы служить» (лат.) – девиз Ланкастерской королевской грамматической школы, основанной в 1235 г.

С. 423. Листоватая руда. Листоватая руда (нагиагит, листоватый теллур) – редкий минерал непостоянного состава, главным образом золотосодержащий теллуристый свинец. Образует свинцово-серые прямоугольные металлические пластинки; источник самородного золота и серебра.

…так называемое черное зеркало… Черное зеркало, изобретенное французским живописцем Клодом Лорреном (1600–1682), представляло собой слегка выпуклое зеркало из темного стекла. Оно отображало видимую картину в уменьшенном виде и, ограничивая изображение в цвете, позволяло художнику при работе сосредоточиться на формах и перспективе. В конце XVIII века такими зеркалами охотно пользовались и обычные путешественники, главным образом англичане в Италии.

…зал гипсовых слепков. Имеется в виду зал с копиями античных произведений изобразительного искусства.

С. 425. …и, подобно Кибеле, стоят в высоком небе, увенчанные – словно золотыми коронами – алыми городами из льда. Атрибут богини Кибелы (особенно в римское время) – корона в виде кольца городских стен.

С. 426. …хочется услышать настоящий марш янычар! То есть музыку военного духового оркестра в турецком стиле.

С. 427. …зингшпиль любви… Зингшпиль (игра с пением) – музыкально-драматический жанр, распространенный в Германии и Австрии во второй половине XVIII и начале XIX века; пьеса с музыкальными номерами или опера с разговорными диалогами (вместо речитативов), преимущественно комического содержания, обязательно со счастливым концом.

С. 429. Половина камня из мочевого пузыря барсучьей собаки. Барсучья собака (Dachshund) – старое немецкое название таксы, позже вытесненное другими словами (Dackel и Teckel). Жан-Поль неоднократно сравнивал с собаками литературных критиков: «Я нахожу, что если их скорее подкупает человек и садовник, нежели поэтический цветок, то они не слишком отличаются от собак, носы которых не чуют ни благоухания, ни вони, но у которых тем более тонкое чутье (если они не притупляют его запахами цветов, как легавые на цветущих лугах) на знакомых и врагов и вообще на личности (например, зайцев), а не на вещи» (Эстетика, с. 170–171). О «камнях в мочевом пузыре» можно узнать из одного монолога Лейбгебера (Зибенкэз, с. 330): «…я с наслаждением вытерпел бы мучительнейшую каменную болезнь с соответствующим ей числом камней в мочевом пузыре, если бы мог воздвигнуть из этих камней алтарь или храм своей славы…» Чуть позже он говорит о браке Зибенкэза с Ленеттой, то есть о первом периоде его жизни (там же, с. 363):

…будь я на твоем месте, для избавления от огромного желчного камня брака я применил бы разрушающее (или разлучающее) средство. Если вы еще целые годы будете царапать и тереть брачные узы пилочками и напильниками, то боли сделаются невыносимыми. Бракоразводный суд произведет грубый надрез и разрез – и вы разделены надвое.

Зибенкэз, однако, предпочитает бракоразводному процессу свою мнимую смерть.

…мастером чисто- и быстр описания Хальтером… Реальный человек, переписывавший для Жан-Поля «Грубиянские годы». Друзьям, Эмануэлю Осмунду и Тьеро, Жан-Поль писал (5 ноября 1803 г.): «Второе письмо членам Хаслауского городского совета Хальтер переписывал с большим удовольствием, потому что теперь ему приходилось переписывать собственное имя, и собственное переписывание, и похвалы в свой адрес».

…вернулся из Брегенца к… Брегенц – город на берегу Боденского озера в долине верхнего Рейна между австрийскими и швейцарскими Альпами.

С. 430. …сравняться по объему со «Всеобщей немецкой библиотекой»… См. комментарий к с. 112.

С. 431. …лирических уплотнений, подлинным мастером которых, насколько мне известно, был Микеланджело. Жан-Поль имеет в виду, вероятно, сонеты Микеланджело.

С. 432. …воздержаться от потаенных реторсий… Реторсия – способ опровержения противника его же доводами; в политике – ответные недружественные действия.

…Дику, Тику… Иоганн Готфрид Дик (1750–1813) – лейпцигский книготорговец, немного писавший сам, но, возможно, упомянутый здесь лишь из-за созвучия его фамилии с фамилией немецкого писателя-романтика Людвига Тика.

С. 433. …у любого Пеха, или Тецета, или Икса, или другой заглавной буквы из «Грамматических разговоров» Клотитока… Говорящие буквы (в том числе такие их сочетания, как Пеха и Тецет) выступают в качестве персонажей в «Грамматических разговорах» (1794) Ф. Г. Клопштока.

… Союза XXII-х... Речь идет о тайном обществе «Союз двадцати двух» (или «Немецкий союз»), которое было основано в 1787 г. немецким теологом-просветителем Карлом Фридрихом Бардтом (1741–1792) с целью привлечь к совместной работе самых известных ученых, писателей и художников, установить контроль над немецкой книготорговлей и таким образом получить возможность влиять на дух немецкой нации.

…этого Большого оркестра из 24 музыкантов, Violons ou les vingt-quatre… Скрипачи, или Двадцать четыре (франц.) «Двадцать четыре скрипача короля», или «Большой оркестр» (La Grande Bande), – название знаменитого струнного оркестра, основанного Людовиком XIII в 1626 г. и просуществовавшего до 1761 г.

…фамулус (лат. famulus – слуга)… В европейских университетах – ассистент, студент при профессоре для исполнения его поручений; в «Фаусте» Гёте у доктора Фауста есть фамулус Вагнер.

…Valet de Fantasie… См. комментарий к стр. 331.

С. 434. Этого человека, собственно, зовут Зрястриц, но он, изменив всего одну букву, превратил свое тусклое имя в более яркое – Зрюстриц. В подлиннике эти фамилии звучат так: Шустер (Schuster), что означает «сапожник» (очень распространенная, заурядная немецкая фамилия), и Зеустер (Sehuster) – искаженное «зрящая устрица».

…«шведской», или «ежовой», головы… «Шведской головой» в Германии называли короткую мужскую стрижку (при отсутствии парика) – наподобие той, какую носил шведский король Карл XII. «Ежовая голова» – стрижка с торчащими вверх волосами.

…сходства с так называемыми гробианами. См. комментарий к названию романа (с. 636–637).

…Енак… Во Второзаконии (9:2) сказано, что израильтянам предстоит сразиться с «народом многочисленным и великорослым, сынами Енаковыми, о которых ты знаешь и слышал: “кто устоит против сынов Енаковых?”»

…Шеллинг провел мелом свою уравнительно-экваториальную линию… Имеется в виду «философия тождества» Фридриха Шеллинга (1775–1854), согласно которой идеальное равно реальному, а все противоположности и различия, прежде всего субъекта и объекта, слиты воедино в абсолюте.

…внутреннего человека… См. 2 Кор. (4:16): «Посему мы не унываем; но если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется».

С. 435. …chevalier d’honneur… Почетный кавалер (франц.).

…в качестве нашего рецензента-маркёра… Маркёр – человек, ведущий подсчёт очков при игре на бильярде.

…не боится полярностей и индиффирентности… Полярность разнонаправленных сил, индифферентность Абсолюта – положения «философии тождества» Шеллинга.

…что он индифференцирует людей… Ср. в «Приготовительной школе эстетики» (Эстетика, с. 393): «Синтез всех антитез, бытия в нас и бытия вне нас, материи и формы, реального и идеального, всех дифференций есть индифференция».

…le Goût, el Gusto… Le Gout (в старинном написании le Goust) – вкус (франц.); el Gusto – вкус (исп.).

…по прошествии четырех или пяти лет Тёте окажется так же глубоко внизу, как сейчас Виланд. Эту мысль высказал в письме к Фридриху Генриху Якоби (от 13 августа 1802 г.) сам Жан-Поль: «В Иене тоже поговаривают, что как низко сейчас ценится Виланд, так же низко через несколько лет будет цениться Гёте – судя по тому, как он в данный момент растет в цене».

С. 436. …господин легационный советник… Легация – посольство.

…реализм или идеализм – как две переменные позиции, выводимые из некоей третьей. Юноша, появляющийся в заключительной лекции «Приготовительной школы эстетики», говорит автору книги (Эстетика, с. 391): «Я бы на вашем месте подал надежду на органический синтез двух партий, или сторон, то есть прежнего реализма и нового идеализма». И далее (там же, с. 393): «К счастью, индифференция совершилась уже помимо философов. Ибо есть вечное; рассудок возражает Шеллингу, но возражения относятся не к системе, а к Богу, к непостижимости Бога, не к непонятности системы».

…Marquisat de Quinet… Маркизат Кине (франц.).

…проедать его в Иене или в Бамберге… То есть в тамошних университетах.

С. 437. …орехи, каждый из которых подобен мозгу – который Ле Камю им уподоблял… Антуан Ле Камю (1722–1772) – французский врач, писатель и журналист, написавший поэму о медицине «Amphitheatrum medicum» (1745).

…«денщика»… Так называется приспособление для снятия сапог.

…великому Готшеду… Иоганн Кристоф Готшед (1700–1766) – немецкий писатель, критик, теоретик раннего Просвещения. В дискуссии по поводу дальнейшего развития немецкой литературы он потерпел поражение и подвергался нападкам и осмеянию даже в Лейпциге, где жил близкий ему по взглядам Геллерт (см. комментарий к с. 437).

С. 438. …табачная коллегия… Так назывались в Германии компании мужчин, которые регулярно встречались, беседовали и при этом курили табак.

С. 439. …дымовые снаряды… «Дымовые», или «вонючие», снаряды использовались для того, чтобы заставить врага выйти из убежища.

…охотники с трещотками… С помощью трещоток подманивали зверей или птиц, воспроизводя их голоса.

С. 440. …Шлегелевского revenanfa Еврипидовского Иона… Revenant – привидение (франц.), буквально «возвращающийся (мертвец)». Имеется в виду, что Август Вильгельм Шлегель написал трагедию «Ион» (1803), повторяющую сюжет одноименной трагедии Еврипида, и что эта вторая пьеса есть как бы вернувшееся на землю привидение первой.

…для господина Котта… «Издательская и книготорговая фирма Котта» была основана в Тюбингене в 1659 г. и до 1889 г. находилась в собственности семейства Котта. В конце XVIII – начале XIX века в этом издательстве печатались произведения Шиллера, Гёте, Гёльдерлина, Гердера, Фихте, Шеллинга, Гегеля, Александра фон Гумбольдта и самого Жан-Поля.

С. 441. …долину Ильца… На берегах Ильца, притока Дуная, расположен город Кобург.

…я живу в Грунеровом доме, на Гимназической улице… Адрес Жан-Поля в Кобурге.

С. 442. Чучело лазурного мельника. Жан-Поль использует редкое название лазоревки (мелкой синицы). Все названия птиц в заголовках глав – мужского рода.

…Семи спящих отроков… Семь спящих отроков, или Семь отроков Эфесских, – христианские мученики, согласно преданию заживо замурованные в пещере (в правление императора Декия, 249–251) и проспавшие там несколько веков.

С. 443. …veniam aetatis… Декрет о совершеннолетии (лат.) – документ, который наделяет человека (за его особые качества или заслуги) правами совершеннолетнего еще до достижения им установленного для всех возраста совершеннолетия.

С. 444. «Quod deus vult est bene factus (вместо factum)»… Поскольку латинское причастие factus использовано в мужском, а не в среднем роде, надпись означала не «Что Бог желает, сделано хорошо», как думал Вальт, а «Квод Деус Вульт, сделанный хорошо».

С. 450. …эти танцующие Оры… Богини времен года в древнегреческой мифологии.

С. 452. …promptuarium juris… Юридический справочник (лат.).

…Decent… Десятка (лат.).

С. 453. …поэтически-божественный ихор его сердца… Ихор – нетленная прозрачная кровь богов (в греческой мифологии).

…«горшка счастья». Горшок, из которого тянут жребии, надеясь вытащить «счастливый» черепок или лотерейный билет.

С. 454. …Miserere… Miserere («Помилуй») – латинское название 51-го (50-го в русской Библии) покаянного псалма и созданных на его основе музыкальных произведений.

С. 455. Corpus juris… Юридический корпус (лат.).

С. 456. …хлеб с неба… То есть манну небесную: это выражение употреблено в Библии (Исх. 16: 4).

…хлеб слезный… Выражение из Псалма 79 (6).

С. 457. …cafetier… Владелец кофейни (франц.).

…pardieu… Ей-богу (франц.).

…comme il faut… Как подобает приличным людям (франц.).

…«дубы плача». См. комментарий к с. 364.

С. 459. Sacre!.. Проклятье! (франц.)

…белых талеров… Талеры с большим содержанием серебра, здесь: серебряные монеты небольшой ценности.

С. 460…лукубрация… Ночное сидение, ночной труд.

…макробиотикой… Макробиотика – понятие, в античности обозначавшее такой образ жизни, который приводит к здоровью и долголетию.

С. 461. Surement… Само собой (франц.).

…centesimo-vigesimo… Одна стодвадцатая (лат.).

…«сладкие записочки»… Буквальный перевод французского выражения billet-doux – (краткое) любовное письмецо (такими записками обменивались, например, за столом).

…правило древних римлян, которые, согласно Монтескье., старались вести войну как можно дальше от дома… Об этом рассказывается в главном сочинении Шарля де Монтескье (1689–1755) «О духе законов» (1748) и подробнее в его «Размышлениях о причинах величия и падения римлян» (1734).

С. 462. …in corpora… Корпоративно (лат.).

С. 463. …пуговицами из Эгера… Эгер – немецкое название города Хеба, центра Эгерланда, исторического региона на крайнем западе Богемии (на современной территории Чехии). Большие декоративные пуговицы, использовавшиеся вместо пряжки брючного ремня, – характерная принадлежность традиционного костюма крестьян Эгерланда.

…….mortuus est anno MDCCLX». «…скончался в 1760 году» (лат.).

С. 464. …accent… prononciation. Акцент… произношение (франц.).

…в осажденном Тулоне… Тулон, поднявший восстание против диктатуры Робеспьера, был в 1793 г. после трехмесячной осады захвачен и опустошен революционными войсками.

С. 465. …comment?… Как (, простите)? (франц.).

…фрикандели… Что-то вроде сосисок без оболочки: закуска, популярная в Бельгии, Голландии и Германии.

С. 466. …the dansant… Чаепитие с танцами, букв, «танцующий чай» (франц.).

…eau dansant. Танцующая вода (франц.), или ртутная вода: раствор азотистокислой ртути, который использовался для золочения и серебрения.

…champs élisées… Елисейские поля, поля блаженных (франц.).

…dejeuner dinatoire… Поздний завтрак (франц.); см. комментарий к с. 350.

…Chaussee. Шоссе (франц.); здесь, может быть, в значении «публичный променад».

…день Петра-в-Цепях… Католический праздник в память о чудесном освобождении апостола Петра из темницы, отмечается 1 августа.

С. 468. Louis quatorze… Людовик XIV (франц.).

…Марли… Дворцово-парковый комплекс в окрестностях Парижа, построенный в 1679–1684 гг. и славившийся своими водными сооружениями.

…с высоким фонтанжем… Фонтанж – дамская высокая прическа эпохи Людовика XIV и одноименный чепец, состоящий из ряда накрахмаленных кружев, между которыми распределялись пряди волос.

…Memories… Мемуары (франц.).

…человекживущий по часам… «Человек, живущий по часам» (1765) – комедия немецкого писателя Теодора Готлиба фон Гиппеля (1741–1796).

С. 472. Крестовый камень возле Гефреса под Байрейтом. Крестовыми камнями называли каменные надгробия с изображением креста. Их делали недалеко от Байрейта, в Шварценбахе, где умер отец Жан-Поля, оставив семье большие долги. С другой стороны, может иметься в виду ставролит (от древнегреч. σταυρός, «крест» и λίθος, «камень») – минерал из класса силикатов, который образует темно-бурые двойниковые кристаллы (в форме креста) в гнейсе или слюдяном сланце и встречается именно в горах Фихтель, где расположен и городок Гефрес. В романе Жан-Поля «Зибенкэз» последний обмен именами между двойниками Зибенкэзом и Лейбгебером происходит в «Гефресе под Байрейтом».

….кто ничего не строит, кроме испанских замков, тот пусть и не рассчитывает ни на что, кроме столь притягательных шпанских мушек. Испанские замки – то же, что воздушные замки. Шпанская мушка – вид жуков-нарывников. Шпанской мушкой называют и само насекомое, и препараты, изготовленные из него, обладающие возбудительным действием. Ср. в «Приготовительной школе эстетики» (Эстетика, с. 161):

Еж (эмблема колючего писателя) охотно пожирает, согласно Бехштейну, шпанских мушек и не отравляется, как другие животные. Сластолюбец ищет кантарид (шпанских мушек), и мы знаем, ищет для того, чтобы отравиться, и не раз воздвигал он на шпанских мушках испанские замки…

С. 473. …с траттой… Тратта, или переводной вексель, – финансовый документ, который содержит безусловный приказ кредитора (трассанта) заемщику (трассату) об уплате в оговоренный срок определенной суммы денег, обозначенной в векселе, третьему лицу (ремитенту) или предъявителю векселя.

…денежную ассигнату. Ассигнаты – бумажные деньги, выпускавшиеся во Франции в период Великой Французской революции. В 1797 г. был принят закон, объявивший все находившиеся в обращении бумажные деньги недействительными.

С. 474. …«парового шара»… Одно из названий первой паровой турбины, изобретенной греческим математиком и механиком Героном Александрийским (I век н. э.): шар, вращаемый силой струй водяного пара.

…осадной монетой… Осадные монеты выпускались в осажденных городах для производства расчетов, прежде всего с солдатами. За неимением драгоценных металлов их могли делать из чего угодно (из кожи или картона, например).

Беялона… Древнеримская богиня войны и подземного мира.

С. 475. …полупистоль… Слово пистоль (франц. pistole) употребляется в двух значениях: старинное маленькое ружье (то же, что и пищаль, предшественник пистолета) и золотая монета, выпускавшаяся во Франции (в XVII–XVIII веках) и других романских странах.

…со времени Обращения Павла… Имеется в виду, вероятно, католический праздник Обращения Апостола Павла, который отмечается 25 января.

С. 476. …кошелек оказался, как у турок, равнозначным самим деньгам. У турок кошелек (наполненный деньгами) был крупной денежной единицей.

…бонов. Боны – кредитные документы, дающие их держателю право на получение в известный срок от определенного лица или учреждения определенной ценности (то есть предметов, предоставляемых в уплату натурою, или их денежного эквивалента).

…герр Гутер… Комментаторы Жан-Поля расходятся во мнениях, следует ли понимать словосочетание Herr Huter (здесь – господин Гутер) как намек на гернгутеров (Herrnhuter), или просто как «господин шляпник».

С. 478. …гросфатера. Гросфатер – старинный немецкий народный танец, обычно исполнявшийся в конце свадебной церемонии и означавший, что гостям пора уходить.

…мог бы обучить Флитте Эпиктетовым добродетелям. Эпиктет (ок. 50-138 г.) – древнегреческий философ, проповедовал идеи стоицизма.

Суринамский Эней. Одно из названий энеевой мыши, или карликового мышевидного опоссума, – сумчатого животного, которое водится в Южной Америке и живет на деревьях. Самка носит детенышей на спине. Отсюда – название животного, ибо легендарный Эней вынес своего старого отца из горящей Трои на спине.

…письмо раздора. «Письмом раздора» в средние века называлось формальное извещение о начале враждебных действий (в отношении, например, какого-то рыцаря или города).

…кредиторов, которые делятся на пять подвидов (или Книг Моисея)… Подобно тому, как Пятикнижие Моисеево делится на пять книг, юристы разделяют кредиторов на пять подвидов.

С. 479. …мышьяковым королям металлов… Мышьяковый король (Arsenikkonig) – старинное название самородного мышьяка.

…английского национального долга… Английский национальный долг с 1763 по 1801 г. увеличился со 184 миллионов до 490 миллионов фунтов стерлингов.

С. 480. …недели блесток. Так называется первая неделя молодоженов после свадьбы – аналог нашего медового месяца.

…рипиенист… Рипиенистом (в противоположность солисту) в XVII–XVIII веках называли музыканта, занятого только в тех частях произведения, которые исполняются всем составом оркестра.

С. 481. …пятеричной выжимкой… Пятеричная выжимка – буквальный (неправильный) перевод латинского слова квинтэссенция (правильный – пятая сущность).

…ma chère mère… Моя дорогая мама (франц.).

С. 483. …artes semper gaudendi… Искусства постоянно радоваться (лат.). Книга испанского иезуита Альфонсо де Сараса “Ars semper gaudendi” («Искусство постоянно радоваться») была опубликована в 1664–1667 гг. Вдохновленный этой идеей, Жан-Поль сам с 1810 г. пытался написать «Книжечку радости, или Ars semper gaudendi» (в духе неостоицизма) – и опубликовал фрагменты этого незавершенного сочинения в 1813 г. в журнале «Museum».

…sbozzo… Набросок, эскиз (итал.).

С. 484. …pro prodigo… За расточительность (лат.). Старинная юридическая формула.

…pro avaro… За скупердяйство (лат.).

С. 485. …comment… «Как (вы сказали)?» (франц.).

…bon appetit… Приятного аппетита (франц.).

…превращал «комнатную женщину», femme de chambre, в «комнатную девушку»… Камеристка, букв, «комнатная женщина» (франц.). Этому выражению по-немецки (и по-русски) соответствует «комнатная девушка», почему Вальт и употреблял неправильное французское выражение fille de chambre (кальку с немецкого Kammerjungfer).

…называл парикмахера friseur, а не coeffeur… Немецкое слово Friseur, «парикмахер», – заимствование из французского; но в самой Франции парикмахера уже называли по-другому: coeffeur или coiffeur.

…porte-chaise… Портшез (заимствование из французского в немецком языке).

…chaise a porteur… Переносное кресло (франц.).

…porteurs de chaise… Носильщики (переносного) кресла (франц.).

…jabot… Жабо (франц.).

…chapeau… Шляпа (франц.).

С. 486. …Лейбницевой двоичной системе… В двоичной системе счисления, изобретенной Готфридом Вильгельмом Лейбницем (1646–1716), все числа записываются с помощью двух символов (0 и 1).

…dragon… Dragon (дракон), dragon volant (летящий дракон) и прочие выделенные курсивом слова в этом абзаце – обозначения средневековых французских артиллерийских орудий.

…рибадекин… Рибадекин (франц. Ribaudequin): эта пушка представляла собой смонтированные на колесный лафет или тележку шесть стволов, из которых можно было вести залповый огонь; впервые упоминается около 1340 г.

С. 488. …с совой <…> птицелов ей обычно привешивает еще и лисий хвост. В архиве Жан-Поля (Exzerpte) сохранилась запись, относящаяся к ловле птиц с помощью подсадного филина: «Филину (сове Bubo bubo) с помощью лисьего хвоста придают еще большую странность, чтобы хищные птицы устремлялись на него – не для того, чтобы нанести ему [смертельный] удар, а из-за своего изумления. Бехштейн».

С. 489. …вводные звуки… Вводный звук, или вводный тон (Leitton), – ступень мажорного и минорного звукорядов, лежащая полутоном выше или полутоном ниже соседней ступени. Переход от вводного тона, помещенного на слабой доле такта, к соседней ступени на сильной доле такта описывается как переход от ладового неустоя к ладовому устою, также как разрешение неустоя в устой.

С. 490. …пассадами… Пассада (от франц. passade) – бег лошади взад и вперед на одном и том же месте.

…криком перепела… В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Гайдн детский концерт, где перепел мурлычет, скрипка, барабан появляются». В «Детском концерте», приписываемом Йозефу Гайдну, имитируются голоса кукушки и перепела.

…Lagrimosis… Плачами (лат.).

…из Гайдновых «Семи слов…» Имеется в виду сочинение Йозефа Гайдна «Семь слов Спасителя нашего Иисуса Христа, сказанных Им на кресте» (1787).

… languido… Томно, как бы изнемогая (музыкальная ремарка).

С. 494. …я, как румормейстер, при любом бесчинстве скакал то в арьергард войска, то к головной колонне. Румормейстер (от нем. Rumor – шум, что-то вроде «мастер по беспорядкам») – в эпоху ландскнехтов так назывался офицер, относящийся к штабу полка, который должен был улаживать потасовки между солдатами, бороться с мародерами, следить за поведением шлюх, маркитанток и обслуживающего персонала в обозе и т. д.

…длинный развевающийся плащ… В то время – обязательная деталь мужской одежды для участников траурной процессии.

С. 495. Александр выпил свой мнимый яд, в то время как его врач читал предостерегающее послание… Речь идет об эпизоде из жизни Александра Великого (Плутарх, Сравнительные жизнеописания, Александр, 33:19): Александр заболел, но врачи не решались его лечить. Исключением оказался его друг Филипп, который решительно взялся за лечение. Александр получил письмо от своего военачальника – с предупреждением, что Филипп, подкупленный персидским царем Дарием, хочет под видом лекарства дать Александру яд. В качестве жеста доверия врачу Александр передал ему письмо – в тот самый момент, когда выпивал предложенное Филиппом лекарство.

…издал томик своих стихов у Тратнера… Иоганн Томас фон Тратнер (1717–1798) – очень успешный австрийский издатель, типограф и книготорговец; приобрел дурную репутацию тем, что без разрешения (ничего не платя авторам и по своему усмотрению «редактируя» их произведения) перепечатывал книги, опубликованные в Германии и Швейцарии.

…pro prodigo… См. комментарий к с. 484.

С. 496. …возможность проявить доверие к людям, которое должен иметь любой человек, если не хочет потерять доверие к себе. Жан-Поль здесь почти дословно цитирует собственные слова из письма Кристиану Отто (16.05.1800): «Но я не могу и не вправе отказаться от веры в человечность». Так он оправдывался перед другом после того, как поручился за мужа своей бывшей невесты Каролины Херольд (и дал ему взаймы денег). Этот человек не оправдал оказанного ему доверия, и после Жан-Поль неоднократно называл его в письмах «фатальным должником».

С. 498. …жалобу трех отроков в пещи огненной… Персонажи Книги пророка Даниила (Дан. 1:7): иудейские юноши в Вавилонском пленении, которые за отказ поклониться идолу были брошены в огненную печь, но сохранены архангелом Михаилом и вышли оттуда невредимыми.

С. 499. …monte di pieta… Гора милосердия (итал.). Так в позднем Средневековье и в начале Нового времени назывались ломбарды (впервые появившиеся в Италии), которые выдавали беднякам небольшие денежные кредиты под залог и незначительные проценты.

…балетная фигурантка… Фигурант (в устаревшем значении) – танцовщик групповых балетных выступлений; статист.

С. 500. …наше большое кольцо вечности… Символом вечности часто служило кольцо или змея, кусающая себя за хвост.

…"подшерсток”, вроде как у императора Тита… Имеется в виду прическа римского императора Тита Флавия Веспасиана (39–81 гг.).

Платнер очень хорошо подметил… Эрнст Платнер (1744–1818) – немецкий врач, философ, антрополог; преподавал в Лейпцигском университете. Жан-Поль здесь ссылается на его книгу «Афоризмы» (1776).

С. 501. …музыкальный торговец Тельштаб… Иоганн Карл Фридрих Рельштаб (1759–1813) – немецкий композитор, музыкальный издатель и музыкальный критик; жил в Берлине.

…господин Фрейтаг… Театрального портного с таким именем Жан-Поль отыскал в берлинской адресной книге. Фамилия портного (Freytag) значит по-немецки «пятница».

…коррепетитор… Помощник дирижера (в опере и балете), в обязанности которого входит разучивание с исполнителями сольных партий.

С. 502. Revue… Смотр, военный парад; театральное ревю; журнал-обозрение (нем.). Комментаторы пишут, что смысл этой фразы неясен.

А что поделывает наша прелестная королева? Луиза Мекленбургская (1776–1810) – супруга Фридриха Вильгельма III и королева Пруссии; почитательница Жан-Поля.

С. 504. Перцеед. Перцеед, или тукан, – средней величины птица, которая живет в Южной и Центральной Америке, отличается желтым, несоразмерно большим клювом и ярким оперением. В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «У “проповедующего перцееда”, или “проповедника”, или тукана, южноамериканские индейцы сдирают кожу с груди из-за красивых перьев; и, прежде высушив, прикрепляют ее ради красоты к своим щекам. Такое имя птица получила потому, что некоторые перцееды, пока другие спят, усаживаются на древесной вершине над ними и издают крики». Индейцы стреляли в тукана стрелами со слабым ядом, чтобы оглушенная птица упала с дерева. Потом с нее сдирали перья и опять отпускали на свободу. Несмотря на это, тукан – очень доверчивая птица, часто устраивающая гнезда возле человеческих домов (см.: Lohmann II, S. 193-194).

С. 508. …часов, отмечающих терции… Терция – единица времени, равная 1/60 секунды.

С. 510…о камне-капельнике… Капельник (устар.), или сталактит, – известковый натек, минеральное образование, возникающее в пещерах и рудниках в результате медленного просачивания и испарения капель воды.

С. 514. …у крестоклювых клестов… Обыкновенный клёст – лесная певчая птица из семейства вьюрковых. Характеризуется мощным клювом с перекрещивающимися кончиками. Клёсты могут гнездоваться и летом, и зимой. Самцы – красные или красно-малиновые; самки – зеленовато-серые с желто-зелеными краями перьев.

…черный морозник… Морозник, или зимовник, – многолетнее травянистое растение семейства Лютиковые. Есть два вида морозника: черный и белый. В народе считалось, что морозник способен вызывать демонов. Он также использовался как лекарственное средство, способное, среди прочего, излечивать от безумия, но при передозировке ядовитое. В архиве Жан-Поля (Exzerpte; курсив мой. – Т. Б.): «Черныйморозник цветет в декабре»; «Когда Карнеад захотел записать свои мысли против Хрисиппа, он, согласно Валерию Максиму, принял дозу морозника, чтобы лучше писать».

С. 517. …крестильный союз… Союз, который в момент крещения заключается между человеком и Богом.

С. 518. Летающая селедка. Для нереста сельди собираются колоссальными стаями, иногда настолько густыми, что давление со стороны нижних рыб выпирает верхних из воды. Кроме того, эти стаи преследуются хищными рыбами. Краткий «полет» селедки, следовательно, есть способ спастись от многочисленных грозящих ей опасностей.

…последних натуралий… Натуралии – неизменяемые, естественные тела или материи.

С. 519. …английского скрягу, Дэниэля Дэнсера… Дэниэль Дэнсер (1716–1794) – английский скряга, вскоре после смерти ставший притчей во языцех благодаря газетным публикациям. В 1797 г. в Англии появилась и книга о нем: «Странная и необъяснимая жизнь Дэниэля Дэнсера, эсквайра».

С. 520. …Biograpbia Britannica… Британский биографический справочник (лат.).

С. 521. …opera omnia… Полным собранием сочинений (лат.).

Ангелу с де Констанцио… Латинизированная форма имени Анджело ди Костанцо (1507–1591) – итальянского историка и поэта, автора «Истории Неаполитанского королевства» (1572, 2-е, перераб. изд. 1582) в двадцати книгах.

…катоптрическая… То есть относящаяся к катоптрике – учению об отражении света.

…в помологический кабинет. Помология – учение о плодах.

С. 522. …aseitas… Самоисточность (от лат. a se – сам по себе): термин, используемый в схоластической философии и теологии и означающий, что Бог получил свое существование от Себя Самого, в силу самой Своей сущности, и никакой иной Первопричины, кроме Себя, не имел.

С. 523…Бройхан, который первым начал варить одноименное пиво… Корд Бройхан (ум. 1570) – пивовар из Ганновера, который в 1526 г. изобрел рецепт пива «Бройхан», названного в его честь.

С. 524. …как один древнеримский палач совершил изнасилование и казнь малолетней девочки, – выбрав для этого форму интимнейшего соития. В правление императора Тиберия, в 31 г. н. э., после раскрытия заговора Сеяна были казнены и сам Сеян, и все его дети. Поскольку по тогдашнему закону девственниц нельзя было предавать казни, палач изнасиловал малолетнюю дочь Сеяна и тут же ее убил.

…полюбоваться на казнь Дамьена… Робер-Франсуа Дамьен (1715–1757) – француз, который совершил неудачное покушение на короля Людовика XV и был за это четвертован на Гревской площади в Париже при огромном стечении народа.

…индийское «птичье гнездо»… В Китае и Индии едят гнезда определенных птиц («ласточкины гнезда»), считая их сексуально возбуждающими.

…померанская гусиная грудка… Деликатес: копченая нашпигованная грудка гуся.

С. 525. …роль Селадона… Селадон – пастух, изнывающий от любви, герой знаменитого пасторального романа «Астрея» французского писателя Оноре д’Юрфе (1568–1625).

С. 527. Наги диамант свободы выпал из нашего кольца и закатился в Голову Дракона, а там он воссияет не раньше, чем мы окажемся в Драконьем Хвосте. См. сноску к с. 91.

С. 528. …сам я, как уже говорилось, следую, прокладывая его всё дальше, только старым аристотелевым срединным путем… <…> то есть совершаю работу поэта… В «Приготовительной школе эстетики» (Эстетика., с. 63–64) Жан-Поль дает такое определение поэзии: «Но если угодно определение словесное короткое, то старое аристотелевское, потому наилучшее – в виде отрицания, – что, коль скоро сущность поэзии состоит в прекрасном (духовном) подражании природе, оно исключает две крайности, именно поэтический нигилизм и поэтический материализм. Положительным же оно становится только тогда, когда уточняется, что такое, собственно, прекрасное, или духовное, подражание».

…Скалигер… Жозеф Жюст Скалигер (1540–1609) – французский гуманист-филолог, историк и воин, итальянец по происхождению, кальвинист, один из основателей современной научной исторической хронологии, издатель и комментатор античных текстов.

…как убедительно показал Сциоппиус… Книга немецкого историка и теолога Иоганна Буркхарда Менке (Менкен; 1674–1732), на которую ссылается (в примечании) Жан-Поль, впервые была опубликована в Лейдене в 1717 г. Каспар Шоппе (или, на латинский манер, Сциоппиус; 1576–1649) – германский ученый-филолог, духовный писатель и полемист. Был крупным деятелем контрреформации и защитником католицизма, известным своим остроумием и склонностью к написанию пасквилей. В 1594 г. Скалигер опубликовал книгу (написанную на латыни) «Письма о добродетелях и блеске рода Скалигеров вкупе с жизнеописанием И. Ю. Скалигера». В 1601 г. Шоппе опубликовал свой памфлет, «Подмененный Скалигер», где опровергал сведения, содержащиеся в автобиографической книге Скалигера, как – будто бы – намеренно лживые. Все это оказалось губительным для репутации Скалигера, и Шоппе впоследствии хвастался, что убил его.

…по Бюьиингу… Антон Фридрих Бюшинг (1724–1793) – известный немецкий теолог, географ и педагог; основатель новой географии и автор многотомного незаконченного труда «Землеописание».

…Принципа достаточного основания… Философский принцип, требующий, чтобы в случае каждого утверждения указывались убедительные основания, в силу которых оно принимается и считается истинным.

С. 529. Хрустан. Хрустан, или глупая ржанка, – мелкий кулик, птица семейства ржанковых. Отличается необыкновенной доверчивостью и тем, что подражает движениям людей и животных. В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Хрустан (Morinell, балагур) – вид ржанки; старательно поднимает крыло, когда человек поднимает руку; если человек отходит на несколько шагов в сторону, он, с патетическим видом, – тоже. Смотрит, как человек ставит ловушку на большого кроншнепа, сразу подбегает к откинутым стенкам и сам оказывается в западне. Вокруг подстреленного хрустана собираются остальные, пока их все-таки не вспугнет второй выстрел».

С. 531. “Зимой, Гюнтер мой, молотят зерно: пусть холод, ты молод, мы все заодно”… Эта строка из народной песни цитируется в «Экономической энциклопедии» Иоганна Георга Крюница, которой пользовался Жан-Поль.

…из юридического компендиума по домоводству, составленного господином фон Гором. См. его полное библиографическое описание на с. 69.

…получал сорок ударов совковой лопатой по заднице. Эти сведения, вместе с цитатой из песни, тоже содержатся в «Экономической энциклопедии» Крюница.

С. 532. …спиртовым раствором оленьего рога… Спиртовой раствор оленьего рога – то же, что гидрат аммиака. Во времена Жан-Поля это лекарственное средство применяли при всех болезнях, но главным образом – против лихорадки.

…the mar chant… Чаепитие с расхаживанием (по комнате), букв, «ходячий чай» (франц.) – неологизм, придуманный Жан-Полем по аналогии с общепринятым тогда выражением the dansant (чаепитие с танцами, букв, «танцующий чай»).

С. 533. …пунш-рояль… Пунш-рояль (королевский пунш) приготовляется из апельсиновой и лимонной цедры, вымоченной в роме или араке, взбитых яичных белков и сахара, а также красного и белого вина (в равных долях).

…sub utraque… Под обоими (видами) (лат.). Этот церковный термин вообще-то означает, что протестанты, в отличие от католиков, принимают причастие и в виде хлеба, и в виде вина.

…но лучший показатель истинного положения вещей – это пасхальная ярмарка… Имеется в виду пасхальна я книжная ярмарка в Лейпциге, на которой всегда было больше новых книг, чем на осенней ярмарке в день Святого Михаила.

С. 534. …магистру Дику в Лейпциг… См. комментарий к с. 432.

С. 535. «Поскольку Мильтон <…> получил за свой потерянный рай двенадцать гиней… Джон Мильтон (1608–1674) долго не мог найти издателя для своего главного произведения, поэмы «Потерянный рай», и в конце концов получил за нее лишь десять фунтов стерлингов.

С. 536. …впишем себя в Пантеон бессмертных… Имеется в виду парижский Пантеон: это здание, первоначально строившееся как церковь Святой Женевьевы (и завершенное в 1789 г.), в годы Великой французской революции было превращено в усыпальницу выдающихся людей Франции.

С. 537. …с комнатой Руссо на острове Сен-Пьер… Жан-Жак Руссо (1712–1778) провел на этом швейцарском острове на Бильском озере в кантоне Берн два осенних месяца в 1765 г.

…с Овидиополем… Город Томы (ныне Констанца в Румынии), где умер сосланный туда Публий Овидий Назон (13 г. до н. э. – 17 г. н. э.), после смерти поэта был по приказу императора Адриана переименован в Овидиополь.

…хотя существование моего имени и будет достаточно протяженным, но при этом само имя протяженности не обретет. Протяженность – свойство физических тел находиться в пространстве, заполнять его.

…Мр. Стерноклейдобронхокрикотиреоидеус…

Имя, составленное Жан-Полем из разных латинских анатомических терминов. Существует, например, мускул стерноклейдомастоидеус (или, по-русски: грудино-ключично-сосцевидная мышца). Или – крикотиреоидная (перстнещитовидная) мембрана.

С. 541. …кристаллизационная вода… Вода, участвующая в строении кристаллизационных решеток различных минералов и веществ, входящих в состав грунта, не испаряющаяся при температуре 105 °C.

…какая-нибудь важная персона с ключом и звездой… То есть камергер (ключ является символом этого придворного звания).

…борсдорфских яблок… Борсдорфские яблоки (по имени саксонского села Борсдорф) отличаются твердой сладкой мякотью и сохраняются очень долго.

С. 542. …итальянские цветы… Речь идет об искусственных цветах, судя по записям в архиве Жан-Поля: (Exzerpte): «Итальянским цветам придают подлинный запах посредством ароматных масел – некоторые, например, лютики, наверняка сделаны из бархата»; «К итальянским цветам – еще и особая негнущаяся бумага, часто бархат, железная проволока, фасонная сталь…».

…«головы принца»… Вид кочанного салата.

С. 544. …палингенезию… Палингенезия – возрождение. Термин, знакомый Жан-Полю по книге швейцарского натуралиста и философа Шарля Бонне (1720–1793) «Рассуждения о будущем состоянии живых существ, или Палингенезия философская» (1769), которая оказала большое влияние на формирование его взглядов.

…петерсеновское «Восстановление…»… Восстановление (Апокатастасис) – богословское понятие, связанное с учением о всеобщем спасении. Здесь имеется в виду книга немецкого теолога-мистика Иоганна Вильгельма Петерсена (1649–1727) «Тайна Восстановления всех вещей» (1701).

С. 545. Ядовитый слизень. Ядовитый слизень (Giftkuttel) – одно из названий аплизии, или морского зайца: брюхоногого моллюска, который не имеет раковины и, если его потревожить, выделяет из желез краев мантии большое количество пурпурной жидкости. В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Ядовитый слизень (A. depilans, морской заяц) имеет одну-единственную кость – для защиты спины, – похожую по цвету на раковину и тоже с перламутром. – отвратительный запах – от жидкости, которую он испускает, образуются опухоли и выпадают волосы, поэтому он и называется депилянтом. – Нерон из него изготавливал яд, Тит от него умер. Разговоры о естественной истории. 1 Б. Черви».

С. 546. Учителишка Вуц… Имеется в виду идиллия самого Жан-Поля «Жизнь премного довольного учителишки Марии Вуца из Ауэнталя» (1790), которая была напечатана как приложение к его первому роману «Незримая ложа» (1793).

Ранние дожди и танцы старых баб… Саксонская пословица: «Ранние дожди и танцы старых баб длятся недолго».

…versus memorialis… Стишок для запоминания (неправильных глаголов и т. д.) (лат.).

С. 547. …«адвентская птица»… Одно из названий полярной гагары. В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Норвежцы: адвентская птица никогда не прилетает в страну раньше 4-й недели адвента».

…in-sedez. Одна шестнадцатая (лат.).

…про Марка и его тельца. Телец – символ Луки, а не Марка.

С. 548. …Sakrament… Таинство (церковная латынь). В немецком то же слово употребляется и в значении «Проклятие!»

…поймать на эту рогатину какого-нибудь снегиря… В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Снегирь, или кровавый зяблик, или соборный проповедник, сразу подлетает к рогатине, если рядом поставить чучело этой птицы и воспроизвести голосом ее крик». Рогатина (Kloben) – расщепленная палка, которую использовали для ловли птиц.

…ссылаясь на народную мудрость… Имеется в виду старинная поговорка: «Безделье с удочкой или возле птичьих сетей портит немало хороших парней».

С. 549. …Юнону Лудовизи. Античная мраморная скульптура (1-я пол. I в. и. э.) – громадная мраморная голова Юноны (Геры), которая находилась в собственности римского семейства Лудовизи, а для веймарцев стала воплощением идеала древнегреческого искусства (ее копия находилась в веймарском доме Гёте).

С. 552. …у меня был мой orbis pictus… «Мир чувственных вещей в картинках» (лат.; 1658) – первый в истории иллюстрированный учебник, созданный чешским педагогом и писателем Яном Амосом Коменским; использовался до середины XIX века.

С. 553. Laetare, Palmarum, Jubilate, Kantate… Третье воскресенье перед Пасхой, Вербное воскресенье, третье воскресенье после Пасхи, четвертое воскресенье после Пасхи (приводятся их латинские названия).

Epipbanias… Праздник Богоявления (6 января); в Евангелической Церкви – несколько воскресений после Рождества.

С. 554. …в «Брагуре» Грэтера… Фридрих Давид Грэтер (1768–1830) – швабский поэт и исследователь германских и скандинавских древностей; в 1791–1802 гг. он издавал журнал по германистике «Брагур».

Жизнь, как и греческая драма, начинается с комедии. В «Приготовительной школе эстетики» Жан-Поль пишет (Эстетика, с. 139): «Всякое подражание первоначально было издевкой; поэтому театр у всех древних начался с комедии. Чтобы играя воспроизводить всё, что внушает любовь и страх, требовалась более развитая эпоха».

…орал «Отец отечества»… Этот возглас был частью одноименного студенческого обряда, во время которого новички в знак верности отечеству и товарищам протыкали шпагой свои фуражки.

…Gassatim rumoren… Шуметь на улицах (искаженная латынь; студенческий жаргон).

…высекал шпагой искры из мостовой… Это была форма вызова на дуэль.

С. 555. …Rector magnificus… Руководитель высшего учебного заведения; в эпоху Возрождения – главный учитель в многоклассной школе.

С. 556. …нашего воскресного теплого пива… Имеется в виду пивной суп, в состав которого, помимо пива, входили сырые яйца, молочные продукты, сахар и пряности. До распространения моды на кофе пивной суп в Германии обычно ели на завтрак.

С. 557. …позволяет заменять тюремное заключение на порку розгами… Имеется в виду Constitutio criminalis («Уголовное законодательство»), изданное императором Карлом V в 1532 г. и сохранявшее свою значимость вплоть до середины XVIII века.

С. 561. Emberiza citrinella L. Овсянка лимонножелтая по Линнею (лат.).

С. 562. …и Эмпиреи впридачу. Эмпирей – в античной натурфилософии одна из верхних частей неба, наполненная огнем.

…в духе Рабенера или Вецеля… Готлиб Вильгельм Рабенер (1714–1771) – немецкий поэт-сатирик. Иоганн Карл Вецель (1747–1819) – немецкий поэт, романист и философ.

С. 563. Нотный моллюск. Нотный моллюск (по-русски он называется волюта музика, «музыкальная раковина») обитает в морях Карибского бассейна. Окраска раковины пестрая, по спиральным ребрам имеются пятна, напоминающие нотную азбуку, отсюда и видовое название этого моллюска.

…«своей улице и миру»… Аллюзия на латинскую фразу Urbi et Orbi, («Граду и Миру»): название торжественного папского благословения и первую строку папских посланий.

…сколько авторов Финкеньиер исключил из своего Просвещенного Байрейта… Георг Вольфганг Августин Фикеншер (1773–1813) – преподаватель гимназии в Байрейте, составитель справочника «Просвещенное княжество Байрейтское, или Биографические и литературные сведения обо всех писателях, которые родились в княжестве Байрейтском, жили в нем или за его пределами и живут до сих пор: в алфавитном порядке» (1804).

…насколько большее число литераторов Мойзель изгоняет из своей Просвещенной Германии… См. выше, комментарий к с. 272 (Просвещенной Германии…).

С. 565. …в Берлин, господину Меркелю… Гарлиб Хельвиг Меркель (1769–1850) – лифляндский публицист немецкого происхождения, в 1799–1806 гг. жил в Берлине. В своем журнале «Прямодушный» и в «Письмах одной женщине по поводу новейших продуктов германской изящной словесности» (26 выпусков, 1800–1803 гг.) он с неприязнью критиковал Гёте, Шиллера и самого Жан-Поля (в основном за роман «Титан»).

…просвещенному господину Николаи. См. комментарий кс. 112 [для «Всеобщей немецкой библиотеки»).

С. 566. …второе издание «Геспера»… «Геспер» – самый популярный роман Жан-Поля; вышел вторым изданием в 1798 г., с многочисленными авторскими изменениями и со множеством типографских ошибок.

С. 570. …зажечь электрическую лампу… Вообще электрические лампочки были изобретены лишь в конце XIX века. См., однако, в архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Зажигать свет посредством электрического удара».

…туманной звездой. Туманной звездой английский астроном Фредерик Уильям Гершель (1738–1822) поначалу назвал обнаруженную им в 1781 г. новую планету, которая позже получила название Уран.

С. 571. …добротной модели жилища, созданной для них ориентированным на французов Гесснером… Соломон Гесснер (1730–1788) – швейцарский поэт, художник и график; автор знаменитых в свое время «идиллий» из пастушеской жизни, искусственность которых стала очевидна, по крайней мере, со времени появления произведений Клопштока и молодого Гёте.

…к Лаухгитедту… Бад-Лаухштедт – город в земле Саксония-Анхальт; во второй половине XVIII века – любимый бальнеологический курорт Дрезденского двора, который посещали Гёте, Шиллер, Виланд, другие известные писатели и где (до 1814 г.) гастролировали актеры Веймарского театра.

С. 573. Эту-то Вину, использованную дважды, как образ и как прообраз, генерал и хотел представить бывшей супруге – на холсте, в качестве ее написанного маслом «я»-неба… Термин «я-небо» (Ichs-Himmel) связан с понятием «абсолютного я» (то есть безусловной реальности, Божества) в «Наукоучении» И. Г. Фихте. По мысли Фихте (Фихте, с. 6), «абсолютное единство не может… полагаться ни в бытии, ни в противостоящем ему сознании; ни в вещи, ни в представлении о ней, но в открытом нами принципе абсолютного их единства и неотделимости друг от друга…»

С. 580. …портаменто… Портаменто (от итал. portamento) – скользящий переход одного звука в другой.

…diminuendo… Постепенное ослабление силы звука (итал.).

…crescendo… Постепенное нарастание силы звука (итал.).

…головной и грудной голос… Головной голос (нем. Kopfstimme) – фальцет. Здесь, конечно, это словесная игра с существующими музыкальными терминами: подразумеваются «голос головы» и «голос сердца».

…a secco… «По-сухому, сухо» (итал.) – музыкальный термин, требующий сухого, жесткого, отрывистого исполнения; в пении – речитатив, сопровождаемый только клавишными инструментами.

С. 581. …как Зигварт… Речь идет о сентиментальном романе немецкого писателя и теолога Иоганна Мартина Миллера (1750–1814) «Зигварт, монастырская история» (1776), герой которого замерзает на могиле возлюбленной, где его и находят – при свете луны – друзья.

…glacierе… Ледяной погреб, ледник; мороженщица; ледяная пещера (франц.).

«Ножничный хвост» (Scherschwanzel) – буквальный перевод немецкого названия красного коршуна. В предисловии ко второму изданию «Незримой ложи» (Jean Paul I, S. 15) Жан-Поль употребляет выражение «ножницы искусства» (Schere der Kunst).

С. 582. …в тесную пазуху для крыльев. См. приложение, с. 775 (где речь идет о крыльевых пазухах нимфы – личинки стрекозы).

С. 583. …домике из коры, удивительно напоминавшем, благодаря отверстию в крыше, римский Пантеон… Римский Пантеон (храм всех богов), построенный в 126 г. и. э., представляет собой кирпично-бетонную ротонду, перекрытую полусферическим куполом с отверстием посередине, через которое проникает внутрь сильный световой столб. В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Пантеон в Риме Бонифаций превратил в церковь Марии и всех мучеников, которая сейчас называется ротондой Марии». Имеется в виду папа Бонифаций IV, освятивший новую церковь в 609 г.

С. 584. …кулик-песочник… Песочники – птицы семейства бекасовых, кулики мелкого и среднего размера.

С. 589. …медной водки… Медная водка, или витриоль, – старинное название медного купороса.

…подобно солнечным облакам, которые как раз порождают солнечный свет и разгоняют земные облака. По одной записи из архива Жан-Поля (Exzerpte) видно, что под солнечными облаками он подразумевает солнечные пятна. В других записях говорится (Exzerpte): «Земные облака состоят из водянистых, а солнечные облака – из горючих частей, и последние, падая назад, усиливают свой огонь»; «Только солнечные облака дают нам свет».

С. 590…о двойственных зоофитах. Зоофиты – устаревшее название, которым с XVI века обозначалась группа беспозвоночных животных (преимущественно губки и кишечнополостные), имевших некоторые черты, считавшиеся признаками растений (например, прикрепленный образ жизни). Зоофитов рассматривали как промежуточную форму между растениями и животными.

С. 591. …экстравазаты… Экстравазаты – скопления крови, излившейся из кровеносных сосудов в полости тела или окружающие ткани.

…Экстраваганции… Экстраваганциями назывались две последние части «Корпуса канонического права», возникшего в Средние века; в них рассматривались исключения из общих правил.

С. 592. Лабрадор-обманка с острова Сент-Пол. Лабрадор – разновидность полевого шпата, получившая название от полуострова Лабрадор в Канаде, где ее обнаружили в 1700 г. гернгутеры (необитаемый остров Сент-Пол находится недалеко от Лабрадора). В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Камень лабрадор, если смотреть на него прямо, показывает лишь белесовато-серую поверхность; но если повернуть его под углом – все цвета радуги».

…сколько упреков в повторениях предъявили в свое время Делилю, в связи с его homme aux champs… Аббат Жак Делиль (1738–1813) – французский поэт и переводчик Вергилия. В свое время очень популярный, он навлек на себя нападки критиков, когда опубликовал дидактическую поэму «Селянин, или Французские Георгики» (1800).

…сравнив ее с необходимой работой каторжан… Ср. в архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Каторга: распиливание камней, обработка пеньки, полирование мрамора, шлифование стекол для очков, опиловка брусков красящей древесины».

…попытки читать наставления людям масштаба Тёте… В письме Тьеро от 27 августа 1805 г. Жан-Поль писал: «Меркелю я за время ярмарки в день Святого Михаила насолил дважды. Возможно, я даже опубликую открытое письмо, адресованное Гёте, где пообещаю ему ежегодно по два раза дразнить упомянутого критика – посредством злорадных уподоблений или аллюзий другого рода».

С. 593. …в «Письмах одной женщине»… См. выше, комментарий к с. 565.

С. 594. …господину фон Тратнеру… См. выше, комментарий к с. 495.

С. 596. Винкельман заслуживает почетного наименования, присвоенного Суворову: Италийский. Иоганн Иоахим Викельман приступил к изданию «Истории античного искусства», главного своего труда, после путешествия в Рим, Неаполь и другие итальянские города.

С. 602. …как глухонемые ученики Тейнике… Самуэль Гейнике (1727–1790) – немецкий педагог, изобретатель способа обучения глухонемых.

С. 604. …для двужилых существ: например, для угря… Угорь способен по мокрой от дождя или росы траве преодолевать значительные участки суши, перебираясь из одного водоема в другой и оказываясь таким образом в замкнутых, бессточных озерах.

Свиной камень. Свиной камень – одна из разновидностей безоара (инородного тела в желудке животного); с древности безоару приписывали свойство спасать своего владельца от ядов. В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Одна из разновидностей безоара (свиной камень, L. Bezoar porci, Lapis hystricinus) встречается только в <желудке> больных “колючих свиней” [то есть дикобразов. – Т. Б.]; его помещают в золотую ажурную оправу и носят на золотой цепочке, и он такой горький, что, по мнению некоторых, если ты подержал его на ладони, горечь чувствуется даже на тыльной стороне той же руки; он образуется из желчи». В письме Кристиану Ортелю от 16.11.1784 Жан-Поль сравнивает себя самого с человеком-дикобразом, который на зиму сбрасывает иголки.

С. 605. …«места для черепов»… Буквальный перевод топонима Голгофа.

…несколько мышиных башен… «Мышиная башня Бингена» – сказка братьев Гримм о жадном епископе, которого преследовали мыши. В конце концов мыши съели его заживо даже в башне, построенной им посреди Рейна, чтобы спастись от них.

С. 606. …pis… Хуже (франц.).

…bis… Бис, повторить (франц.).

С. 607. …свой ледовый дворец… См. комментарий к стр. 370.

…«ледяные птицы»… Буквальный перевод немецкого названия зимородка: Eisvogel.

…glacier… См. комментарий к с. 581.

…Симоном Киринеянином… Симон Киринеянин часть крестного пути нес крест для распятия Иисуса Христа.

С. 608. …нет такого издательства, которое носило бы имя Петера Хаммера, да и само это имя наверняка вымышленное. Издательство Пьера Марто, или Петера Хаммера (Петра Молота), в Кёльне – знаменитое анонимное издательство, существовавшее в XVII–XVIII веках под этим фальшивым именем и издававшее нелегальную литературу, а также незаконные перепечатки книг других издательств на французском и немецком языках, и затем распространявшее их по всей Европе.

С. 609…твердо, как Гамильтон, стоять на горячей лавовой корке… Сэр Уильям Дуглас Гамильтон (1730–1803) – британский дипломат, археолог и вулканолог. В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Гамильтон со своими сопровождающими однажды был сдвинут с места затвердевающим потоком лавы».

С. 610. …culs de Paris… См. выше, комментарий к стр. 311.

…anus cerebri Eutetiae… Старое медицинское понятие: выход из четвертой камеры головного мозга; здесь, возможно, употреблено в буквальном значении: «умственный выход из города грязи».

…спланхнологии… Спланхнология (от греч. splanchna – внутренности) – учение о внутренностях.

С. 611. …каменноугольные шахты под Цвикау… См. в архиве Жан-Поля (Exzerpte): «В результате какой-то случайности во время Тридцатилетней войны, в 1641 году, в каменноугольных шахтах под Цвикау начался пожар, который продолжается до сих пор и распространился далеко по окрестностям». Цвикау – город в Саксонии.

Vive l’Amour!.. Да здравствует любовь! (франц.).

Однако язык Вульта, в отличие от львиного, не щадил сейчас никаких женщин. См. в архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Патер Лабат: лев особенно боится змей и женщин»; «Лев не делает женщинам ничего плохого, поэтому в Лондоне именно они занимаются уборкой Львиного сада в Тауэре».

С. 612. Титановый шерл. То же, что рутил: минерал, окись титана с примесью железа, призматический или игольчатый кристалл красно-коричневого цвета; прозрачность большей частью незначительная, просвечивает в краях.

С. 613. …пещеру Бауманна… Старейшая в Германии пещера (в Гарце), которая использовалась как своего рода музей (ее посещал, например, И. В. Гёте). Названа в честь открывшего ее в 1566 г. горняка Фридриха Баумана. В пещере имелось помещение, которое называлось «Танцзал» (Tanzsaal, сегодня «зал Гёте»), и другое, под названием «Небесное царство».

…из Ордена Рабынь Добродетели… См. комментарий к с. 314.

С. 614. …небо северного сияния… В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Северное сияние – празднующая на небе бал и танцующая душа умершего».

С. 615. …Spes… В римской мифологии – персонификация Надежды; в Риме ее культ существовал с V века до и. э.

См. “Мифологию” К. Дамма… Кристиан Тобиас Дамм (1699–1778) – немецкий филолог-классик, автор основополагающего «Компендиума» по греческой и римской мифологии.

…с букетиком благоухающих примул. Считалось, что первые примулы выросли на месте, куда упала оброненная апостолом Петром связка золотых ключей от рая.

…крыла-прицветника… Кроющий лист соцветия у ароидных; само соцветие имеет форму початка.

С. 616. …согласно Бёттигеру… Карл Август Бёттигер (1760–1835) – немецкий филолог, археолог, педагог и писатель; жил в Веймаре, выступал как литературный критик.

С. 619. …Angloise… Англез (английский танец) – вид контрданса. Под этим названием понимались разные танцы, мода на которые приходила из Англии.

…flute traversiere… Поперечная флейта (франц.).

С. 620. …играл в «фараона»… Карточная игра, очень популярная по всей Европе (в высшем обществе) в XVIII и XIX веках.

С. 621. …любовь, хотя и женского рода, но у нее, словно у козы, рога и борода, супруг же ее, как ни странно, дает настоящее молоко. Немецкий речевой оборот, который имеет в виду Жан-Поль, – «доить козла» (den Bock melken).

С. 624. Лунное молоко с горы Пилат. Лунным молоком называют белую желеобразную массу, скапливающуюся в виде пленок или потеков на стенах и полу пещер. Пилат (Пилатус) – гора в швейцарских Альпах.

С. 625. …терпи свой духовно-безоаровый скорбут… Скорбут – то же, что цинга.

…на Островах Дружбы. См. комментарий к с. 258 (о Джеймсе Куке).

…equuleus… В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Equu-leus – это пыточный конь, с помощью которого римляне заставляли рабов сказать правду. Вой, гром сопровождают землетрясение – и пламя».

…аберрациями и нутациями… Аберрация – кажущееся смещение небесного объекта вследствие конечной скорости распространения света в сочетании с движением наблюдаемого объекта и наблюдателя. Нутация (в астрономии) – небольшие колебания земной оси, накладывающиеся на прецессионное движение. Это явление было открыто в 1728 г. Джеймсом Бредли. Вследствие нутации изменяются наклон эклиптики к экватору, а также экваториальные координаты небесных светил.

…добрым Цахом… Франц Ксавер фон Цах (1754–1832), барон, – немецкий астроном; в 1791–1806 гг. возглавлял новую обсерваторию на горе Зееберг близ Готы. Составил, среди прочего, новый звездный каталог и «Таблицы движений Солнца».

С. 627. …остров О-Вайхи… Сейчас – остров Гавайи в составе Гавайских островов.

С. 628. …старый театральный занавес, который именно поэтому местами окаймлен жестью. В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Театральный занавес в Друри-Лейн состоит из медной жести, чтобы изолировать зрителей»; «Подвижный свет, за театральным занавесом».

…путевой маршал… Должность человека, сопровождающего в дороге римского папу, особ королевских кровей, представителей высшей знати.

…к волчьему месяцу… Волчий месяц – старое немецкое название декабря.

С. 630. …эта злая врагиня… В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Первая жена (Лилит) Адама была, как и он, из земли: поэтому непослушна ему – и поэтому стала бессмертной дьяволицей и врагиней маленьких детей».

С. 631. …даже Первонемого… В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Этим первым признаком сознания стало слово души, вместе с ним был изобретен человеческий язык. Даже немой на протяжении всей жизни, человек был человеком, осознавал себя, то есть язык лежал в его душе».

С. 634. …как если бы Бог сказал себе первое слово и сам же себе ответил, первым словом. В «Леване» (Jean Paul V, S. 564) Жан-Поль говорит, что Бог – это «Пра-Я и Пра-Ты одновременно» (Ur-Icb und Ur-Du zugleicb).

Приложение

Предуведомитель в форме описания путешествия

поначалу хотел изготовить Предуведомителя в Зихерсройте или Александерсбаде (недалеко от Вунзиделя), где пытался, принимая ванны, снова загнать вниз, в ноги, подагру, которую – в процессе работы над настоящей книгой – слишком широко распространил по всему телу. Но своего Предуведомителя, которому заранее радуюсь вот уже целый год, я, по вполне разумной причине, вплоть до сегодняшнего дня приберегал на потом. Эта вполне разумная причина – Фихтельберг, куда я как раз в данный момент направляюсь. – Сейчас я должен писать это Предуведомление, чтобы, пока еду, не выглядывать из писчей таблички и из экипажа; я имею в виду: чтобы безграничная панорама, открывающаяся там, наверху, не крошилась под копытами моих лошадей и чтобы я не воспринимал ее, как весну, кубическими рутами, как реки, локоть за локтем, как леса, сажень за саженью, как горы, корабельными фунтами, – но чтобы весь Большой Цирк и Парадный Плац Природы, со всеми его реками и горами, я вобрал в распахнувшуюся душу одномоментно. – А потому сей Предуведомитель не сможет остановиться нигде, кроме как недалеко от Бычьей головы, на Снежной горе.

Но это вынуждает меня – в нем – по пути обратиться, посредством разговора, к целому ряду людей, чтобы только вместе с ним добраться до верха Бычьей головы; я должен, по крайней мере, поговорить с рецензентами – светскими людьми – голландцами – князьями – книжными переплетчиками – с Одноногим и городом Хофом – с судьями искусства и с прекрасными душами, то бишь с девятью партиями. Мне не пойдет во вред, если я здесь, как кажется, в климакс моих лошадей вплету климакс поэтов…..

В коляске составитель ощущает такие толчки, что не может вести никакие разумные разговоры с номером 1, рецензентами, и хочет лишь рассказать им, чем занимается его добрый седой тесть – а именно, что он во все дни совершает форменное убийство и наносит смертельный удар. Я готов признать, что многие тести могут вести себя как чахоточные больные, но мало кто из них при этом в такой степени аптечен и мышьяковист, как мой, которого я в своем доме (что туберкулезники своим дыханием убивают мух, я впервые узнал из второго тома «Физиологии» Галлера) с пользой применяю вместо ядовитого мухомора. Никто не нарезает этого чахоточника на маленькие кусочки, просто он сам прилагает маленькое усилие, чтобы все утро – вместо какой-нибудь эпидемии – свирепствовать в моей комнате и, испуская из легких сирокко своего флогистического дыхания, обволакивать им дыхание мушиное; но рецензенты легко сообразят, способны ли такие крошечные существа и носы, которые даже не могут воспользоваться антимефитическим респиратором господина Пилатра де Розье, выдерживать столь мерзкие испарения. Эти мухи дохнут как… мухи, и вместо прежних квартирантов, мух, у меня теперь столуется только славный ядовитый тесть, который обращается с ними так, как это и подобает Мушиному-Другу-Хайну. Так вот, мне думается, что по-настоящему хорошего рецензента я вправе приравнять к тестю, отличающемуся такой ядовитостью и ценностью; я даже хотел бы взять этого рецензента за руку и, указав ему на свирепствующего туберкулезника, подзадорить его и спросить: мол, не замечает ли он, что он сам вовсе не заслуживает презрения, но что он – если упомянутый Чахоточник, своими легкими-крыльями распространяющий среди мух тончайшие и необходимейшие миазмы, представляет собой благородный и редкий компонент в природно-историческом мире, – что он сам станет столь же полезным компонентом в мире литературном, если, периодически прокрадываясь в эту Республику ученых и затем выскальзывая из нее, своим ядовитым дыханием будет так удачно обвеивать эту жужжащую стаю насекомых, что она подохнет, как туча саранчи; разве он не замечает этого и еще лучшего, хотел бы я спросить у рецензента, и разве не делает на основании сказанного вывод, что Предуведомитель к незримой ложе сделает то же самое, притом в десять раз пространнее?

Но он, конечно, делает это гораздо короче, потому что иначе я бы добрался до верха Бычьей головы где-то в середине Предуведомления, не успев подумать даже о светских людях (и уж тем более – обо всех прочих).

А ведь они теперь желают предстать в качестве второго номера и второй перекладины моей лесенки – Кампе не без некоторой ловкости с помощью этого слова выкидывает климакс из своих и моих книг; но только я мало что собираюсь им сказать, разве что оправдаться в том, что в своих работах слишком часто веду себя так, будто придаю какое-то значение добродетели и той увлеченности, которую столь часто называют энтузиазмом. Я поистине не опасаюсь того, что разумные люди примут мою позицию за чистую монету; я надеюсь, мы – взаимно – полагаемся друг на друга в том, что ощущаем смехотворность желания иметь вместо названий добродетелей сами эти добродетели – и сегодня лишь единиц из нас можно причислить к тем философам из Лагадо (в «Путешествиях Гулливера»), которые, заботясь о своих легких, используют сами вещи вместо их названий и всякий раз носят с собой, в карманах или мешках, предметы, о которых собираются говорить. Однако, может быть, мне ставят в вину то, что я столь часто использую названия, которые не намного более модны, чем сами обозначаемые ими феномены, и от которых люди из светских кругов предпочитают воздерживаться (как, например, слова «Бог», «Вечность»): тут есть о чем поспорить. Между тем я, с другой стороны, замечаю и то, что с языком добродетели дело обстоит так же, как с латинским языком, на котором теперь хоть и не говорят, но все-таки терпят его в письменном виде, и который поэтому давно ретировался из человеческих уст в писчие перья. Вообще я хочу обратиться с вопросом к проницательным рецензентам: можем ли мы, сочиняющие писатели, хотя бы в течение одного часа обойтись без добродетельных образов мысли, которые мы используем в качестве поэтических машин, наряду со столь же сказочной мифологией; и не должны ли мы, чтобы что-то писать, иметь достаточный запас добродетели – в виде вагонных домкратов, монтерских когтей, монгольфьеров и шестов для прыжков, потребных для наших (напечатанных) персонажей: ведь в противном случае мы не понравимся даже кошке; между прочим, с теми же проблемами сталкиваются и бедные актеры. Правда, авторы, которые пишут о политике, финансах, придворной жизни, добиваются интереса со стороны читателей как раз противоположными средствами… Именно этим может прикрыться писатель, который вшил в своих персонажей то, что поэты и женщины называют сердцем: мол, что-то такое должно там внутри болтаться (не только в описанном, но и в живом человеке), неважно, теплое или нет; ведь оружейник и духовые ружья снабжает пороховой полкой, как обычное огнестрельное оружие, хотя из них можно стрелять и с помощью одного ветра…. Воистину, во всех окрестностях Фихтельберга нигде не услышишь столь холодного свиста, как именно на лесных гатях, по которым сейчас, в середине августа, движется мой экипаж…

С номером 3, голландцами, я хотел поругаться – в своем ящике на колесах – из-за отсутствия у них поэтического вкуса: вот, собственно, и всё. Я хотел упрекнуть их в том, что их сердцу какой-нибудь упаковщик тюков ближе, чем псалмопевец, а продавец душ – чем тот, кто живописует души; и что Ост-Индская компания не расщедрилась бы на пенсию даже для одного-единственного поэта, за исключением, разве что, древнего Орфея: потому что стихи, которые он пел, заставляли реки остановиться – и значит, его свирель и его музу можно было бы использовать вместо бельгийской плотины. Я хотел отучить нидерландцев от купеческой привычки проводить различие между красотой и пользой и вписать в их сознание мысль о том, что армии, фабрики, дом, двор, поля, скот – это всего лишь писчие и рабочие инструменты души, посредством коих она возбуждает, возвышает и выражает некоторые чувства, к которым, по сути, и сводится вся человеческая активность; что индийским компаниям корабли и острова служили для того же, для чего компаниям поэтическим хватало рифм и перьев; и что философия и поэтическое искусство – это подлинные плоды и цветы на древе познания, тогда как все науки, связанные с промышленностью, и финансами, и государственным управлением, и «Камеральный корреспондент», и «Имперский вестник» – лишь листья, всасывающие питательные вещества, и заболонь, и обвивающийся вокруг корней плющ, и падаль, гниющая под деревом. – Я хотел это сказать; но воздержался – из опасения, что немцы заметят: под голландцами я имею в виду просто… их самих; а иначе как проникнешь под эти выщелоченные чаем бельгийские шлафроки? – Да и в любом случае, мне осталось не так уж далеко ехать, а сделать нужно еще много всего.

Я запрещаю европейским органам сословного представительства давать мое произведение номеру 4 – любому князю, – потому что иначе он при чтении этой книги заснет; что я – поскольку княжеский сон не доставляет и половины того удовольствия, какое дает сон гомерический, – вполне охотно допустил бы: если бы только европейские сословные представительства воздвигли над детьми этого отечества, как arcuccio[14], закон, чтобы отец отечества во сне не задавил их, как бы он ни переворачивался – на бок, на спину или на живот.

Поскольку сотня книжных переплетчиков – номер 5 – будут брать меня под мышку и в руки, чтобы прочесть на целую неделю раньше, чем обрезать и положить под пресс, – а хорошие рецензенты наверняка поступят наоборот: то хорошим рецензентам придется ждать книжных переплетчиков, читателям – рецензентов, а мне – читателей, так что одна-единственная птица несчастья, Унглюксфогель, натравит нас всех друг на друга и заманит в болото; но кто же может запретить это книжным переплетчикам, если не я сам, который в этом Сообщении для книжных переплетчиков собственноручно конфискую у них мою книгу?

Много разговаривать, как я обещал, с Одноногим – номером шестым – вообще не имеет смысла, поскольку я сам и есть эта штучка, а сверх того зовусь одноногим автором. Хофцы (жители города Хофа, 7-ой номер), среди которых я обитаю, наверняка наградили меня этим анти-эпическим прозвищем, потому что моя левая нога, как известно, гораздо короче другой и потому что, сверх того, внизу она заканчивается скорее квадратным, чем кубическим футом. Мне известно, что люди, которые, подобно ост-индским омарам, имеют одну короткую клешню и одну длинную, могут помочь себе с помощью особой обуви, в которой их дети уже не будут нуждаться; однако нельзя отрицать, что подагра все же щиплет такого человека за обе стопы и прикручивает к его ногам худшие испанские сапоги, чем те, какие когда-либо носили люди, допрашиваемые инквизитор ами.

Я мог и не упоминать, что, достигнув Фихтельберга, хочу поговорить – письменно – с моим дорогим Хофом, находящимся в Фогтланде, поскольку могу устно болтать на тамошнем наречии и поскольку мой собственный паренек родом оттуда. Мое желание, или цель, в таком произведении, как это, состоит и будет состоять в том, чтобы этот умудренный днями и годами город мог наслаждаться сном – который я хочу нагнать на него в сей книге жесткими гусиными перьями – на перинах из мягкого пуха той же птицы…

– Теперь, наконец, я добрался до Бычьей головы. -

Эта строчка – не стих, а только знак, что я побывал там, наверху, и многое сделал: мой паланкин отстегнули, и я с закрытыми глазами забрался в него, потому что хочу осмотреться только на Снежной горе, этом куполе Фихтельгебирге…. Пока я выходил из экипажа, мимо моего лица потянуло эфирным утренним воздухом; он не тяготил меня душным западным дуновением траурного веера, но приподнял веянием знамени свободы… Поистине, мне захотелось под каким-нибудь воздушным шаром написать совсем иные эпопеи, и под водолазным колоколом – совсем иные феодальные законы, нежели те, что мир имеет сейчас…

Я хотел бы, чтобы эти судьи искусства – номер 8 – тоже оказались в моем паланкине и чтобы у меня были их руки; я бы тогда пожал их и сказал: судьи искусства отличаются от рецензентов так же, как судьи от палачей… Я бы поздравил их с присущим им вкусом: что он, как и вкус гения, похож на вкус космополита и не воскуряет благовония какой-то одной красоте – скажем, утонченности, силе, остроумию, – но что он в своем симультанном храме и Пантеоне имеет алтари и свечи для удивительнейших святых, для Клопштока и Кребийона и Платона и Свифта…. Чтобы человек мог увидеть определенные красоты, как и определенные истины – мы, смертные, все еще воспринимаем то и другое двояко, – его сердце должно быть в такой же мере расширено и расчищено, что и голова…. Между небом и землей висит большое кристаллическое зеркало, на которое сокровенный новый мир отбрасывает свои величественные образы; но лишь незапятнанные детские глаза воспринимают их там, оскверненный животный взгляд не видит даже самого зеркала…. Только одного публичного судью, которого почитает мое сердце, пусть пошлет мне этот год – хоть бы и предубежденного против меня; ибо предубежденный такого рода может высказать более поучительное суждение, чем непредубежденный, но относящийся к касте повседневных газетных писак.

О плане романа (но не о его персонажах) читатель вправе судить уже по первому тому: все красоты и закругленности, посредством коих последующие тома развивают этот план, не устраняют ошибок и перескоков, совершенных в первом. Я вообще не знаю ни одного тома или журнального выпуска, в котором автор имел бы право сердить читателя. Близость Снежной горы не позволяет мне аргументированно доказать, что французский способ повествования (например, в «Кандиде») – самый отвратительный в мире; и что интереснее всего именно обстоятельная манера рассказа, подсмотренная у Гомера, или у Фосса, или у обычных людей. Далее, я попаду на Снежную гору прежде, чем успею хотя бы наполовину доказать, что все мы, беллетристы (какое ужасное слово!), хотя и должны были бы почитать Аристотеля за нашего magister sententiarum, а его заповеди – за наши 39 статей и 50 Дигест: но что ничто из высказанных им идей не заслуживает большего уважения с нашей стороны, нежели заповедь трех единств (это эстетическое Regeldetri), против которой не вправе грешить даже романы. Человек интересуется только Ближайшим и Сиюминутным; даже важнейшее событие, которое отдалено от него во времени или пространстве, ему безразличнее, чем самомалейшее, но происходящее рядом с ним; так обстоит дело, когда он переживает какие-то события, и точно так же – когда читает о них. На этом основываются правила единства времени и места. Поэтому: начало в середине истории, чтобы уже оттуда совершить возвратный прыжок к начинающему началу, – запутывающее временную последовательность перетряхивание сцен или эпизодов – также как завязывание нескольких главных узлов, да даже и мотив путешествия в романах, дающий «богам из машины» возможность свободной, но неинтересной игры – короче, все отклонения от небезызвестных Тома Джонса и Клариссы представляют собой секунды и септимы в Аристотелевом трезвучии. Правда, гений может всё исправить; однако исправить – не значит сделать наилучшим образом, и сверкающие просветленные рубцы, как ни крути, все-таки остаются разрывами на просветленном теле. Если бы некоторые гении ту силу, которую им пришлось использовать для исправления последствий нарушения правил, заставили работать на соблюдение этих правил: они бы совершили больше чудес, чем Святой Мартин, который сотворил не больше двухсот шести, – Гёте в своей «Ифигении» и Клингер в своей «Медее» в этом смысле, возможно, Святого Мартина превзошли…

– В настоящий момент Одноногого (меня) несут через Фихтельзее, по двум жердям, которые вместо моста перекинуты над этой мшистой пустыней. Два неверных шага – со стороны гондольеров, несущих меня на плечах, – если они будут сделаны, утопят в болоте Фихтель человека, который там, внутри, работает над своим Предуведомителем, и который уже поговорил с восемью номерами, то бишь категориями людей, и чье произведение, к счастью, уже в Берлине… Горы над горами будут теперь подниматься, как боги, из земли, горные массивы будут длиннее протягивать свои руки, и эта Земля, как новое солнце, взойдет, и тогда один человеческий взгляд свяжет ее широкие лучи и под их фокусом моя душа вспыхнет….. После немногих шагов и слов закончится Предуведомление, которому я так долго заранее радовался, и явится Снежная гора, порадоваться которой мне еще только предстоит. – Хорошо, если человек так чудесно переплел свои жизненные события, что он может иметь совершенно противоречивые желания: а именно, чтобы Предуведомитель длился, а Снежная гора все-таки появилась.

– В этих краях всё тихо, как в возвышенных людях. Но ниже, в долинах, близко к могилам этих людей, тяжелая атмосфера земли давит на вваливающуюся грудь, к ним, вниз, прокрадываются тучи – большими каплями и молниями, – и там, внизу, обитают вздохи и пот. Я тоже снова спущусь вниз, и я тоскую одновременно по спуску и подъему. Ведь безумный человек – это египетское божество, составленное из головы животного и человеческого торса, – раскидывает руки в противоположные стороны, тянется и к первой жизни, и ко второй: дух его притягивают к себе и духи, и тела. Так Луна притягивается одновременно и Солнцем, и Землей, однако Земля накладывает на нее цепи, а Солнце лишь принуждает к некоторым отклонениям. Этот конфликт, который ни один смертный не в силах разрешить, ты, мой любимый читатель, найдешь и на этих страницах; однако прости его мне, как я прощаю тебе. И еще, как знаток людей, прояви снисхождение к их недостаточной развитости. Некая незримая рука прикладывает камертон к человеку и его силам – она слишком туго натягивает, она ослабляет струны – часто заставляя лопаться первыми самые тонкие – нечасто извлекая из них поспешное трезвучие – наконец, когда она подняла все силы на звуковую шкалу мелодии: она забирает мелодичную душу в более высокий концерт, после того как та лишь недолго звучала здесь, внизу.-

…Вот уже час я ничего не пишу; я теперь на Снежной горе, но еще в паланкине. Возвышенные парадизы простираются, незримые, вокруг меня, как вокруг обмурованного человеческого духа, между которым и его вышней матерью-родиной стоит, если смотреть изнутри, темное человеческое тело; но я сделал себя таким печальным, потому что не хочу входить в этот оглушительный праздник труб и кущей: лишь когда солнце ниже опустится к горизонту и в его световую реку впадет теневой поток земли, лишь тогда к этим немым теням выйдет еще одна новая, блаженно-тихая тень. – А если говорить откровенней, я просто никак не решусь попрощаться с вами – вы, лучшие читатели, чьи снящиеся, а иногда и взаправду увиденные, образы мне доводилось видеть прогуливающимися, как прогуливаются гении, по холмам Прекрасного и Великого (и машущими мне рукой); я еще ненадолго останусь с вами: кто знает, в какое время… да и вернутся ли вообще те мгновения, когда наши души, над распыляющимся листом, протягивали руки друг другу, – может быть, я исчезну, может, исчезнешь ты, знакомая или незнакомая мне дорогая душа, относительно которой Косарь-Смерть, когда проходит мимо и смотрит на колосья, согнувшиеся под грузом зерен и дождевых капель, примечает: эта уже созрела. – И потом, что еще я должен был бы или мог бы высказать упомянутым душам в мгновения расставания, которые человек так охотно перегрузил бы тысячей слов и именно потому заполняет просто взглядами, – кроме своих неизменных пожеланий им: все-таки находите на этом органическом шарике (именуемом нами земным шаром), который в большей мере зарос травой, чем украшен цветами, немногие имеющиеся здесь цветы, несмотря на окутывающий их туман; довольствуйтесь своими элизийскими снами и не желайте их исполнения и воплощения (то есть окостенения), ибо на Земле, в любом случае, исполнившийся сон это просто сон повторившийся; будьте снаружи, как и ваши тела, земными, и только внутри – одухотворенными и отнебесными; и считайте более трудным и необходимым любить тех, кто вас презирает, нежели тех, кто вас ненавидит; и когда для нас наступит вечер, пусть солнце нашей жизни (как сегодня то, что снаружи) вскинет лучи, которые оно поднимает от земного грунта, к вышним золотым облакам и (как вскидывают руки, чтобы показать путь) к еще более вышним солнцам; после утомительного дня жизни пусть наша ночь будет звездной, жаркие испарения пусть осядут вниз, на охладившемся светлом горизонте вечерняя заря пусть медленно протянется вокруг севера, а на северо-востоке пусть вспыхнет для нашего сердца новая утренняя заря……

….Теперь и земное солнце ступило на земную гору и с этой каменной ступени сошло в священную могилу; небренная земля расправляет гигантские конечности, готовясь ко сну, и закрывает одну тысячу глаз за другой. Ах, какие огни и тени, высоты и бездны, краски и облака будут снаружи бороться и играть друг с другом и связывать небо с землей – как только я выйду (еще лишь одно мгновение стоит между мною и этим Элизиумом); и вот все горы уже собрались здесь, залитые расплавленной золотой ступенью, солнцем, золотые прожилки плавают по черной ночной лаве, под которой, затопленные ею, лежат города и долины, – горы обратили глазастые вершины к небу, обняли крепкими многомильными руками эту цветущую землю, и с них, с тех пор, как они поднялись из безбрежного моря, капают реки – спят страны, страна к стране, и неподвижные леса, лес к лесу, и над биваком почивающих великанов играют порхающий ночной мотылек и прыгучий свет, а вокруг этой величественной театральной сцены клубится, как и вокруг нашей жизни, высокий туман. – Я сейчас выйду наружу и упаду на это умирающее солнце, эту отрешенную землю.

Я вышел наружу —

На Фихтельгебирге, в месяц урожая 1792 года.

Жан-Поль

Комментарии

С. 753. Предуведомитель. Этот текст представляет собой предисловие к первому роману Жан-Поля «Незримая ложа» (1793).

…в Зихерсройте или Александерсбаде (недалеко от Вунзиделя)… Александерсбад – водный курорт в 4 км от г. Вунзидель; Зихерсройт – деревня, сейчас входящая в черту города, где был обнаружен водный источник. Вунзидель – город в Верхней Франконии (Бавария), родина Жан-Поля.

Фихтельберг… Община в районе Байрейта, расположенная на юго-восточном склоне горы Оксенкопф в горах Фихтель (Фихтельгебирге): в тех местах – выше всего расположенное поселение.

…кубическими рутами… Рута – старинная немецкая мера длины, примерно 3–5 метров.

…недалеко от Бычьей головы… Буквальный перевод немецкого топонима Оксенкопф – так называется вторая по высоте из гор Фихтель (1024 м).

…на Снежной горе. Шнееберг (Снежная гора) – самая высокая из гор Фихтель (1053 м).

С. 754. …в климакс моих лошадей вплету климакс поэтов….. Климакс (др. – греч. – лестница): в риторике это фигура речи, состоящая в таком расположении частей высказывания, относящихся к одному предмету, что каждая последующая часть оказывается более насыщенной, более выразительной или впечатляющей, чем предыдущая. В музыке сходный прием называется крещендо.

…«Физиологии» Галлера… Альбрехт фон Галлер (1708–1777) – швейцарский анатом, физиолог, естествоиспытатель и поэт.

… флогистического дыхания… Флогистический (от франц. phlogistique, устар.) – относящийся к флогистону, особому летучему несгораемому веществу по представлениям химиков XVIII в.

…респиратором господина Пилатра де Розье… Жан-Франсуа Пилатр де Розье (1754–1785) – французский физик, химик, один из пионеров авиации, первым поднявшийся на воздушном шаре; в 1783 г. он изобрел прибор, позволяющий дышать в удушливой атмосфере.

… Мушиному-Другу-Хайну. Друг Хайн – в Германии с середины XVII века эвфемизм, означающий смерть: олицетворение смерти.

С. 755. …Кампе… Иоахим Генрих Кампе (1746–1818) – немецкий детский писатель, педагог и лингвист; сторонник трезво-практического воспитания. В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Кампе предлагает заменить слово климакс на “лесенку” (Aufklimmer)…»

…к тем философам из Лагадо (в «Путешествиях Гулливера»)… См. Джонатан Свифт, «Путешествия Гулливера», Третья часть, пятая глава.

С. 756. …ведь оружейник и духовые ружья снабжает пороховой полкой, как обычное огнестрельное оружие, хотя из них можно стрелять и с помощью одного ветра…. В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «…один нюрнбержец изобрел духовое ружье, из которого можно стрелять с помощью пороха, а потом ветра, попеременно…»

…на лесных гатях… Гать – это настил через трясину; по-немецки выражение «попасть на лесную гать» (auf dem Holzweg(e) sein) означает «быть на ложном пути, заблуждаться».

С. 757. …не доставляет и половины того удовольствия, какое дает сон гомерический… Имеется в виду строка из «Науки поэзии» Горация: «Но досадно, / Если и добрый наш старец Гомер иногда засыпает!» (строка 359; перевод М. Дмитриева).

С. 758. …птица несчастья, Унглюксфогель… Unglücksvogel (птица несчастья) – выражение, перекликающееся с фамилией Пасфогель (Paßvogel, птица-пересмешник).

…в Фогтланде… См. комментаий к с. 397.

С. 759. …Кребийона… Клод Кребийон (1707–1777) – французский писатель, автор эротических романов («Софа», 1742, и др.).

С. 760. …в «Кандиде»… «Кандид, или Оптимизм» (1758) – повесть Вольтера.

…у Фосса… Иоганн Генрих Фосс (1751–1826) – немецкий поэт и переводчик, филолог-классик. Его переводы на немецкий язык «Одиссеи» (1781) и «Илиады» (1793) имели большое значение и для Германии, и в целом для Европы XVIII века.

…magister sententiarum… Магистр сентенций (лат.). Такое прозвище получил богослов и философ-схоласт Петр Ломбардский (ум. 1160) – по названию его самого известного произведения «Сентенции в четырех книгах».

…за наши 39 статей… Имеется в виду англиканский символ веры «Тридцать девять статей», принятый в 1563 г.

…и 50 Дигест… Имеются в виду «Дигесты» (от лат. Digesta, «собранное», «приведенное в систему»), составленные по приказу византийского императора Юстиниана I в 530–533 гг. Они состоят из 50 книг, включающих в себя более 9000 извлечений из трудов авторитетных римских юристов.

…Regeldetri… Тройное (золотое) правило (нем.: искаженное заимствование из франц.).

С. 761. …все отклонения от небезызвестных Тома Джонса и Клариссы… «История Тома Джонса, найденыша» (1749) – роман английского писателя и драматурга Генри Филдинга (1707–1754). «Кларисса, или История молодой леди» (1748) – роман английского писателя Сэмюэля Ричардсона (1689–1761).

…Гёте в своей «Ифигении»… «Ифигения в Тавриде» (1788) – драма И. В. Гёте.

…Клингер в своей «Медее»… Фридрих Максимилиан фон Клингер (1752–1831) – немецкий поэт и драматург; с 1780 г. на русской службе, генерал российской армии. Автор, среди прочего, драм «Медея в Коринфе» (1786) и «Медея на Кавказе» (1791).

…Фихтельзее… Искусственное водохранилище (площадью около 10,5 га) в поросшей лесом седловине между горами Оксенкопф (Голова быка) и Шнееберг (Снежная гора), в общине Фихтельберг.

…по двум жердям… Ср. в «Приготовительной школе эстетики» (Эстетика, с. 367): «Поэту естественно сделаться философом, философу – поэтом; теперь сразу привязывают два каната, один, натянутый слабо, и другой, натянутый сильно, как поступают канатоходцы».

О смерти после смерти, или День рождения

Замок юноши, чьим крестильным именем, Эрнст, мы, пожалуй, удовлетворимся, покоился на лоне большого английского сада, а тот, в свою очередь, – на лоне некоей гордой равнины, полной горных вершин. Там-то и должен был быть красиво отпразднован день рождения Эрнста: его матерью, мною и – если она успеет приехать к завтрашнему дню – его невестой; никто против этого не возражал, кроме самого праздничного святого. Я его так называю, потому что он часто говорил: он, мол, ни за что не согласился бы стать каким-то святым покровителем или даже Марией, если бы ему пришлось в день своих именин выслушивать на небе, от людей, неприятные восхваления и трубные звуки; хотя у Всесвятейшего – или, правильнее сказать, у Единственного Святого – дела в этом смысле обстоят еще хуже. Прямо-таки с жесткостью эгоизма по отношению ко всему враждебному мог Эрнст нападать на дружественное и атаковать его; день рождения, говорил он, если речь не идет о чужом дне рождения, есть совершенная глупость. Не осуждайте юношу! Истинная юная дева для вас – святая, почему же истинный юноша – не святой? Оба они – невинные возвышенные дети, у которых только после лиственных почек распускаются и почки цветочные. Юноша опьянен жизнью, и потому он пылает (как и тот, кто посредством физического опьянения возвращает себе юношеское): его щеки и сердце горят от мужества, но одновременно и от нежнейшей любви. Человеческая натура наверняка заключает в себе глубоко укорененное добро, потому что именно в обоих состояниях опьянения, которые удваивают ее и ставят перед увеличительным зеркалом, в ней обнаруживается, вместо увеличенных недостатков, лишь самое прекрасное и лучшее в зрелой форме, а именно – цветок и плод, любовь и мужество.

Прекрасно-строптивый юноша, который, как обычно бывает с юношами, ничего не знал о своем завтрашнем дне рождения, завтра – благодаря прибытию невесты и одновременно празднованию его праздника – должен был неожиданно для себя перенестись в новый светлый мир; мы с ним разговаривали до глубокой ночи, но разговоры в канун праздника и в священный вечер, замыкающий некий отрезок жизни, легко становятся серьезными. Мы нечаянно опять вернулись на наше старое запыленное поле битвы; он утверждал: во втором мире человек снова умрет, и в третьем тоже, и так далее. Я возразил, что надо говорить не второй, а иной мир: ведь после того как раскрошится наш телесный дом из коры, чувственный жизненный путь будет завершен; надежду на новую чувственную жизнь (то есть как бы ее повторение в более высокой октаве) нам просто подсовывает наша фантазия, которая строит и поддерживает свои миры только руками пяти чувств – и мы рассуждаем, как китайские татары, которые обеспечивают своих умерших домами и утварью из золотой фольги, веря, что наверху всё это станет настоящим; в особенности же мысль о внеземном странствии души – ее последовательном вселении в различные тела на других планетах – не выдерживает никакой критики, что следует уже из сказанного на странице 106 «Кампанской долины».

Эрнст предъявил мне всё чисто-синее звездное небо перед нами, миры которого Страшный суд нашей смерти сплавит воедино, так что из всей их запертой бесконечности для нас останется открытой только одна-единственная звездочка – Земля. Я ответил: такой вывод, правда, необязателен – поскольку нам известны не все пути познания, помимо наших пяти, и поскольку мы, слепорожденные, хотя и потеряем солнце из-за смерти наших чувствительных нервов, но можем вновь обрести его благодаря пробуждению нервов зрительных; но даже если это и так, мы просто окажемся отрезанными от упомянутых миров, как сейчас отрезаны от многочисленных тысячелетий до нас. Если бы звезды висели ближе к нам (и как земные массы), или если бы мы видели, кроме звезд наверху, одновременно и звезды внизу: тогда мы бы вряд ли поддались надежде на такое небесное переселение народов и не возлагали бы наши самые священные упования – в смысле их направления – на чисто метафорическую высь… Кельтское небо из облаков и теперешнее, из миров, разнились бы для нас только в плане величины, да и вообще греческое небо лучше, ибо оно включает в себя теневой сновидческий нижний мир.

Эрнст таинственно ответил, что имеется абсолютный Верх, который выражается в победе над силой тяжести, в свободе, и что пламя и корневые отростки ищут аверс и реверс нашего земного шара. – Против моего неверия в возможность вторичного воплощения и становления человеком он направил вопрос: а возможны ли вообще без такой веры познание и нравственное поведение – «Вы, конечно, имеете в виду бренных существ? – уточнил я. – Потому что для существ не-бренных все это, само собой, возможно» – а если это возможно в будущем, то почему вообще нужно исключать первое, здешнее существование? – И потом, полное устранение из нашего телесного мира немыслимо, поскольку его должна, будто бы, осуществить смерть, а она, подобно сну и обмороку, хоть и изменяет, но не отменяет этот мир для духа; и если даже мозг – это клавиатура духа, то духу и после разрушения мозга остается тело, посредством которого и в котором он был разрушен; тем более, что никакая сила в Универсуме не теряется. – «Универсум – это тело нашего тела, – продолжал он, – но разве наше тело не может, в свою очередь, быть оболочкой какой-то другой оболочки, и так далее? Для фантазии было бы понятнее, если бы ей позволили изобразить дело так, что, поскольку всякое увеличение, которое мы видим в микроскопе, отражает истину, но только остается слишком маленьким[15], наше тело есть странствующий органический колосс и структурированный мир; это особое мироздание, полное струящихся кровяных шариков, полное электрических, магнитных и гальванических токов: особый Универсум, универсальным духом и богом которого является “я”. Но как душа мотылька взрывает одну оболочку за другой – оболочку яйца, несколько гусеничных оболочек, оболочку куколки – и наконец вырывается на свободу, с красиво окрашенным мотыльковым телом: также и наша душа, возможно, прорывает мышечный, потом нервный покров и все же поднимается ввысь, с эфирным сверкающим оперением. Уже здесь горный воздух, напитки, болезнь часто приуготовляют для нее более разреженную стихию, где ей легче, с поднятыми крыльями, плыть, наполовину порхая над волной; тогда почему бы ей не летать и не поспешать, когда она окажется в вышнем эфире, облаченная в белый невестин наряд второй жизни?» -

Исходя из здешней действительности, нельзя было, конечно, сделать никаких выводов относительно такой возможности, ее золотого отблеска. При этом пламенный юноша, по обычаю всех таких мечтателей, выставил в одну линию, словно иноземных наемников, аргументы самого разного характера. Я позже поступил не лучше – когда начал триплицировать. Но он не сразу позволил мне к этому перейти; а сперва упомянул еще и о такой возможности: «Мы знаем только самые внешние одеяния души, но не последнее и интимнейшее – ее сорочку. Из всех случаев, когда умершие являлись живым, случаи, явления тех, кто, к примеру, только что умер или переживает смертную агонию, опровергнуть труднее всего; бессчетные мертвецы прошедших тысячелетий скрываются от нас, однако умерший нынешнего часа пока что несет на себе достаточно земного праха, чтобы с его помощью еще раз поиграть в солнечном луче жизни перед глазами любимого человека».

Я уже хотел было возразить: мол, почему тогда не показываются души умерших животных; и – что явление близких нам умирающих или умерших определенно имеет свои причины и объяснение, а именно, иллюзии, порожденные любовью и страхом, но предпочел удержать такого рода сомнения при себе; ведь в любом случае о появлении призраков пока никто не высказывал суждений, основанных на истинной вере и одновременно свободе, и тут менее всего – как и в случае с животным магнетизмом – может сыграть решающую роль негативный опыт, который именно в силу своей негативности никаким опытом не является. Меня подкупает любой образованный человек, который верит в явления призраков, ибо он приводит мне на память более религиозную немецкую эпоху, когда люди не только твердо верили в призраков, но и готовы были терпеть их присутствие. Но теперь я подвел триплицированный итог всему, о чем мы говорили прежде: мы можем считать телесное одеяние сотканным сколь угодно тонко, но все равно оно относится к «я» так же, как неорганизованный камень к органической плоти; уже один-единственный земной нерв – это веревка, преграждающая вход в иной мир, и одна-единственная земная пылинка тянет за собой всю Землю, всю нашу земную тщету; жизнь после смерти была бы тогда тождественна жизни до смерти, а умерший отличался бы от живого лишь тем, что преодолел все мыслимые возрастные пределы и из девяностолетнего старика превратился в миллионолетнего; мы, здешние ночные гусеницы, превращались бы в таком случае не в мотыльков, а в дневных гусениц, и продолжали бы жрать и ползать, только теперь на солнечном свету. «Однако, – с энтузиазмом продолжал я, – то, чего мы желаем и что, единственное, нуждается в подтверждении, наверняка есть нечто другое; мир нравственного сердца звучит, как мелодия – незримо и неактивно, словно легчайшее дуновение, – в грубом мире чувственных ощущений; так хочет ли наша любовь, наша радость, наше предощущение Бога чего-то такого, что могло бы проявиться на жесткой поверхности телесного мира, хотя оно и будет чем-то прекраснейшим? Все прекраснейшее такого рода, приходящее мне на ум, порождается Фантазией, подлинной созидательницей Универсума; и, тем не менее, эта всемогущая Мировая Душа должна – опираясь лишь на предчувствия – укутывать все свои мировые сферы, чтобы они обрели волшебный свет, в утреннюю зарю и млечный путь будущей бесконечности. Как страх перед призраками есть боязнь безумных новых страданий, возникающих не из-за влияния, а из-за простого присутствия предмета этой боязни, и потому никакой образ нашей полуденной жизни не может внушить или исцелить такой страх: так же существует надежда на призраков и любовь к призракам, которая жаждет не воздействия, а лишь бытия этих существ, и которая ничего не заимствует ни у какой земной радости, а, самое большее, тайно дает что-то взаймы, наилучшим. Наше бедное, покрытое ранами сердце – как бы часто оно ни закрывалось со всех сторон, все же на нем остается открытой одна врожденная рана, которая затянется только в иной стихии бытия, как у еще не рожденного детского сердечка одинаковое для всех таких сердечек отверстие закроется только тогда, когда дитя вдохнет более легкую жизнь. Поэтому и у нас, как у цветов, верхняя сторона листа, сколько бы ее ни поворачивали к земле, всякий раз вновь обращается к небу».

«Врожденная рана!» – со вздохом повторил юноша.

«Наша рана – или наше небо – открыта, – сказал я возбужденно, – это и каламбур, и нет. Или, по-твоему, смерть должна и в том мире вновь и вновь расквартировывать нас, словно раболепных солдат? – Нам, которые сейчас подобны стрекозам-нимфам, чьи четыре крыла уже различимы в крыльевых пазухах, когда-то потом предстоит всего лишь вылущить новые крыльевые пазухи из старых и такое вылущивание назвать полетом? И когда мы, спасаясь от ниспосланного за грехи потопа земной жизни, взлетим на более священную гору – неужели мы должны будем обнаружить и там, как на горе Пилат, какое-то новое озеро? И неужто вечность окажется просто вечным задержанием на диссонансе?»

Теперь юноша, благодаря мне, вновь пришел в себя и холодно спросил: «Но если так, то я должен был бы иметь какое-то врожденное представление об иной жизни; потому что только наличие такого прообраза могло бы оправдать какое бы то ни было суждение об образах-копиях».

Я ответил: если бы я мог описать будущую жизнь, то и я, и тот, кто меня поймет, уже имели бы ее; но новорожденный младенец, испытывая жажду, стремится к пище, химический состав которой не может заранее предсказать, – и все же инстинкт ручается за ее наличие и находит ее. Об ином мире мы сейчас рассуждаем так, как слепцы до удаления катаракты рассуждают о зримом, – все попытки изобразить зарю этого мира сведутся, как у упомянутых слепцов, к дефинициям трубного гласа.

«Но здесь – возразил юноша – слепец может говорить только со слепцом, и подобное ориентируется на подобное. Однако именно поэтому, поскольку ни одно из пяти чувств не может быть передано посредством четырех других (которым здесь, в нашем мире, приходится выносить суждения даже о нечувственном и сверхчувственном) и, например, все красочные поверхности столь мало способны выразить сущность любого звука, что мы бы приняли его за «я» среди бессловесных поверхностей, если бы запах, вкус, осязательное ощущение не отличались бы от красок так же резко и непреклонно, как звук; но поскольку все же эти пять частей света объединены в одно целое и поддерживают друг друга: то факт их земной отдаленности от некоего будущего шестого, седьмого и так далее чувства еще не опровергает возможности существования (в модусе подобное-неподобное) только что упомянутых шестого, седьмого и т. п. чувств; наоборот, скорее всё говорит в пользу такой гипотезы».

Это уже было что-то, хотя и выражено односторонне и половинчато. «Однако сердце, – сказал я, – нуждается в чем-то ином, нежели чувственные ощущения; пусть нам подарят хоть тысячу новых чувств: нить жизни останется, как и прежде, бессмысленно истлевающей, останется светлой точкой мгновения, которое, полыхая, взбирается по ней вверх; эта живая искра пробегает между малой толикой пепла и пустым белым будущим. Время – это мгновение; а наше земное бытие, как и наш земной путь, – падение через одно мгновение в следующее. Наше тоскование да будет для нас поручительством за существование объекта этого тоскования, так же как действительная жажда в сновидении – поручительство за ее действительное утоление в состоянии бодрствования (независимо от того, сколь часто и сновидение тоже предлагает нам приснившееся питье). Сходство здесь, на самом деле, оборачивается тождеством: ибо именно тогда, когда эта жизнь щедрее всего осыпает нас дарами – например, в пору юности – и, подобно солнцу, ослепляет утренней зарей, и полуденным светом, и лунным сиянием, именно тогда, когда жизнь исполняет наши дерзновеннейшие желания: тогда-то тоска по иному и проявляется сильнее всего, и только вокруг плоского земного парадиза величественнее всего круглится глубинное звездное небо тоскования. Но почему происходит так, даже когда человек испытывает самые духовные радости? Скорее мы могли бы ожидать, что тоскование возникнет от пустоты».

«Ведь тоскование могло бы быть своим собственным порождением», – сказал Эрнст.

«Я не желаю – ответил я, как бы в порядке пародирования, – никакого ответа на свой вопрос: стал ли бы человек томиться жаждой по жажде, если бы не существовало воды, выпитой или той, которую только предстоит выпить: но вы продолжайте».

«Я отвечу, – сказал он, – что если мы, как вы утверждаете, вместе со всем так называемым иным миром живем и выстаиваем уже в здешнем мире, и растягиваем тот мир, как мирную небесную радугу, уже над этим: значит, всё это можно передавать по наследству и дальше, от Земли к Земле (и мы бы всякий раз приносили туда с собой иной мир)».

«Но тогда, – сказал я, – не имело бы значения, где человек живет, и ни один мудрец не мог бы потребовать от жизни ничего более возвышенного, чем возможности проживать ее, то есть все новых дней рождения».

«А увидимся ли мы снова, если из времени перейдем в вечность?» – вмешалась в разговор его милая мать; ведь любящее женское сердце в будущем прежде всего ищет любимое; поэтому этот озабоченный вопрос о новой встрече можно услышать в первую очередь от женщин.

«То, что в любви божественно, никогда не может исчезнуть, – сказал я, – а иначе, поскольку земное в любом случае подвержено тлению, не осталось бы вообще ничего. Однако старохристианский речевой оборот – из бренности в вечность – верен; по ту сторону жизни нет никакого времени – как, впрочем, нет его и прежде жизни; помыслить об иной жизни что-то, помимо сказанного, мы способны так же мало, как представить себе первооснову всего сущего».

Эрнст быстро подхватил мои слова: «…и все-таки люди говорят о загробном продолжении существования, хотят посредством такого плеонастического времени уничтожить всякое время; но пусть даже они правы; почему тогда из всей предшествующей вечности (для которой миллионы лет – срок не больший, чем восемьдесят лет) они отводят человеку, на его жизнь, только упомянутые во вторую очередь восемьдесят лет, а не и эти миллионы тоже?» Я должен был согласиться с этой мыслью, даже укрепить ее, и потому сказал: «…надо бы добавить и их, и предшествующие триллионы тоже; ибо точно так же, как здесь Творец устраивает для нас игровую-и-беговую дорожку на одной Земле, он мог бы протянуть ее еще по тысячам Земель, лишь бы этот путь имел какую-то солнечную цель, а иначе мы вечно будем гоняться за движущейся радугой».

Мы теперь дружески приблизились друг к другу, как прежде приблизились во вражде, – и правильно поступили, прекратив этот разговор: такой спор может быть только оборван, но не завершен; он допускает, как и вся философия, только перемирие, но не заключение мира. Поэтому все исследования такого рода должны быть, как у Платона и Лессинга, поэтичными, то бишь драматическими, – чтобы за богатством разных мнений мнение самого автора оставалось сокрытым: потому что слепо верующий очень охотно и в первую очередь ищет и принимает именно это последнее в качестве авторитета; чтобы потом, спокойно выслушивая все прочие, сделать себя всего лишь защитником и уполномоченным этого единственного мнения, а не его судьей[16].

Я теперь снова возвращаюсь к истории, которая, несмотря на такое количество логических цепочек, едва ли продвинулась хоть на три шага. Я и старая благочестивая матушка Эрнста договорились, что пробудим этого юношу к дню рождения, как когда-то будили Монтеня, – музыкой (посредством которой другие люди себя усыпляют).

Одной лишь флейтой хотел я выманить его из этого темного царства. Утром, когда я уже держал флейту в руке, приехала обрученная с ним Эрнестина, которая ради этого провела в экипаже всю ночь. На небе еще не было ничего от утра – никаких трех подсолнечников Авроры, – кроме прохладной белой утренней звезды. Но спящий именинник, которого я хотел музыкальными звуками вернуть в жизнь, еще и не выходил из нее, а провел время после полуночи и раннее утро под открытым небом в бодрствующем состоянии. Мы хотели из неожиданного появления Эрнестины сделать еще более прекрасный сюрприз для него, но опасались, что какой-то худший сюрприз лишит нас возможности устроить все прочие.

Я стал искать Эрнста в парке и наконец нашел, но – спящего; он сколько-то времени назад устроился на приятнейшей скамье из мха – видимо, чтобы послушать соловья и плеск каскада у себя за спиной и чтобы видеть перед собой реку и утро, – но наша с ним вечерняя распря, и утренняя прохлада, и близость солнца опять медленно прикрыли для него врата чувственного восприятия. Утренняя заря полыхала на его пышущих здоровьем щеках, и сны трепетали в нежных чертах лица. Одна Эрнестина – с глазами, полными радостных слез, – осталась перед этой безмятежной фигурой. Я – издали – начал выдувать тихие флейтовые звуки, чтобы они, как матовое золото, вплелись в его сновидческую Аврору. Солнце пускало все более светлые лучи в утренние облака наверху. Внезапно он робко шевельнул руками – его губы дрогнули – из глаза выкатилась слеза – звуки флейты забились в складочках кожи. – Тут Эрнестина испугалась, что его мучает жестокий сон; она сделала мне знак, чтобы я звуками прогнал этот кошмар, а сама, взяв руку Эрнста, тихо приникла прекрасной щекой к его груди. Он вынырнул из сна – большеглазо взглянул на Эрнестину и, словно она была частью сновидческого безумия, сквозь ее дружеское милое лицо снова провалился туда же – до тех пор, пока наконец слово и свет не сделали его бодрствующим для всех радостей и живым.

А теперь послушайте его сон.

«Смерть в последнем втором мире

Наконец-то мы в преддверии вечности, говорили души, и умрем еще только один раз, а потом будем при Боге. Но какая же текучая и порхающая эта страна душ! По всему небу были разбросаны солнца, каждое с человеческим лицом, они смотрели на нас просто лунным светом; одно за другим непостижно закатывалось в вышине, не касаясь никакого горизонта, а прежде становилось собственной вечерней зарей. Теперь остались в живых только тысяча луносолнц, говорили мы; когда последнее из них затонет в зените, взойдет Бог и станет рассветом. После каждого затонувшего солнца мы уменьшались в размерах. Мы больше не сновидцы, какими были на Земле, но уже лунатики, и мы скоро должны пробудиться, говорил я; да, но только если сперва уподобимся малым детям, говорили другие. Телесный мир становился все более жидким и легко растекался. Одними лишь мыслями мы пригибали книзу золотые деревья и отодвигали садовые горы от росистых лугов. Какой-то айсберг, отлитый из плотного лунного света, стоял среди роз; я взял свои мысли и растопил его и блескуче выплеснул на широкий розовый луг. Я стоял перед гладким голубым дворцом без ворот, и мое сердце тоскующе колотилось; и вот, как при землетрясении сами собой распахиваются двери и часы отбивают время, так же перед моим колотящимся сердцем расступились створки этого храма; и вот, моя земная жизнь цвела там внутри, на его стенах, изображенная в виде картинок, маленькие колокольчики гармоники вызванивали часы моей юности; и я плакал, и старый Сад Земли был на стене, и я крикнул: уже в нем, уже в те седые времена, там внизу, твое бедное сердце тосковало, как и теперь, ах, это длится долго! -

Тогда белочешуйчатая бесконечная змея скользнула ко мне через высокие цветы, чтобы непрерывно обвиваться вокруг меня, но я под ее наскоками взял свои мысли и стал сам беспрестанно обкручивать змею, как жемчужную нить, вкруг моего тела; тогда эти жемчужины вновь каплями упали на землю, как слезы: ладно, сказал я, я плакал еще раньше – прежде, чем она появилась, и гораздо дольше.

“Уже наступила Вечность, – говорили некоторые, – потому что тела повинуются тоскованию: гусеницы на цветах взлетают, как мотыльки, стоит нам подумать об этом, – приходит густой сон, но он тотчас превращается в прозрачное сновидение, – мы заглядываем в темную могилу и пробиваем ее насквозь искрой глаза, и тогда снизу, со второго неба, смотрит вверх нежное солнечное лицо”. -“Нет, впервые пришло Время, – говорили другие, – посмотрите на циферблат”. – На белой высокой скрижали завета еще летали друг сквозь друга кишащие шаровые тени обращающихся миров.

Одни лишь звуки мы не могли изменить, потому что они сами – души, говорили мы. Они были при нас уже на старой, пребывающей глубоко внизу Земле и прошли вслед за нами сквозь Солнце, сквозь Сириус и по бесконечному звездному пути; они были ангелами Бога, которые рассказывали нам о Его небесных высях так, что сердце от сплошного тоскования умирало в собственных слезах.

Теперь Вечность придвинулась ближе. Солнца вокруг, по краю неба, уже все погибли, и лишь немногие из них, кроткие, перемигивались в темной вышине. Мы все сделались детьми, и один говорил другому: “Ты очень хорошо знаешь меня, а я – тебя, но у нас нет имен”. Яркие, туго натянутые краски отзвучали; высокие звуки сверкают наверху, на лету, а более низкие – роняют на землю цветы. Прогрохотал гром; теперь ломается лед миров, говорили мы, всё будет таять, и течь, и растекаться. “Но где пребывает мой маленький, умерший на Земле ребенок?” – спросил тот, кто сам был ребенком. “Он плывет оттуда в своей колыбели по Межмирному морю”, – ответил другой.

Теперь только одно солнце стояло, нежное и бледное, в купольной синеве. – Раскатистый льдистый гром превратился в низкие звуки и наконец – в отдаленные мелодии. – Вечером золотые облака воспарили из грунта к небу, а созвездия, прячась за ними, украдкой спустились к грунту. – Наутро Вечность стояла за последними, уже исчезающими, облаками, это был большой потаенный жар позади одной гонимой бурей дождевой тучи. Но дети смотрели только вверх, на последнее солнце, которое там наверху собиралось закатиться. – Тут раздались звуки, посредством которых переговаривались и умирали их последние миры; и все дети принялись плакать, ибо слышали свои любимые старые земные мелодии, – и по-детски молились Богу, так: “Мы ведь твои дети, Отче, мы умирали во всех мирах, но мы всё еще плачем, ибо так и не пришли к тебе, к вечной любви и радости. – О, если бы небо не было столь тысячекратно выше над нами и столь тысячекратно ниже, и если бы наша любимая Земля, Эрделяйн, не исчезала то справа, то слева, а мы бы не оставались вечно в одиночестве? Послушай, как молятся за нас добрые звуки!” -

Внезапно высоко в дальней бесконечности вспыхнул золотом кончик крыла незримого ангела – трепещуще-тоскующие дети стали незримее, как струны, когда они дрожат и звучат, а после затихают в молитве… Тут-то последнее солнце наверху заулыбалось и раскрыло голубые глаза. – Ангел с алыми раскинутыми огненными крыльями прошелестел вниз, чтобы смахнуть ими мировую зарю, окутывающую Бога… И вот, последнее солнце воздвиглось как Бог внизу, рядом со мной, миры исчезли, и я не видел больше ничего – и проснулся…»

Но юноша проснулся с любимой у груди, и она, прильнув к нему, улыбнулась ему в лицо. Напротив них утренняя заря расступилась, земное солнце показалось меж своих золотых гор и быстро набросило огнистое покрывало на его восторженные глаза, и улыбающаяся мать обрела блаженство; река заструилась быстрее, водопад запрыгал громче, и соловьи с еще большим пылом высказали всё то, что говорю здесь я. «О друзья! – воскликнул Эрнст, воодушевленный и сном, и всем прочим, и, казалось, хотел (пожертвовав вчерашним днем и разделив теперь материнскую веру в Вечность без смерти) с благодарностью отклонить и вознаградить нашу любящую предупредительность по отношению к его счастью. – О друзья, как светла жизнь! Бодрствование – не просто более светлое сновидение: эта обезьяна при нашем религиозном сознании умирает у ног бодрствующего внутреннего человека; пробуждение приснившееся будет уничтожено истинным. – И так же когда-нибудь Вечностью будут истреблены все наши сны о ней». -

И на этом пусть закончится бесконечный спор! Любая невеста блаженно плачет о первом дне рождения сердца, которое отныне будет принадлежностью ее собственного; но вновь родившийся блаженно плачет о сочувствующем блаженстве чужого сердца; так и должно быть, ибо мы принадлежим Любви. Эрнестина спросила, с кротким умилением: «Разве может быть наверху что-то более возвышенное, чем Любовь?» – Правильно, Эрнестина! Только в ее присутствии – и при некоторых других редких молниевых вспышках жизни – действительность, расцветая, дотягивается до нашей внутренней страны душ, и внешний мир соединяется воедино с миром будущим; Любовь – это наш здешний морской мираж[17]: глубинные побережья нашего мира могут вдруг вынырнуть и заслонить прежние.

С таким образом мыслей прекрасный праздник был отпразднован еще радостнее. Вся наша жизнь – это никогда не возобновляющийся день рождения Вечности, тем более благочестиво и радостно следовало бы нам его отмечать… Весь этот день был украшен утренним росным блеском – вечер застал утро по-прежнему мерцающим, и луна отразилась в солнечной росе – звезды спустились в сердце и высветили в нем самые прекрасные картины-ноктюрны – можем ли мы, люди, желать бо́льшего? —

Комментарии

С. 769. О смерти после смерти, или День рождения. Этот текст возник в 1801 г. и был напечатан в «Карманной книжечке за 1802 год», изданной Иоганном Георгом Якоби (1740–1814). После значительной переработки текст был включен в приложение к роману «Путешествие доктора Катценбергера на воды» (1809).

…чьим крестильным именем, Эрнст… Эрнст (Ernst) по-немецки значит «серьезный».

С. 772. …несколько гусеничных оболочек… В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Majoli: иногда гусеница после четырехкратной линьки сразу превращается в бабочку, не окукливаясь».

С. 773. …когда начал триплицировать… То есть трижды повторять одно и то же (прием риторики).

С. 774. …одинаковое для всех таких сердечек отверстие… Имеется в виду так называемое овальное отверстие, которое у человеческого плода находится между правым и левым предсердиями: через него проходит кровь, минуя легкие. После рождения, с первым вдохом малыша, начинает функционировать малый круг кровообращения. Из-за увеличения поступающей крови возрастает давление в левом предсердии, и овальное отверстие закрывается специальным клапаном. Происходит это в первые 3–5 часов жизни, а полное анатомическое закрытие, за счет срастания краев заслонки клапана и краев отверстия, – через 2-12 месяцев.

С. 775. …подобны стрекозам-нимфам… Нимфа – так называются личинки насекомых, имеющие зачатки крыльев.

…чьи четыре крыла уже различимы в крыльевых пазухах… В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Кузнечики, стрекозы, особенно те, чьи личинки живут в воде, получают при последней линьке крыльевые пазухи, в которых лежат крылья. – Это называется: наполовину завершенная куколка, или после-нимфа, или ложная нимфа».

С. 778. …как когда-то будили Монтеня… В архиве Жан-Поля (Exzerpte): «Монтеня его отец, чтобы не пугать, будил музыкой». Монтень в «Опытах» сам рассказывает, что в детстве отец будил его звуком какого-нибудь музыкального инструмента.

С. 782. …если бы наша любимая Земля, Эрделяйн… Erdelein – уменьшительная форма от Erde, «Земля». По-немецки это звучит очень похоже на Эльтерляйн, Elterlein.

Прикончить зайца…

О поэтическом космосе Жан-Поля

Поэзия, рисуя на занавеси, скрывающей вечность, грядущую драму, – не плоское зеркало она реальной наличности настоящего, а волшебное зеркало времени – времени, которого сейчас нет. <…> Ее цель – не уничтожить и не повторить, но расшифровать действительность, в которой не может не заключаться божественный смысл. Все небесное – свет и утешение, но лишь тогда, когда оно пронизано земным <…>.

И поэтому <…> быть может, никогда поэт не бывает так нужен, как в дни, когда считают его не столь уж нужным и важным. Как в наши дни.

(Жан-Поль. Приготовительная школа эстетики, 1804)

Вся моя писанина, собственно, представляет собой внутреннюю автобиографию; и все поэтические сочинения являются описаниями самовосприятия.

(Жан-Поль. Памятные листки, 1816–1825)

Предуведомление

Жан-Поль Рихтер (1763–1825) – один из классиков немецкой литературы, младший современник Гёте, после своих первых романов приобретший не меньшую популярность, чем веймарский патриарх, – в пространстве русской литературы остается чистой легендой: именем без конкретного смыслового наполнения. По-русски изданы его «Приготовительная школа эстетики» (1981), несколько философских отрывков, в том числе «Речь мертвого Христа» из «Зибенкэза», и сам роман «Зибенкэз», который был переведен А. Л. Кардашинским в 1937 году. Однако в русском переводе этого романа пропущены главы-отступления, то есть даже об этом единственном имеющемся на русском языке художественном тексте Жан-Поля читатель не может составить себе полного представления.

Впрочем, с интерпретациями Жан-Поля дело обстоит плохо везде, включая Германию. Его нельзя отнести ни к одному литературному направлению, и сами подходы к его текстам со временем очень сильно менялись. Посмотрим, что пишет о восприятии Жан-Поля Женевьева Эспань, автор посвященной ему статьи в последней вышедшей у нас «Истории немецкой литературы» (Жан-Поль, с. 331):

В XIX в. немецкое литературоведение выстроило оппозицию между двумя авторами… <…>: Жан-Поль (1763–1825), провинциальный, сентиментальный, уделяющий слишком много внимания социальным, политическим и нравственным проблемам, склонный к субъективизму и чрезмерностям в стиле, и классик Тёте – образец для подражания, космополит, отстранившийся от общественных проблем, «парящий над жизнью».

Тут необходимо прервать ее рассказ и сказать о том, о чем она не упоминает. Жан-Поля вновь «открыли» в Германии на рубеже XIX и XX веков, в кружке поэта-символиста Стефана Георге, который в 1900 году вместе с Карлом Вольфскелем выпустил антологию «Жан Поль. Книга часов для его почитателей» (Jean Paul. Ein Stundenbuch fuer seine Verehrer). В эту книгу вошли отрывки совершенно иного рода, нежели те, что интересовали читателей в XIX веке: описания снов и видений, особых состояний души, поэтические пейзажи… Для Георге Жан-Поль был второй по значимости фигурой – после Гёте – во всей истории немецкой литературы.

Но вернемся к тому, как – уже в наше время – характеризует Жан-Поля Женевьева Эспань (там же, с. 331, 340; курсив мой. – Т. Б.):

Жан-Поля нельзя отнести ни к одному из господствующих направлений того времени: ни к позднему Просвещению, ни к Веймарской классике, ни к романтизму. В любом случае не вызывает сомнений близость творчества Жан-Поля к литературному модерну. <…>

Смешение жанров – отличительная черта романтизма, эстетика «открытого» произведения – признак литературного модерна. <…>

Границы между реальностью и вымыслом стираются в отступлениях и заметках, включенных в повествование. <…>

Роман, согласно Жан-Полю, стремится быть «поэтической энциклопедией» (poetische Enzyklopadie). Используя терминологию Бахтина, этот роман можно назвать полифоническим: реалистические описания, заметки, свидетельствующие о великолепной эрудиции, блестящие рассуждения, многочисленные составляющие Witz [юмора. – Т. Б.] входят в повествовательную ткань, но сохраняют при этом собственное звучание.

Описание поразительное, потому что получается, как будто, что поэтика Жан-Поля должна быть близка нашему времени, литературе второй половины XX века. Действительно, Жан-Поль оказал очень сильное влияние на тех современных немецких авторов, для которых литература – это поле эксперимента, поиска новых средств выразительности: прежде всего на Арно Шмидта (1914–1979) и Пауля Делана (1920–1979), очень вероятно – также на Ханса Хенни Янна (1894–1959) и Райнхарда Ииргля (р. 1953), разрабатывающих проблему расщепления (творческой) личности, которая играет центральную роль в текстах Жан-Поля. Для большинства же читателей, и даже для германистов, Жан-Поль с его неиссякаемой фантазией, буйством метафор, запутанными сюжетами, философскими экскурсами, очевидно, просто слишком труден: он пишет на языке, в правилах которого еще только предстоит разобраться, – и остается, по сути, непрочитанным. Каждый его роман вызывает слишком разные трактовки, и очень не хватает таких исследований, где какой-то роман Жан-Поля рассматривался бы последовательно – со вниманием к его структуре, стилистике и мелким деталям (которые должны найти свое объяснение, прежде чем можно будет говорить о смысле книги в целом).

Я захотела перевести «Грубиянские годы», потому что мне было интересно, как Жан-Поль изобразил себя в образах двух разных по характеру братьев-близнецов, Вальта и Вульта, и потому что в романе рассказывается, как эти братья вместе пишут роман (а Вальт еще и сочиняет стихи, верлибры, и стихи эти приводятся в тексте), – то есть речь там идет об осмыслении литературы. Но, приступая к работе, я даже отдаленно не представляла себе, с каким количеством загадок и странностей мне придется столкнуться.

Первое открытие было связано с тем, что роман буквально пронизан – даже на уровне фабулы – проблемами, касающимися функционирования литературного процесса. Никому не известного бедного юношу Вальта таинственный ван дер Кабель делает своим наследником именно потому, что Вальт, будучи истинно добрым человеком, еще и пишет стихи. Задания, которые Вальт должен выполнить, чтобы получить наследство, тоже по большей части связаны с качествами, необходимыми для писателя (кроме непонятной фразы о зайце, которого нужно «прикончить», но к ней я еще вернусь). Место действия связано с Лейпцигом: Вина, в которую влюблены оба брата, дважды в год ездит на Лейпцигскую книжную ярмарку. Путешествие Вальта, которое занимает чуть ли не целиком «третью книжечку» (из четырех), происходит в момент, когда люди отправляются на осеннюю (книжную?) Лейпцигскую ярмарку (с. 347–348; курсив мой. – Т. Б.):

С проторенной искусством дороги, на которой он увидел целые полчища реформаторов и путевых шаркунов (то есть: реформаторов и непритязательных традиционалистов? – Т. Б.), громко топочущих и стучащих палками, Вальт свернул… <…>

Вскоре он наткнулся – так разрастаются приключения – на трех старых женщин и одну совсем юную: все они только что вышли из лесочка – с коробами, наполненными литерным хворостом (Lesebolz, что можно перевести и как «читательский хворост». – Т. Б.), на спинах. <…>

Вальт очень хотел бы дать этим женщинам, терпеливо несущим свой груз и крест, несколько грошей за то, что они выполняют работу носильщиков; но он постеснялся совершить добрый поступок перед столь многими свидетелями.

Дойдя в романе до этого места, я вдруг поняла, что, очень может быть, имею дело не с реалистическим и не со сказочным, или фантазийным, романом, но с аллегорией, то есть как будто давно устаревшим жанром, с которым мы, современные читатели, попросту разучились иметь дело.

В дальнейшем такая точка зрения получала всё новые подтверждения. Например, маленький роман Жан-Поля «Жизнь Фибеля», писавшийся в 1806–1811 годах и рассказывающий о жизни автора первого немецкого букваря, содержит – в буквальном смысле – расшифровки некоторых причудливых эпизодов «Грубиянских годов» (1804 и 1805). Вот, например, что там можно прочесть о «яичном танце» (странной игре, затеянной в трактире Вультом, нумер 43): «Находя удовольствие в Фибелевых воздушных, или эфирных, прыжках восторга, сиречь в совершаемом им беспомощном яичном танце между так и не высиженными яйцами его взлетающего вверх будущего, князь оставил его у себя на ужин…» (Jean Paul VI, S.471). А фраза «…Вальт перепорхнул к синим и желтым стеклянным шарам сада…» (нумер 40) неожиданно находит соответствие в описании сада старика Фибеля: «Повсюду, куда доставали лучи солнца, он, с поистине детским удовольствием старика-ребенка, расставил пестрые стеклянные шары на палках – или развесил их на деревьях – и с неописуемым удовольствием смотрел на это цветовое пианино с серебряными, золотыми, переливающимися, как драгоценные камни, бликами. <…> Но больше всего радовали старика ландшафты, отражающиеся в мирах-шариках (Welt-Kiigelchen) – этих уменьшительных зеркалах подвижных панорам, способных менять их цвет» (Jean Paul VI, S. 539). Поскольку Фибель в конце романа оказывается вновь и вновь умирающим и возрождающимся поэтом, в этих шарах можно видеть аллегорию созданных им поэтических миров…

Роман «Грубиянские годы» вроде бы не закончен (о чем говорит сам Жан-Поль[18]), в нем переплетены два сюжета – попытки Вальта выполнить условия завещания и получить наследство (этот сюжет обрывается) и его отношения с братом-близнецом, заканчивающиеся, как принято считать, ссорой в результате любовного соперничества из-за Вины, – многие эпизоды кажутся непонятными и не имеющими отношения к основным сюжетам, а потому к этому тексту надо подходить очень осторожно, без предвзятых мнений, и я постараюсь рассмотреть его основные параметры: рамочную конструкцию, характер персонажей, место и время происходящего, основные описанные события.

Рамочная конструкция

Характерными для произведений Жан-Поля элементами рамочной конструкции являются всякого рода предисловия и вставные главы, в которых он напрямую обращается к читателям. Интересующий нас роман как будто прямо начинается с действия, с зачитывания завещания, но завещание содержит странные фразы, упоминающие Жан-Поля (его полное имя Иоганн Пауль Фридрих Рихтер), связывающие его с сюжетом. Составитель завещания пишет (с. 14):

Как известно, сам я прежде получил это ожидающее его наследство от моего незабвенного приемного отца ван дер Кабеля – в Брёке, в Ватерланде; и за это почти ничего не мог ему предложить, кроме двух жалких слов: Фридрих Рихтер, – то есть моего имени. Харниш, опять-таки, их унаследует, если, как объяснено дальше, снова воспроизведет и проживет мою жизнь.

И подписывается: «Во всех прочих случаях – Фр. Рихтер, ныне же – ван дер Кабель».

Можно поэтому предположить, что Вальт выполнил условия завещания и, вступив в наследство, принял имя Иоганна Пауля Фридриха Рихтера, став – тоже в соответствии с условиями завещания – автором, или составителем, данной книги.

Уже вторая глава (или «нумер»), «Письмо И. П. Ф. Р. членам городского совета», представляет собой, по сути, традиционное для Жан-Поля обращение к читателям, там Жан-Поль говорит о себе: «…я, возможно, сам нахожусь в родстве с покойным ван дер Кабелем, иначе Рихтером». Жан-Поль выступает одновременно как реальный человек, сообщающий достоверные сведения о себе (он в это время действительно был советником посольства, проживающим в Кобурге), и как персонаж романа (пишущий этот роман). Более того, он излагает «программу» своей будущей книги, которая, на первый взгляд, кажется совершенно гротескной и неосуществимой, но как раз для аллегории может оказаться уместной (с. 22):

– Всё в целом будет читаться как пособие по стилистике. <…>

– Я выражу свое мнение о веймарском театре, а также о не уступающих ему по величине театре мироздания и театре человеческой жизни.

Но самой странной оказывается еще одна часть рамки: нумер 50, «Письмо И. П. Ф. Р. членам Хаслауского городского совета». Во-первых, в ней повторяется история с завещанием, только теперь «наследство сарыча, истребителя мышей»\ должно достаться – по ходатайству Жан-Поля – «внутреннему человеку» Зрюстрицу, которого еще только предстоит воспитать. Во-вторых, к жилищу Жан-Поля, оказывается, «следует причислить» и его тело, а поскольку завести себе «собственного рецензента» (Зрюстрица) собирается некая компания из пяти писателей, которых, как объясняет Жан-Поль, Зрюстриц величает «пятью директорами, даже пятью чувствами ученого мира, а я, по его словам, являюсь среди них Вкусом», то нельзя исключить, что все, о ком здесь идет речь, – части одной личности, а именно, пять чувств, воспринимающих окружающий мир, и еще особый «внутренний человек». Интересно здесь и упоминание, что Жан-Поль собирается прочитать на Лейпцигской ярмарке, в 1804 году, «Лекции по искусству» – которые действительно вышли, к этому времени, под названием «Приготовительная школа эстетики». Роман, получается, каким-то образом привязан к теоретическому сочинению Жан-Поля, в котором, среди многого прочего, можно прочитать и о вкусе (Эстетика, с. 298; курсив мой. – Т. Б.):

Ибо поскольку поэзия побуждает к игре все силы всех людей, то и каждой силе, правящей в отдельном человеке, она предоставляет наиболее широкий простор для развития, она выражает человека, но не ярче, нежели человек сам выражает себя в ней благодаря своему вкусу.

В заключение, из последней перед подписью фразы, мы узнаем, что составитель письма обращается в нем к «какому-нибудь высокоблагородному городскому совету» (курсив мой. – Т. Б.).

В подлиннике Maushack: слово «сарыч», буквально означающее «истребитель мышей». Это имя приводит на память Петера Эймана, персонажа романа Жан-Поля «Геспер» (1795): он был придворным капелланом в (вымышленном) княжестве Шеерау, в деревне Ст. – Люне, и проявлял свой буйный нрав, убивая Библией мышей. В его доме провели детство главные персонажи романа, Виктор и Фламин, отчасти напоминающие пару Вальт-Вульт.

Персонажи романа: ван дер Кабель, Вальт и Вульт

Попробуем теперь разобраться с персонажами романа, начав с главных действующих лиц – и (поскольку речь, судя по всему, идет об аллегории) обращая внимание на их имена.

Имя завещателя, как я думаю, восходит к личности нидерландского художника (пейзажиста и гравера) Адриана ван дер Кабеля (Adriaen van der Kabel; 1631–1705), который работал в Италии и Франции, где и умер. О нем говорится, например (все сведения – по «Энциклопедическому лексикону» 1837 г., см.: Плюгиар): «Был нрава открытого и разгульного; заказчиков картин принуждал вместе с ним пить, веселиться и идти в трактиры, где он проводил всю жизнь». Интересно, что «его работы иногда путали с работами его брата – Энгеля (то есть: «ангела». – Т. Б.) ван дер Кабеля (Engel van der Cabel; 1641 – после 1695), также известного как Анж или Анджело. Энгель сопровождал брата в путешествиях, и они оба женились в один и тот же день». В Риме, между прочим, Адриан вступил в тайное общество нидерландских и фламандских художников, где носил прозвище Geestigheid (Юмор). Интересно, что этот художник (как и убитый заяц) упоминается в анекдоте, который в романе Жан-Поля «Титан» (1800–1803) рассказывает Шоппе, он же Лейбгебер (Jean Paul III, S. 45): «Так, ван дер Кабель никогда не рисовал по заказу зайца без того, чтобы выпрашивать одну свежезастреленную модель за другой для употребления в пищу и копирования». История двух братьев ван дер Кабелей, получается, – прообраз истории Вальта и Вульта.

Интересно, что проблема раздвоения творческой личности начала интересовать Жан-Поля очень рано, еще до того, как он опубликовал свой первый роман. Его первыми напечатанными произведениями были две книги сатир, не вызвавшие никакого отклика у публики: «Гренландские процессы» (1783; в романе «Грубиянские годы» авторство этой книги приписано Вульту) и «Выборка из бумаг дьявола» (1789). Обе были напечатаны под псевдонимом «И. П. Ф. Хазус (лат. Hasus, Заяц)». Вторая из этих книг начинается с «Предуведомления еврея Менделя», сообщающего, что публикуемые «бумаги достались ему после смерти И. П. Ф. Хазуса, его должника» – с таким уточнением (см. Auswahl):

Никогда, как я уже говорил, не мог бы сам Хазус написать эти колючие сочинения: однако дьявол по ночам забирался в доброе тело моего должника, как в некую пишущую машину, и в то время как душа того на небе занималась лучшими вещами и составляла собственное жизнеописание, он часто сидел вместе с телом, пока не заканчивал свою работу ночной сторож, и от имени покойного, его рукой писал те сочинения, которые теперь, конечно, выйдут из печати.

Но в книге имеется еще и предисловие, подписанное самим Хазусом, где говорится, что он, прежде чем попал на Землю, жил на разных других планетах:

На этих лучших планетах провел я мои лучшие часы и столетия, занимаясь тем, что стоял у писчего пульта и придумывал сочинения… Совершенно ясно, по крайней мере, следующее: Свифт и Стерн не потерпели никакого ущерба от того, что я громко и внятно надиктовывал им целые кипы моих сатир…

Получается, что Хазус – или периодически вселяющийся в него дьявол – есть некое бессмертное существо, что-то вроде духа повествования, если воспользоваться выражением Томаса Манна (в «Избраннике»).

Подтверждение такой гипотезе можно найти в «Приготовительной школе эстетики» Жан-Поля (Эстетика, с. 155, 221, 83; курсив мой. – Т. Б.):

Ибо если комическое состоит в контрастировании, переставляющем субъективное и объективное начала, то, коль скоро, согласно вышеизложенному, объективное начало непременно есть требование бесконечности, я не могу мыслить и полагать таковую помимо меня, но могу полагать ее только во мне… Следовательно, я полагаю сам в себе этот раскол <…> и разделяю свое Я на конечный и бесконечный сомножитель, получая второй из первого… <…>

Поэтому самые определенные и самые лучшие характеры у поэта – это два издавна лелеемых идеала, родившихся вместе с его Я, два идеальных полюса его волящей природы – углубленная и возвышенная сторона его человеческой сущности. Всякий поэт рождает своего особого ангела и своего особого дьявола… <…>

Если талант – это искусный актер и обезьяна, радостно вторящая гению, то эти страдательные гении межи – тихие, серьезные, прямоходящие лесные – и ночные – люди, у которых рок отнял дар речи.

Фамилия братьев, Харниш (Harnisch), означает «рыцарский доспех», и в романе содержится много аллюзий на «Дон Кихота». Приведу одну из них, неожиданно связывающую этот мотив с поэтологическими проблемами (с. 118; курсив мой. – Т. Б.): «Мое мышление грубее, чем у тебя, – сказал Вульт. – Я уважаю всё, что относится к желудку, этому монгольфьеру человека-кентавра; реализм есть Санчо Панса идеализма». «…я защищаю незримую церковь, как рыцарь, и сражаюсь с неверными», – говорит Жан-Поль в «Приготовительной школе эстетики» (Эстетика, с. 344).

И еще несколько неочевидных характеристик братьев.

Оказывается, реализм представлен именно бессмертным дьяволом и шутом Вультом, который, возможно, ответственен за стиль (Эстетика, 279): «…стиль – это второе, гибкое и подвижное тело духа… Впрочем, бывает ученый стиль – широкий, как тулуп солдата на часах; он запахивает в себя мысль за мыслью, тогда как стиль гениально-вдохновенный есть созревающий вместе с зелеными бобами стручок» – «в качестве бедного флейтиста в длинных штанах-шоссах [то есть средневековых штанах-чулках. – Т. Б.], желтом студенческом колете и зеленой дорожной шляпе» (см. выше, с. 52)?

Оба брата связаны с собаками. Переодетый Вульт в трактире достает из жилетного кармана зубочистку «с рукояткой в виде собачки-шпица» (с. 393). Вальт, в другом трактире, «связал себя с хозяйским шпицем… <…> тесными узами курортного знакомства и дружбы» (с. 352). Вульт говорит брату: «Ты, Вальтхен, не припомнишь такого, чтобы вчера, или сегодня, или завтра я давал тебе понять, что не по каким-то иным соображениям, а только ради тебя вселился в твою конуру для легавой, таксы и борзой» (с. 524). С таксой себя, видимо, отождествляет «И. П. Ф. Рихтер» (см. название главы № 50). Вероятно, и других упомянутых в этой фразе охотничьих собак следует понимать как метафорические обозначения поэта. Этим, возможно, и объясняется содержащееся в завещании требование «прикончить зайца». Во всяком случае, сохранилась такая запись Жан-Поля (Exzerpte): «Ту среди борзых собак, которая привыкла приносить зайца, называют Рыцарем».

Персонажи романа: потенциальные наследники

В завещании ван дер Кабель обращается к семи потенциальным наследникам, предлагая им обращаться с Вальтом следующим образом (с. 17; курсив мой. – Т. Б.):

Если это правда, дорогие семь родственников, что вы любили только мою персону, то это проявится таким образом, что вы хорошенько порастрясете образ, созданный по подобию ее (что самому образу пойдет только на пользу), что вы основательно, хотя и по-христиански, помучаете и подурачите его и вообще будете для него приносящим дождь Семеричным созвездием и его Злой семеркой. Чем чаще ему придется по-настоящему раскаиваться, то есть пасовать, тем больше пользы и для него, и для вас.

Попытавшись выяснить, что такое «Злая семерка», я с удивлением обнаружила, что это название карты-джокера в карточной игре «Карнёффель», известной в Европе с XV века. Другое название этой карты – «Дьявол» (Teufel). Это открытие сразу существенно меняет восприятие сюжета романа. Получается, что семеро наследников – не пародия на какие-то социальные типы, а семеро демонов, приставленных к испытуемому (семеро его же потенциальных грехов или встающих перед ним искушений, может быть). Между прочим, сразу возникает параллель с персонажами другого романа Жан-Поля, наиболее близкого по сюжету к «Грубиянским годам». Там два друга, меняющиеся именами, носят странные имена Лейбгебер (то есть «Предоставляющий тело») и Зибенкэз («Семь “Кэз”», что бы это слово ни значило). Про вторую часть имени Зибенкэз (Siebenkees) я выяснила следующее: был такой французский путешественник, Франсуа Левальян (1753–1824), современник Жан-Поля. В 1780–1781 годах он совершил путешествие по Африке, начиная с Кейптауна. Там приобрел ручного павиана и назвал его Кэз (Kees) так называется, между прочим, собачья порода: голландский волчий шпиц). Этот павиан, как можно прочитать в разных источниках (см., например: Francois le Vaillant), стал для него «товарищем в путешествиях, охранником, дегустатором еды и придворным шутом». Эта история упоминается и в «Титане», где говорится, что Шоппе (Лейбгебер) «по рождению голландец <…> и зовут его, собственно, Кэз, как звали обезьяну Левальяна, только к этому имени он присовокупил Зибен, то бишь Семерку, ибо Зибенкэз – его первое имя» (Jean Paul III, S. 803). В «Приготовительной школе эстетики» мы читаем (Эстетика, с. 153, курсив мой. – Т.Б.):

Древние слишком радовались жизни, чтобы презирать ее юмористически. Лежащая в основании серьезность заявляет о себе в старонемецких фарсах тем, что шутом обычно бывает дьявол, даже и во французских выступает la grande diablerie, то есть четверной союз шутов, состоящий из четырех чертей. Выдающаяся идея! Дьявола, как настоящий вывернутый наизнанку божественный мир, как огромную тень мира, которая именно потому и рисует очертания самого мира, легко можно представить себе величайшим юмористом…

Позже, когда Вальт впервые едет в город Хаслау, его преследуют «семь Плеяд», они же «Злая семерка возчиков», то есть, судя по нарочитому повторению эпитетов, – те же демоны, или потенциальные наследники. Между прочим, сохранилась такая запись Жан-Поля (Exzerpte): «Столько грехов, сколько дьяволов» (Soviel Siinden als Teufel).

Чтобы лучше разобраться в роли наследников, можно рассмотреть текст, помещенный в Приложении: «Предуведомитель» (одно из предисловий к первому роману Жан-Поля «Незримая ложа»). По мнению Херберта Кайзера, автора книги «Читать Жан-Поля. Попытка реконструкции его поэтической антропологии “я”» (Kaiser, S. 36), «Темой Предуведомления является Предуведомитель как поэтическое “я”, которое, прежде всего, в процессе письма создает себя как единство противоположностей. Во время путешествия Предуведомитель обращается к “девяти партиям”, семь из которых относятся к “Бычьей голове”, то есть прагматической, позитивной жизни, а две другие – к сфере искусства».

Однозначного отождествления семи наследников с семью первыми партиями не получится, но предположить можно следующее:

1. Рецензенты

Член церковного совета Гланц, «чье лицо было максимально благожелательной рецензией на написанные им же работы», «слишком известный проповедник (и на кафедре, и как автор печатных работ), чтобы сделать хотя бы три шага ради встречи с ничем не примечательным человеком»? Имя Гланц означает: блеск, глянец.

2. Светские люди

Полицейский инспектор Харпрехт, «холодный насмешник», который «славился обезвоженным сердцем»? Предуведомитель хочет обсудить с холодными и ироничными светскими людьми вопрос о немодном теперь энтузиазме, или чувствительности (с. 756): «…не должны ли мы, чтобы что-то писать, иметь достаточный запас добродетели – в виде вагонных домкратов, монтерских когтей, монгольфьеров и шестов для прыжков, потребных для наших (напечатанных) персонажей: ведь в противном случае мы не понравимся даже кошке». В романе этим рассуждениям соответствует сцена с потенциальными наследниками, которые должны, согласно завещанию, пролить слезы, чтобы получить некую часть наследства. Имя Харпрехт – видимо, то же, что Херберт, Хериберт: древнегерманское имя, означающее «сияющий (или знаменитый) воин». Интересно, что есть еще один текст Жан-Поля, сходный по содержанию с «Предуведомителем», – «Письмецо моим друзьям» (Предуведомдение к «Квинтусу Фиксляйну» 1795), – где в самом начале своего путешествия Жан-Поль встречает «на пыльной дороге Жизни-Искусства… <…> Судьбу, как дорожного инспектора» (Jean Paul IV, S. 9; курсив мой. – Т. Б.)

Вопрос о «слезах» принципиально важен для Жан-Поля, как можно понять из 50-й главы романа «Грубиянские годы» (с. 438; курсив мой. – Т. Б.):

…[нынешние. – Т. Б.] люди настроены против слез, особенно против настоящих: слезные кувшины разбиты, плачущие статуи Марии опрокинуты нынешними титаноманами – лучшие водопроводные сооружения закладываются еще раньше рудников, чтобы осушать шахты, – как на медеплавильных заводах, так и на заводах, где плавятся души, то бишь в романах, строжайше запрещено приносить в цех хоть каплю воды… <…>

Короче, сегодня растроганность под запретом: мол, лучше уж сухотка спинного мозга, чем водянка глаз; и мы, авторы, порой украдкой признаемся друг другу в письмах, каким жалостным образом нам часто приходится корчиться и изворачиваться, чтобы, когда возникает повод для слез (мы сами невольно над этим смеемся), ни одна капля не упала на бумагу.

Сам Жан-Поль в «Грубиянских годах» многократно позволяет своим героям плакать и переживать другие человеческие чувства: для него это вопрос… борьбы с модным (уже в его время) цинизмом литераторов, сказала бы я.

3. Голландцы

Про них Предуведомитель пишет: «С нумером 3, голландцами, я хотел поругаться – в своем ящике на колесах – из-за отсутствия у них поэтического вкуса: вот, собственно, и всё. Я хотел упрекнуть их в том, что их сердцу какой-нибудь упаковщик тюков ближе, чем псалмопевец, а продавец душ – чем тот, кто живописует души; и что Ост-Индская компания не расщедрилась бы на пенсию даже для одного-единственного поэта… <…> Я хотел это сказать; но воздержался – из опасения, что немцы заметят: под голландцами я имею в виду просто… их самих…» К этому описанию очень подходит придворный торговый агент Петер Нойпетер (у него дома, между прочим, лежит «ост-индский ковер»). Этого персонажа зовут, буквально, Петер Новый Петер, и, судя по другим источникам, Жан-Поль отождествлял его одновременно с собой и с трехкратным предательством Апостола Петра. Так, в «Истории моего Предуведомления ко второму изданию “Квинтуса Фиксляйна”» (1796; Jean Paul IV, S. 26) говорится: «Я, правда, часто просил небо послать мне петуха в каком-нибудь ученом издании, чтобы он кукарекал всякий раз, когда я, как литературный Петр, согрешу, и чтобы побуждал меня плакать над этим грехом…» Подтверждение такому толкованию есть и в «Приготовительной школе эстетики» (Эстетика, с. 298):

Каждый от поэзии ждет, что она будет (во всем блеске) отражать не человечество, а его человечество, отражать с зеркальным лоском, и художественное произведение – для Кунца оно – возведенный в идеал Кунц, для Ганса – Ганс в идеале; то же для Петра. Значит, вкус здесь не просто петел или Иуда – первый предает Петра, второй – Христа, но и сам вкус там Петр, тут – распятый, и он о грудь каждого рвет пополам занавесь, скрывающую святая святых и скверну скверн.

4. Князья

По поводу этого номера в «Предуведомителе» говорится только: «Я запрещаю европейским органам сословного представительства давать мое произведение номеру 4 – любому князю, – потому что иначе он при чтении этой книги заснет». Я могу лишь с некоторой натяжкой сказать, что этому номеру, видимо, в романе соответствует «придворный фискал Кнолль». О Кнолле известно мало. Когда наследники выслушивают зачитываемое им первое сочинение Вальта, он (как, впрочем, и Нойпетер, и Флитте) «из отвращения к зачитываемому тексту» отходит к окну. Он принимает у Вальта экзамен на звание нотариуса. А потом, когда Вальт читает ему свои стихи, говорит, что юрист «должен презирать поэзию». Относительно другой их встречи тоже говорится, что Кнолль «с момента, когда Вальт начал читать вслух свои стихи, испытывал к молодому человеку настоящую ненависть». Наконец, Кнолль был пфальцграфом – а это, в принципе, княжеский титул (в разное время менявший свое конкретное наполнение). Имя же Кнолль означает что-то вроде «Большая шишка».

Петел – то же, что петух (в 1 знач.). – Толковый словарь Ожегова.

5. Книжные переплетчики

В «Предуведомителе» упоминаются книжные переплетчики, которые могут доставить неприятности автору: «…хорошим рецензентам придется ждать книжных переплетчиков, читателям – рецензентов, а мне – читателей, так что одна-единственная птица несчастья, Унглюксфогель, натравит нас всех друг на друга и заманит в болото…» В романе речь идет о книготорговце Пасфогеле, который тоже создает неприятности Вальту, задерживая обязательный (обговоренный в завещании) процесс проверки Вальтом двенадцати листов корректуры. Слово Пасфогель (Fafivogel) – один из устаревших вариантов написания слова «шутник» (Spajivogel, букв, «птица-пересмешник»).

6. Одноногий

Это самый интересный персонаж. В «Предуведомителе» о нем сказано: «Много разговаривать, как я обещал, с Одноногим – номером шестым – вообще не имеет смысла, поскольку я сам и есть эта штучка, а сверх того зовусь одноногим автором». Флитте – бахвал и обманщик, мот, спасающийся от должников высоко над землей, в башне; но при этом – единственный друг Вальта среди наследников. Наконец, Флитте эльзасец – для Вальта практически француз, – о чем неоднократно говорится в романе (он даже пытается учить Вальта французскому произношению). Сама фамилия Флитте (Flitte), вероятно, образована по аналогии с Flitter, а это слово означает «блестки»: что-то дешевое, но сверкающее; пайетки, то есть чешуйки из жести, используемые для украшения одежды (и, между прочим, изобретенные во Франции); в сочетании Flitterwoche (букв, «неделя блесток») – первая неделя после свадьбы, аналог нашего выражения «медовый месяц».

Пониманию образа Флитте очень способствует чтение «Приготовительной школы эстетики» (Эстетика, с. 325):

Расточительство вы не прощаете писателю так легко, как нищету, – и вот поэта объявляют pro prodigo (расточителем) в литературе и лишают всех бюргерских прав академического горожанина – он не может отныне составлять завещаний, договоров, влезать в долги…

Жан-Полю не нравится французская литература, хотя в свое время, вероятно, он увлекался ею (Эстетика, с. 300–301, 304):

Не является ли прежде всего французская, или парижская, поэзия тончайшим идеальным отпечатком всего этого общества благодаря своему правильному, отвлеченному, выспренному языку и благодаря всему, чего в ней нет, – чувственной наглядности, любви к низшим сословиям и знания их, свободы и пламенного жара? Продолжим: женщины, как и французы, – светские люди по рождению, им нравится парижская поэзия, их вкусу она верна. <…> Только на здоровом стебле индивидуального трепещет цветок идеала; без земли нет выси и нет низа, нет неба и нет ада, поэтому идиллии юношей и французов – усугубленные, идеализированные понятия, как и их трагедии.

Не потому ли, что Флитте лишен нормальной связи с повседневностью (с землей), он назван в «Предуведомителе» Одноногим?

7. Город Хоф

О городе Хофе в «Предуведомителе» сказано (с. 758–759):

Я мог и не упоминать, что, достигнув Фихтельберга, хочу поговорить – письменно – с моим дорогим Хофом, находящимся в Фогтланде, поскольку могу устно болтать на тамошнем наречии и поскольку мой собственный парень родом оттуда. Мое желание, или цель, в таком произведении, как это, состоит и будет состоять в том, чтобы этот умудренный днями и годами город мог наслаждаться сном, который я хочу нагнать на него в сей книге жесткими гусиными перьями, на перинах из мягкого пуха той же птицы…

Хоф – небольшой городок в Баварии, где Жан-Поль (сын бедного деревенского учителя и органиста из Вунзиделя) жил и учился в гимназии в 1779–1781 годах, куда потом вернулся в 1784-м, к матери, когда из-за долгов был вынужден прервать обучение в Лейпцигском университете (и жил там до 1798-го). Неудивительно, что он желает всех благ жителям этого города (не рассчитывая, что найдет в них заинтересованных читателей). В романе дом ван дер Кабеля получает нищий воскресный проповедник Флакс – просто за то, что, единственный из всех наследников, способен до слез растрогаться.

Таким образом, семь наследников представляются мне отчасти двойниками Вальта (Нойпетер, Флитте), отчасти же – теми силами, с которыми поэт неизбежно сталкивается в своей жизни; и с которыми хочет «свести счеты» (или: осмыслить свои отношения с ними) прежде чем приступит, собственно, к написанию романа. Этот процесс хорошо описан в «Приготовительной школе эстетики» (Эстетика, с. 87; курсив мой. – Т. Б.): «Но есть высшая рассудительность – она раздваивает и ссорит сам внутренний мир, – ссоря, делит надвое, на Я и его царство, на творца и мир творца». «Я» – это Вальт со своим повседневным миром, «наследниками»; «творец и мир творца» – Вульт и, очевидно, еще две (пока не упомянутые) группы персонажей, с которыми хочет поговорить Предуведомитель.

8. Судьи искусства

Достигнув вершины первой горы, Бычьей головы (Оксенкопфа), и оказавшись высоко над миром повседневности, Предуведомитель высказывается о новой ситуации как-то неопределенно, в сослагательном наклонении (с. 759; курсив мой. – Т. Б.):

Я хотел бы, чтобы эти судьи искусства – номер 8 – тоже оказались в моем паланкине и чтобы у меня были их руки; я бы тогда пожал их и сказал: судьи искусства отличаются от рецензентов так же, как судьи от палачей… Я бы поздравил их с присущим им вкусом: что он, как и вкус гения, похож на вкус космополита и не воскуряет благовония какой-то одной красоте – скажем, утонченности, силе, остроумию, – но что он в своем симультанном храме и Пантеоне имеет алтари и свечи для удивительнейших святых, для Клопштока и Кребийона и Платона и Свифта…. Чтобы человек мог увидеть определенные красоты, как и определенные истины – мы, смертные, все еще воспринимаем то и другое двояко, – его сердце должно быть в такой же мере расширено и расчищено, что и голова….

Произносящий такие слова покидает карету и дальше движется в паланкине. Очень странно сказано, что он хотел бы – если перевести буквально – «иметь руки» этих таинственных «судей искусства». Как ни удивительно, параллель этому странному месту мы находим в романе – почти в самом конце, где рассказывается, как Вальт выходит из дому, чтобы попасть на карнавал (с. 613; курсив мой. – Т. Б.):

С уютным ощущением – что в двойном костюме горняка и возчика он чувствует себя как дома, но словно бы выглядывает из двух мансардных окошек, – Вальт пронес себя по улице, как носильщики несут паланкин, и едва мог поверить, что, столь восхитительно не замечаемый никем и двудомный, он всеми колесиками своей души катится, куда хочет, как часы в кармане.

Как можно понять из главы романа «Танец личин», «горняк» и «возчик» суть два образа (две метафоры) поэта (с. 619):

Вальсы, которые ты танцевал в этом зале до сих пор (только не обижайся), – всего лишь хорошие миметические подражания: отчасти – движению по горизонтали, как у возничего, отчасти – круто-перпендикулярным передвижениям горняка…

Предуведомитель, похоже, пользуется собственными руками; а в «паланкине», упоминаемом в обоих случаях, может передвигаться разве что «внутренний человек». Но человек этот, как я понимаю, обрел теперь способность видеть происходящее глазами подлинного «судьи искусства»: глазами «возчика» и «горняка», а может, и всех других любимых им писателей, которых желал бы видеть рядом с собой в «паланкине». В завещании говорилось, что Вальт, справившись с перечисленными там «должностными обязанностями», получит новое имя: И. П. Ф. Рихтер. Случайно ли, что слово «судьи искусства» (Kunstrichter) так созвучно фамилии Жан-Поля: Richter (по-немецки это значит «судья» или «судьи»)?

В бумагах Жан-Поля сохранилась такая запись (Exzerpte): «Этот судья Возможного (Richter des Moglichen) создает для себя словесные миры».

9. «Прекрасные души»

Начиная предуведомление, будущий Предуведомитель заявил, что напоследок хотел бы поговорить с «прекрасными душами». Заканчивая читать этот текст, мы понимаем, что он имел в виду своих будущих читателей. Обращение к ним, на мой взгляд, – одно из самых волнующих мест в настоящей книге, потому что Жан-Поль, как будто, в самом деле говорит с нами – прямо сейчас, когда мы это читаем (с. 762–763):

– А если говорить откровенней, я просто никак не решусь попрощаться с вами – вы, лучшие читатели, чьи снящиеся, а иногда и взаправду увиденные, образы мне доводилось видеть прогуливающимися, как прогуливаются гении, по холмам Прекрасного и Великого (и машущими мне рукой); я еще ненадолго останусь с вами: кто знает, в какое время… да и вернутся ли вообще те мгновения, когда наши души над распыляющимся листом протягивали руки друг другу…

(И так далее, его обращение к нам на этом не обрывается. – Т. Б.)

Обращается ли Жан-Поль к читателям в романе «Грубиянские годы»? Наверное, да: он вообще очень часто в своих текстах напрямую обращается к читателям. В романе таким обращением определенно можно считать нумер 50: сопроводительное письмо, которое «И. П. Ф. Рихтер» прилагает к первым трем «книжечкам» рукописи, которые он отправляет со своим «внутренним человеком» и выращенным им рецензентом Зрюстрицем («Зрячим») «какому-нибудь высокоблагородному городскому совету» (с. 441; курсив мой. – Т. Б.) – то есть, скорее всего, тем читателям, которые могут найтись для его романа. (Письмо датировано 1803 годом, три первые книжечки были опубликованы в 1804-м).

Читатели могут подразумеваться и в сновидческой главе «Танец личин» – в том ее фрагменте, где Вальт, придя на маскарад, «сначала попал в комнату для распития пунша [ «Яичный пунш» – название романа, который пишут братья – Т. Б.], которую принял за танцзал и куда музыка проникала, как и подобает, издалека, приятно приглушенная. <…> Когда Вальт храбро выглянул из маски, прижавшись глазами к ее окошкам, он, оглянувшись, не без удивления увидел множество оголенных лиц, то есть фигур с содранной личиной в одной руке и со стаканом в другой. Что все вокруг черпают влагу не то из Источника здоровья, не то из Орденской чаши, он отнес к обычному для маскарада распорядку, тут же потребовал стакан для себя, а вскоре – поскольку человек в костюме адмирала стал для него правофланговым и образцом – еще одну» (с. 613). Ведь в романе Жан-Поля «Титан» (1800–1803) маскарад описывается так (Jean Paul III, S. 68):

– А теперь давайте все вместе двинемся, танцуя, в книгу, на этот свободный бал мира, – я впереди, как танцор-ведущий, за мной читатели, как подпрыгивающие следом-танцоры, – чтобы мы под звучащими крестильными и погребальными колокольчиками на китайской пагоде Мироздания – под аккомпанемент певческой школы муз и гитары Феба наверху – бодро танцевали от тома к тому – от цикла к циклу – от одного отступления к другому – от одного разделяющего мысли тире до следующего – пока не придет конец либо этому произведению, либо мастеру, создавшему его, либо каждому из нас!

«Симультанный храм» (Пантеон) и «танец личин»

Рассмотрим пристальнее конец романа.

«Пантеон» впервые упоминается в главе 60, «Катание на коньках» (с. 583; курсив мой. – Т. Б.):

Наконец в парке сгустились светлые декабрьские сумерки: там, где уже метлой очистили от снега длинное озеро (собственно, узкий пруд) и где позже, когда луна резко прочертила на белом фоне каждую тонкую древесную тень, три первопричины всего этого не только исчезли в ближайшей ротонде – красивом домике из коры, удивительно напоминавшем, благодаря отверстию в крыше, римский Пантеон, – но и почти тотчас вывели оттуда друг друга на заледеневшее озеро, потому что внутри все трое просто надели коньки: Вина, и Рафаэла, и Энгельберта.

Странное обилие странных подробностей… Речь – по сюжету – идет о том, что Вина просит Вальта сочинить слова песни на день рождения ее подруги Рафаэлы (дочери коммерсанта Нойпетера), а Вульта – сочинить и исполнить на флейте сопутствующую мелодию. Но для этого Вальт впервые должен попытаться облечь свои фантазии в какую-то форму (с. 582):

Вальт теперь должен был заключить воздушные сны в жесткую форму бодрствования, то есть в форму не только новых метрических, но и музыкальных соотношений… <…> Получается, что даже дух духа – стихотворение – должен спуститься со своего свободного неба и войти в какое-то земное тело, в тесную пазуху для крыльев.

Это похоже на испытание: пригоден ли Вальт к поэтическому творчеству.

Вальту удастся написать красивую песню, но он будет лишь скромным сторонним свидетелем тому, как Вина и Вальт исполнят ее для спящей Рафаэлы (с. 602; курсив мой. – Т. Б.):

…он зашел в расположенный неподалеку домик из коры, где не видел ничего, кроме ночной небесной синевы у себя над головой и луны, светящей в отверстие крышщ и где ничего не слышал, не имел в себе ничего, кроме сладостных слов, слетающих с далеких нежных губ. Он видел, как за этой корой распахивается мерцающая глухомань неба, и ликовал, ибо Новый год, в украшенном звездами утреннем одеянии, предстал перед ним столь величественным и щедрым.

Опять странное указание на то, что домик сделан из коры и имеет отверстие в крыше…

Разгадку этих мучительных для переводчика подробностей я нашла в одном тексте Жан-Поля (включенном мною в Приложение): «О смерти после смерти, или День рождения» (текст был опубликован отдельно, в 1802 году, в журнале, и лишь позднее вошел, как приложение, в роман «Путешествие доктора Катценбергера на воды»). В этом серьезном тексте, где речь идет о проблеме посмертного существования и о статусе поэтических миров, прямо говорится: «наш телесный дом из коры». И далее (с. 774–775; курсив мой. – Т. Б.):

«<…> Наше бедное, покрытое ранами сердце – как бы часто оно ни закрывалось со всех сторон, все же на нем остается открытой одна врожденная рана, которая затянется только в иной стихии бытия, как у еще не рожденного детского сердечка одинаковое для всех таких сердечек отверстие закроется только тогда, когда дитя вдохнет более легкую жизнь. Поэтому и у нас, как у цветов, верхняя сторона листа, сколько бы ее ни поворачивали к земле, всякий раз вновь обращается к небу».

«Врожденная рана!» – со вздохом повторил юноша.

«Наша рана – или наше небо – открыта, – сказал я возбужденно, – это и каламбур, и нет.

И та же мысль, как мы помним, была выражена в «Предуведомителе» (предисловии к «Незримой ложе»), где об истинных «судьях искусства» сказано (с. 759):

Я бы поздравил их с присущим им вкусом: что он, как и вкус гения, похож на вкус космополита и не воскуряет благовония какой-то одной красоте – скажем, утонченности, силе, остроумию, – но что он в своем симультанном храме и Пантеоне имеет алтари и свечи для удивительнейших святых, для Клопштока и Кребийона и Платона и Свифта…<…> Чтобы человек мог увидеть определенные красоты, как и определенные истины – мы, смертные, все еще воспринимаем то и другое двояко, – его сердце должно быть в такой же мере расширено и расчищено, что и голова….

Эта мысль о «врожденной ране» – настолько сильная, что ее подхватывает в своей поэзии, уже в XX веке, Пауль Целан (Пауль Целая, с. 203):

Стоять – в тени от следа

раны в воздухе.

Ни-за-кого-стоять, ни-за-что,

неопознанно,

за тебя лишь.

Со всем, что вместимо там,

и помимо слова.

(Перевод Марка Белорусца)

Когда Вина, продолжая петь, заходит в «ротонду из коры», Вальт переживает подлинную эпифанию (с. 602–603; курсив мой. – Т. Б.):

Поскольку Вальт тоже не смел ничего сказать, он, как и она, улыбнулся – очень широко, растаяв перед ней в любви и блаженстве. Когда же она пропела красивую мелодичную строчку – «Видишь ли ты во сне, кто любит тебя?» – и так близко к его груди воспроизвела ее потаенные звуки: он опустился на колени, сам не зная, для молитвы или для любви, и поднял глаза на Вину, которую, словно спустившуюся с горних высей новую Мадонну, луна облачила в отблески неба. Она кротко возложила правую руку на его кудрявую голову; он поднял обе руки и привлек ладонь Вины к своему лбу; это соприкосновение расплавило его кроткий дух в огне радости, ведь и хрупкий цветок в роскошную летнюю ночь разбрасывает искры, – слезы радости, вздохи радости, звезды и звуки, небо и земля растеклись друг в друга, образовав одно эфирное море; он, сам не зная как, прижал ее левую руку к своему колотящемуся сердцу, и близкое пение казалось ему, словно он впал в беспамятство, доносящимся из далекого далека.

Флейта остановилась теперь где-то совсем близко, последнее слово песни уже отзвучало. <…> Тут Рафаэла, радостно-нетерпеливая, ворвалась в домик и бросилась на грудь дарительницы прекрасного утра.

В тексте «О смерти после смерти, или День рождения» рассказывается очень похожая история: юношу по имени Эрнст (что значит «серьезный») его друг, играющий на флейте, хочет музыкой пробудить к дню рождения; при этом присутствует возлюбленная Эрнста, специально приехавшая издалека, – Эрнестина. Юноша, проснувшись, тотчас опять проваливается в сон, видит некое сновидение (очень напоминающее то, что описано в последней главе романа), а потом окончательно пробуждается, будто пережив во сне некую эпифанию. Он говорит (с. 783; курсив мой. – Т. Б.): «О друзья, как светла жизнь! Бодрствование – не просто более светлое сновидение: эта обезьяна при нашем религиозном сознании умирает у ног бодрствующего внутреннего человека; пробуждение приснившееся будет уничтожено истинным».

Рассказ о дне рождения завершается словами (с. 783; курсив мой. – Т. Б.):

И на этом пусть закончится бесконечный спор! Любая невеста блаженно плачет о первом дне рождения сердца, которое отныне будет принадлежностью ее собственного; но вновь родившийся блаженно плачет о сочувствующем блаженстве чужого сердца; так и должно быть, ибо мы принадлежим Любви. Эрнестина спросила, с кротким умилением: «Разве может быть наверху что-то более возвышенное, чем Любовь?» – Правильно, Эрнестина! Только в ее присутствии – и при некоторых других редких молниевых вспышках жизни – действительность, расцветая, дотягивается до нашей внутренней страны душ, и внешний мир соединяется воедино с миром будущим; Любовь – это наш здешний морской мираж: глубинные побережья нашего мира могут вдруг вынырнуть и заслонить прежние.

С таким образом мыслей прекрасный праздник был отпразднован еще радостнее. Вся наша жизнь – это никогда не возобновляющийся день рождения Вечности, тем более благочестиво и радостно следовало бы нам его отмечать… Весь этот день был украшен утренним росным блеском – вечер застал утро по-прежнему мерцающим, и луна отразилась в солнечной росе – звезды спустились в сердце и высветили в нем самые прекрасные картины-ноктюрны – можем ли мы, люди, желать большего? —

Этот текст, как мне представляется, позволяет кардинальным образом пересмотреть традиционную интерпретацию романа «Грубиянские годы». Нам только кажется, что речь идет о дне рождения Рафаэлы, – на самом деле рождается (пробуждается к новой жизни) Вальт. Через несколько страниц, во время «танца личин» (который может быть его сном, ведь в романе сказано: «Камеры его мозга превратились в четыре маскарадные залы…», с. 604), он скажет Вине слова, свидетельствующие о его зрелости как поэта (с. 616–617; курсив мой. – Т. Б.):

А поскольку он не мог шевельнуть ногой, не пошевелив одновременно и языком, танцзал стал для него увеличенной ораторской трибуной; и, танцуя, он рассказывал Вине: «как здесь даже тело становится музыкой – как человек летает, а жизнь стоит, – как две души покидают скопление людей и одиноко, словно небесные тела, описывают круги в эфирном пространстве вокруг друг друга и в обход правил – как только те души вправе танцевать, которые связаны взаимной любовью, – чтобы в таком искусстве-кажимости гармоничного движения они могли отразить движение духовное». Когда они остановились и Вальт охватил взглядом всю панораму маскарада с ее танцевальными штормовыми потоками, он сказал: «<…> Бал-маскарад – это, наверное, наивысшее, что может разыграть жизнь, подражая играющей поэзии. Как в глазах поэта все сословия и эпохи равноправны и всё внешнее есть лишь одеяние, а всё внутреннее – радость и благозвучие, так же и здесь люди творят поэзию, подражая себе и жизни: древнейшие облачения и обычаи, возродившись, смешиваются с более новыми; дикари из отдаленнейших земель, представители самых утонченных и самых грубых сословий, насмешничающие карикатуры, сиречь всё то, что при других обстоятельствах никогда бы не соприкоснулось, даже разные времена года и религии: всё враждебное и всё дружественное соединяется в один легкий радостный круг, и круг этот, словно повинуясь силлабическому метру, изумительно движется, движется в музыке – стране душ, – в то время как сами маски принадлежат стране тел…». <…>

Вина тихо и поспешно ответила: «Ваше воззрение само по себе есть поэзия…»

Речь вряд ли может идти о подлинном любовном соперничестве братьев, потому что они – части одной личности (демоническая, или творческая, «художественная», – и человеческая); да Вальт почти никогда и не общается напрямую с Виной (явно существом высшего порядка, из иного мира), которую видит лишь в редкие, исключительные мгновения; Вульт на балу формулирует эту мысль (с. 623):

Теперь он получил всё: а именно, ее любовное «Да», обращенное к нему как к человеку-кажимости, как к исполнителю роли Вальта; и посмеялся над подлинным Вальтом, который – будь то в качестве исполнителя роли или подлинности – представляет собой не более чем надежду и ничего, кроме надежды, не имеет…

Но Вульт после «танца личин» уходит (навсегда ли?), а в тексте «О смерти после смерти» сказано (с. 783): «…эта обезьяна при нашем религиозном сознании умирает у ног бодрствующего внутреннего человека…»

Смерть, может быть, действительно (в этом эпизоде романа) имела место – краткая смерть инициационного события. Во всяком случае, в архиве Жан-Поля сохранилась запись (Exzerpte): «Северное сияние – празднующая на небе бал и танцующая душа умершего». А про зал, где происходит «танец личин», когда Вальт только вступает в него, говорится (с. 614; курсив мой. – Т. Б.): «Какое щедрое на порождения небо северного сияния, с бегущими друг против друга зигзагообразными линиями! Вальт поэтически вознесся в горние выси, поскольку он, как при возрождении Земного шара в Судный День, видел здесь смешение дикарей, старинных рыцарей, лиц духовного звания, богинь, мавров, иудеев, монахинь, тирольцев и солдат». Да и Вульт, уже после маскарада, думает о собственной смерти, рассуждая о ней в несколько шутовском духе (с. 628–629):

Вульт, казалось, задумался, и ему в голову пришла новая мысль. «Пусть Он проваливает, трупный маршал, я уж как-нибудь сам запру свой гроб, а ключ буду носить на шее и никого к нему не подпущу, разве что одного или двух добрых друзей. Что же до полного траура и полутраура по мне, то это никого, кроме меня, не касается. Музыка, понимаемая как реквием, на протяжении всего срока траура будет менее всего запрещена, но я настаиваю на тщательном соблюдении траурного регламента. Стульчак должен быть обит черной тканью – соответствующая ночная посудина пусть будет из голубоватой стали, как кинжал; каждая мышь в моем доме должна носить креп – мои папильотки можно украсить траурными кружевами, косичка же пусть будет заключена в траурный футляр… Но это, черт возьми, что такое? Там стою я, собственной персоной, и собственноручно показываюсь себе же. – Погоди, мы прямо сейчас выясним, кто из нас двоих, настоящих “Ты”, – настоящий и самый стойкий».

Тут он нанес себе – и одновременно нотариусу – дюжий удар, от которого и очнулся…

Персонажи романа: Вина, генерал Заблоцкий, граф Клотар, Рафаэла

Вина

Если поискать аналогию образу Вины в «Приготовительной школе эстетики», то такую аналогию, кажется, можно усмотреть в программе второй («Ступени поэтических сил»), в параграфе 7-м, который называется «Образная сила, или фантазия» (Эстетика, с. 79–80, 87; курсив мой. – Т. Б.):

Но фантазия, или образная сила, есть нечто высшее, она есть мировая душа души и стихийный дух остальных сил… <…> Фантазия всякую часть превращает в целое – тогда как прочие силы и опыт только рвут страницы из книги природы, – она все обращает в целокупность… <…> Она словно приближает к разуму абсолютное и бесконечное и нагляднее являет их смертному человеку. Поэтому так много требуется ей прошлого и будущего… <…> не из воздуха, заключенного в комнате, но только из целого атмосферного столба, взятого во всю его высь, может быть сотворена эфирная голубизна неба. <…>

Уже в жизни фантазия являет свою косметическую силу: она освещает своим светом далекое прошлое, изливающееся последними каплями дождя, она обрамляет его блестящей радугой мира и покоя, радугой, к которой нам никогда не приблизиться: она – богиня Любви, богиня Юности. <…>

У гения все силы цветут одновременно; фантазия – не цветок, а богиня Флора: сила сил, она смешивает пыльцу цветочных бутонов, готовя новые соединения.

Начнем с последнего: в романе (в нумере 47) Вина действительно сравнивается с богиней Флорой; о ней и о ее отце говорится (с. 408): «Вина стояла, словно богиня цветов, рядом с красавцем Вакхом».

Вальт впервые видит (повзрослевшую) Вину на музыкальном концерте, «в небесно-голубом, расшитом серебром платье» (нумер 27, с. 231), – и потом случайно обнаруживает это платье висящим в стенном шкафу в доме генерала (нумер 28, с. 257)…

Радуга тоже ассоциируется с Виной, а один раз, однозначно, – и с поэзией (с. 417; курсив мой. – Т. Б.):

Нотариус увидел, как цветные росинки поэзии, до сих пор разрозненно лежавшие на ладони Вины, собираются в радугу и стоят на небе – как первый сверкающий полукруг круга жизни.

Наконец, радуга присутствует и в центральной по значимости сцене с водопадом – в тот момент, когда Вальт впервые осознает свою любовь к Вине (с. 425–426; курсив мой. – Т. Б.):

Готвальт отвел глаза от восточного горизонта и взглянул вверх, потому что странное золотое сияние вдруг легло на зелень воды, – тут он увидел над своей головой, как недвижно парящий водопад вспыхивает под утренним солнцем и превращается в летящий огненный мост, по которому, поджигая его, катится солнечная колесница, влекомая конями. Он быстро опустился на колени, сдернул с головы шляпу, вскинул руки и, глядя вверх, громко воскликнул: «Как же велик Бог, Вина!»

Потом в какой-то момент случилось – никто не понял, как и когда, – что юноша взглянул на деву и увидел: она смотрит на него как-то удивительно, по-новому и очень взволнованно. Его глаза открыли для нее всё его сердце; Вина затрепетала, затрепетал и он. Она взглянула вверх, на дождь из роз и огня, который брызгал на высокие зеленые ели золотыми искрами и утренней алостью; и, казалось, воспарила – просветленная – над землей, и огненно-алая радуга живописно осветила сверху ее фигуру. Потом она снова взглянула на него, ее глаза быстро опустились и быстро поднялись, как всходит и заходит солнце на полюсе, – грохот, возвышающий сердце, и грозовое свечение низвергающегося потока окутывали их двоих шумовой завесой, небесными золотыми крыльями укрывали от мира – юноша протягивал руки теперь уже не к одному только небу, но и к самому прекрасному, что есть на земле —

Я думаю, что Вина – мировая душа, любовь, муза – приводит Вальта к подлинной вере в Бога и к осознанию целостности и бесконечности мира (это видно по сцене с Днем рождения Рафаэлы), тем самым отдаляя его от демонического Вульта, и что она просто олицетворяет собой поэзию: «цветущая Вина, роза и праздник роз в одном лице», однажды говорится о ней в романе (с. 569), а словосочетание «долина роз» в «Приготовительной школе эстетики» является иносказательным обозначением поэзии (см.: Эстетика, с. 335).

В нумере 19 Вальт рассуждает о Вине так (с. 182; курсив мой. – Т.Б.):

В застольной беседе ему очень понравилось замечание, что Вина – католичка: ведь он и раньше всегда представлял ее себе как монахиню и одновременно – как итальянскую чаровницу. Даже то, что она полька, в его глазах наделяло ее новой красотой; не потому, что он какому-то одному народу присудил цветочный венец красоты, а потому что часто думал в своих фантазиях: Боже, как чудесно, должно быть, полюбить польку – или британку – или парижанку – или римлянку – берлинку – гречанку – шведку “ уроженку Швабии – жительницу Кобурга – или женщину из XIII столетия – или из эпохи рыцарства – или из Книги судей – или из Ноева ковчега – или младшую дочь Евы – или добрую бедную девушку, которая будет жить на Земле в самом конце времен, непосредственно перед Страшным судом. Таковы были его мысли.

То есть польское происхождение Вины – возможно, лишь знак ее инородности, инаковости.

Вальт (в нумере 36) говорит, что «Вина значит Победительница». И действительно, в своем сочинении «Совет относительно древненемецких крестильных имен» (1804), позже вошедшем в роман «Путешествие доктора Катценбергера на воды», Жан-Поль упоминает имя Diotwina: «Диотвина (Победительница)» (Jean Paul VI, S. 150). Но вообще Вина (Wina) – сокращение от Винифред. Это – кельтское по происхождению имя, изначально означавшее «белая» или «волна», а позже понимавшееся как «друг мира» или «друг-защитник». По легенде, Святая Винифред жила в VII веке, происходила из семейства королей Южного Уэльса, была обезглавлена своим почитателем, потому что хотела непременно стать монахиней, но дядя сумел ее оживить и она действительно стала монахиней, а потом абатиссой. Не потому ли Вальту Вина всегда представляется монахиней (и появляется в костюме монахини на «танце личин»)? На месте убийства Винифред возник священный источник (существующий до сих пор), и, согласно преданию, «кто бы на этом месте ни попросил трижды благодеяния от Бога именем Святой Винифред, он получит эту милость, если просил ради блага своей души». В романе Вина ассоциируется с водопадом.

Генерал Заблоцкий

Польская фамилия Вины и ее отца, Заблоцкие, означает «по ту сторону грязи». Повторю еще раз цитату из завещания ван дер Кабеля (с. 14; курсив мой. – Т. Б.):

Как известно, сам я прежде получил это ожидающее его наследство от моего незабвенного приемного отца ван дер Кабеля – в Брёке, в Ватерланде; и за это почти ничего не мог ему предложить, кроме двух жалких слов: Фридрих Рихтер, – то есть моего имени. Харниш, опять-таки, их унаследует, если, как объяснено дальше, снова воспроизведет и проживет мою жизнь.

Брёк в Ватерланде – существующая до сих пор деревня недалеко от Амстердама, издавна славившаяся своей чистотой. Интересно, что в архиве Жан-Поля сохранилось два упоминания этого места (Exzerpte): «В деревне Брёк не может быть ни лошадей, ни скота, чтобы не загрязнять ее; чужаки должны оставлять лошадей на постоялом дворе»; «В деревне Брёк улицы (мощеные кирпичом) ежедневно моют…» Название самой общины Ватерланд переводится как «страна воды». Все это не может не напоминать фамилию Заблоцкие («за грязью», «по ту сторону грязи»). Возникает даже вопрос, не являются ли ван дер Кабель и генерал Заблоцкий одним лицом, – тем более, что о своей близящейся кончине завещатель говорит в каких-то двусмысленных выражениях (с. 7 и 20; курсив мой. – Т. Б.):

Говорить о похоронах и тому подобном – значит расслабиться и проявить глупость. А вот то, в качестве чего я останусь, пусть вечное солнце наверху поместит в одну из своих зеленых весен, а не в мрачную зиму. <…> Я не намерен более открываться миру, от которого меня близящийся час вскорости скроет.

Во всех прочих случаях – Фр. Рихтер, ныне же – ван дер Кабель.

Если Вина, дочь Заблоцкого, олицетворяет фантазию, то сам генерал Заблоцкий, который поручает Вальту переписывать подборку любовных писем, а потом, встретившись с ним в трактире города Розенхофа («Подворья роз»), зачем-то просит рассказывать анекдоты (между прочим, на стене этого трактира Вальт видит оставленную Жан-Полем надпись и дату публикации его первого романа, «Незримой ложи»), – скорее всего, олицетворение немецкого языка. Если мы откроем в «Приготовительной школе эстетики» программу пятнадцатую, «Фрагмент о немецком языке», то увидим, что первый из входящих в нее параграфов называется (курсив мой. – Т. Б.) «Богатство немецкого языка», а второй – «Чистота языка по Кампе», и этот второй параграф начинается словами (Эстетика, с. 289):

Сам по себе вопрос, где родился язык, этот второй орган души, безразличен для нас, если мы понимаем сам язык. В конце концов, у всех потоков один источник, на Востоке, – впереди целый океан.

Граф Ионатан фон Клотар -

…«очень богатый, гордый, своеобразный философ, который, можно сказать, строит из себя англичанина», как охарактеризовал его Вульт (в нумере 18). На дне рождения у Нойпетера Клотар действительно произносит философские речи, а после, гуляя в саду хозяина, с презрением игнорирует висящие на деревьях таблички с описаниями чувств… История влюбленности Вальта в Клотара и несостоявшегося брака графа с Виной поначалу кажется очень странной (и занимающей несоразмерно большое место – почти всю «вторую книжечку»). Но уже в предисловии к «Приготовительной школе эстетики» (Эстетика, с. 62) мы читаем, что, оказывается, всю современную ему эпоху («после Кантова солнцеворота») Жан-Поль считает временем «бракосочетания Религии и Философии»: «…теперь все теснее и плотнее связывает и соединяет немец философию и религию… <…> Поэзия торжествует бракосочетание их своей великой поэмой о Всебытии».

В романе Клотар хочет заставить Вину отказаться от материнской (католической) веры в пользу веры более рациональной, протестантской (тогда как Вина сама надеялась обратить его в свою веру, с. 310), – что и приводит к разрыву их отношений.

В «Эстетике» Жан-Поль тоже скептически относится к возможности такого «бракосочетания», говоря об утрате философами связи с реальностью, их эгоизме и склонности к помешательству (Эстетика, с. 354–355; курсив мой. – Т. Б.):

…пустота, которая, как заметил о схоластах еще Бэкон, тем более вредна и тем более побуждает рождать образы из пены фантазии, чем больше у человека сил, так что немало поэтических произведений теперь – просто разбитые яйца, белок и желток которых разлился, не обретя формы и не произведя на свет цыпленка, – а белок и желток это символы философии и поэзии. <…> Земля под ногами людей тает – из-за надуманного мистического настроения, претендующего на некую высшую потенцию романтизма… Ничто не стоит на месте, даже ничто не летит, потому что должно же быть, над чем лететь, – но сновидения видят в своих снах друг друга… И больше ничего не требуется для основательного безумия с известным толком и постоянством!

Интересно, что образ разбитых яиц встречается в романе дважды: в трактирной сцене, о которой мы уже говорили (с. 790), и в самом названии романа, который пишут вдвоем Вальт и Вульт: «Яичный пунш, или Сердце» (и который они все-таки собираются «высидеть», как «яйцо Леды», с. 115).

Второе, в чем Жан-Поль обвиняет философов, – отсутствие «чувствительности» [о чем мы уже говорили, обсуждая клаузулу, касающуюся слез, в завещании] (Эстетика, с. 370):

И разве вторая порча эпохи не заключается в том, что не желают принять из рук времени – из рук того времени, что увенчало короной избранного французскими энциклопедистами несвятого отца всех добродетелей, Эгоизм, и возвело в дворянское звание немало смертных грехов, чтобы они служили ему, – разве вторая порча не заключается в том, что не желают принять из рук времени предлагаемое им наилучшее средство против первой порчи… а именно, чувствительность?

Нищая, но святая чувствительность! С чем только не путают тебя, тогда как ты, единственно ты можешь служить прекраснейшей посредницей между человеколюбием и себялюбием, – получше, чем поэзия, служащая, по Шиллеру, посредницей между формой и материалом!

Почти в самом конце «Эстетики» (с. 396) Жан-Поль говорит, что «нашему испорченному времени… <…> хотелось бы свести на землю возвышенную Музу, чтобы та, танцуя, играя на флейте, скрасила ему мимолетный пир жизни», – и что этого нельзя допустить.

Интересно, что и дворянский титул графа тоже, видимо, понимается Жан-Полем в иносказательном смысле (если судить по его Эстетике, с. 344):

Конечно, «Гёттингенские ученые известия» любят извещать о новых книгах поэтов, но при этом смотрят на дворянство по рождению, на дворянство, данное классической почвой, Римом, Венецией, Падуей, Лондоном, Парижем, Мадридом; ибо они ценят стихи, написанные на языке, интересующем ученого как ученого, а почти всякий язык – такой, за естественным исключением родного.

Вальт, споря с Вультом по поводу дворянского сословия (в нумере 30), говорит, что «внутри государства знать как бы воплощает собой итальянскую школу, а бедный народ – нидерландскую…» Эта фраза сразу переносит нас к рассмотрению типов романа в «Эстетике» Жан-Поля.

Об «итальянской» школе там говорится (Эстетика, с. 258–259):

В этих романах сам тон, более высокий, заставляет возвыситься над обыденными низинами жизни, он требует и предпочитает большую свободу, более всеобщий дух высших сословий – меньшую индивидуализацию – местность менее определенную, или итальянскую, или идеальную с точки зрения природы и истории – благородных женщин – великие страсти и т. д. и т. д.

«Голландская» школа (то же, что «нидерландская») изображает замкнутый мещанский мирок (не потому ли Предуведомитель желает говорить с «голландцами»?).

И, наконец, третья, «немецкая», школа, к которой Жан-Поль относит роман «Грубиянские годы», представляет собой смешение двух первых (Эстетика, с. 259):

…на протяжении всего жизненного пути героя, на пути, совпадающем, быть может, с жизненным путем самого поэта, поэт, окруженный всей мелочью житейских конфликтов, не должен, рисуя героя, ни возвышать его, ни принижать, ни пользоваться контрастным фоном, и все же он должен покрыть серость мещанской повседневности яркими красками вечерней зари, сияющей с романтических небес. Герой в романе немецкой школы стоит между двумя сословиями и состояниями, он – посредник между ними, между языками и событиями…

Как дворянин, граф Клотар должен олицетворять в романе итальянскую школу. Но он предстает перед нами еще и как англоман, и как владелец английского парка. Впрочем, эпитет «английский» в «Эстетике» тоже используется как метафорическое обозначение одной из разновидностей романного жанра (с. 114; курсив мой. – Т.Б.):

Голландский парк кажется решительным опровержением всякого романтизма, но парк английский, простирающийся в неопределенность ландшафта, может окружить нас вольной игрой романтической местности, на фоне которой отпущенная на волю фантазия получает полную свободу играть и резвиться в сфере прекрасного.

Фамилия Клотар (Klothar) происходит от франкского имени Хлотарь (Chlot-har), что означает «Знаменитый своими сражениями». Так звали двух королей из династии Меровингов. Имя Ионатан отсылает, конечно, к библейскому Ионафану: старшему сыну царя Саула и другу молодого Давида, услаждающего царя музыкой.

Рафаэла

Ключевым для понимания образа Рафаэлы в романе является нумер 54, где рассказывается, как Флитте пишет миниатюрный портрет Рафаэлы, а Вальт при сем присутствует. Дело в том, что в «Приготовительной школе эстетики» Жан-Поль прибегает к образу художника-портретиста, чтобы показать, как создается литературный персонаж (Эстетика, с. 220–222; курсив мой. – Т. Б.):

Поэт совершенно непоэтично понял бы Лихтенберга, а Лихтенберг – сам себя, если бы оба они решили, что Лихтенбергов Orbis pictus или любой другой перечень наблюдений над характерами должен служить ящиком с красками для изображения характеров, так что все поэты подходили бы к нему, а потом блистали выписанными оттуда репликами слуг и служанок. <…> В час вдохновения живой характер должен спокойно восседать перед вами на троне, вы должны слышать его голос, а не просто видеть лицо; он – как во сне – должен внушать вам мысли и чувства, а не вы ему, настолько, что в холодную минуту, предшествующую вдохновению, вы хотя и можете приблизительно предсказать предмет разговора, но не его ход. <…>

Идеальный прототип характеров – душа поэта, еще не падший Адам, которому суждено затем сделаться отцом всех грешников, – вот как бы идеальное Я для Я поэтического; как, согласно Аристотелю, можно догадываться о том, каковы люди, по тому, каковы их боги, так и поэта можно разгадать по его героям, потому что эти герои и есть созданные им боги.

См. комментарий к с. 552. Георг Кристоф Лихтенберг (1742–1799) – немецкий математик и физик; сатирик, известный своими афоризмами. Он написал, среди прочего, статью «О физиономике против физиономистов», направленную против «Физиономики» Лафатера, и работу о порче литературного языка: «Предложение к некоему Orbis pictus».

Жан-Поль, конечно, изображает этот сеанс живописи в весьма ироничном ключе, но мне сейчас важно подчеркнуть другое: что Рафаэла, судя по всему, – душа Вольта. А поскольку и Флитте есть некая его ипостась, находит объяснение загадочная фраза нотариуса (с. 488): «Рафаэла не так уж далека от Рафаэля» (то есть: модель – от изображающего ее художника). В «Жизни Фибеля», между прочим, говорится, что «Рафаэлеву картину, например, называют Рафаэлем» („man etwa raffaelische Gemalde Raffaele nennt“; Jean Paul VI, S. 370).

Рафаэла и некрасива, и не отличается хорошим вкусом, но при этом на всем протяжении романа остается близкой подругой Вины: что неудивительно, если считать, что она – «душа», а Вина – «мировая душа души». Теперь несколько проясняется и путаница вокруг Рафаэлы: Флитте заигрывает с ней, Вальт ей симпатизирует и даже Вульт готов ей угождать, почему-то видя именно в ней любимую Вальта.

Сцену Дня рождения, которая обсуждалась выше, все-таки, очевидно, следует понимать как день рождения Вальта и Рафаэлы.

Слова Вальта в этой сцене намекают на способность Рафаэлы меняться к лучшему (с. 601–602):

«Ах, дорогая девочка, – думал он, – представляйся себе с каждым днем все более красивой, даже если это не совсем правда! И пусть твоя мать, твоя Вина… тоже думает так, чтобы еще больше радоваться тебе!»

Между прочим, фраза «И пусть твоя мать, твоя Вина… тоже думает так (Und deine Mutter, deine Wina milsse auch so denken, с глаголом в единственном числе!)» намекает на тождество Вины и «матери» Рафаэлы; на то, что портрет Рафаэлы предназначался именно для Вины.

Попытка проверки правильности прочтения. «Жизнь Фибеля»

Чтобы проверить правильность предложенного выше прочтения романа, я попытаюсь сопоставить его с близким по сюжету маленьким романом Жан-Поля «Жизнь Фибеля».

В этом романе речь идет о том, как «Жан Пауль Фридрих Рихтер» пишет биографию некоего Фибеля, автора первого немецкого букваря, – составляя ее из обрывков уже существовавшей 40-томной биографии, которая была изничтожена французами во время вторжения наполеоновских войск. Этим делом Жан Пауль занимается в деревне Хайлигенгут («Святое имение/имущество»), которую называет «портновским логовом (Schneiderholle), полным разбросанных обрезков бумаги» (Jean Paul VI, S. 376), – что уже приводит на память жилище театрального портного Пурцеля, где поселился (в «Грубиянских годах») Вульт. В «Жизни Фибеля» очень много перекличек с «Грубиянскими годами», но опорные точки как бы чуть-чуть смещены… Мы для удобства разделим этот сюжет на три части.

Детство и юность Фибеля

Готхельф Фибель похож на Вальта, похож даже именем, в которое заложена надежда на Бога (Готхельф означает «(пусть) поможет Бог», Готвальт (Gottwalt), полное имя Вальта, – «(пусть) правит Бог»). Более того, в реальном немецком букваре, который приложен к роману, вступительная часть – с молитвами – заканчивается первой, утренней ежедневной краткой молитвой: «Пусть правит Бог Отец, Сын и Свя=той Дух, аминь!» (Das wait Gott Vaster, Sohn, und Hei=li=ger Geist, Amen!)

Готхельф Фибель – сын бедного птицелова, бывшего солдата (Jean Paul VI, S. 378, 381); безвестный юноша, которому удается, как Вальту, поступить в университет и который безумно увлечен книгами, видя в них, в обобщенном «господине Напечатано» (Herr Gedruckt) – «абсолютное Я» (там же, с. 389).

О первой встрече Вальта с Виной рассказывается в нумере 25 («Изумрудный поток. Музыка музыки»). В «Жизни Фибеля» таинственная зеленая птица роняет к ногам отца Фибеля кольцо с бесценным изумрудом, которое потом прямо называется «камнем мудрецов» (Stein der Weisen), то есть философским камнем (там же, с. 401). Птицелов отдает этот бесценный камень своему маркграфу («Маркграф был веселым молодым человеком», говорится о нем: там же, с. 403) и получает взамен золотые полусоверены, по числу дней в году, которые зарывает в горшке с розовым кустом (у Жан-Поля розы – символ поэзии, как мы помним), горшок прячет в стенной шкаф (в «Грубиянских годах» Вальт обнаружил в стенном шкафу генерала небесно-голубое платье Вины, которое та носила в день их первой встречи) и составляет завещание, согласно которому сын должен будет получить этот клад в день совершеннолетия. Этот изумруд (или, в другой версии, – одеяние Вины) – символ или обещание возможного будущего творчества, достающийся человеку как необъяснимый дар.

В связи со смертью матери маркграфа и объявленным при дворе трауром Фибель знакомится с Дроттой (шведск. «госпожа»), дочерью лесничего (Wildmeister), – и влюбляется в нее. Ради нее он изобретает букварь (по-немецки Fib el, Фибель). И тогда становится «судьей искусства» (Kunstrichter). Эту метаморфозу, происшедшую в результате первого акта творчества, биограф Фибеля Жан Пауль описывает как запуск «бумажного дракона» (там же, с. 425–426):

…так все мы, авторы, взлетаем – на бумаге – достаточно высоко (выше, наверное, чем готова признать наша скромность); ветер (он означает публику) увлекает нас вверх и вперед; дракона держит за веревку мальчик (он должен представлять судью искусства), который своим направляющим шнуром предписывает летучему зверю эстетическую высоту.

Однако в действительности эти первые шаги даются очень нелегко, что и находит отражение в тогдашнем сновидении Фибеля [которое, несмотря на свою фантастичность, напоминает главу 12-ю в «Грубиянских годах» – о том, как Вальт впервые отправился в город на коне, которым не умел управлять] (Jean Paul VI, S. 426; курсив мой. – Т. Б.):

Все птицы его отца – снилось ему – порхали и наталкивались друг на друга, прививались друг к другу отростками и в конце концов срослись в одного петуха. Этот петух просунул голову между ляжками Фибеля, и тому пришлось поскакать прочь верхом на петухе, усевшись ему на шею, лицом к хвосту. За его спиной это чудище непрерывно кукарекало, обращая свои клики назад, как будто на нем скакал Петр; и Фибелю очень долго не удавалось перевести петушиный немецкий на человеческий, пока он наконец не разобрал, что всё это звучит как «ха-ха».

В конце концов наступает день рождения Фибеля, завещание открывают, и счастливый обладатель золотых монет получает возможность жениться на Дротте. Свадьбу играют в день летнего солнцестояния, и ее символом становится майское дерево, украшенное алыми лентами: «корабельная мачта нового будущего, триумфальная колонна их желаний» (там же, с. 448). «Майское дерево» упоминается (дважды) и в «Грубиянских годах»: когда Вульт возвращается в родную деревню, чтобы тайком понаблюдать, как его брат сдаст экзамен и впервые услышит о наследстве (с. 54); и второй раз – когда Вальт видит майское дерево по дороге на Лейпцигскую ярмарку (с. 369).

Само-жизнеописание

Сразу после свадьбы (и написания букваря) – в «неделю блесток» (Flitterwoche), то бишь в медовый месяц, – появляется «некий совершенно незнакомый господин, магистр Пельц… <…> сорока пяти лет, кузен книгопечатника» (там же, с. 456) – с предложением напечатать букварь. Он действительно печатает первые страницы – и дает их самому Фибелю для корректуры (там же, с. 460). Хоть он и не нравится Дротте, «королеве бала» (там же), наделенной «метрическим и ритмическим духом» (там же, с. 462), он привлекает еще одного помощника – мастера золочения книжных переплетов и букв, французского беженца (ein Refugie) Помпье (Pompier: это имя значит по-французски «напыщенный, помпезный», или – «пожарник», или – «закройщик, подгоняющий одежду»). О последнем в романе говорится (там же, с. 465):

Эта французская поляризация учтивого, или привлекательного, полюса с эгоистическим, или отталкивающим, может оставаться необъяснимой лишь для тех, кто не догадывается о помещающимся между этими полюсами равнодушии к людям.

Маркграф, который теперь характеризуется как «веселый пожилой господин» (там же, с. 469), соглашается на просьбу Фибеля сделать букварь обязательным учебным пособием во всех школах и даже выделяет в своем замке помещение для типографии, после чего трое компаньонов берут в помощники еще некоего работягу, возчика (Fuhrmann), – чтобы он обслуживал печатный пресс и затем развозил книги (там же, с. 475; курсив мой. – Т.Б.):

Эти три соработника, или три тела великана Гериона (Фибель представлял в этом великане душу), работали в трех замковых комнатах – как бы на острове Ст. Тринидад.

То есть: Св. Троицы (исп.)>

[В греческой мифологии Герион – великан, чье тело, по описанию Эсхила, состояло из трех человеческих тел, и который обитал на острове Эрифия, на крайнем западе (название острова – «красный», «лежащий на закате»). Боккаччо в своей «Генеалогии богов» рассказывает, что «царивший на Балеарских островах Герион кротким лицом, ласковыми речами и всем обхождением улещивал гостей, а потом убивал доверившихся его радушию». Поэтому Данте ставит Гериона стражем восьмого круга ада, превращая его в «образ омерзительный обмана». Гериона в конце концов убил Геракл, что и было его десятым подвигом.]

Фибеля совершенно сбили с толку и ослепили выход в свет и распространение его книги – совершенный им прыжок от позиции читателя к позиции публикующегося писателя, «от корзины литерного хвороста к половине сажени развозимых возчиком дров» (“von einem Korb Lese- zu einer halben Klafter Fuhr-Holz'\ jean Paul VI, S. 476: полное подтверждение правильности перевода фразы из «Грубиянских годов», которая привела меня к пониманию этого романа как аллегории, см. выше, с. 790): «так много блеска (so viel Glanz)». Этот «блеск», между прочим, неизбежно приводит на память члена церковного совета Гланца – одного из наследников в «Грубиянских годах».

Дальнейшее развитие «звездной болезни» новоиспеченного автора приводит к тому, что соработники Фибеля начинают писать его биографию, основав ради такой цели «биографическую академию» (Jean Paul VI, S. 484). Ведь он, по их мнению, – «великий эпический поэт» (букварь включает не только буквы, но также картинки и стихотворения-двустишия к каждой из них): «не просто прозаик, но поэт; не просто поэт, но закройщик формы и колорист, и естествоиспытатель, и все прочее» (там же, с. 490; курсив мой. – Т. Б.). Фибель нежданно получает трех, «а если полностью причислить к ним и меня [пишет Жан Пауль. – Т. Б.], то четырех евангелистов своей жизни… <…> Даже не под одной крышей должен жить певец со своим героем, а под одной черепной коробкой, из-за чего, конечно – поскольку место там есть только для одного, – они сливаются в одно и вместе выдают то, что называется само-жизнеописанием (Selbstlebensbeschreibung), автобиографией, исповедью и т. д…» (там же, с. 516; курсив Жан-Поля). Биография, как мы помним, позже действительно выйдет, в сорока томах, – и ее авторство будет приписано Пельцу.

Благотворные катастрофы

В какой-то момент всё это просто обрывается: иссякают обрывки написанной Пельцем биографии, да и след самих биографов Фибеля для Жана Пауля теряется.

Хронологически этому предшествует «Пожарское воскресенье (Brandsonntag) села, которое для Пельца, с его обгоревшими материалами, в столь большой степени стало праздником обрезания – каковой праздник, попутно замечу, мы, по-иудейски и символически, делаем евангелием новогоднего дня нашего обрезанного столетия…» (там же, с. 519; курсив мой. – Т. Б.).

Пожарское воскресенье – это первое воскресенье поста: день, когда в некоторых областях Германии сжигают сделанный из соломы и деревяшек город – обряд называется «сжигание города» (Burgbrennen), и занимаются этим так называемые добровольные пожарные, которых потом угощают в каждом доме.

Что же касается «обрезания», то смысл этого образа раскрывается в самом романе (там же, с. 480–481):

Разве не несправедливые критики возвращают нас всех к скромности, которую мы так легко утрачиваем благодаря критикам справедливым? <…> Боже! как часто и сам составитель сего сочинения хотел выразить благодарность грубым и недалеким судьям искусства, которые обрезали ему столько оправданного самодовольства, что он опять становился достаточно скромным!

В романе «Грубиянские годы» этот рубеж приходится, видимо, на конец третьей – начало четвертой «книжечки». Когда нотариус вернулся из путешествия, ему показалось, «будто он, как один из проснувшихся Семи спящих отроков, идет по совершенно изменившемуся городу: отчасти потому, что он несколько дней отсутствовал, отчасти же – потому что там успел похозяйничать пожар, пусть и не причинивший вреда» (см. выше, с. 442).

А дальше начинаются важные вещи: Вульт излечивает Вальта от возникших во время путешествия иллюзий, братья какое-то время не видятся, потом Вульт переезжает к Вальту и начинается самый плодотворный период их сотрудничества..

На рубеже третьей и четвертой «книжечек» – в письме Жан-Поля членам «какого-нибудь городского совета» (или: читателям) рассказывается еще и о рождении «внутреннего человека» Зрюстрица.

В романе же «Жизнь Фибеля» Жан Пауль приезжает в Хайлигенгут, где когда-то жил Фибель, и начинает собирать сведения о нем у сторонних свидетелей его жизни (перечисляя их так, как если бы речь шла о семи наследниках; там же, с. 524):

Пельц, Помпье, Возчик; потом еще некий Пастор, Ректор и Амтман: все шестеро работают над одной-единственной жизнью, как жизнеописательный секстет спутников, которые вращаются вокруг Урана-Фибеля, причем себя я даже не причисляю к ним, потому что иначе он был бы Сатурном с семью спутниками!

В Хайлигенгуте Жану Паулю удается раздобыть несколько совсем кратких и обрывочных записей о Фибеле; среди них – и такая странная фраза, никак более не поясненная (там же, с. 524):

Сразу после дня рождения сына умерла его добрая мать Энгельтрут [мать Фибеля. – Т. Б.] и нафантазировала возвышенные вещи о Дрезденском дворе, и о Rektor magnifikes, и о нашем Господе Боге.

Звание rector magnificus вообще-то подразумевает ректора университета, но здесь, скорее всего, должно пониматься просто в смысле «величайший учитель». Этот персонаж ассоциируется с «распорядителем карнавала» в «Грубиянских годах» (и, среди прочего, может вызывать ассоциацию со смертью).

Узнав, что «знаменитый биограф Помпье» тоже умер, а Возчик и Пельц уехали в неизвестном направлении, Жан Пауль отправляется к «маленькому господину в Биненроде, поистине древнему человечку, которому исполнилось больше 125 лет и который живет в нескольких милях от деревни [Хайлигенгут] <…> Который называет себя просто Биненродер» (там же, с. 527–528).

Этот старик живет во «фруктовом лесочке» (Obstwaldchen), вместе с пуделем, «шелковым пуделем-шпицем» и зайцем (там же, с. 530).

По виду старик напоминает Вульта, но отчасти и Вальта: одет в штаны-чулки, «зрачки совсем белые, хотя в детстве были черными, – скорее высокий рост, чем годы, похоже, согнули его в дугу – загнутый вверх кончик подбородка… <…> голова, полная светлых волос» (там же, с. 530; о Вульте см. выше, с. 43).

Старик говорит о себе (Jean Paul VI, S. 532–533): «Я толком не знаю, куда сейчас отношусь, и вишу между небом и землей…»

Жан Пауль пытается расспросить его об умершем (как он думает) Фибеле и произносит фразу: «…в дни ярмарки Святого Михаила, в 1811 году, должна его “Жизнь” выйти – в Нюрнберге, у Шрага». Иоганн Леонхард Шраг (1783–1858) – это историческое лицо, немецкий книготорговец и издатель, который в 1810 году открыл свое издательство в Нюрнберге. Именно там, в октябре 1811 года, вышел роман «Жизнь Фибеля», тогда как предисловие к роману Жан-Поль подписывает январем 1811-го.

Старик, отвечая на вопрос, говорит (там же, с. 534), что «он сам был этим ослепленным тщеславным Фибелем, который когда-то сочинил упомянутую, почти посредственную, книжку-азбуку и напечатал ее» (курсив мой – Т. Б.):

Но свое хорошее латинское имя Фибель, как бы красиво оно ни рифмовалось с Bibel [нем. «Библия»], я добровольно поменял на немецкое имя целой деревни и называл себя с тех пор только Биненродером [ «Пасечником»], чтобы обломить дьяволу чванства, пребывающему во мне, один и другой рог и ногу, – ибо, к сожалению, все кому не лень приезжали посмотреть на прежнего Фибеля и мешали мне в моем смирении.

Фибель (Fibel) – вообще-то немецкое слово (означающее «букварь»), но Жан Пауль, кажется, возводит его этимологию к латинскому fibula («застежка»). Имя же Биненродер возникло потому, что реальный анонимный букварь, приложенный к роману, известен как «Биненродский букварь». Здесь важно отметить, что и имена Вульта и Вальта представляют собой латинскую и немецкую версии одного и того же высказывания (Кводдеусвульт и Готвальт) и что смена латинского имени на немецкое кажется логичной для бессмертного «гения» (или: одного из «гениев») немецкой литературы, поначалу писавшейся на латыни. Интересно и то, что «дьявол чванства» с одной обломанной ногой приводит на память фигуру Одноногого из «Предуведомителя» (см. о нем выше, с. 803–804).

Дойдя до этого места и вернувшись к «Предуведомителю», я вдруг поняла, в чем состояла моя ошибка при интерпретации описанных там персонажей. Как Фибель объединяет в себе Фибеля и Биненродера, себя и «дьявола чванства», так же это происходит – на определенном этапе – и с Предуведомителем. 7-й и 8-й номера, то есть «Одноногий» и «мой собственный паренек», который родом из Хофа, как раз и являют собой в совокупности «этих судей искусства» (9-й номер). Они должны примириться между собой, образовать целое. Потому далее и говорится (с. 761):

В настоящий момент Одноногого (меня) несут через Фихтельзее… Два неверных шага… <…> если они будут сделаны, утопят в болоте Фихтель человека, который там внутри работает над своим Предуведомителем… <…> Горы над горами будут теперь подниматься, как боги, из земли… <…> и эта Земля, как новое солнце, взойдет, и тогда один человеческий взгляд свяжет ее широкие лучи, и под их фокусом моя душа вспыхнет…..

Потому и Вальт, отправляясь на «танец личин», надевает на себя сразу два маскарадных костюма: тот, что выиграл в лотерею он сам, и другой, выигранный Вультом: костюм возчика и костюм горняка…

Но вернемся к Фибелю. Фибель далее рассказывает, как он умер и пережил возрождение, и отрывок этот чрезвычайно важен для понимания «Грубиянских годов» (там же, с. 537; курсив мой. – Т. Б.):

Ему было примерно сто лет, когда он – в одну ночь, вновь родившую его жизнь, – получил новые зубы и, испытывая боль, пережил дикие развивающие сновидения. Перед самой полуночью явилась его покойная жена и сказала ему, что она ради него восстала из мертвых, чтобы хорошенько отругать его и сообщить: Пельц выл пересмешником (ein Spottvogel), а сам он – простофилей (или: снегирем, Gimpel). Потом, после полуночи, ему приснилось: он держит в руках широкое сито и должен раздвинуть это плетение; крепко сплетенное сито и деревянная рамка несказанно пугали его, и он ничего не мог разодрать, кроме как – во сне – самого себя, так продолжалось, пока, наконец, внезапно он не заметил, что вместо сита держит в руках целое большое светлое солнце, которое слепяще сияет ему в лицо. – Он проснулся новорожденным и снова заснул, как бы на колышущихся тюльпанах. И ему приснилось, что его возраст исчисляется одним годом после ста – и что он умирает как невинный годовалый ребенок, без земных мук и земной вины, и находит наверху своих родителей, которые подводят к нему целый сонм его детей, которые на Земле оставались для него незримыми, потому что выглядели просто как светлые ангелы.

Он поднялся с кровати не только с прорезавшимися новыми зубами, но и с новыми идеями. Прежний Фибель сгорел, и теперь настоящий феникс стоял здесь, наслаждаясь своими многоцветными крыльями. Он восстал просветленным – не из какой-то иной могилы, а из самого тела. Мир отшатнулся назад, небо приблизилось к нему.

Для Жана Пауля возродившийся Фибель становится образцом (образцом поэта и человека); его восхищает, как у Фибеля «каждый звук идет от сердца и каждый взгляд дарит благословение – как этот ученик Христа окутывает силу любовью, ведь и твердый диамант обрамляют мягким золотом… <…> как церковная кафедра стала для него горой Фавор, на которой он преображает себя и слушателей, и как ему, из всех священнослужителей, лучше всего удается самое трудное – достойно молиться» (там же, с. 540; курсив мой. – Т. В.).

Старик уверен, что ближайшей ночью умрет, и Жан Пауль тоже этого боится (там же, с. 542, курсив мой. – Т. Б.): «…каждая звезда внушала мне надежду. И все же – в моей постели – сновидения убивали и хоронили его: то так, то этак, но всегда достаточно пристойно». Тем не менее наутро оказывается, что Фибель жив и даже обрел новую молодость. Еще раз осуществилось то, что в тексте романа обозначено как Selbst-Uberleben («Пережить самого себя»).

В незавершенном – как будто – романе «Грубиянские горы» последняя сцена разворачивается на таинственной горе Пилат (№ 64. Лунное молоко с горы Пилат), где, видимо, завершается преображение Вальта (в писателя Жан-Поля), а в самом начале романа (в нумере 2-м) Жан-Поль так рассказывает о своем переезде в Кобург (с. 21):

…едва успел я, проехав через городские ворота, войти в дверь нового дома, как снова вышел и отправился на гору, где множество прекрасных пейзажей соседствуют или располагаются друг за другом. «Сколь же часто, – сказал я себе, добравшись до вершины, – станешь ты в будущем преображаться на этом Фаворе!»

То есть речь, видимо, идет именно о многократных преображениях поэта, а потому и «разрыв» – расставание Вальта и Вульта – не может быть окончательным.

Косвенное подтверждение такой точки зрения можно найти в «Жизни Фибеля»: расставаясь со старцем в канун его предполагаемой гибели, Жан Пауль похищает у него собаку Алерта, помесь шпица и пуделя (такая собака, с таким же именем, была и у самого Жан-Поля): «…как некая симультанность шпица и пуделя, то есть змеи и голубя, он настолько классичен в своем роде, насколько это вообще возможно» (Jean Paul VI, S. 541, курсив мой. – Т. Б.).

Змея, как известно, символ дьявола, голубь – Святого Духа. Про дьявола в архиве Жан-Поля сохранились две несколько неожиданные записи (Exzerpte):

Богомилы: (род манихеев): дьявол – это дух (Geist) человека и правит им; но может и отступиться, тогда – возвращение к утраченному совершенству;

Саксонцы-язычники почитали некое черное коварное божество, Тибелена (Tibelen), – христиане позднее назвали его Tifel, Teufel («дьявол») и стали почитать. Hackenberg German med. diss. VII.

О собаке Фибеля, доставшейся Жану Паулю, говорится еще следующее (там же, с. 544):

Пес Алерт должен был, вероятно, стать почетной наградой, почетным псом или медальоном – или одним из евангелических геральдических животных (ведь и Луку сопровождает его вол, а Матфея его ангел) – или профетическим геральдическим животным.

Заканчивается «Жизнь Фибеля» образом радуги, хорошо знакомым нам по роману «Грубиянские годы» (там же, с. 546; о радуге см. выше, с. 817–818):

Он [Фибель] совершенно спокойно шагнул к своей шарманке. Я оторвался от него, как отрываются от жизни.

В этот момент на западе, куда вел мой путь, утреннее солнце встроило в ранний день многоцветную радугу, а восток все еще пылал, подражая ей, своим единственным алым цветом; и утро и вечер, начало и конец, цветные врата времени и вечности стояли, распахнутые, друг против друга, и те и другие вели лишь из неба в небо. <…>

Я же медленно зашагал дальше по своему пути.

О радуге говорится и в тексте «О смерти после смерти, или День рождения» (с. 777; курсив мой. – Т. Б.):

«Я отвечу, – сказал он, – что если мы, как вы утверждаете, вместе со всем так называемым иным миром живем и выстаиваем уже в здешнем мире, и растягиваем тот мир, как мирную небесную радугу, уже над этим: значит, всё это можно передавать по наследству и дальше, от Земли к Земле (и мы бы всякий раз приносили туда с собой иной мир)».

Чтение «Приготовительной школы эстетики» окончательно убеждает, что радуга (в текстах Жан-Поля) – емкий символ поэзии, заключающий в себе представление о ее задачах (Эстетика, с. 63, 68, 396):

«Поэзия – это единственный иной свет в этом земном». <…> В отличие от действительности, которая на бесконечных просторах и в бесконечном времени распределяет и свою прозаическую справедливость, и свои цветы, поэзия – не что иное – должна осчастливить нас в своих замкнутых пространствах: она – единственная богиня мира на земле и единственный ангел, который, пусть на время, переселяет нас на звезды, выводя из темниц… <…> Вот почему лишь одна заповедь у поэта, – ибо воздействие его творений необозримо и нет ему конца: «Не запятнай Вечности временем, и да не принесешь людям вечность ада вместо Вечности неба». Презирая и хулу, и похвалу, поэзия дерзает отрешиться от реальности настоящего; пусть в предчувствиях и вздохах она являет нам след и просвет иного мира посреди нашего земного, – так некогда к берегам Старого света Северное море прибивало незнакомые семена, кокосовые орехи и т. п., возвещая о существовании Нового света.

Выходит, что «наследство», о котором идет речь в «Грубиянских годах», подразумевает, скорее всего, наследие поэтической традиции: то наследство, которое готов предоставить таинственный ван дер Кабель (немецкий язык либо «дух повествования») – предоставить тому и в той мере, в какой очередной претендент на роль «универсального наследника» окажется достойным этого дара.

Время и пространство в романе «Грубиянские годы»

Как мы видели (см. с. 837), в конце романа «Жизнь Фибеля» понятие «проповедник» толкуется в иносказательном плане, как обозначение главной миссии поэта. О возродившемся, как Феникс, Фибеле говорится: «церковная кафедра стала для него горой Фавор, на которой он преображает себя и слушателей».

Относительно Вальта мы тоже можем предположить, что он, пережив свое преображение на горе Фавор – или на горе Пилат (см. нумер 64), – стал проповедником именно в этом смысле. Более того, он действительно стал и проповедником, и даже учителем (еще одна требуемая в завещании «наследственная обязанность»), потому что вообразил себя в такой роли и даже составил соответствующий поэтический текст («Счастье шведского пастора», с. 26–30), целиком приложенный к завещанию (с. 29; курсив мой. – Т. Б.):

Пастор одет по-шведски, как и все прочие: на нем короткая куртка с широким шарфом, поверх нее короткий плащ, круглая шляпа с развевающимися перьями и ботинки со светлыми шнурками; конечно, выглядит он, не отличаясь в этом от своих спутников, как испанский рыцарь, как провансалец, вообще как южный человек – по крайней мере, сейчас, когда и он, и его веселые спутники мчатся сквозь изобилие высоких цветов и листьев, за немногие недели вылезших из грядок и из ветвей.

Он, вероятно, может теперь претендовать на наследство (а мы можем начать перечитывать книгу, чтобы посмотреть, как это у него получится), да только наследство Кабеля, скорее всего, пребывает в фантазийной плоскости (с. 13, 15–16; курсив мой. – Т. Б.):

С самого начала к потенциальному полному наследнику моих активов – а к таковым относятся мой сад перед Овечьими воротами, принадлежащий мне лесок на горе, и 11 000 георгдоров, вложенных в берлинскую лавку заморских товаров, и, наконец, оба барщинных крестьянина в деревушке Эльтерляйн с соответствующими земельными участками – я предъявлял самые высокие требования: много нищеты телесной и обилие духовного богатства. <…> Будьте же умным, поэт, и помните о Вашем отце, который подобен некоторым дворянам… <…> чье состояние, правда, заключается, как у русских помещиков, во владении крепостными, но крепостной-то у такого человека один-единственный: он сам. <…>

Я обращаю внимание всех господ – от г-на члена церковного совета Гланца вплоть до г-на книготорговца Пасфогеля и Флитте (включительно) – на то, как тяжело Харнишу достанется всё это наследство, даже если оно не будет весомее, чем единственный подшитый здесь с краю лист бумаги, на котором наш поэт бегло изложил свое любимейшее желание, а именно: стать пастором в Швеции.

Жан-Поль, может, и получил право (как в свое время Предуведомитель) жить в пространстве своего романа – то ли в «доме в Хаслау, на Собачьей улице» (под видом воскресного проповедника Флакса?), то ли в саду или леске на горе – как Фибель, живший после преображения во «фруктовом лесочке». Однако остальные его приобретения ограничатся двумя «барщинными крестьянами», которые в свете дальнейшего разъяснения («но крепостной-то у такого человека один-единственный: он сам») могут быть только частями его раздвоившейся личности (и одновременно его персонажами), Вальтом и Вультом… И еще – одиннадцатью тысячами «георгдоров, вложенных в берлинскую лавку заморских товаров» (то есть, если иметь в виду личность завещателя, скорее всего – некоторым количеством драгоценных словесных или визуально-образных артефактов-метафор, тех самых, что будут использованы в качестве названий глав):

Сей превосходный историк, мне в данный момент еще неизвестный, будет получать от меня, в качестве скромного выражения признательности, за каждую главу по одному нумеру из моего кабинета художественных и натуральных диковин.

После всего сказанного я даже не решусь утверждать, что роман «Грубиянские годы» остался незавершенным: скорее, он имеет разомкнутую, спиралеобразную структуру. Показан некий цикл, который может возобновляться – в принципе, сколько угодно раз. Эта мысль выражена и в завещании ван дер Кабеля (с. 20; подчеркивание мое. – Т. Б.):

Любая воля вправе быть и безумной, и половинчатой, и выраженной через пень-колоду, только последняя воля такого права лишена, но должна, дабы закруглиться и во второй, и в третий, и в четвертый раз, то есть представлять собой нечто концентрическое, включать в себя, как это принято у юристов, и clausula salutaris, и donatio mortis causa, и reservatio ambulatoriae voluntatis. Так и я хотел бы прибегнуть к этому средству с помощью сказанного выше кратко и немногословно.

Цикл этот отражен в четырех «книжечках», соответствующих (условным) весне, лету, осени и зиме и завершающихся описанием некоего инициационного события (посвящения в поэты).

Самая заметная структурная особенность романа – отсутствие или проницаемость (преодолимость) границ между миром реальности и миром фантазии. Причем касается это как пространственных, так и временных границ.

Впрочем, речь скорее идет не о реальности – Жан-Поль, как мы видели, вполне отдает себе отчет в том, что находится в особой реальности романа, – а о материальном мире, если принять во внимание одну из заметок Жан-Поля (Exzerpte): «Hufeland: от амфибий жизнь требует существования одновременно в двух мирах; так же и от человека – в духовном и материальном».

Посмотрим теперь, как меняется хронотоп от одной части романа к другой.

Первая книжечка

Действие романа в основном разворачивается в двух местах: деревне Эльтерляйн и городе Хаслау.

Деревня (сейчас городок) Эльтерляйн и городок Хаслау (сейчас Вилькау-Хаслау) – реально существующие места в Саксонии, в Рудных горах.

Тем не менее на карте Жан-Поля эти места обозначены вперемешку с вымышленными (с. 53–54, 56): «Справа, на востоке, словно высокий окутанный туманом берег, тянулась далекая горная гряда Пестица [вымышленные горы из романа Жан-Поля «Титан». – Т. Б.], слева, на западе, мир мало-помалу стекал вниз, как бы следуя за вечерним красным заревом. <…> Так Вульт спустился в уже осененный тенями Эльтерляйн, где когда-то начиналась эта шутовская, закамуфлированная, сновидческая игра, известная всем под названием “жизнь”…»

Этимологию реальных топонимов Эльтерляйн (Elterlein) и Хаслау (Hafilau) исследователи возводят к словам Altarlein, «маленький алтарь», и Hasel-Aue, «орешниковая долина». Тем не менее в этих топонимах явственно слышатся отсылки к словам Eltern, «родители» (деревня Отчизляйн), и Hafi, «ненависть» (город Злогау). Кроме того, в тексте «О смерти после смерти, или День рождения» упоминается «наша любимая Земля, Эрделяйн (Erdelein)» – уменьшительная форма от Erde, «Земля». По-немецки это звучит очень похоже на Эльтерляйн. Неясно только, имеется ли в виду планета Земля, или планета, созданная фантазией поэта, – пространство данного романа, например.

Эльтерляйн расположен на самой границе, проходящей прямо через дом родителей Вальта и Вульта (с. 40, 42; курсив мой. – Т. Б.):

Дело в том, что Эльтерляйн имел сразу двух господ: на правом берегу ручья жили ленники известного князя, на левом – подданные не менее известного вельможи; в обычной жизни сельчане называли себя просто правыми и левыми… <…>…дом Харнишей оказался построенным над ручьем, так что не только стропильная ферма простиралась над двумя разными территориями… <…>

Готвальт спал, и бодрствовал, и сосал материнское молоко как левый, Вульт же – как правый…

Разделение на правое и левое важно, потому что позже (в «четвертой книжечке») Вальт и Вульт, поселившись вместе, тоже разделят свою комнату на правую и левую половины, а еще позже, уже в самой последней главе, Вальт увидит сон о «правой земле».

Пограничное пространство – также трактир, соседствующий с кладбищем [как напоминанием о смерти?] (с. 103):

Пройди Вульт хоть десять миль в поисках красивого постамента для скульптурной группы, изображающей момент взаимного узнавания братьев-близнецов, он едва ли нашел бы что-то лучшее, нежели этот гернгутерский сад мертвецов с его плоскими клумбами, засеянными садовниками… <…>…которые все рифмовались друг с другом посредством красивой концевой – по отношению к жизни – рифмы: возвратился. Как красиво здесь костяк смерти был облачен юной плотью, а последний бледный сон прикрыт цветами и листьями! Вокруг каждой тихой клумбы, с ее сердцем-семенем, жили верные деревья, и юный лик всей живой натуры был обращен сюда.

Именно в этом трактире братья решают, что будут вдвоем писать роман, и испытывают, помимо прочих, такое переживание (с. 116): «Порой какая-нибудь звезда выныривала из дымки и становилась летательным аппаратом души».

Еще непосредственно за городскими воротами имеется Долина роз – место, ассоциирующееся в этом романе с поэзией, поэтическими переживаниями (хотя Долина роз, Rosenthal, – реально существующее место недалеко от Вилькау-Хаслау).

Зная теперь, что Нойпетер – отец Рафаэлы, души Вальта, и что в «Жизни Фибеля» образу Нойпетера отчасти соответствует образ Пельца (Pelz, «шкура, мех»), мы не удивимся тому, что в Хаслау Вальт поселяется именно в нойпетеровском доме. Но это означает, с другой стороны, что плохой вкус Нойпетера, свойственное ему самодовольство – недостатки, которыми на данном этапе обладает сам Вальт.

Вторая книжечка

Во второй книжечке мы узнаём, что Вульт поселился у театрального портного (то есть: мастера формы) Пурцеля.

Продолжает развиваться метафора сада: мы узнаём про безвкусный сад Нойпетера, созданный по французскому образцу, про английский сад Клотара; слышим от Вальта, что «только сердце может разбить настоящий сад, в десять раз меньший, чем этот [чем сад Нойпетера]» (с. 219).

В связи с описанием концерта (и первой встречи Вальта и Вины) в роман вводится еще одна тема – тоскования по вечности, целостности (с. 227–228; курсив мой. – Т. Б.):

Когда слезы высохли и глаза просветлели, взгляд Вальта упал на тлеюще-карминные полосы, которые заходящее солнце протянуло за арочными окнами концертного зала; – и ему показалось, будто он видит солнце, стоящее на далеких горах, – и застарелая тоска по дому в этой человеческой груди откликнулась на старинные звуки и призывы, исходящие от альпийского отечества; и человек этот, плача, полетел сквозь безоблачную синеву к тем благоуханным горам; он летел и летел, но достичь гор всё не мог – О вы, беспорочные звуки, как же священны ваши радости и ваша печаль! Ибо вы радуетесь и жалуетесь не из-за какого-то конкретного обстоятельства, а из-за целостного устройства жизни и бытия, и достойна ваших слез одна только вечность, чьим Танталом является человек.

Третья книжечка

В третьей книжечке – с того момента, как Вальт попадает во дворец генерала Заблоцкого и начинает заниматься переписыванием его текстов – взаимодействие, взаимопроникновение материального и духовного миров становится чрезвычайно активным (с. 311):

Узоры на обоях превращали красивый кабинет в цветочную беседку, написанную красками, но полную цветочных ароматов (которые долетали сюда от настоящей беседки), – и заполненную зеленоватым сумраком. Жалюзи были опущены, чтобы защитить Вальта зеленой завесой от слепящего дня; но, наверное, даже зимой этот лиственный скелет иссохшего летнего многоцветья окунал в зелень, словно по волшебству, любой день.

Позже, когда Вальт отправляется на прогулку в ван-дер-кабелевский лесок, проницаемой становится даже граница между эпохами жизни Вальта и эпохами человеческой истории (с. 315):

Вокруг Вальта порхали, передвигались, толпились сновидения: из далеких веков – из земель цветов и цветения – из времен детства; да, один сон-детеныш сидел и пел в зеленом рождественском садике, памятном с детской поры: длиной всего в пядь, на четырех колесах, влекомом за веревочку маленьким человеком. И вот, с неба наклонилась волшебная палочка – надо всем этим ландшафтом, полным замков, сельских домов и лесочков, – и превратила его в цветущий, плодородный Прованс времен средневековья.

Похоже, что недолгое и недальнее путешествие Вальта, занимающее большую часть третьей книжечки, описывает начало его самостоятельного творчества. Если роза (розы), для Жан-Поля, – символ поэзии, то локализация этой поэзии на грани двух миров эмблематически образом выражена в самом начале описания путешествия (с. 324, 347):

Он бежал из города. Ему мерещилось, будто два ураганных ветра, дующих навстречу друг другу, удерживают в парящем состоянии зависшую посреди неба розу. <…>

Когда он начал отмеривать свои первые версты на северо-восток (Ванины горы и раннее солнце оставались по правую руку от него, а сопровождающая его радуга, в росистых лугах, – по левую)…

Когда он попадает в Розанскую долину (опять розы!), то меняется даже время года. Осень неожиданно сменяется весной, когда же Вальт покидает долину, там опять наступает осень (с. 355, 359; курсив мой. – Т. Б.):

Теперь он добрался до длинной улицы – Розанской долины, – обрамленной горами, словно дворцами. Ключи от Эдемского сада ему вручили еще перед ней, и он ее отпер. «Здесь царит совершенная весна, этот Орфей Природы, сказал я себе (записывает Вальт в дневнике): луга цветут – калужницы разрослись большими скоплениями… <…>».

В вышнем эфире выплетались тончайшие кружева из серебряных цветов, а на много миль ниже под ними медленно тянулись одна за другой облачные горы; в синюю расселину между обеими полосами и полетел Вальт; там он с легкостью прогулялся по небесным путям, состоящим из ароматов, и, подняв глаза, заглянул еще выше. Но посматривал он и вниз, в родную долину: видел, как по ней скользит тихая гладкая река – как леса с любовью склоняются к воде с одной горы, а другая сверкает гроздьями винограда, домиками, где виноградари хранят свой инструмент, и грядками со спелыми овощами. Тут Вальт снова опустился вниз, в свою длинную долину, – словно на родительские колени. <…>

…в лесах оставшейся позади речной долины кричали осенние птицы…

Следующим этапом его путешествия становится город Розенхоф («подворье роз»); уже отправление в дорогу – туда – описывается так (с. 395; курсив мой. – Т. Б.):

Свежесть жизни и утра оросила обжигающей утренней росой все поля будущего, и для странствия в сторону этих полей не было жаль никаких усилий. Шум и предотъездное нетерпение романтически оживляли сердце, и казалось, будто ты прямо сейчас въезжаешь из страны прозы в страну поэтов…

По дороге Вальт проезжает «Йодиц, где, согласно сну Вульта, должен был пообедать» (с. 396).

Иодиц – деревня, где с 1765 года (то есть с двух лет) и до 1776-го жил Жан-Поль. Вальт эту деревню как будто узнает («…ему показалось, что он уже видел такое, давно»), однако Жан-Поль тут же делает оговорку, чтобы деревню из романа не спутали с реальной, его родной: «Может, когда-то бог сновидений построил перед ним похожую деревушку из воздуха, на территории его сна, – и сделал так, чтобы она витала у него внутри» (с. 396–397; курсив мой. – Т. Б.). Более того, к этому месту он делает примечание (с. 397; курсив мой. – Т. Б.):

Существует, правда, второй Иодиц, с такими же географическими приметами, – деревня, где провел свое детство составитель данного текста, – но расположен он не в Хаслау, а в Фогтланде, и пришел туда определенно не нотариус.

Эпизод с живописцем, издали рисующим Розенхоф, представляется мне описанием возникновения замысла романа (с. 399; курсив мой. – Т. Б.):

Потом он увидел, что опередивший его художник-пейзажист уселся на холме и, кажется – судя по направлению взгляда, – набрасывает карандашом на бумаге все еще сокрытый от него самого город Розенхоф. Боже, подумал Вальт, теперь я в какой-то степени понимаю, как должен быть расположен этот город – как божественно и небесно…

Этот замысел обрастает подробностями, когда Вальт поднимается на отправляющийся к Розенхофу паром, а вскоре туда же въезжает карета с генералом Заблоцким и Виной (с. 400–402):

Паром причалил к ближнему берегу, заполнился новыми пассажирами, но всё еще ждал чего-то – как показалось Вальту, ждал именно его. <…>

Смутно Вальт ощущал, что, похоже, Розана течет, и паром движется, и волны шумят, и горизонтальные лучи вечернего солнца расцвечивают – красками юности – собак и людей, и золотят каждого нищего и нищенский посох, а старикам серебрят годы и волосы. Но он не обращал на все это особенного внимания. Потому что то же солнце облачило Вину молитвенным восторгом, украсило розы ее щек небесными розами; и паром представлялся нотариусу качающейся на звуках резонансной декой жизни, страной Утра, плывущей сквозь вечерний свет, новым челном Харона, везущим Элизиум к Тартару берега. Сам Вальт тоже неузнаваемо изменился, выглядел незнакомым, неземным: ибо преображение Вины отбрасывало отблеск и на него.

В Розенхофе, во время прогулки с Виной в «волшебном саду» (нумер 48), Вальт уже ощущает себя суверенным творцом поэтического мира (с. 417):

Он чувствовал себя так хорошо и отрадно, как если бы все мерцающее полушарие вокруг него существовало только под его черепом, построенное из одного сновидения, и он мог бы что угодно там передвигать, и похищать, и брать звезды, и ронять их, словно белые цветы, на шляпу и на ладонь Вины…

Сам Жан-Поль тоже – в письме, помещенном между третьей и четвертой книжечками, – говорит, что находится сейчас в наилучшем состоянии для работы над романом, а свое рабочее место локализует где-то на границе (уже практически для него исчезнувшей) между материальным миром города и природы и миром (живых и значимых для него) умерших (с. 441; курсив мой. – Т. Б.):

…пока мое жилище (к которому следует причислить и мое тело), мое писчее окно, откуда открывается вид на всю долину Ильца (ибо я живу в Грунеровом доме, на Гимназической улице), и процветание моих ближних (к коим относится и мое эмпирическое «я») зримым образом меня поддерживают; я бы даже сослался в этой связи… <…> на уже упомянутое кладбище, где как раз сейчас (в воскресный полдень), отчасти в церкви Спасителя, а отчасти на ее дворе, в лучах солнца, среди детей, бабочек, обитаемых могил и летящих осенних листьев свершается песенное, органное и речевое богослужение таким образом, что я все это слышу и здесь, не поднимаясь из-за письменного стола.

Четвертая книжечка: время-пространство сновидений

Эта последняя часть начинается с того, что Вульт признается брату: мол, именно он, приняв вид «человека под личиной», во время путешествия Вальта (описанного в предыдущей части) подстроил для него некоторые страшные или романтические приключения.

Поскольку приключения эти отчасти носят характер кошмаров – и некоторые из них происходят ночью, – я попыталась найти и прочитать что-нибудь о том, что думал о сновидениях Жан-Поль. К своему удивлению, я нашла подробное эссе о сновидениях, написанное самим Жан-Полем: «Взгляд, брошенный в мир сновидений» (оно вошло в книгу «Музей», опубликованную в 1813 году; все дальнейшие цитаты из нее даются по: Museum).

Там написано, например, следующее (курсив мой. – Т. Б.):

Кажимость (Der Scheiri) должна часто показывать человеку бытие (das Sein), сновидение – показывать день. Столь важную для нас земную игру фиглярски воспроизводят для нас воздушные морганатические феи сна, чтобы мы не переоценивали наш мыслительный и телесный миры. Не будь этого ночного урона, причиняемого нашему сознанию и нашему земному господству, мы бы почитали себя за созревающих, да даже и за созревших богов.

Этот отрывок дает ключ к пониманию символики «правого» и «левого» в романе.

Потому что в архиве Жан-Поля сохранились такие записи (Exzerpte):

При двойной бухгалтерии под левой рукой оказывается дебет (выигрыш), под правой – кредит (собственная вина);

Солнце управляет желудком, головным и спинным мозгом и частями правой стороны тела; Луна – головой, частями левой стороны, а у женщин также желудком, утробой и рождением.

Мне представляется, что под «левым» (Вальт, генерал Заблоцкий) следует понимать дневной мир солнца и бодрствующего сознания, под «правым» (Вульт) – ночной, лунный, сновидческий мир. Если о «левых» мы узнаём, что они были подданными генерала Заблоцкого, то о «правых» сказано лишь, что они – «ленники известного князя». Но в упомянутой книге «Музей» Жан-Поль посвящает эссе «Вопрос о возникновении первых растений, животных и людей» – видимо, Богу, которого называет благородным князем:

Эта робкая попытка, хотя она свидетельствует больше о любви, нежели о силе исследования, пусть будет посвящена, как сердечное продолжение праздника восьмого февраля, возвышенному сочинителю «Размышлений об Универсуме». Ибо Он с большей любовью, чем кто бы то ни было, простит и позволит этому заглядыванию в Неземное – и благодарной любви – и добрым пожеланиям для Него и Его государства – сие короткое посвящение коротенького сочиненьица. Так что пусть это малое, как и большее и большое, останется посвященным сему благородному князю!

Что такое восьмое февраля, Жан-Поль объясняет в эссе «Вопрос во сне, ответ в бодрствующем состоянии» (из той же книги «Музей»): это выбранный им для себя главный календарный праздник, день Святого царя Соломона, того, «кто – когда все флаги, как флюгеры, указующие на европейскую бурю, мотаются туда и сюда – водружает белый мирный флаг единения и чистыми, не запятнанными кровью руками отваживается начать подлинное строительство храма, облагораживающего народ».

Но вернемся к теории сновидений у Жан-Поля (в книге «Музей»). Он пишет: «Мы находим четырех со-оформителей (Mitbildner), или сотрудничающих созидателей (Mitarbeiter), сновидения. Первый из них – мозг (das Gehirn)». Мозг становится собирателем (Sammler) чувственных впечатлений, которые он затем поставляет душе. Чтобы запомнить что-то, сосредоточить на чем-то внимание, нужны «внешние памятные таблички» (aufiere Denkzettel). Мозг создает пространство для чувственно воспринимаемых образов: «Пространство – перворожденное дитя любого видения. <…>…в сновидении человек должен прежде всего видеть, чтобы он вообще мог что-то слышать, обонять, чувствовать, осязать».

О следующем этапе Жан-Поль пишет: «Теперь (это больше касается слов, чем звуков) на сцену вступает дух (Geist): не просто как наблюдатель и слушатель своего мозга, но как смотритель визуальных образов и как подсказчик образов чувственно-воспринимаемых (Einblaser der Empfind-Bilder), короче – как второй со-работник над сновидением…однако во сне думающее „я“ разделяется на три “я”: вопрошающее, ищущее и находящее».

Кратко упомянув две другие силы, участвующие в работе над «сновидческим миром» (Traumwelt), – третью, «силу бессознательного» (Macht der unbewufiten), и четвертую, «внешний мир» (die Aufienwelt), – Жан-Поль приходит к такому выводу (курсив мой. – Т. Б.):

Сновидческий мир, как и мир бодрствующего сознания, следует делить на мир тела и мир духа, или чувственно-воспринимаемый и духовный: так, мозг и внешняя игра нервов властвуют над чувственно-воспринимаемым миром и формируют его; тогда как творчески руководящий дух дополняет этот мир миром духовным, образы – словами и убеждениями, а случайность – закономерностями; и он может стать настоящим универсальным монархом этого кукольного и зеркального мира, ввести туда свой код и не терпеть, не слышать никакого иного мнения, кроме своего собственного. <…>

Скорее именно духу, как со-творцу сна, мы обязаны тем, что во сне видим ближайшее будущее: например, отъезд, но не ближайшее прошлое. <…>

Скорее именно мозгу, как со-творцу, мы обязаны тем, что во сне, хотя и возвращаемся назад, в детство, но не заглядываем вперед, в пору старости. <…>

Впрочем, острова Сновидческого моря – это Острова Дружбы, в темноте сближающиеся друг с другом.

Эта теория Жан-Поля заставляет еще раз пересмотреть предложенную выше интерпретацию романа «Грубиянские годы» – поскольку, как кажется, открывает возможности для ее конкретизации. Чтобы не запутаться, мы опять воспользуемся периодизацией событий, изложенной в «Предуведомителе».

Сюжет романа «Грубиянские годы»

Сюжет романа, как можно понять из вышесказанного, – эволюция сознания поэта, повторяющаяся в его жизни неоднократно (может быть, в связи с написанием каждой книги). Суть этой эволюции – взаимоотношения между «Я и его царством» (=мозгом), «творцом и миром творца» (=духом), а также внеположными по отношению к ним силами: Фантазией (или Любовью, или мировой душой), Универсумом, Вечностью, Богом.

«Я и его царство»: экспозиция («Грубиянские годы», первая книжечка)

1. Рецензенты

С рецензентами будущий Предуведомитель, собственно, вообще не разговаривает (с. 754; курсив мой. – Т. Б.):

В коляске составитель ощущает такие толчки, что не может вести никакие разумные разговоры с номером 1, рецензентами, и хочет лишь рассказать им, чем занимается его добрый седой тесть – а именно, что он во все дни совершает форменное убийство и наносит смертельный удар. <…> Эти мухи дохнут как… мухи, и вместо прежних квартирантов, мух, у меня теперь столуется только славный ядовитый тесть, который обращается с ними так, как это и подобает Мушиному-Другу-Хайну. Так вот, мне думается, что по-настоящему хорошего рецензента я вправе приравнять к тестю, отличающемуся такой ядовитостью и ценностью…

В романе «Грубиянские годы» роль «тестя» исполняет ван дер Кабель, разговаривающий с семью наследниками (рецензентами) в своем завещании. Ван дер Кабель, «это живое рябиновое дерево, на котором они и питались, и гнездились» (с. 5), вполне может быть олицетворением немецкого языка, что сближает его с генералом Заблоцким, который действительно играет роль (будущего) тестя: сперва по отношению к Клотару, потом, как можно сказать с некоторой натяжкой, – к Вальту, который влюбляется в его дочь Вину и удостаивается ее признания в любви. В «Предуведомителе» тесть – убийца мух (рецензентов: «грехов» Вальта, как я предположила выше), одновременно их друг и их смерть (Мушиный-Друг-Хайн).

В «Предуведомителе» еще сказано: «Предуведомитель к незримой ложе сделает то же самое, притом в десять раз пространнее…» (с. 755). И далее, уже почти в самом конце: «Хорошо, если человек так чудесно переплел свои жизненные события, что он может иметь совершенно противоречивые желания: а именно, чтобы Предуведомитель длился, а Снежная гора все-таки появилась» (с. 761).

Собственно, так и есть: весь роман «Грубиянские годы» – это разговор (или общение) Вальта с семью потенциальными наследниками (и еще, как мы видели, с двумя другими инстанциями).

Но на рубеже третьей и четвертой книжечки появится еще и «по-настоящему хороший рецензент», которого можно «приравнять к тестю»: Зрюстриц, «внутренний человек» Жан-Поля; и будет даже критика, направленная в адрес вполне конкретного (и жившего именно в то время) рецензента автора этого романа (с. 592–594).

2. Светские люди

О них в «Предуведомителе» сказано (с. 756): «Вообще я хочу обратиться с вопросом к проницательным рецензентам: можем ли мы, сочиняющие писатели, хотя бы в течение одного часа обойтись без добродетельных образов мысли, которые мы используем в качестве поэтических машин, наряду со столь же сказочной мифологией…»

Выше я уже разбирала этот мотив (с. 800–801) и показала, что он присутствует в самом завещании, то есть тоже обращен к семи наследникам. В романе нет такого персонажа, который единолично олицетворял бы этих светских людей. Хотя… их олицетворяет дворянство, против которого направлены многочисленные тирады Вульта.

3. Голландцы

Совершенно очевидно, что «голландцев» в романе представляет Петер Нойпетер (полное имя Вальта, между прочим, – Петер Готвальт).

Но теперь, после ознакомления с теорией сновидений Жан-Поля, мы знаем также, что Нойпетер, скорее всего, – Мозг, который создает пространство для чувственно-воспринимаемых образов (в бодрствующем состоянии и в пространстве сна). Поэтому нет ничего удивительного в захламленности той каморки в доме Нойпетера, куда вселяется Вальт.

В конце первой книжечки, отдыхая в Кабелевом леске, Вальт предается «грезам предвосхищения» (с. 139–140), выдумывая себе друга, который тут же буквально материализуется из воздуха: это философ, граф Клотар. Позже, в «Долине роз», Клотар сформулирует кредо, которое мог бы высказать сам Вальт (с. 156):

Государство старается сделать человека односторонним и, следовательно, однообразным. Поэтому поэт (если, конечно, он на такое способен) должен соединить в себе все дисциплины, сиречь односторонности, чтобы они, все вместе, образовали многогранность; ведь поэт – единственный человек в государстве, которому хватает сил и желания, чтобы обозреть все стороны с одной точки зрения: то бишь привязать их к чему-то высшему и потом, свободно паря над ними, всё хорошенько рассмотреть.

В Клотаре, как я думаю теперь, следует видеть дух (Geist) Вальта, организующий его видения, – может быть, на дневной стороне сознания.

«Я и его царство»: путешествие до верха Бычьей горы («Грубиянские годы», вторая книжечка)

Согласно теории сновидений Жан-Поля, «во сне думающее “я” разделяется на три “я”: вопрошающее, ищущее и находящее». Клотар, как мне теперь видится, – тоже одна из ипостасей Жан-Поля (Вальта): его дух (как и Вульт является духом, но духом бессмертным, для которого Вальт лишь один из подопечных, – и пребывающим больше на сновидческой стороне, на стороне подсознания). Понятно, что Клотар «строит из себя англичанина», как говорит Вульт, – ведь и у Жан-Поля литературными учителями были Свифт, Стерн…

Точно так же, как Вальт предвосхитил в своих грезах появление Клотара, он предвосхищает и явление Вины (с. 182):

Боже, как чудесно, должно быть, полюбить польку – или британку – или парижанку – или римлянку – берлинку – гречанку – шведку – уроженку Швабии – жительницу Кобурга – или женщину из XIII столетия – или из эпохи рыцарства – или из Книги судей – или из Ноева ковчега – или младшую дочь Евы – или добрую бедную девушку, которая будет жить на Земле в самом конце времен, непосредственно перед Страшным судом. Таковы были его мысли.

Запечатанное письмо Вульта для Вальта, с которого начинается третья книжечка (нумер 18, «Худодум»), – возможно, свидетельство вступления в игру Подсознания, третьего компонента сна. То есть недостатки Клотара, о которых говорит Вульт, – недостатки самого Вальта: кредит, счет, выставляемый подсознанием. А «Настройка роялей» (нумер 20) осложняется вмешательством Жизни, четвертого компонента сновидческих видений.

День рождения Петера Нойпетера

День рождения Петера Нойпетера – собственно, день рождения самого Петера Готвальта, или Вальта, (в его представлении) как поэта (с. 197–198; курсив мой. -Т. Б.): «Все утро нотариус не мог заняться ничем разумным, а только строил планы, как в такой славный день он станет новым Петраркой или выломанным в сельской местности самоцветом, уже в большой мере отшлифованным на гранильной мельнице города». На дне рождения присутствуют, разумеется, Клотар, и Флитте (воплощение Вальтова тщеславия), и Рафаэла (его «уродливая» в данный момент душа). И, разумеется, Клотар занимает на пиру господствующее положение – как это выражено в теории сновидений Жан-Поля, «он может стать настоящим универсальным монархом этого кукольного и зеркального мира, ввести туда свой код и не терпеть, не слышать никакого иного мнения, кроме своего собственного».

«Внешние памятные таблички», которые упоминает в своей теории сновидений Жан-Поль, тоже находят соответствие в романном эпизоде прогулки Нойпетера с гостями по саду (с. 219): «…к стволам были прибиты – Рафаэлой – белые таблички с короткими надписями, напоминающими таможенные уведомления о чувствах».

Несмотря на то, что в тот же день, на концерте, Вальт переживает первую встречу с Виной, своей Музой (переживает самым искренним образом – так, как это описано, например, в тексте «О смерти после смерти»), это переживание вступает в противоречие с его пошло-вульгарным на данный момент внутренним миром (с. 231–232; курсив мой. – Т. Б.):

…казалось, будто любимая вечная богиня, которая до сих пор была надежно заключена внутри его сердца и дарила его духу блаженство, и святость, и красоту, – будто теперь эта богиня вышла из его груди через рану и стоит теперь, как внешнее по отношению к нему небо, далеко от него (ох! всё является далью, любая близь), и цветет сияющим, внеземным цветением перед его одиноким раненым духом, покинутым ею, но не умеющим обходиться без нее.

Теперь Вина, с прицепившейся к ней Рафаэлой, которая с самонадеянной фамильярностью пожелала двигаться сквозь толпу вместе с ней, направилась в сторону Вальта.

День рождения капельмейстера

Неудивительно, что в тот же день, когда празднует свой день рождения Нойпетер (проекция Вальта), отменяется и день рождения капельмейстера – одной из проекции мастера формы Вульта. Завершается этот день рождения безобразной дракой между итальянскими и немецкими музыкантами – то есть, видимо, между представителями двух описанных в «Приготовительной школе эстетики» и важных для Жан-Поля стилистических школ (см. о них выше, с. 823–824).

Номера 4 и 5: Князья и книжные переплетчики

Это место в «Предуведомителе» звучит так (с. 757–758):

Я запрещаю европейским органам сословного представительства давать мое произведение номеру 4 – любому князю, – потому что иначе он при чтении этой книги заснет, что я… <…> вполне охотно допустил бы: если бы только европейские сословные представительства воздвигли над детьми этого отечества, как arcuccio, закон, чтобы отец отечества во сне не задавил их, как бы он ни переворачивался – на бок, на спину или на живот.

Поскольку сотня книжных переплетчиков – номер 5 – будут брать меня под мышку и в руки, чтобы прочесть на целую неделю раньше, чем обрезать и положить под пресс, – а хорошие рецензенты наверняка поступят наоборот: то хорошим рецензентам придется ждать книжных переплетчиков, читателям – рецензентов, а мне – читателей, так что одна-единственная птица несчастья, Унглюксфогель, натравит нас всех друг на друга и заманит в болото; но кто же может запретить это книжным переплетчикам, если не я, который в этом Сообщении для книжных переплетчиков собственноручно конфискую мою книгу для упомянутых переплетчиков?

С понятием «праздник обрезания» мы встречались при рассмотрении романа «Жизнь Фибеля». Быть может, вина или ошибка Вальта (или злая случайность) заключается в том, что он отнес письмо Вины Клотару – какой-то набросок собственной, незрелой пока книги? – отцу Вины, равнодушному к нему генералу Заблоцкому, что и привело к последующей катастрофе: разрыву между Вшюй и Клотаром, между им самим и Клотаром.

Под князем здесь может пониматься либо генерал Заблоцкий, либо Бог: в «Приготовительной школе эстетики» Жан-Поль говорит, что как-то «посочувствовал Богу, которому приходится терпеть величайшую скуку, выслушивая наши молитвы, речи и песнопения» (Эстетика, с. 331).

Номера 6 и 7: Одноногий и хофцы

«Предуведомитель» на данном этапе с Одноногим вообще не говорит. Что же касается разговора с жителями Хофа, где провел детство Жан-Поль, то в романе этому соответствует поездка Вульта, который чуть не рассорился с Вальтом, в Эльтерляйн, где он встречает Вину и вновь проникается любовью к брату.

Нелепый польский кафтан

Последняя глава второй книжечки называется «Ненависть к людям и раскаяние». Вульт заставляет брата переодеться в кафтан персонажа пьесы Коцебу с таким заголовком – и даже видит в мягкосердечном брате этого самого персонажа, Мейнау. Почему? Потому, видимо, что на Мейнау похож двойник Вальта – его идеал или созданный им персонаж: граф Клотар. Мейнау – лишенный жалости к людям защитник добродетели. В конце «Приготовительной школы эстетики» Жан-Поль излагает предостережения молодым авторам. «Третье предостережение голове» озаглавлено «Человеконенавистничество». Там речь идет о том, что мизантропия вошла в моду: «Ненависти теперь прощается все, любви – ничего…» (Эстетика, с. 369). «Второе предостережение голове» – «О гордыне»: «Но почему мы так переполняемся чувством гордости, если мы философы (не поэты)? Вот почему всякий наивысший принцип позволяет смотреть на людей сверху вниз, потому что принцип заключает их в себе, а не они его в себе» (Эстетика, с. 367–368).

Эти грехи авторов Жан-Поль считает временными и простительными (там же, с. 336; курсив мой. – Т. Б.):

В этом смысле поэзия переживает сейчас юношеское брожение. Но как из неукротимого юноши-англичанина получается мягкосердечный и твердый в своих принципах муж, как в Германии сыны Муз, выходя из университета, стаскивают с себя нелепый польский кафтан, так и теперешние поэтические юноши сбросят с себя длиннополые одеяния, которые до поры до времени кажутся им крылатыми.

Жан-Поль даже делает в этом месте сноску: «Примеров исполнившихся надежд потому я (из уважения) и не называю, чтобы не напомнить о забытых и замоленных грехах таланта».

«Творец и мир творца»: «…над этой мшистой пустыней…» («Грубиянские годы», третья книжечка)

В «Предуведомителе» после достижения вершины Бычьей головы начинается некий новый этап (с. 759, 761–762; курсив мой. – Т. Б.):

Эта строчка – не стих, а только знак, что я побывал там, наверху, и многое сделал: мой паланкин отстегнули, и я с закрытыми глазами забрался в него, потому что хочу осмотреться только на Снежной горе, этом куполе Фихтельгебирге…. Пока я выходил из экипажа, мимо моего лица потянуло эфирным утренним воздухом; он не тяготил меня душным западным дуновением траурного веера, но приподнял веянием знамени свободы… <…>

Я хотел бы, чтобы эти судьи искусства – номер 8 – тоже оказались в моем паланкине и чтобы у меня были их руки… Между небом и землей висит большое кристаллическое зеркало, на которое сокровенный новый мир отбрасывает свои величественные образы…<…>

– В настоящий момент Одноногого (меня) несут через Фихтельзее по двум жердям, которые вместо моста перекинуты над этой мшистой пустыней. Два неверных шага – со стороны гондольеров, несущих меня на плечах, – если они будут сделаны, утопят в болоте Фихтель человека, который там внутри работает над своим Предуведомителем… <…>

Некая незримая рука прикладывает камертон к человеку и его силам – она слишком туго натягивает, она ослабляет струны…

Похоже, что речь теперь идет об одиночестве творца, о работе подсознания в нем. Об обретенной им свободе от общепринятых (в искусстве) условностей. О радости творчества.

В романе Вальт (в начале третьей книжечки) одновременно мучается, вспоминая о разрыве с Кл отар ом, и радуется примирению с братом (его «сердце празднует свой май», с. 302). Вульт тоже теперь находится в самом благостном расположении духа и говорит о себе (с. 303): «…моя жизнь – книга, полная золоченых миниатюр, ее листы податливы и подвижны… но ведь такова сама золотая фольга, мой мальчик!» Мысль о радости творчества, между прочим, – важный компонент поэтики Жан-Поля (Эстетика, с. 106):

Греческий, более тонкий смысл полагал пристойной перед богом не тоскливую жалобу, место которой не на небесах, а в темной стране иллюзии, – но радость. – Бесконечный может ведь делить ее с конечным существом.

Поэзия должна здесь быть, как именовали ее в Испании, – поэзия должна здесь быть веселой наукой: подобно Смерти, она должна преображать смертных, превращая их в блаженных и богов.

Почти тотчас после того, как Вульт заговаривает о золоченых миниатюрах, к Вальту является Флитте – олицетворение «недели блесток» (медового месяца) поэтического творчества, или Одноногий, как он назван в «Предуведомителе»: еще одна ипостась Вальта.

Флитте, чтобы обмануть кредиторов=критиков, запирается на верху городской башни, объявляет себя умирающим и составляет завещание (его союзником становится «молодой врач по фамилии Шляппке [в подлиннике Hut, «шляпа», намек на «головной» характер происходящего]», который вытаскивал из своих пациентов «смертную сущность и пытался их как-то просветлить»). Вальт же тем временем испытывает некое преображение и отправляется в путешествие (с. 328–329; курсив мой. – Т. Б.):

«Неужто я теперь действительно – в действительности – переживаю этот романтичный, так часто воспеваемый казус: что я люблю?» – спросил он себя. «Что ж, тогда я хочу, – продолжил он (и замерзший мотылек, до сей поры по-зимнему окукленный, далеко отбросил от себя обломки оболочки-куколки, вздрогнул и качнул влажными крыльями), – хочу любить, как никто другой, не боясь ни смерти, ни боли…»

Как раз к тому моменту, когда Вальт (в конце третьей книжечки) вернется из путешествия, Флитте успеет выздороветь: едва приблизившись к городским воротам, нотариус увидит, что эльзасец, «выздоровевший и пышущий здоровьем, как рыба в воде… <…> выглядывает из резонансного окошка» (с. 428).

Поэтому, скорее всего, в третьей книжечке описываются два параллельных процесса: то, что происходит с дневным сознанием, отвечающим за форму (Флитте), и подсознательные переживания Вальта. Подсознательные – потому что в пути его сопровождает (и подсказывает ему, что делать) Вульт, принимающий образы «бандажиста», «человека в маске» и прочих замаскированных безликих персонажей.

Еще не успев покинуть башню Флитте, Вальт уже пугается химер из этого царства Подсознательного (с. 336; курсив мой. – Т. Б.):

С ужасом спускались они по длинной, почти отвесной лестнице сквозь пустую и затхлую шахту колокольни, где ничего, кроме этой лестницы, и не было. <…>

…и ожидание, что при каждом следующем шаге Флитте может испустить дух и, уже как сгусток бледного сияния, пролететь через церковь: все это заставляло нотариуса, как если бы он был боязливым сном, метаться по зловещему царству теней и ужасов, так что он в буквальном смысле восстал из мертвых, когда из узкой башни вышел под открытое звездное небо, где наверху мерцали бессчетные глаза, бессчетные жизни, и в мире по-прежнему все шло своим чередом.

В «Приготовительной школе эстетики» Жан-Поль предостерегает своих современников от увлечения мистицизмом (Эстетика, с. 375):

А для чего нужен этот новый мистицизм в искусстве… <…> если мистика души и сердца безвозвратно утрачены? <…>

Мистика – святая святых романтического искусства, незримый надир земного зенита. Но если бессердечие и невещественность нынешней поэзии не способны породить ничего романтического, то мистика оказывается очень кстати, – вместо вечерних бабочек романтического полумрака лучше выпустить ночных бабочек мистики, другими словами, лучше погрузиться в туманные миражи мистицизма, чем нырять в океан романтизма за жемчужными раковинами. Какое счастливое совпадение – именно теперь философия абсолютного разверзла свои пропасти, бездны, бездонности, а мистическим крыльям все это и требуется, чтобы был простор для полета. Когда сердце не заполняет вселенной и мироздания, не одушевляет и не одухотворяет их, то голова начинает требовать себе такую долю бытия, что даже под Бога подкладывают фольгу…

В конце романа, на балу личин, Вульт скажет брату (с. 619): «Вальсы, которые ты танцевал в этом зале до сих пор (только не обижайся), – всего лишь хорошие миметические подражания: отчасти – движению по горизонтали, как у возничего, отчасти – круто-перпендикулярным передвижениям горняка…» Но, по сути, уже сновидческое путешествие Вальта (в третьей книжечке) строится как чередование двух этих видов движения. Как пешие переходы, от трактира к трактиру, с одной стороны (Вальт – сам себе и карета, и возчик: «Покатайся, Карета, в свое удовольствие», напутствует его перед путешествием Вульт), а с другой – как резкие спуски вниз (спуск с башни Флитте; эпизод с падением ангела, зарывающегося потом под землю, в письме Вульта, и вообще ночные эпизоды путешествия).

Эти два вида движения упоминаются и в «Приготовительной школе эстетики» (Эстетика, с. 337–338; курсив мой. – Т. Б.):

Современный научный дух значителен в своем явлении – прокладывая дорогу вперед, ему приходится сражаться упорнее, чем любому моральному; ведь дух моральный меняется в час, дух научный – ни в век. Духовность в наши дни состоит в стремлении к единству, то есть к духу (ибо только дух есть единство). Правда, это единство, постигнуть которое можно, с одной стороны, с помощью философского расчленения и углубления, а с другой – с помощью поэтического сведения всего в целое, рождает, помимо терпимости ко всем эпохам прошлого, еще и нетерпимость к эпохе настоящего. <…> Отсюда противоречивые знамения времени. <…> Франция, пошедшая ко дну от того, что энциклопедисты пали с небес на землю, разве не вынуждена, коль скоро взгляд в пространства эфира для нее закрыт, вгрызаться в черную, все более мрачную землю, существование которой единственно казалось ей достоверным – доступным на ощупь?

Рассказ о путешествии Вальта насыщен образами, которые связаны с осмыслением им (=Жан-Полем) тогдашней литературной жизни, что начинается уже с фразы: «С проторенной искусством дороги, на которой он увидел целые полчища реформаторов и путевых шаркунов, громко топочущих и стучащих палками, Вальт свернул…» (с. 347).

Я приведу только один пример. О Вальте, например, говорится (с. 368): «Он видел луг – обглоданный скотиной, но лиловый от исключенных из ее рациона ядовитых осенних цветов». В «Приготовительной школе эстетики» мы находим такую параллель к этому месту (Эстетика, с. 330):

Читатель, умеющий читать с пользой для дела, и без того будет правильно обходиться с так называемыми цветущими лугами поэзии, – ведомый тем же инстинктом скот подъедает без остатка питательные травы на осенних пастбищах, но не притрагивается к ядовитому безвременнику (ему предстоит лишь будущей весною принести плоды, – так и поэтическим цветам).

Может быть, дети, которых видит по пути Вальт, – тоже образы его самого. Один такой ребенок, встреченный в трактире, хозяин которого носит имя Карнер («Кладбищенская капелла»), кажется, спасает Вальта (или Флитте) от смерти (с. 363; курсив мой. – Т. Б.):

Вдруг один юный дерзкий возчик – мальчонка лет тринадцати, в синей рубашке и плотном белом ночном колпаке, – поднялся с места, подкрался к песочным часам трактирщика и незаметно перевернул их, чтобы в буквальном смысле (поскольку пока что вниз высыпалась только треть находящегося в часах песка) скоротать для этого человека время.

Однако нотариус, разозленный увиденным, подскочил и перевернул перевернутое…

Во всяком случае, в романе Жан-Поля «Зибенкэз» (1796–1797) о песочных часах сказано (Зибенкэз, с. 373; курсив мой. – Т. Б.):

Так мы, люди, можем служить для высших существ цветочными часами, когда на последнем нашем одре закрываются наши цветочные лепестки, – или песочными часами, когда в подобных же часах нашей жизни песок высыпался без остатка, так что их перевертывают в ином мире…

Директор театральной труппы Фрэнцель – думаю, еще одно отражение Вальта (или художника вообще). Пари, навязанное ему человеком в маске, – проверка на способность подчинить себе материю повествования. В «Приготовительной школе эстетики» об этом сказано так (,Эстетика, с. 75; курсив мой. – Т. Б.):

Внешняя природа становится каждый раз иной, преломляясь во внутренней, и отсюда это пресуществление хлеба в божественную плоть есть духовный поэтический материал… <…> У материалиста – глыба земли, но он не может вдохнуть в нее живую душу, потому что это глыба, а не тело; нигилист хочет дохнуть животворным духом, но нет у него даже и глыбы.

И далее (там же, с. 201): «Комический поэт, по всей видимости, не остановился бы перед тем, чтобы назвать несчастное сердце – globe de compression [см. с. 390 и комментарий к ней. – Т. Б.] или globulus hystericus [истерический комок] галльской Музы…» «Истерический комок» – название болезни: ощущения тревоги, связанного с будто бы застрявшим в горле комком…

В третьей книжечке мрачно-гротескные приключения первой половины путешествия резко отделены от поездки в Розенхоф, описание которой начинается с нумера 46 («Благородный гранат. Бодрящий день»): «Шум и предотъездное нетерпение романтически оживляли сердце, и казалось, будто ты прямо сейчас въезжаешь из страны прозы в страну поэтов…» (с. 395).

Это пограничье отмечено даже феноменом появления второго солнца (с. 398):

Милое солнце стояло так, что – в это время года – я мог бы подумать, будто сейчас без четверти шесть утра (однако, говоря по правде, было четверть седьмого вечера). Между тем, я видел, что Линденштедтские горы залиты красным светом стоящего напротив них солнца – которое, собственно, если учесть их восточное положение, должно было располагаться над ними.

Объяснение такого феномена опять-таки можно найти в «Зибенкэзе» (Зибенкэз, с. 343; курсив мой. – Т. Б.):

С души Фирмиана судьба сорвала, как садовник с весенних цветов, почти все старые, желтые, блеклые листочки. <…> В душе взошло чудесное солнце, пока на небе всходило другое. В каждой долине, в каждой роще, на каждом холме он сбрасывал несколько давящих колец тесного кокона горестной зимней жизни и распускал влажные мотыльковые крылышки…

Именно в Розенхофе Вальт видит водопад с радугой, видит под струями водопада Вину, и у него вырывается возглас: «Как же велик Бог, Вина!» (с. 425).

«Только одного публичного судью, которого почитает мое сердце, пусть пошлет мне этот год, – хоть бы и предубежденного против меня», – сказано в «Предуведомителе». А в «Грубиянских годах», ровно на границе между третьей и четвертой книжечками, Жан-Поль рассказывает в своем письме о появлении «внутреннего человека» Зрюстрица, уже с нетерпением ожидающего момента, когда он выйдет из дома… Зрюстрица, который, «хотя и не стал ни поэтом, ни врачом, ни философом, но (что, может быть, важнее) вобрал в себя все это» (с. 435).

И еще в этом письме Жан-Поль успевает поговорить с читателями, 9-м номером: заверить их в своей правдивости и объяснить, что он «не властен даже, в возможном случае, что повествование окажется необычно скучным, предпринять что-либо иное для мира и для господина Котта, кроме как почувствовать истинное сострадание к ним обоим, испытать очень сильные угрызения совести, в остальном же остаться стесненным в своих действиях и привязанным к позорному столбу» (с. 440–441).

К вершине Снежной горы («Грубиянские годы», четвертая книжечка)

Якобина

Вульт, как уже говорилось (с. 850), разъясняет брату характер мистических «чудес», случившихся во время путешествия, но самого его больше интересует характер отношений Вальта с Якобиной.

Вспомним еще раз фразу из Жан-Полевой теории сновидений: «Кажимость (Der Schein) должна часто показывать человеку бытие (das Sein), сновидение – показывать день. Столь важную для нас земную игру фиглярски воспроизводят для нас воздушные морганатические феи сна, чтобы мы не переоценивали наш мыслительный и телесный миры». На роль такой феи очень подходит Якобина, актриса и любовница (морганатическая жена?) генерала Заблоцкого, несколько раз пытающаяся соблазнить Вальта. То есть она, видимо, представляет собой четвертый – помимо мозга, духа и подсознания – компонент сновидения: отражающуюся в нем земную жизнь.

Имя Якобина (происходящее от имени библейского Иакова), согласно одной из этимологических версий, означает «обманщица». Якобина лишь имитирует добродетельность, ибо «актриса, после исполнения трудной трагической роли добродетельной женщины, запросто может стать собственным театром aux italiens и пародией на саму себя…» (с. 413); тем не менее, она в какой-то степени является имитацией Вины, ибо отец, директор труппы, выставляя дочь на посмешище своей руганью (с. 388), называет ее Виной. На балу личин Якобина будет носить маску «Рабыни Добродетели», Вина – монахини. В «Приготовительной школе эстетики» Жан-Поль приводит такое противопоставление (Эстетика, с. 301; курсив мой. – Т. Б.):

Вера со своим сонмом духов живет в келье, а не на рынке, – меж людьми боги гибнут. Неверие – порождение не столько времени, сколько места, оно с давних пор жило при дворах, начиная со дворов греческих, римских, византийских и галльских, жило в больших городах.

Несколько по-другому это противопоставление выражено в «Зибенкэзе»: там говорится об «одиноком», который «тоскует по вечной любви, ни разу не утешенный даже ее призраком – преходящей любовью» (Зибенкэз, с. 347; курсив мой. – Т. Б.).

В 9 клаузуле завещания указывается, что Вальт потеряет шестую часть наследства, «ежели соблазнит девицу», и Вульт потом всячески оберегает его от заигрываний Якобины. Но, как ни странно, в «Эстетике» можно прочитать поэтологическое объяснение всей этой истории – в «четвертом предостережении сердцам», которое называется «О чувственной любви» (Эстетика, с. 375–376):

Самый сильный аргумент против того, чтобы расписывать сцены чувственной любви, диктуются не нравственностью, а поэтикой. Вообще говоря, есть два чувства, которые не могут доставить нам чистого и свободного художественного наслаждения, – это омерзение и чувственная любовь, и вот почему не доставляют они нам наслаждения: они сходят с полотна и погружаются в душу зрителя, они созерцание обращают в страдание. <…>

Пожалеем хотя бы актрису, – если не мужа и не отца. Не жестоко ли поступает поэт, выставляя ее на посмешище перед публикой, чего устыдилась бы даже публичная девка?

Одна из сцен соблазнения Вальта происходит в розенхофском парке (с. 416, 418):

Луция рассказывала, как красив сад; и особенно – совершенно голубая беседка в нем, сплошь сплетенная из голубых цветов. <…>

Луция тихо сказала Вине, что в стороне от черной беседки – чуть выше – находится голубая. В этой второй Вальт хотел подождать молящуюся. Но когда он подошел ближе, из беседки весело выскочила Якобина, в шутку набросила ему на голову шаль и, схватив под руку, потянула прочь, чтобы, как она выразилась, рядом с ним, таким милым, насладиться этой драгоценной ночью.

Хотя Вальт даже отдаленно не подозревал, как бесцеремонно и пародийно Морфей случая часто соединяет и разъединяет человека с его судьбой: все же эта проделка, и эта свобода поведения, и такой контраст слишком сильно противоречили его возвышенному душевному настрою.

Интересно, что параллель этому месту можно обнаружить в тексте «О смерти после смерти» (с. 780; курсив мой. – Т. Б.):

Я стоял перед гладким голубым дворцом без ворот, и мое сердце тоскующе колотилось; и вот, как при землетрясении сами собой распахиваются двери и часы отбивают время, так же перед моим колотящимся сердцем расступились створки этого храма; и вот, моя земная жизнь цвела там внутри, на его стенах, изображенная в виде картинок, маленькие колокольчики гармоники вызванивали часы моей юности; и я плакал, и старый Сад Земли был на стене, и я крикнул: уже в нем, уже в те седые времена, там, внизу, твое бедное сердце тосковало, как и теперь, ах, это длится долго!

Все-таки в самом конце романа Вульт скажет о Якобине: «И тем не менее я предпочитаю всех Якобин всем недотрогам, которые растягивают в эфире свои небесно-голубые ловчие сети». Потому что между Якобиной и Вультом есть что-то общее. О ней в романе сказано (с. 413): «…актриса, после исполнения трудной трагической роли добродетельной женщины, запросто может стать собственным театром aux italiens и пародией на саму себя…» Но ведь и Вульт способен в одиночестве разыгрывать драку нескольких человек (с. 51, 293–294); он, как говорится в «Приготовительной школе эстетики» о юмористе, – «свой собственный придворный шут и итальянский комический квартет масок, но также директор и режиссер» (Эстетика, с. 155).

Неделя блесток и Флитте

Четвертая книжечка посвящена, собственно, творчеству как таковому: работе над текстом романа.

После возвращения из сновидческого путешествия, где он встретился с Виной, Вальту всё видится в золотых лучах послесвадебной «недели блесток» (с. 446; курсив мой. – Т. Б.):

Винин добрый взгляд из-под струй водопада теперь золотил, словно утренний свет, жизнь как целое, – и наделял блеском все росистые цветы в ней. Многое вокруг стало для нотариуса как бы заново родным: парк внизу, в аллеях которого он однажды увидел ее, и Рафаэла в доме, ее подруга, относились теперь к скарбу его груди. Даже собственный роман «Яичный пунш» он едва узнавал, потому что теперь натыкался в нем на совершенно новые живописные полотна, созданные любящим сердцем… <…>…потом [нотариус] принялся сочинять блаженные стихи о ней; потом поднес эти бумаги, наполненные райским блаженством, к пламени свечи и сжег всё дотла: потому что не понимал, как он выразился, по какому праву он, не поставив ее в известность, столь многое о ней открывает – ей самой или другим людям.

В самом начале четвертой книжечки Вальт поселяется вместе с Флитте, чтобы провести у него испытательную неделю. Предшествующий этому эпизод нежданного выздоровления Флитте находит свое «серьезное» соответствие в «Приготовительной школе эстетики» (Эстетика, 342; курсив мой. – Т.Б.):

В своей крестьянской войне против «поэтастов» вы, беотархи, пользуетесь или самым безыскусным оружием, или самым безнравственным, – ведь вы без умолку кричите: «Они уже умерли и лежат на поле сражения бездыханными трупами, сражение кончилось, и публика – нашего мнения». Вы надеетесь, что, объявляя противника погибшим (pro mortuo), вы убьете его, – но у греков ложный слух о кончине значил одно: долго жить. Молодой противник чисто физически переживет старого, он сохранит свои устремления и переменит лишь надежды, перспективы и пути к цели, – так испокон веков эпохи поднимались друг над другом.

Дальше в «Эстетике» Жан-Поль пересказывает свой сон о битве с атакующими его критиками (об осаде «крепости Мальта»), и сон этот удивительно напоминает описанные в «Грубиянских годах» сражения Флитте с кредиторами (Эстетика, с. 343–344; курсив мой. – Т. Б.):

Подо мною, в каком-то море, черном, как чернила, я видел множество кораблей, они плавали во все стороны и стреляли в меня, чтобы завоевать меня… <…> они штурмовали меня исключительно с помощью типографского имущества – матрицы стреляли многопудовым швабахером, стреляли и петитом-цицеро… <…> Они кричали мне, не я ли тот самый Пауль-Поль, которому захотелось стать великим магистром острова… <…> Я же, вполне защищенный своей скалой, хотел только хорошенько обидеть и позлить людей там, внизу, и потому прокричал в рупор <…>: «Ах вы, беотархи и великие магистры ордена немецких рыцарей, я защищаю незримую церковь, как рыцарь, и сражаюсь с неверными. То есть с вами. Я вам скажу, чего вы вечно хотите, – вы хотите „кушатъ“. О, если бы вы посмели признаться, что вы вечно подразумеваете, что вы славите, – тогда во всем Гомере, Аристофане и Платоне и во всей настоящей поэзии и философии вы не нашли бы никакого реального добра, кроме… учености, которую следовало бы извлечь оттуда, как средство добывания высшего блага – жить в свое удовольствие в благоустроенном государстве. <…>…поэзия у вас обязана придавать остроту будничной жизни и увенчивать ее, но отнюдь не упразднять совсем…

Флитте, видимо, плох тем, что пытается угождать вкусам публики: ради совместной жизни с Вальтом он покидает башню и снимает две меблированные комнаты у cafetier (владельца кофейни) Фресса (Fraisse), чье имя хоть и пишется с французским дифтонгом «ai», но по звучанию подозрительно напоминает немецкое fressen, «жрать». В «Эстетике» же, в той главе, где пересказывается сон, о публике далее говорится (с. 345–346; курсив мой. – Т. Б.): «Лучше всего подарить вам сочинение, в котором не сердце, а желудок будет явлен в преображенном виде, полный лейпцигских жаворонков и борсдорфских яблок, переваренных и превращенных в поэтических голубей Венеры и яблоки Париса, – сочинение, в котором столь же ровно и беспристрастно, как на Лейпцигской ярмарке… <…> время и место делятся между чтением и едой… <…> между сердцем и желудком, между духом и плотью…»

В свете этой цитаты несколько просветляется и смысл таинственной фразы из «Грубиянских годов»: «Если в самом деле существует человек, живущий по часам, который одновременно и сам является часами, то это желудок» (с. 470).

Но интересно, что и сам Вальт – с того момента, как начинает писать роман, – обращает неумеренно большое внимание на блюда на Нойпетеровом столе, ложечки и тому подобное…

Другая характерная черта Флитте – заискивание перед дворянством, под которым, как уже говорилось (с. 823), Жан-Поль в «Эстетике» понимал приверженцев классической традиции, учености. Но если Клотар, который прежде так привлекал Вальта, был «истинным дворянином», то Флитте, представитель «этого нового романтического лунного света» (Эстетика, с. 344), лишь «пристраивался сразу же вслед за этим [дворянским] сообществом, как последний». Об отношении Жан-Поля к «французскому» стилю я уже писала (с. 804). Добавлю теперь, что в «Эстетику» он включил специальную главу «Головомойка германо-франкам» – то есть немецким подражателям французской стилистике, которые, по его словам, «смеют навязывать такую поэзию, где из всего великого, из вулканов страсти, из возвышенных форм сердца и духа в лучшем случае изготовляют парадные показные блюда и подают их на блестящем подносе и где запечатлен бывает лишь завсегдатай света, но отнюдь не человек» (с. 305; курсив мой. – Т. Б.).

Тем не менее Вальту нравится Флитте, этот учитель танцев (то есть поэтической формы): «эльзасские пылинки, освещенные солнцем, он [Вальт] золотил и одухотворял, превращая их в поэтическую цветочную пыльцу» (с. 466).

И в какой-то момент Флитте и Вальт переезжают из дома Фресса в дом доктора Шляппке [символизирующего, как я предполагаю, голову] (с. 478, 480):

Светло и легко влетали Оры в многодомный дом доктора Шляппке, и вылетали из него, и приносили мед. Здесь, внутри этого солнечно-светлого острова невинной радости, Вальт не видел никакого учтиво-грубого Фресса… <…> Флитте казался любящим, теплым существом, окутывающим Вальта, словно наэлектризованный воздух: чем-то новым для него и притягательным; под конец нотариусу уже было трудно выйти без него из дому.

Портрет Рафаэлы и вексель

Дальше происходит очень амбивалентная сцена. Флитте рисует портрет Рафаэлы (Вальтовой души), Вальт при этом присутствует, а позже появляется и Вульт. В комнате Рафаэлы «громоздились разнообразные, но плохо совместимые друг с другом вина, пирожные и мороженое» (с. 481). У нас, однако, уже есть основания подозревать, что под этими продуктами имеются в виду чувственные впечатления.

Характеристика эльзасца – «Флитте, по сравнению с Рафаэлой, показался не то чтобы воплощением фальши, а скорее пятеричной выжимкой из собственной сущности (на одну пятую галантным, на одну добрым, на одну чувствительным, на одну корыстным и на одну уж не знаю каким)…» – может свидетельствовать просто о его концентрации в этот момент (а не о фальшивости). Ответная фраза Рафаэлы – «Не приукрашивайте мое лицо, от этого мало проку; постарайтесь просто, чтобы ma chère mère меня узнала» – говорит, по крайней мере, о ее добрых намерениях.

Неожиданно появившийся Вульт сперва, пока остается наедине с братом, критикует эльзасца, упоминая знакомый нам по «Жизни Фибеля» «праздник обрезания» (с. 486; курсив Жан-Поля):

Тот, кто становится бедным – а не уже является таковым, – тот портится сам и портит других: хотя бы потому, что вынужден каждый день лгать или новому кредитору, или всё тому же, но по-новому, – просто чтобы еще немного продержаться. Поэтому такой человек каждый день справляет праздник обрезания для чужих дураков.

А затем, уже при всех, хвалит «пуантилистскую миниатюру Флитте за сходство с оригиналом, хотя эти цветные точки так же мало отображали лицо, как красная и белая сыпь…» Наконец, чтобы придать «позирующему лицу живость», Вальт начинает декламировать стихи, а Вульт создает к этим стихам музыкальный аккомпанемент – диссонирующий.

В этом месте необходимо прерваться и еще раз обратиться к «Приготовительной школе эстетики». Попробуем – в порядке эксперимента – подставить под слова «два журнала» образы Вульта и Вальта (Эстетика, с. 316–317; курсив мой. – Т. Б.):

Наконец, мне хотелось бы, чтобы существовало целых два журнала с обзором гениальных произведений. Один из них придирался бы ко всевозможным недостаткам шедевра, отмечал бы все неверные оттенки, складки и линии и указывал бы на них бесстрастно и прямодушно, – говоря, что вот, например, уголок рамы покривился, а позолота стерлась. Ибо требования вкуса и грамматики, вообще внешней формы, приятнее изучать на произведениях писателей значительных, а не мелких… <…>

К этой ученой черной книге присоседится другая, под названием Златой книги, – исполненная святости, она ничего не станет искать в художественном творении и божественном подобии, но, словно влюбленный в возлюбленной, будет лишь созерцать красоту и Бога, на которого похоже творение. На небесных высотах, где человек лицезреет Величие, перед ним исчезают видимые вблизи и снизу неровности. <…>

И не описать, насколько неизбежна такая двойная журналистика и итальянская бухгалтерия, когда речь идет о гениальных произведениях, – вот грамматический дебет и кредит.

Две позиции, описанные в теоретическом сочинении Жан-Поля, действительно отражают позиции Вульта и Вальта по отношению к живописи Флитте. И почти тотчас по выяснении этих позиций в романе появляется некий новый персонаж с итальянской фамилией, поднимающий вопрос о кредите (с. 490–491):

То есть пришел разъездной агент того самого коммерсанта в Марселе, с которым Флитте долго имел общие дела, – и предъявил ему подлежащий оплате вексель, выписанный эльзасцем на свое же имя. <…> «Его зовут мистер Парадизи», – пояснил Флитте.

Дальше разыгрывается драматичная сцена, в конце которой Вальт, вопреки всем разумным аргументам брата, подписывает возобновленный вексель, то есть берет на себя ответственность за погашение долгов эльзасцем (с. 495; курсив мой. – Т. Б.):

Верить в человечность, – возразил Вальт, – в чужую и собственную, – то есть своим нутром почитать и постигать нутро другого человека: к этому, в сущности, и сводятся жизнь и честь; всё остальное пусть заберет дьявол.

Если верить «Эстетике» (с. 317–318), то правым, выигрывающим оказывается Вальт: «Дух всякой книги – вера, благодаря которой книга или обретает блаженство, или нет, независимо от добрых или злых дел…»

Похоже, что самого господина Парадизи следует отождествить с «гением» (Эстетика., с. 313):

Люди больше доверяют своему вкусу, чем гению; не вкус, а гений требует гарантий и залогов: вкус, эта эстетическая совесть, поступает в согласии со своим убеждением и не считается с мнениями других, а эстетическое деяние нуждается в одобрении. Вкус властен выносить приговоры, гений – вершить дела.

Здесь же говорится о мужестве, потребном, чтобы поверить гению, и в связи с этим неожиданно возникает тема смерти (там же):

Мужество, о публика, – это огненные крылья, на которых поднимается ввысь Жизнь; лектор [Жан-Поль говорит здесь о себе. – Т. Б.] не боится журналов… <…> на любом острове и на любом материке выскажет он свое мнение и спокойно будет дожидаться последствий. Смерть – от голода и всякая иная, – худшего-то не может произойти, а кто из нас не презирает смерть?

В «Зибенкэзе» вексель (Wechsel, второе значение этого слова – «перемена») тоже ассоциируется со смертью и мнимой смертью (Зибенкэз, с. 457; курсив мой. – Т. Б.):

«Но серьезно, – отвечал Зибенкэз, – я бы очень хотел, чтобы какой-нибудь толковый человек, играющий в литературе такую же роль, как Уэст в исторической живописи, через много лет после того, как смерть уже пошлет мне вторичный вексель, почтил мою странную первичную смерть хорошим печатным описанием».

Рассказ Вульта

Еще прежде, чем вновь появляется Парадизи, Вульт рассказывает странную историю, кажется, чтобы дать понять – то, что происходит сейчас, разыгрывается далеко не впервые (с. 499–500; курсив мой. – Т. Б.):

Одна балетная фигурантка, на которой я тогда хотел жениться – ибо она была самой невинностью во плоти и, соответственно, не могла потерять невинность, – еще более взвинтила мою боль, не вызывающую соболезнования, то бишь мои долги, поскольку мы с ней, еще до свадьбы, проводили недели блесток и меда (Flitter- und Honig-Wochen), чтобы потом наша семейная жизнь беспрепятственно сложилась в одно целое; однако и за блестки, и за мед надобно платить. Как сильно мы любили друг друга (она, фигуристка в лучшем смысле, и я, любитель фигуративной живописи) и в какие конфигурации наша любовь выливалась: обо всем этом уже не осталось иных свидетельств – ибо обычные погрудные портреты ей не нравились, – кроме портрета ее сердечной впадины (Herzgrubensttick), который я писал с дистанции в шесть туфель, притом что сам я, как оживший поколенный портрет, из благоговения отбросил свои копыта за спину (точнее, за бедра) и стоял перед ней на том, что принято называть коленными чашечками.

Моя благая фея танца испугалась (с теми ужасающими последствиями, какие я опишу позже) седьмого февраля, в день карнавала. Непосредственно перед тем я издавал перед ней обычное для меня число вздохов в минуту… <…>-и наконец, распалившись, выкрикнул: «Дорогая, я в неоплатном долгу перед Берлином, где познакомился с тобой, бесценная ты моя!»; и тут внезапно, как если бы эти слова послужили командой, вся челядинская рать моих лакеев и вся господская рать моих квартирных хозяев, возглавляемые неким жокеем, атаковали мой театр – увы, не тот, где скакала возлюбленная конкубина, – и стали требовать от меня такого, с чем я, конечно, согласиться никак не мог. У моей возлюбленной – готовой к этому меньше, чем я, – соскользнуло с испуганно похолодевшего пальца наше большое кольцо вечности, и она, от испуга утратив контроль над собой, чертовски грубо воскликнула: «Вы, сударь, прохвост!» <.. >

Предполагаю, что я в тот момент скончался бы прямо на Фридрихсштрассе, не заболей я, по счастью, ужаснейшей горячкой. Сама болезнь – в большей мере, чем врач, – спасла меня.

То есть Вульт когда-то уже был в роли Флитте: проводил неделю блесток с некоей балериной, на которой хотел жениться (танцы, повсюду в романе, – шифр художественного творчества, художественного стиля), и даже писал ее портрет (как Флитте теперь пишет портрет Рафаэлы). Мед – символ поэтического творчества (см., например, новое имя Фибеля: Пасечник). Что же касается «сердечной впадины» (буквальный перевод нем. Herzgrube, «подложечная впадина»), то соответствующее место в «Приготовительной школе эстетики» мы уже разбирали, там речь шла о потакании вульгарным вкусам публики (873):

«Лучше всего подарить вам сочинение, в котором не сердце, а желудок будет явлен в преображенном виде… <…> –  сочинение, в котором столь же ровно и беспристрастно, как на Лейпцигской ярмарке… <…> время и место делятся между чтением и едой… <…>между сердцем и желудком, между духом и плотью…»

Заканчивается это место – описание сновидения – так (Эстетика, с. 346; курсив мой. – Т. Б.):

Но, просыпаясь, я запустил в этих средиземноморских артиллеристов весьма колючей мыслью, – чтобы хорошенько позлить их, ибо, пока я просыпался, им суждено было исчезнуть и времени на ответ у них уже не оставалось: вы, сказал я, открывая глаза, вы, как и немцы, называете впадиной сердечной то место, где, собственно говоря, уже начинается желудок…

В рассказе Вульта упоминается и карнавал – сценой карнавала заканчивается четвертая книжечка, – причем происходит этот карнавал (и разрыв между любящими) 7 февраля, в канун дня Святого Соломона, который Жан-Поль выбрал для себя как главный календарный праздник (см. выше, с. 852).

Двойная жизнь

Дальше описывается внутренний кризис Вальта – и переселение к нему Вульта. Пространство их комнаты (в доме Нойпетера) опять разделено надвое, и общение между ними возможно, очевидно, не иначе как в пределах романа (с. 514; курсив мой. – Т. Б.):

Мое желание состоит в том, чтобы противопожарная стена, которую я установил между нами, двумя языками пламени… <…> достаточно разделяла нас в физическом смысле, но не разделяла духовно. На перегородке с твоей стороны изображен ряд красивых дворцов, а с моей – намалевана аркадская деревня; и мне достаточно толчком распахнуть вот это дворцовое окно, чтобы от своего письменного стола увидеть тебя, сидящего за твоим. Разговаривать мы и без того можем – сквозь эту стену и нарисованный на ней город.

Интересно, что в процессе создания романа Вульт и Вальт выступают как супруг и супруга, и именно на долю Вальта приходится женственное начало (с. 515; курсив Жан-Поля):

– Если в результате такого совместного высиживания яйца в одном гнезде – я буду голубем, а ты голубкой, – у нас в конце концов не родится феникс или другое окрыленное произведение…

Снова возникает мотив смерти – как преодоления себя-прежнего (с. 517; курсив мой. – Т. Б.):

Вульт очень справедливо отметил, что следует освобождать внутри себя как можно больше места для гнева, чтобы гнев отбушевал и разбился насмерть, налетая на мозговые стенки; а тогда уже будет легче легкого – с этим умершим волком в сердце – внешне вести себя подобно кроткому агнцу с человеческой грудью.

Вкрапленное здесь в повествование письмо Жан-Поля также упоминает о его переезде на новое место жительства, обыгрывая в связи с этим сообщением понятия «вексель», «перемена» и «перемежающаяся лихорадка» [что каким-то образом увязывает историю самого Жан-Поля с историей кризисов в жизни Флитте и, еще раньше, Вульта] (с. 520):

…вчера, после очередного приступа перемежающейся лихорадки (связанного с перемещением на новое место жительства, а не с такой трагической переменой в жизни, как предъявление векселя), я опять совершил переезд, на сей раз из Кобурга в Байрейт.

Интересно еще отметить взаимосвязь между развитием характеров Вальта и Вульта (в дневнике Вульта: «… скажу теперь, что опасаюсь любить тебя подлиннее, чем сам ты любишь меня. Решись я на такое, это не привело бы к добру», с. 523) и то, что Вульт, если можно так выразиться, становится соседом Вальта по «паланкину» [см. выше, с. 806–807] (с. 524; курсив мой. – Т. Б.):

…я арендовал у тебя одно окно… <…> просто чтобы посредством этого окна казнить себя самого, то бишь чтобы смотреть из него вниз, в Нойпетеров парк, когда Вина, в которую я по уши влюблен, случайно будет прогуливаться там с Рафаэлой.

Сущность этого этапа – максимальная близость братьев, которые могут даже временно преодолевать разделяющую их границу (с. 532):

Во второй половине дня, часов около четырех, Вальт явственно услышал, как Вульт говорит Флоре: «Прежде чем ты постелешь нам, дорогое дитя, сходи к господину нотариусу Харнишу, живущему по соседству со мной, и передай ему мою просьбу: чтобы нынче вечером он зашел ко мне на чай…»

В «Приготовительной школе эстетики» эта ситуация описана так (Эстетика, с. 86–87; курсив мой. – Т. Б.):

Только потому могла появиться и укрепиться вера в господство у гения одной-единственной инстинктивно действующей силы, что философский и поэтический инстинкт спутали с художественным инстинктом виртуоза. <…> У гения все силы цветут одновременно; фантазия – не цветока богиня Флора: сила сил, она смешивает пыльцу цветочных бутонов, готовя новое соединение.

Итак: Вальт – «философский и поэтический инстинкт»; Вульт – «художественный инстинкт виртуоза». А (их) фантазия – не Вина, но скромная служанка Флора…

Когда Вальт и Вульт достигают столь тесного соединения, «паланкин», собственно, и оказывается на вершине Снежной горы – неожиданно выныривающей и в романе «Грубиянские годы» (с. 543; курсив мой. – Т. Б.):

Когда его брат выходил из дому, вечерняя заря как раз стояла на небе и на вершине Снежной горы – этого буга корабля Авроры, этого вечного отблеска весны.

Встреча с Виной

А существовала ли вообще Вина? Встреча с ней Вальта описывается так (с. 569–570; курсив мой. – Т. Б.):

Пока он, занимаясь переписыванием, рисовал себе, как забьется его сердце (оно забилось сильнее уже сейчас), когда любимый образ, подобно богине, живьем выпрыгнет – из его головы и долгих мечтаний – в жизнь, то бишь внезапно окажется перед ним: перед ним внезапно оказалась всего лишь ненавистная горничная, с напольной рамой для вышивания в руках; однако вскоре после нее – сама цветущая Вина, роза и праздник роз в одном лице. <…>

В конце концов он мечтательно-дерзко принялся рассматривать – в зеркале, висящем слева от него, – Ванины опущенные большие веки и серьезно сомкнутые губы: будучи уверенным в собственной незримости и радуясь, что по чистой случайности всякий раз, как он смотрит в зеркало, склоненное лицо Вины заливается теплым румянцем. Один раз Вальт увидел в зеркале невестино сокровище ее взгляда, но она – медленно – снова опустила на это сокровище покров. В другой раз, когда в зеркале ее открытые очи вновь встретились с его глазами, она улыбнулась, словно ребенок; он тотчас повернулся направо, к первообразу, и успел настигнуть эту улыбку.

Что было раньше? Образ Вины – но не зрительный образ, а только голос – Вальт помнил из детства. Потом он мельком видел ее на музыкальном концерте. Потом – тоже мельком – в доме генерала (духа немецкого языка или духа повествования), когда, по его указанию, занимался переписыванием. Встречи с Виной на пароме, идущем в Розенхоф, в трактире «Благородный гранат» в Розенхофе и в окрестностях города, возле водопада, происходили в пространстве сна. Тогда, в розенхофском трактире, генерал попросил Вальта рассказать «какую-нибудь забавную историю» – то, что называют bonmot. Эта просьба, видимо, носила характер испытания (на пригодность к званию поэта) – если судить по главе в «Приготовительной школе эстетики», которая называется «Необходимость культуры остроумия в Германии» (Эстетика, с. 211; курсив мой. – Т. Б.):

Итак, если у немца, как то следует из предыдущего, есть все необходимое для остроумия, кроме свободы, – пусть же дарует он себе свободу! <…>

Вот древний, но неложный всемирный круг, какой повторяется повсюду. Свобода дает остроумие (и вместе с ним – равенство), остроумие – свободу.

И далее, специально о bonmots (там же, с. 312):

…«бонмо» – для галла истинная логика, истинный Логос, – превращается в знак начинать монолог и в боевой сигнал, остроумными находками поддержаны тактические замыслы, и наоборот; «бонмо», эта парижская или парадная шпага, с легкостью превращается в ружье и штык…

Но вернемся к Вине, отраженной в зеркале (как она описана в Эстетике, с. 75; курсив мой. – Т. Б.):

Вернемся к принципу поэтического подражания. Если здесь отраженный образ содержит больше, чем прообраз, и даже дает противоположное ему, – например, страдания в поэзии – удовольствие, – то происходит это оттого, что подражает поэзия одновременно двойственной природе – внутренней и внешней, причем каждая есть зеркало для другой. <…> Внешняя природа становится каждый раз иной, преломляясь во внутренней, и отсюда это пресуществление хлеба в божественную плоть есть духовный поэтический материал, который – если он истинно поэтичен – сам строит свое тело (форму)… Заключая высокий союз Искусства и Природы, настоящий поэт станет подражать садовнику, который, разбивая парк, даже природное окружение его умеет привязать к парку, как безграничное его продолжение, – но только поэт повторит его на высшей ступени, ибо ограниченную природу он окружит бесконечностью идеи – и первая, как бы возносясь на небо, исчезнет в ней.

В романе происходит какая-то странная путаница между матерью Вины и ею самой (с. 572):

Внезапно выскочил генерал с заплесневело-белым лицом из комнатки для припудривания – держа в одной руке какой-то медальон, а другой смахивая из уголков глаз, словно слезинки, катышки пудры. «Скажи, кто на кого больше похож – мать или дочь?»

Ответ Жан-Поля заключается в том, что у вымечтанной поэтом Вины существует реальный прообраз – нечто сакральное (Эстетика, 392, 394–395; курсив мой. – Т. Б.):

Всякая игра – подражание серьезному, и сновидение предполагает, что человек бодрствовал и еще будет бодрствовать. <…> Мы вечно стремимся к некоей реальности последнего конца и последнего начала, к такой, какую мы не творим, но обретаем, мы находим ее и наслаждаемся ею, она приходит к нам, а не исходит от нас. Нас заставляет содрогнуться мысль об одиночестве я… <…> мы не созданы для того, чтобы, сотворив все, восседать на вершине эфирного трона бытия, наше место – на восходящих ввысь ступенях: под Богом и рядом с богами. <…>

И волшебство Поэзии сводит к нам с небес, приближает к нам то святое, то священное начало, в отсутствие которого все наше мышление и все наше созерцание внутренне раздвоены и внутренне надломлены; как мораль – рука дающая и перст указующий из туч, так Поэзия – это ясное и сладостное око, смотрящее на нас из туч. <…>

Ведь в том-то и состоит величие поэзии, что и древнейшая поэма вечно юна, как вечно юн в этой поэме древний Аполлон.

Мечта художника о божественной возлюбленной становится стимулом для внутреннего роста, и он сам начинает все более соответствовать некоей высшей, сакральной реальности: «Флитте снова занялся миниатюрным портретом – с тем безумством гордости, что походило на оправу драгоценного камня, которым, собственно, владеет разъездной агент» (с. 491). О Вальте же говорится: «Он словно должен был просветлить самого себя, чтобы принять на язык Винино святое сердце; должен был растаять от любви, чтобы ее любовь к подруге воссияла в его душе, как вторая радуга рядом с первой» (с. 582; курсив мой. – Т. Б.).

Вина, наверное, – мать и дочь в одном лице, почему и может быть сказано: «…в комнату вошел Заблоцкий, который, по-отцовски или по-супружески хмыкнув, тотчас упрекнул Вину за деятельное промедление…» (с. 577; курсив мой. – Т. Б.). На возможность такого смешения как будто указывает одно место из «Clavis fichtiana seu leibgeberiana» («Фихтеанский или лейбгеберианский ключ», приложение к «Титану», Jean Paul III, S. 1033, § 6; курсив мой. – Т. Б.):

Aseitas [см. комментарий к с. 522. – Т. Б.]. Это понятие, и абсолютное, или чистое, я [см. комментарий к с. 573, «Эту-то Вину…». – Т. Б.], и безусловная реальность, и имманентный ноумен суть синонимы Божества. Пусть небо – коим являюсь я – позволит мне сделаться постижимым. <…> Разумность, как нечто безусловное, не может искать абсолютную реальность – свою дочь – нигде кроме как при- и внутри ее матери, то бишь в себе самой: в чистом я, безусловно порождающем причинно-следственные взаимосвязи. Поместить дочь вне этих взаимосвязей значит превратить ее в мать своей матери; значит пересадить, разделить форму и материю познания, превратив их в две обособленные сущности, что было бы абсурдно.

Заблоцкий еще совершает странное, не объясненное в романе действие (с. 577–578): «Вина бросилась к двери; он, однако, окликом вернул ее назад: чтобы ключиком величиной с тычинку цветка отомкнуть золотой замочек и снять с ее прелестной шеи цепочку». Этот образ тычинки, может быть, проясняется в словах Лейбгебера (Зибенкэз, с. 494): «…ибо, как ты видишь, я всегда имею при себе свой скульпторский талант, свою тычинку, свою стекку (Bossiergriff el), а именно палец. <…> я, подобно саранче, имею при себе яйцеклад, то есть палец». Ключик – символ власти генерала над Виной? Таким ключиком, объединяющим язык и фантазию, может быть метафора (Эстетика, с. 195–196):

Этому поясу Венеры, этой руке любви, что привязывает дух к природе, как неродившееся дитя – к матери, мы обязаны не только богом, но и маленьким поэтическим цветком метафоры. Слово метафора само по себе – повторение доказательства в миниатюре. <…> Как прекрасно получается: метафоры, эти пресуществленные хлебы духа, подобны тем цветам, что так сладко живописуют плоть и так сладко – дух, словно духовные краски, словно цветущие духи!

Череда снов

Вина обращает просьбу одновременно к Вальту и к Вульту: создать текст песни и мелодию к ней.

И Вальт берется за работу, требующую бодрствующего сознания (с. 582; курсив мой. – Т.Б.):

Всё это, однако, было лишь необременительным весенним посевом, когда повсюду в небе летают новые певчие птицы; а вот на второй день выпала горячая пора урожая… Вальту теперь предстояло заключить воздушные сны в жесткую форму бодрствования, то есть в форму не только новых метрических, но и музыкальных соотношений, поскольку Вульту нередко даже лучшие братнины идеи представлялись непригодными для певческого и музыкального исполнения. Получается, что даже дух духа – стихотворение – должен спуститься со своего свободного неба и войти в какое-то земное тело, в тесную пазуху для крыльев.

Вульт, между прочим, тем временем начинает выполнять функции Зрюстрица – бороться с критиками (с. 592; курсив мой. – Т. Б.):

На сладкие плоды и розы, которые они выращивали на не защищенной от ветров стороне своей жизни, опять подул резкий ветерок, то бишь господин Меркель, который с подлинным пренебрежением отослал назад их роман, сочтя, что если Вальтова часть еще более или менее сносная, то Вультова – не просто безвкусна, но представляет собой перепев мелодий кукушки Жан-Поля… <…> Такой отзыв вывел флейтиста из себя, и он до тех пор изучал все критические листки этого сам-себе-редактора, выискивая там несправедливые суждения, злобные выпады, ошибочные заключения, промахи и ошибки, пока не смог – воспроизводя известный прецедент – предъявить ему в письме ровно столько претензий, сколько упреков в повторениях предъявили в свое время Делилю… <…> а именно, шестьсот сорок три.

Та сцена, которая описывается в «Смерти после смерти» как день рождения Эрнста, в романе происходит утром 1 января. В упомянутом тексте этому предшествует разговор Эрнста с автором текста, флейтистом (с. 770): «…мы с ним разговаривали до глубокой ночи, но разговоры в канун праздника и в священный вечер, замыкающий некий отрезок жизни, легко становятся серьезными».

То же самое происходит и в романе (с. 596):

Вальту понадобилось полчаса, чтобы осознать: из давно откупоренной винной бутылки винный дух отнюдь не выветрился. Потом они принялись по-настоящему пить – судя по сообщениям, которыми я располагаю, каждый из них; но выглядело это так, что оба, как облака с позитивным и негативным электрическим зарядом, разряжаясь, вспыхивали навстречу друг другу: Вальт чаще разражался шутливыми вспышками, Вульт – серьезными. В любой выборке из их тогдашнего разговора краски так же пестро соседствовали бы друг с другом, как это происходит в нижеследующей, представленной здесь на пробу…

Результатом этого разговора, где голоса братьев неразличимо смешиваются друг с другом, становится осознание существования некоего вечного мира (с. 597):

Опорожнив окончательно бокалы и старый год, братья вышли прогуляться на улицу, где было светло как днем. <…> Звезды стояли на небе, как утренние звезды вечного утра, не ведающего ни вечеров, ни утр; но люди поглядывали вверх, как если бы там, наверху, существовали привычная для них суетливая изменчивость, их колокола, отмечающие каждый час и извещающие о смерти, и немецкий январь.

В тексте «О смерти после смерти» нет персонажа, подобного Вине; есть только приближающиеся звуки флейты, которые заставляют Эрнста проснуться и потом опять провалиться в сон (с. 779):

Я – издали – начал выдувать тихие флейтовые звуки, чтобы они, как матовое золото, вплелись в его сновидческую Аврору. <…> Он вынырнул из сна – большеглазо взглянул на Эрнестину и, словно она была частью сновидческого безумия, сквозь ее дружеское милое лицо снова провалился туда же – до тех пор, пока наконец слово и свет не сделали его бодрствующим для всех радостей и живым.

Само сновидение из этого текста близко соотносится со сновидением в заключительной главе «Грубиянских годов». Поэтому можно предположить, что и глава «Танец личин» (в романе) является еще одним сновидением. Тем более, что ей непосредственно предшествует момент засыпания Вульта (с. 603–604; курсив мой. – Т. Б.):

– Ох, позволь мне лечь спать, Вальт, – ответствовал тот. – Только сна я сейчас хочу – но по-настоящему глубокого, темного: такого, где можно снова и снова падать из одной тьмы в другую. Ах, брат, сон, по-настоящему крепкий, разве для нас это не то же самое, что упоительно-просторное озеро – для двужилых существ: например, для угря, который возвращается, изможденный, с жаркой земли и теперь может колыхаться и парить в прохладе, тьме и просторе! Или ты отрицаешь такие вещи и всё, из них вытекающее?

– Что ж, пусть Господь пошлет тебе сновидения, причем самые блаженные, какие только бывают во сне! – сказал Вальт.

Сон как временная смерть? Фибель умер, как полагает составитель текста, когда вышла книга о нем. Предуведомитель «с закрытыми глазами забрался» в паланкин… В романе же о Вальте говорится: «Камеры его мозга превратились в четыре маскарадные залы» (с. 604). «Мозг – это орган сна», сказано в «Музее» Жан-Поля. И далее: «Не может ли магнетизм пролить какой-то дневной свет на ночной танец личин (Larventanz) так называемых привидений? Они ведь всегда являются в смертный час и всегда – перед любимыми…»

Тема сновидчества и лунатизма возникает также в «Приготовительной школе эстетики» [Эстетика, с. 87, сноска; курсив мой. – Т. Б.):

Безрассудность в поступках, то есть забвение жизненных обстоятельств, столь замечательно сочетается с рассудительностью творчества и мысли, что пора рефлексии и поэзии часто наступает во сне и в безумии, когда мощнее всего правит то самое забвение. Гений не в одном только смысле – лунатик; в своем ясном сне он способен на большее, чем бодрствующий ум, и в темноте взбирается на любую высоту действительности, но отнимите у него мир сновидения, и он споткнется в мире реальном.

Перед маскарадом Вульт советует брату надеть «костюм из противоподагрической клеенки, так что он пригодился бы любому подагрику, какая бы часть тела у того ни болела» (с. 607). Эта деталь получает объяснение в «Предуведомителе», открывающемся словами (с. 753):

Я поначалу хотел изготовить Предуведомителя в Зихерсройте или Александерсбаде (недалеко от Вунзиделя), где пытался, принимая ванны, снова загнать вниз, в ноги, подагру, которую – в процессе работы над настоящей книгой – слишком широко распространил по всему телу.

В конце этого текста «подагра» отождествляется с «окостенением»: «…довольствуйтесь своими элизийскими снами и не желайте их исполнения и воплощения (то есть окостенения)» (с. 763). «Между прочим, мой друг, и люди, и огурцы уже ни на что не годятся, как только достигнут зрелости…» – так выражает эту мысль Вульт (с. 628).

Я думаю, что сон, описанный в «Танце личин», есть сон о Лейпцигской книжной ярмарке, на которой появится написанный Вальтом и Вультом роман. Об этом действительно идет речь в прощальном письме Вульта (с. 627; курсив мой. – Т. Б.):

Вместе с письмами, которые я, надеюсь, буду тебе посылать, до тебя дойдут и те немногие экскурсы, которых еще не хватает нашему “Яичному пуншу”, чтобы он – как крепко склеенный длиннохвостый бумажный дракон – взмыл в воздух в Лейпциге, в последнюю неделю ярмарки.

Я так думаю, среди прочего, потому, что и «Приготовительная школа эстетики» заканчивается тремя лекциями, будто бы прочитанными Жан-Полем на Лейпцигской ярмарке – «на острове Мальта, а точнее, в Садовом зале острова» (Эстетика, с. 294). Одну из этих лекций, как говорит Жан-Поль, «я никогда бы не позволил себе читать наяву с той откровенной грубостью, что сегодня ночью во сне, в спальне, где царят имперские вольности…» (там же, с. 340): сама лекция представляет собой уже цитировавшийся (с. 872–873) сказочный рассказ об осаде крепости Мальта.

В «Грубиянских годах» Вальт, попав на «танец личин», тоже, танцуя с Виной, одновременно читает ей лекцию, причем лекцию о поэтике (с. 616–617; курсив мой. – Т. Б.):

А поскольку он не мог шевельнуть ногой, не пошевелив одновременно и языком, танцзал стал для него увеличенной ораторской трибуной и, танцуя, он рассказывал Вине: «как здесь даже тело становится музыкой – как человек летает, а жизнь стоит, – как две души покидают скопление людей и одиноко, словно небесные тела, описывают круги в эфирном пространстве вокруг друг друга и в обход правил – как только те души вправе танцевать, которые связаны взаимной любовью, – чтобы в таком искусстве-кажимости гармоничного движения они могли отразить движение духовное».

Действительно, книжная ярмарка – идеальное пространство, если нужно выбрать место, где могли бы встретиться люди разных сословий, критики и персонажи книг (с. 614; курсив мой. – Т. Б.):

Вальт поэтически вознесся в горние выси, поскольку он, как при возрождении Земного шара в Судный День, видел здесь смешение дикарей, старинных рыцарей, лиц духовного звания, богинь, мавров, иудеев, монахинь, тирольцев и солдат. Он долго следовал за одним иудеем, который был обвешан вырезками из «Имперского вестника» с требованиями выплаты долгов; прочитал этого человека вдоль и поперек; прочитал и еще одного, который украсил себя предупредительными табличками из княжеского сада… <…>

Больше всего его привлекал и восхищал скользящий по зале гигантский Сапог, который был обут сам в себя и сам себя с гордостью носил…

Сапог (Stiefel) – так зовут персонажа из романа Жан-Поля «Зибенкэз», но здесь он превратился просто в зримую аллегорию самодостаточного эгоизма.

В сне о «танце личин» словно дается формула поэзии как динамичного процесса, подразумевающего наличие ошибок и их преодоление, все новые мечты о прекрасном и их реализацию (с. 616, 621; курсив мой. – Т. Б.):

Если существует танец в честь урожая, который сам по себе и есть урожай; если существует огненное колесо любовного восторга: то именно Вальт, возчик, обладал и тем, и другим. <…> Если же говорить серьезно, любовь это райская птица и птица-пересмегиник (Paradies- und Spaßvogel) – феникс из рассыпчатого пепла, когда нет солнца, – любовь хотя и женского рода, но у нее, словно у козы, рога и борода, супруг же ее, как ни странно, дает настоящее молоко.

Птица-пересмешник (Spaßvogel) приводит на память одного из семи наследников, Пасфогеля (Paßvogel): персонажа, который в «Жизни Фибеля» сливается с образом Пельца, аналога Нойпетера. А райская птица (Paradiesvogel) напоминает о таинственном Парадизи (Paradiesi), который является, чтобы предъявить Флитте/Вальту вексель: счет за совершенные им ошибки (за их несоответствие «райскому» состоянию?).

Что же касается странного козла, то его загадка разрешается в «Зибенкэзе»: это персонаж двух романов Стерна. В «Тристраме Шенди» (глава XXIV) повествователь видит бедную помешавшуюся девушку, Марию, которая сидит под деревом с козлом, заменившим ей неверного возлюбленного, и играет на свирели для Девы Марии, «…я нашел себя сидящим между нею и ее козлом» (Шенди, с. 575), – говорит Тристрам (таково его место как поэта?).

Рассказчик «Сентиментального путешествия» вновь встречает эту девушку и мысленно обращается к ней (глава «Бурбонне», Стерн, с. 128; курсив Стерна):

– Милая Чувствительность! неисчерпаемый источник всего драгоценного в наших радостях и всего возвышающего в наших горестях! Ты приковываешь твоего мученика к соломенному ложу – и ты же возносишь его на Небеса – вечный родник наших чувств! – Я теперь иду по следам твоим – ты и есть то «божество, что движется во мне»;– не потому, что в иные мрачные и томительные минуты «моя душа страшится и трепещет разрушения» – пустые звонкие слова! – а потому, что я чувствую благородные радости и благородные тревоги за пределами моей личности – все это исходит от тебя, великий-великий Сенсориум мира!

Фреску с изображением этой Марии и ее козла Зибенкэз видит в момент своей решающей встречи с Натали в саду Фантазия, когда Натали (еще одна ипостась Вины) предстает «как победительница, в лавровом венке и блестящей орденской цепи добродетели» (Зибенкэз, с. 390). А несколько раньше, в день, когда Зибенкэз и Лейбгебер договариваются о мнимой смерти Зибенкэза, Лейбгебер говорит ему (там же, с. 367–368):

Теперь, когда млеко моей жизни стремится образовать хоть сколько-нибудь сливок… <…> чего ради должен я позволить, чтобы в мое парное молоко бросали телячий сычуг службы?

(В результате такого процесса Зибенкэз станет «семиричным сыром» – еще одно обыгрывание его имени.)

Если же вернуться к «Грубиянским годам», то там следующая – и последняя – глава как раз и называется: «Лунное молоко с горы Пилат».

На танце личин присутствует некий персонаж без маски (с. 617; курсив Жан-Поля):

«<…> Только одно существо стоит вон там – серьезно, неприкрыто и без личины – и регулирует веселую игру». Вальт имел в виду распорядителя карнавала – человека с маленьким лицом без маски и маленькой непокрытой головой, задрапированного в плащ, – который, как он видел, издали угрюмо наблюдал за происходящим.

В жан-полевском эссе о снах, в «Музее», персонаж этот истолковывается так (курсив мой. – Т. Б.):

Но утро приходит каждый день и возвращает тебе силу, с помощью коей ты сам можешь приводить в движение, побеждать и выдерживать тягучий и твердый мир чувственных ощущений – легче, чем мягкий пенистый мир снов. <…>…и единственное неизменное в нас, что не будет обессилено и смещено никакими днями и никакими ночами – совесть, эта опора вечности, – предсказывает и подпирает вечное существование нас самих. И поэтому мы можем воспринимать жизнь как сон, а сон – как жизнь.

Похожую мысль высказывает и Зибенкэз (Зибенкэз, с. 442):

Я и звучу, и играю – меня мыслят, и сам я мыслю – зеленая растительная оболочка не поддерживает мою дриаду, мой spiritus rector (дух), а сама поддерживается им – жизнь тела так же зависит от духа, как он от нее. Жизнь и сила проникают всюду; могильная насыпь, истлевающее тело, это целый мир, полный действующих сил, – мы переходим с одних театральных подмостков на другие, но не покидаем их.

«Пенистый мир снов», как это сформулировано в книге эссе «Музей», – вероятно, и есть то «лунное молоко», о котором идет речь в заключительной главе «Грубиянских годов». Отчасти – то небесное молоко, о котором в тексте «О смерти после смерти» сказано (с. 774): «Мировая Душа должна – опираясь лишь на предчувствия – укутывать все свои мировые сферы, чтобы они обрели волшебный свет, в утреннюю зарю и млечный путь будущей бесконечности». Отчасти же – «лунное молоко» пещер, может, и те сталактиты, о которых Вальт однажды сочинил стихотворение (с. 511; курсив мой. – Т. Б.):

Загляни в пещеру, где крошечные немые слезинки, играя, воссоздают блеск неба и храмовые колонны земли. Так же, о человек, и твои слезы и страдания когда-нибудь будут сверкать, словно звезды, и поддерживать тебя, словно опорные столбы.

В этой главе мы узнаем – от флейтиста, – что миры Вальта и Вульта нераздельно связаны, но как бы зеркально отображают друг друга [как и трактир «У трактира», где Вальт впервые встречает Вульта, возможно, есть зеркальное отражение какого-то другого трактира, и оба находятся на границе между сном и бодрствованием] (с. 626, 629):

«…Мы с тобой были совершенно открыты друг перед другом и безусловно друг другу преданы; и так же прозрачны друг для друга, как стеклянная дверь; но, брат, напрасно я, находясь снаружи, разборчивыми буквами пишу на стекле свой характер: внутри, поскольку эти буквы видятся тебе перевернутыми, ты и не можешь ничего прочесть и увидеть, кроме как в перевернутом виде. И так же весь мир, почти всегда, вынужден читать вполне разборчивый, но перевернутый шрифт. <…> Но это, черт возьми, что такое? Там стою я, собственной персоной, и собственноручно показываюсь себе же. – Погоди, мы прямо сейчас выясним, кто из нас двоих, настоящих “Ты”, – настоящий и самый стойкий».

Тут он нанес себе – и одновременно нотариусу – дюжий удар, от которого и очнулся…

В сне Вальта, похоже, речь идет о сотворении мира (этого?) романа (с. 629):

Я уже толком не помню, как или с чего, собственно, началось это сновидение, но незримый мир, словно хаос, хотел сразу породить всё: один образ почковался на другом, из цветов вырастали деревья, из деревьев – облачные столпы, из которых сверху прорезывались лица и цветы. Потом я увидел широкое пустынное море, на нем плавало лишь маленькое серо-крапчатое мировое яйцо, которое сильно подрагивало. Во сне мне всё называли по имени, но я не знаю, кто со мной говорил. <…>

«Серо-крапчатое мировое яйцо» – яйцо «кукушки Жан-Поля» (с. 592), которое он подбрасывает в чужие гнезда. Так же, впрочем, поступает и Вальт (с. 595):

Дело в том, что своими поэтическими публикациями в «Хаслауском вестнике» Вальт снискал полнейшее доверие издателя и тот заказал ему целую партию поэтических новогодних поздравлений, приносивших издательству немалую часть прибыли; в эти листки, охотно раскупавшиеся барышнями, Вальт вложил в качестве пожеланий бессчетное количество яиц (снесенных фениксами, райскими птицами и соловьями), которые позже должна была высидеть судьба…

Тема Вальтова сна все та же: звук и отзвук, первообраз и образ как принцип взаимоотношения между материальным и духовным мирами (с. 630–631; курсив мой. – Т. Б.):

Жила-была вечная Сказка – старая, седая, глухая, слепая; и эта сказка часто грезила. Там, глубоко, в последнем закоулке мира, она живет и сейчас, и Бог время от времени навещает ее, чтобы посмотреть: трепещет ли она еще, грезит ли. <…> Но если когда-нибудь отзвук оборвется, это будет значить, что время уже миновало, тогда вернется вечность и принесет звук; как только всё станет очень тихим, я услышу трех немых, даже Первонемого, который рассказывает себе старейшую сказку; но ведь он и есть то, что он себе говорит.

Первонемой, может, это и есть составитель завещания (или его прародитель), поскольку в архиве Жан-Поля сохранилась такая запись (Exzerpte): «Этим первым признаком сознания стало слово души, вместе с ним был изобретен человеческий язык. Даже немой на протяжении всей жизни, человек был человеком, осознавал себя, то есть язык лежал в его душе».

Тоскующий человек, согласно Жан-Полю, окликает вечность (пусть лишь в сновидческих грезах), а вечность окликает его, и в результате этого взаимного окликания человек становится все более совершенным (с. 632–634):

«В правой стране всё спит, – сказал я себе, – однако любовь видит сны». <…> Но напротив этой утренней зари встала другая утренняя заря: все более возвышая сердце, шелестели они обе, словно два хора, одна напротив другой, проявляя себя в звуках, а не в красках, – как если бы неведомые блаженные существа выпевали радостные песни за спиной у Земли. <…>…то были лишь два тихих звука, умирающих и пробуждающихся друг для друга; они звучали, может быть, так: „ты и я“; два священных, но страшных звука, извлеченных, можно сказать, из сокровеннейших глубин груди и вечности, – как если бы Бог сказал себе первое слово и сам же себе ответил, первым словом. <…»>

Роман заканчивается уходом Вульта, что всегда интерпретировалось как окончательный разрыв братьев (в результате их ссоры из-за Вины). В ответ на свой вопрос о смысле только что увиденного – и пересказанного брату – сновидения Вальт получает такой ответ (с. 634):

«Ты это тотчас услышишь, вслушиваясь в свою постель», – ответил Вульт, взял флейту и пошел, наигрывая на ней, прочь из комнаты – вниз по ступенькам – из дома и к зданию почты. Он уже был на улице, а Вальт все еще восторженно слушал, как говорят с ним удаляющиеся звуки, – не сознавая, что вместе с ними удаляется и его брат.

Но чуть раньше Вульт сообщает брату о своих намерениях (с. 628): «Или я не должен сегодня в три часа отправиться на Остров Мошенников (Spitzbubeninsel), и разве не стоит уже внизу моя оседланная лошадь?»

Если мы обратимся к теории снов, изложенной в «Музее» Жан-Поля, мы найдем там понятие «мошенническое (или: фиглярское) царство сновидений» (das Gauklerreich des Traums) и прочитаем, что «взаимодействие между телесным и духовным ни на мгновение не может прерваться, иначе оно было бы невосстановимым; но разве духовное воздействует лишь через мышление, а не еще и через волю, и через сопротивление?»

И далее (курсив мой. – Т. Б.):

Скорее именно духу, как со-творцу сна, мы обязаны тем, что во сне видим ближайшее будущее, например, отъезд, но не ближайшее прошлое. <…>…когда для нас трепещут все более тихие звуки какой-то удаляющейся музыки, мы уже не можем отличить эти тишайшие, то есть самые далекие, звуки от наших внутренних, то есть самых близких. Слух – это вообще глубина души, а зрение – только ее поверхность; звук заговаривает с глубоко сокрытым порядком нашего Внутреннего и уплотняет дух; зрение рассредотачивает и разлагает его на плоскостях.

В этом сочинении даже появляется образ мозга как врана (курсив мой. – Т. Б.):

Нет такой части тела, для которой возрождение сил было бы более необходимо, чем для самого мозга: он ведь не только служит в качестве духовного повара и врача для всех нервов и, значит, всех частей тела, одновременно как сборщик податей и расточитель, но и является ближайшим и единственным слугой у трона Духа; непрерывным посредником между ним и чувствительными нервами, а также телесным со-работником во всех бесперебойных, обусловленных волей работах «я». <…> Можно предположить, что существуют два вида сновидений: стенические и астенические…

И тут мы не можем не вспомнить доктора Шляппке, который «спас» Флитте на его башне, а позже предоставил свой дом в распоряжение того же Флитте и Вальта (с. 332):

Так вот: среди его кредиторов был молодой врач по фамилии Шляппке, который считал себя невесть какой шишкой, но пациентов имел немного, поскольку вытаскивал из них их смертную сущность и пытался ее как-то просветлить. Этот Шляппке целиком предоставил в распоряжение четырех великих брауновских карточных королев четыре камеры своего головного мозга: Стении он отвел первую камеру, впереди; Гиперстении – вторую; Астении – третью; Гиперастении, как важнейшей из всех, – четвертую…

То, что мы узнали о последних снах Вальта (начиная с момента, когда он, отправляясь на танец личин, «пронес себя по улице, как носильщики несут паланкин»), позволяет по-новому взглянуть на описание ситуации в одной из первых глав, «Конном портрете» (с. 94–95; курсив мой. – Т. Б.):

…а увидел он, что его азартно преследует целое воинство, на повозках и в пешем строю: изрыгающие проклятия паломники, семь белых мудрецов, насмешничающих во всю мочь, и знакомый ему студент [Вульт. – Т. Б.]. Человеческий разум явно очень ненадежный инструмент, ведь иначе во всем, что он планирует, важную роль играло бы предчувствие из прежних времен: что собственное прошлое, которое за ним гонится, не только принудит его совершить переход через Красное море, но и само море тоже стронется с места – потому что разум, хоть и восседает на живом передвижном троне, ничего этого избежать не сумеет.

И еще одно описание этого механизма – из рассказа Вульта после визита Парадизи (с. 498; курсив мой. – Т. Б.):

Не совсем как богатый человек (и еще в меньшей степени – комфортно) прибыл я на почтовых перекладных в Берлин: но не вслепую, а в составе всего нашего “сберегающего деньги сообщества в поддержку едино-персональной проездной платы”. Суть дела заключалась в том, что всегда лишь один из нас записывался как пассажир; он же вносил плату и на глазах у всех садился в почтовый дилижанс. А вот в дороге его неоднократно подменяли один за другим остальные члены сообщества – по принципу “старшинства усталости”, – прочие тем временем двигались пешим ходом по обеим сторонам от дилижанса; так что перед следующей почтовой станцией с подножки всякий раз спрыгивал не тот пассажир, который запрыгивал на нее на предыдущей.

То есть Жан-Поль понимает человека как совокупность разнонаправленных сил. Поэтому обычные интерпретации романа, согласно которым его герой, Вальт, никак не меняется, мне кажутся неверными. Вальт – лишь один из многих факторов единого человеческого характера. В «Приготовительной школе эстетики» об этом сказано так (Эстетика, с. 218):

В каждом человеке живут все формы человеческой сущности, все характеры, и собственный характер человека – это в момент творения непостижимый выбор одного мира из их бесконечного множества, переход бесконечной свободы в конечное явление. Не будь того, мы не могли бы понимать чужой характер, тем более не могли бы угадывать его, а во всех видели бы только повторение своего.

О свадебном застолье Зибенкэза

Остается выяснить последний вопрос: в какой мере завершен или не завершен роман «Грубиянские годы».

Если мы посмотрим на законченный роман «Зибенкэз», близкий по сюжету, то увидим, что он состоит из четырех книг (как «Грубиянские годы» – из четырех книжечек). Правда, в этом романе очень кратко рассказывается, как Зибенкэз, опять принявший облик Лейбгебера, возвращается из Вадуца в Кушнаппель в годовщину своей мнимой смерти – «в августе месяце, когда его постигла судьба виноградной лозы, которой обрывают листья, чтобы солнце сильнее согревало ягоды» (Зибенкэз, с. 526). Лейбгебер тогда получает наследство и встречает Натали (свою «Победительницу»)… Однако в самом начале романа помещена картина-эмблема, содержащая в себе план всего дальнейшего повествования. Эта картина – описание пиршественного стола на свадьбе Зибенкэза с Ленеттой (Зибенкэз, с. 36–37; Jean Paul II, S. 43–44; курсив мой; подчеркнутые слова даны в моем, уточненном, переводе. – Т. Б.):

1. В центре стола стояла, подобно корзине для садовых цветов, корзинка с салатом из капуцинов [то есть настурций. – Т.Б.]. – 2. Далее на четырех углах его выстроились четыре силлогических фигуры, или четыре факультета. – На первом углу стола восседал, в качестве первой фигуры и факультета, быстроногий заяц, отнюдь не похожий на босоногого монаха, ибо даже на сковороде сохранял он свои природные меховые сапоги (Pelzstiefel); но, несмотря на неповрежденные ноги, он (как правильно заметил Лейбгебер), в отличие от пехотинцев, уйдя из-под огня вражеских ружей, лишь благополучно угодил в полымя кухонного очага. – Вторая силлогическая фигура была представлена бычьим языком, почерневшим не от диспутов, а от копчения. – Третья фигура и факультет, а именно кудрявая капуста (Kraus kohl), но без кочерыжек, обычно служащая пищей обоим вышеназванным факультетам, теперь поедалась в качестве приправы к ним; так происходит на этом свете: один возносится, а другой низвергается. – Заключительная фигура состояла из трех фигур, испеченных на масле, которые изображали новобрачных и их возможного в будущем младенца; эти три преображенных тела, подобно телам трех отроков, вышедшие невредимыми из огненной печи и начиненные, вместо душ, изюминками, людоеды-гости сожрали, словно своих подданных, с кожей и с костями, за исключением лишь ручек младенца, который, подобно птице Фениксу, воплотился еще до начала своего бытия.

По моему мнению, здесь описывается процесс возникновения (и чтения) книги, а также структура самого романа «Зибенкэз» (как и романа «Грубиянские годы»). Книга – это и есть «корзина для садовых цветов», что и подчеркивается в полном названии романа: «Цветы, плоды и тернии, или Супружество, смерть и свадьба Ф. Ст. Зибенкэза, адвоката для бедных в имперском местечке Кушнаппель». В приложении к «Грубиянским годам» это означает, что статья завещания, согласно которой наследник должен «на протяжении одного месяца поухажива[ть] за моим садиком в качестве главного садовника», возможно, незаметно для читателя уже была выполнена – например, когда Вальт переписывал письма у генерала. Неслучайно и кажущееся нарушение логики во второй части названия: ведь спиралеобразный цикл можно начать описывать с любого места, и «Предуведомитель» советует поступить именно так (с. 760): «Поэтому: начало в середине истории, чтобы оттуда совершить возвратный прыжок к начинающему началу…» Далее эта картина пиршественного стола наглядно показывает, чему должны быть посвящены четыре части (любого, скорее всего) романа Жан-Поля.

Первая часть посвящена зайцу в меховых сапогах – тому самому, которого в какой-то момент необходимо «прикончить». Эти меховые сапоги (Pelzstiefel) отсылают сразу к двум персонажам Жан-Поля: Пельцу (Pelz, «шкура, мех») из «Жизни Фибеля» и Штифелю (Stiefel, иногда его называют Pelzstiefel, то есть «Сапог» или «Меховой сапог») из «Зибенкэза». Оба персонажа, как я попыталась показать выше (с. 830–832, 845, 892), аналогичны Петеру Нойпетеру из «Грубиянских годов».

Две следующие части – если применить это описание к «Грубиянским годам» – посвящены Вульту и Вальту. «Бычий язык» отсылает к «Бычьей голове» в «Предуведомителе», символизирующей «Я и его царство»: там Вальт сталкивается с семью демонами-сонаследниками, отражающими, как в зеркале, собственные его несовершенства. Вульт однажды рассказывает (с. 562), как один-единственный несчастливый день, в детстве, «прокоптил и раскалил [его] нежно-белое детское лицо, превратив <…> в бурую – наподобие головки курительной трубки – голову!»

Кудрявая капуста (Krauskohl) наверняка подразумевает Вальта, которому Вульт – в последних строках второй книжечки – предлагает «сменить кожу», называя его при этом «мой помпезный кудряш» (pomposer Krauskopf). Krauskopf значит, собственно, «кудрявая голова» или «кудрявый кочан», а слово «помпезный» – немецкий перевод имени Помпье из «Жизни Фибеля»: одного из воплощений Флитте. Речь в этой части идет о неделе блесток (медовой неделе) творчества, о «творце и мире творца». Вальт объединяется с Флитте, (дневной) ипостасью Вульта или Лейбгебера, «милым хромым бесом», как он назван в «Зибенкэзе» (Зибенкэз, с. 506). На границе второй и третьей частей, очевидно, и был «прикончен заяц»: Вальт расстался со своей внутренней зависимостью от Нойпетера и Клотара. Этот процесс изображается как очень болезненный (с. 297; курсив мой. – Т. Б.):

Когда Вульт в лунном сиянии протягивал опечаленному плуту плохонький сюртучок из китайки – как повешенного, за веревочную петельку, – и вообще когда он представил себе, как это смешно, что брат, в своем пробковом спасательном жилете маскарадного переодевания, так и остался сидеть на сухом берегу, ему стало несказанно жаль этого обманутого тихого человека в слишком широких сапогах, и в то время, как Вульт еще улыбался, сердце его разломилось напополам от… слез.

А в начале третьей части Рафаэла пишет (в неизвестно кому адресованном письме): «Что касается браслета и ножниц для разделки зайца, то моя матушка уже их получила» (с. 308; курсив мой. – Т. Б.).

Как бы то ни было, ни в «Зибенкэзе», ни в «Жизни Фибеля» мы не видим, чтобы главный герой был связан отношениями особой близости с пятью, семью или девятью персонажами. Поэтому я склонна думать, что статья завещания, согласно которой Вальт «должен прожить по неделе у каждого из господ потенциальных наследников… <…> и добросовестно исполнять все желания своего временного квартирного хозяина, если они согласуются с честью», касается только недели блесток, проведенной у Флитте, который объединяет в себе качества всех семи «бесов».

Последняя, четвертая, часть касается объединения – после страданий – всех внутренних сил личности, ее преображения и (возможного) появления плода или ребенка. Кого именно следует понимать под «новобрачными», Жан-Поль предпочитает не уточнять. В «Зибенкэзе», например, говорится, что Натали и адвокат в «черно-золотой книге церковных песнопений» (ср. выше, с. 876) наткнулись на «окруженные золотым ободком изображения Богородицы и на гравюру, на которой виднелись два ярких пятна, долженствовавшие изображать двух влюбленных; при них было третье, в виде фосфоресцирующего сердца, вручаемого мужским пятном женскому со следующими словами: “Не ведала ты про любовь мою? Воззри, сколь сердцем я горю”» (Зибенкэз, с. 391).

Символ преображения – три отрока, вышедшие невредимыми из пещи огненной; образ, к которому прибегает в «Грубиянских годах» и Вульт (в сцене прихода к Флитте его заимодавца Парадизи): «Я и сам однажды вплетал свой голос в жалобу трех отроков в пещи огненной – да так, что мог бы прекраснейшим образом воспроизвести ее здесь, если бы был уверен, что нас это развлечет» (с. 498).

Получается, что книга «Грубиянские годы» была закончена или практически закончена – к такому выводу приходит и Карл Фрейе[19], анализировавший черновики романа: он пишет, что все наброски продолжения представляют собой лишь описания февральских пейзажей (с предощущением весны) и что последние страницы рукописи «четвертой книжечки» надписаны словом «Конец».

Эпилог 1: Благородная дама и ее служанка

Попытка разрешить загадку козла, дающего молоко, в конце концов привела меня к мысли, что у романов Жан-Поля был прообраз: романы любимого им Лоренса Стерна (1713–1768) и, прежде всего, незаконченное «Сентиментальное путешествие» (1768). В главе «Отрывок. Париж» рассказывается, как повествователю, Йорику, в парижском трактире случайно попадает в руки «лист макулатуры»: «Текст был на старофранцузском языке времен Рабле и, насколько я понимаю, мог быть написан им самим». Йорик с трудом расшифровывает листок и прочитывает на нем фрагмент рассказа о бедном нотариусе (Стерн, с. 114–116; курсив мой. – Т. Б.):

Когда нотариус, жалуясь таким образом на свою судьбу, проходил мимо одного темного переулка, чей-то голос подозвал девушку и велел ей бежать за ближайшим нотариусом – и так как наш нотариус был ближайший, то, воспользовавшись своим положением, он отправился по переулку к дверям, и его ввели через старомодную приемную в большую комнату без всякого убранства, кроме длинной боевой пики – нагрудных лат (a breastplate) – старого заржавленного меча и перевязи, висевших на стене на равных расстояниях друг от друга. <…>

– Увы! Господин нотариус, – сказал дворянин, немного приподнявшись на постели, – я не могу завещать ничего, что покрыло хотя бы издержки по составлению завещания, за исключением истории моей жизни, которую непременно должен оставить в наследство миру, иначе я не в состоянии буду спокойно умереть; доходы от нее я завещаю вам в награду за взятый на себя труд записать ее – это такая необыкновенная история, что ее обязательно должен прочитать весь человеческий род: – она принесет богатство вашему дому – нотариус обмакнул перо в чернильницу. – Всемогущий распорядитель всей моей жизни! – сказал старый дворянин, с горячим убеждением возведя взор и подняв руки к небу, – ты, чья рука привела меня по такому лабиринту извилистых переходов на это безрадостное поприще, приди на помощь слабеющей памяти убитого горем немощного старика – да направляет языком моим дух извечной твоей правды, чтоб этот незнакомец запечатлел на бумаге лишь то, что написано в Книге, согласно показаниям которой, – сказал он, стиснув руки, – я буду осужден или оправдан! – Нотариус держал кончик пера между свечой и своими глазами -

– История эта, господин нотариус, – сказал дворянин, – окажет живое действие на чувство каждого – она убьет мягкосердечного (the humane) и пробудит сострадание в сердце самой жестокости -

На этом текст обрывается, конец его – в следующей главе – найти не удалось. Но глава эта заканчивается словами Йорика: «Нашел я его или нет, это будет видно дальше» (там же, с. 117).

В конце романа Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентельмена» (1767), непосредственно перед эпизодом с Марией и ее козлом, содержится «Воззвание к поэтическому божеству», которое начинается словами: «Любезный Дух сладчайшего юмора, некогда водивший легким пером горячо любимого мной Сервантеса…» (Шенди, с. 572). Воплощениями этого духа, возможно, следует считать также жан-полевских ван дер Кабеля и генерала Заблоцкого – если учесть, что исторический ван дер Кабель носил прозвище Geestigheid (Юмор) и что большая часть «Приготовительной школы эстетики» посвящена именно анализу различных разновидностей юмора. Об образе Дон Кихота в романе я тоже уже говорила, а само имя братьев Харниш означает «доспех», и «полунагрудник» (не упоминавшийся ранее), die Halbbiiste, неожиданно всплывает в главе «Танец личин», когда Вальт в решающей момент помогает брату переодеться в свой костюм [костюм возчика и горняка!] (с. 620–621):

Вечерняя звезда Вальта мало-помалу вновь засияла в полную силу; и, помогая брату облачиться в полунагрудник, он, заглянув ему в очень серьезное лицо и глаза, горячо сказал: «Будь радостней! Радости – это человеческие крылья; больше того – крылья ангелов. Сам я сегодня слишком опьянен всем происходящим, чтобы достаточно деликатно высказать тебе мое пожелание: люби еще больше людей, не только одного меня».

В «Сентиментальном путешествии» имеются и другие моменты сходства с «Грубиянскими годами»: повествователь, Йорик, пишет предисловие к своему роману в карете (глава «Предисловие в дезоближане»), перечисляя в нем категории путешественников; в Париже он научается всем угождать (как это делал Флитте) и уезжает из Парижа в Италию по такой причине (Стерн, с. 123; курсив мой. – Т. Б.):

И такой ценой я мог есть, пить и веселиться в Париже до скончания дней моих; но то был позорный счет – я стал его стыдиться. – То был заработок раба – мое чувство чести возмутилось против него – чем выше я поднимался, тем больше попадал в положение нищего – чем избранное Coterie – тем больше детей Искусственности – я затосковал по детям Природы. И вот однажды вечером, после того как я гнуснейшим образом продавался полудюжине различный людей, мне стало тошно – я лег в постель – и велел Ла Флеру заказать наутро лошадей, чтобы ехать в Италию.

Йорик движется по тому же пути, какой избирают Предуведомитель и другие персонажи Жан-Поля (только здесь этот путь описан гораздо более скупо): от душевной холодности и готовности угождать чужим вкусам – к встрече (в Мулене) с Бедной Марией («Чувствительностью») и ее родителями \Стерн, с. 124; курсив мой. – Т. Б.]: «Отправляясь к ним, я, признаться, похож был на Рыцаря Печального Образа, пускающегося в свои мрачные приключения, – но не знаю почему, а только я никогда с такой ясностью не сознаю существования в себе души, как в тех случаях, когда сам пускаюсь в такие приключения», – и к вершине горы Тарар под Лионом, где он, поужинав у крестьянина и понаблюдав за танцами его детей, осознает, что такое подлинная благодарственная молитва (там же, с. 130–131; курсив Стерна):

Словом, мне показалось, что я вижу осенившую танец религию – но так как я еще никогда не наблюдал ее в таком сочетании, то принял бы это за обман вечно сбивающего меня с толку воображения, если бы старик по окончании танца не сказал мне, что так у них принято и что он всю свою жизнь ставил себе правилом приглашать свою семью после ужина к танцам и веселью; ибо, по его словам, он твердо верил, что радостная и довольная душа есть лучший вид благодарности, который может принести небу неграмотный крестьянин…

Некоторая аналогия с «Танцем личин» в «Грубиянских годах» здесь определенно просматривается. До конца романа остается всего одна глава, «Щекотливое положение», которая начинается фразой (там же, с. 131): «Когда вы достигли вершины горы Тар ар, вы тотчас начинаете спускаться к Лиону» («Я тоже снова спущусь вниз, и я тоскую одновременно по спуску и подъему», – вторит этой мысли Предуведомитель Жан-Поля, с. 762)…

На всем протяжении путешествия Йорик (наделенный именем шекспировского шута, определение «королевский шут» по ошибке оказывается записанным и в его паспорте) периодически мимолетно встречается с некими благородными дамами, и первая такая встреча происходит в Кале (Стерн, с. 21–22; курсив мой. – Т. Б.):

При встрече с ней на улице первоначальное впечатление возобновилось; скромность и прямодушие, с которыми она подала мне руку, свидетельствуют, подумал я, о ее хорошем воспитании и здравомыслии (good sense); а идя с ней об руку, я чувствовал в ней приятную податливость, которая наполнила покоем все мое существо – Благостный Боже, как было бы отрадно обойти кругом света рука об руку с таким созданием!

Я еще не видел ее лица – это было несущественно; ведь портрет его мгновенно был набросан, и задолго до того, как мы подошли к дверям сарая, Фантазия (Fancy) уже закончила всю голову, не нарадуясь тому, что она так хорошо подошла к ее богине, точно она достала ее со дна Тибра. – Но ты обольщенная и обольстительная девчонка; хоть ты и обманываешь нас по семи раз на день своими картинами и образами, ты делаешь это с таким очаровательным искусством и так щедро уснащаешь свои картины ангелами света, что порывать с тобою стыдно.

Не правда ли, знакомые по текстам Жан-Поля образы? Фантазия, «обольщенная и обольстительная девчонка»; богиня, чей образ-портрет она «набрасывает»; и даже «ангел света» (имя Энгельберты, сестры Рафаэлы, означает «сияющий ангел»). Характерное (и для Жан-Поля) сочетание Фантазии и Здравомыслия – как ее (=Фантазии) госпожи. В «Приготовительной школе эстетики», в главе о «многообразии сил гения», всё это описано так (Эстетика, с. 87; курсив мой. – Т. Б.):

Первый феномен – рассудительность (Besonnenheit). Она на каждой ступени предполагает равновесие и спор между действием и терпением, между субъектом и объектом. Но есть высшая рассудительность, – она раздваивает и ссорит сам внутренний мир, – ссоря, делит надвое, на Я и его царство, на творца и мир творца. Божественная рассудительность отличается от обыденной, как разум от рассудка (оба вида рассудительности рождаются от разума и рассудка). Обыденная суетная рассудительность всегда обращена наружу, она в высшем смысле всегда пребывает вне себя, никогда не при себе; у тех, кто так рассудителен, всегда сознание сильнее самосознания, ибо последнее предполагает, что человек узрит сам себя, – он одновременно будет виден себе целиком, в двух зеркалах, повернувшийся к ним, отвернувшийся от них.

У Жан-Поля мы видим пары: трактирная служанка Флора и Вина; служанка Вины Луция и Вина; актриса, а потом «Рабыня Добродетели», Якобина и Вина. Может быть, и у Стерна проходящие через весь роман образы дам и их служанок суть воплощения все той же первой дамы, чей портрет был изначально нарисован для Йорика фантазией (Фантазией-служанкой), – во всяком случае, так мог прочитывать этот роман Жан-Поль (позаимствовавший оттуда – для своей Якобины – эпизод с покупкой Йориком перчаток у парижской гризетки).

Но вернемся к той главе в романе Стерна, которая называется «Щекотливое положение». Йорик, задержанный в дороге каменным обвалом, вынужден остановиться на ночь в гостинице, куда приезжает и незнакомая ему дама со служанкой. Хозяин может предоставить всем троим лишь две смежные комнаты – одну, продуваемую холодным ветром, и вторую, с двумя узкими, расположенными впритык другу к другу кроватями. Дама и Йорик вступают в переговоры [Стерн, с. 134–135):

…по завершении их были окончательно установлены все статьи соглашения между нами, которому мы придали форму и вид мирного договора… <…>

Со стороны дамы поставлено было условие, и она на нем настаивала, чтобы после того как Monsieur ляжет в постель и будут потушены свеча и огонь в камине, Monsieur не произнес ни одного слова всю ночь.

Но Йорик никак не может уснуть [Стерн, с. 135–136):

– Ах, Боже мой! – вырвалось у меня -

– Вы нарушили договор, мосье, – сказала дама, которая спала не больше моего. <…>

Но fille de chambre[20], услышав, что между нами идет пререкание, и боясь, как бы за ним не последовало враждебных действий, тихонько выскользнула из своей каморки и под прикрытием полной темноты так близко прокралась к нашим кроватям, что попала в разделявший их узкий проход, углубилась в него и оказалась как раз между своей госпожой и мною -

Так что, когда я протянул руку, я схватил fille de chambre за —

На этом роман Стерна обрывается (или заканчивается).

Вульт – в «Грубиянских годах» – похоже, вспоминает этот эпизод (в нумере 27, с красноречивым названием «Друза шпата со Снежной горы», с. 246; курсив мой. – Т. Б.):

– Ну, я не постесняюсь, – ответил нотариус, – признаться по крайней мере тебе, моему кровному брату, что для меня все еще немыслимо, чтобы благородно одетая красивая женщина могла забыться и предаться греху; другое дело – крестьянка. <…>

Тут флейтист, будто одержимый изумлением, начал подпрыгивать прямо в комнате, молотить руками, как мотовило, кивать головой и выкрикивать вновь и вновь: «Благородно одетая!» Остается пожелать, чтобы читательницы если и не оправдали, то хотя бы извинили его неприличное изумление, задумавшись о щекотливых положениях, в которые он наверняка попадал во время своих дальних путешествий…

Нечто подобное этой сцене происходит и на балу личин, в сцене встречи Вальта и Якобины (с. 624):

Незадолго до того, как танец внезапно оборвался, приблизилась Рабыня Добродетели и потянула Spes за собой в соседнюю комнату. Spes последовала за ней, надеясь на сотню редчайших событий. «Так вы меня больше не узнаете?» – спросила маска. «А вы меня разве знаете?» – откликнулась Spes.

«Закройте на минутку глаза, я отвяжу вашу маску, а заодно и свою», – сказала та. Вальт подчинился. Дама быстро поцеловала его в губы, шепнув: «Да, я вас уже где-то видела…» Это была Якобина. В то же мгновенье генерал Заблоцкий вошел через вторую дверь. «Ну, Якобина, ты опять с надеждой?» – обронил генерал и тут же ретировался.

«Быть с надеждой» – немецкое идиоматическое выражение, означающее «быть беременной».

Эпилог 2: Родовспомогатель

В романе Жан-Поля в самом деле дважды идет речь о родах: в нумере 42 («Жизнь») появляются «скачущий на лошади врач, спешащий к роженице, – мчащийся вслед за ним тощий деревенский цирюльник, прихвативший мешок с инструментами» (с. 371); Вальт видит их и почти сразу же – «разделяющую погодные зоны гору» (с. 373). И потом, когда во время недели блесток Вальт – за Флитте – оплачивает счет «врача, оказывающего вспоможение при родах» для «бедной Биттерлихши» [ее фамилия, Bitterlicb, значит Горемычная] (с. 475):

«Эта женщина пребывала и пребывает до сих пор в самом жалком положении, какое только можно вообразить; и ведь она даже не красива!» – пояснил Флитте.

Эти персонажи, больше в романе не упоминающиеся, приводят на память рассказ о рождении Тристрама Шенди в романе «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» Лоренса Стерна: скачущий на лошади – к роженице – доктор Слои; слуга Обадия, посланный позже за забытым доктором «мешком с инструментами»; тугие узлы на веревке, которыми стянуто отверстие мешка и которые позже окажутся узлами повествования…

Но дело в том, что Тристрам Шенди, о рождении коего идет речь в этой книге, – вовсе не человек, а… «гомункул (The Homunculus)», который «создан той же рукой, – повинуется тем же законам природы, наделен теми же свойствами и способностью к передвижению, как и мы» и «на взгляд разума, при научном подходе к делу, признается существом, огражденным принадлежащими ему правами» (Тристрам Шенди, с. 7). Возглас отца Тристрама – «Господи Боже!» – «разогнал и рассеял жизненных духов (the animal spirits), обязанностью которых было сопровождать ГОМУНКУЛА, идя с ним рука об руку, чтобы в целости доставить к месту, назначенному для его приема» (;там же). Именно это существо, еще не родившееся, а лишь рассказывающее о своем рождении («…и если бы не то обстоятельство, что мне необходимо родиться, прежде чем быть окрещенным, то я сию же минуту рассказал бы читателю, как это произошло», там же, с. 54), – литературный персонаж как гомункул, то есть искусственно созданная живая личность, – именуется в начале «Тристрама Шенди» так, как можно обратиться к маленькому ребенку: «столь юный путешественник, паренек мой» (so young a traveller, my little Gentleman); Жан-Поль тоже прибегает к похожему наименованию, в «Предуведомителе» (с. 758–759; курсив мой. – Т. Б.):

Я мог и не упоминать, что, достигнув Фихтельберга, хочу поговорить – письменно – с моим дорогим Хофом, находящимся в Фогтланде, поскольку могу устно болтать на тамошнем наречии и поскольку мой собственный паренек родом оттуда (mein eigener Kerl daraus her ist). Мое желание, или цель, в таком произведении, как это, состоит и будет состоять в том, чтобы этот умудренный днями и годами город мог наслаждаться сном, который я хочу нагнать на него в сей книге жесткими гусиными перьями, на перинах из мягкого пуха той же птицы…..

Что произойдет дальше, можно узнать из «Предисловия» к «Зибенкэзу», подписанного именем Ж.-П. Фр. Рихтер.

Накануне Рождества 1794 г. Жан-Поль из Берлина, где вышла его книга (первая часть «Зибенкэза»), приезжает в Шеерау (вымышленный город, упоминаемый в «Геспере» и других жан-полевских произведениях). Он приходит в лавку господина Якоба Эрманна (Jakob Oehrmann: фамилия ассоциируется с Ноегтапп, «слушающий человек», Ohrmann, «человек-ухо», и Ehrmann, «порядочный человек»), чтобы там составить предисловие к своей новой книге («Зибенкэз»). Якоб Эрманн характеризуется на протяжении этого текста по-разному: «мой бывший судебный сеньор» (Gerichtherr; в «Грубиянских годах» эту роль исполнял генерал Заблоцкий), «негоциант [как Петер Нойпетер – Т. Б.] и судебный сеньор» (Kauf– und Gerichtberr), «капитан» (Hauptmann), «старший судья» (Gerichtprinzipal), «ходячий Ост-Индский торговый дом» (lebendiger ostindischer Haus). Дочку Эрманна зовут Иоганна Паулина (как самого Жан-Поля: Иоганн Пауль или Жан Пауль). Про себя Жан-Поль говорит, что был возведен в сан князя (в последней главе романа «Геспер»). А еще он пишет об этих персонажах (Зибенкэз, с. 7–8):

Дело в том, что, стоя у печки, я мысленно исследовал публику и нашел, что ее можно разделить на три категории – на покупающую, читающую и избранную публику, подобно тому, как многие мистики различают в человеке тело, душу и дух. Тело, или покупающая публика, состоящая из дельных теоретиков и дельцов-практиков, это истинное corpus callosum [ «мозолистое тело», сплетение нервных волокон в головном мозге, соединяющее правое и левое полушария. – Т. Б.] империи, требует и покупает самые крупные, объемистые и увесистые книги и поступает с ними, как женщины с поваренными книгами, а именно – раскрывает, чтобы работать, руководствуясь ими. <…>

Вторая часть публики – душа, или читающая публика, – состоит из девушек, юношей и праздных людей. Я воздам ей хвалу в дальнейшем, ибо она читает всех нас… <…>

Избранную публику, или дух, я мог бы и не упоминать; те немногие, которые, подобно Гердеру, Гете, Лессингу, Виланду и еще нескольким, умеют ценить не только искусство всех наций и все эстетические ценности, но и более возвышенные, как бы космополитические красоты, составляют меньшинство при голосовании; но они еще и потому мало существенны для автора, что не читают его.

Цель Жан-Поля (там же, с. 10 и 12; курсив мой. – Т. Б.): «…я считал своим нравственным долгом усыплять отца если не пением, то разговором, а затем рассказывать бодрствующей дочери все то, что я рассказываю публике посредством печатного станка… Тогда наступал мир, тогда я и дочь открывали окно наружу, к звездам и цветам, и я утолял жажду этой бедной души медвяным соком прекраснейшей флоры поэзии».

Интересно, что Жан-Поль хочет поднести Паулине свое сочинение и, в частности, ту его часть, которая называется «Плодовый эскиз», «в качестве сладкого фруктового десерта»: «и в этом наливном спелом плоде, в яблоке <…> я хотел бы засесть сам в качестве яблочного червя. Это было бы прекрасным переходом к моему уходу или прощанию, так как я не знал, случится ли мне, после того как станет известным мое новое княжеское звание, когда-либо еще раз увидеть или услышать Паулину, этот цветок-полип, с его трепетными, нежными щупальцами, которые лишены зрения, но обладают чувством и лишь потому тянутся к свету» (Зибенкэз, с. 18; курсив мой. – Т. Б.). То есть Жан-Поль, как персонаж романа, хочет остаться в этом романе в качестве микро-змея, соблазняющего душу-Еву яблоком познания… В «Грубиянских годах», в сцене предъявления векселя, тоже неожиданно появляется червяк (с. 492–493):

Она [Рафаэла] отдернула в сторону белый полог кровати и показала ему [Вальту] короткую продолговатую выемку на ослепительной перине, со словами: «Здесь он всегда лежит по утрам, этот очаровательный червяк (der holdselige Wurm), которого я выкармливаю, солдатское дитя…

Но вернемся к «Зибенкэзу». Усыпить владельца лавки действительно удается, и тогда Жан-Поль – действуя, как контрабандист, – потихоньку меняет сознание своего слушателя и удаляется, как удалился Вульт в самом конце «Грубиянских годов» (там же, с. 19–20; курсив мой. – Т. Б.):

Тут я, к своему изумлению, увидел, что коммерсант уже заснул и закрыл лавочку своих органов чувств. Мне было досадно, что я его напрасно боялся и держал к нему столь длинную речь: тут я сыграл роль чорта, а он – роль царя Соломона, которого сатана ошибочно считал живым.

Для того, чтобы слушатель, усыпленный моей речью, не проснулся от внезапного молчания, я продолжал спокойно разговаривать с ним, но в то же время постепенно отступал и ускользал по направлению к окну, говоря diminuendo, то есть все более тихим голосом, следующее: «И вот, я твердо надеюсь, что эта публика когда-нибудь научится предпочитать кухонную утварь священной и, решая вопрос о моральном и философском кредите какого-либо профессора, будет прежде всего спрашивать: “Хороший ли это человек?” И далее, можно надеяться, что теперь, дражайшая слушательница (добавил я, не изменяя тона, чтобы спящему слышались все те же звуки), я смогу рассказать вам “Цветы, плоды и тернии”, которые я не успел еще рассказать на бумаге и которые я сегодня легко доведу до конца, если вы там (это относилось к отцу Якобусу) будете достаточно долго спать».

Вот оно, значит, как: все персонажи «Грубиянских годов» суть различные силы, действующие в душе Жан-Поля/ Вальта, или отдельные части его читательской «публики». Впрочем, такого следовало ожидать. Мы об этом уже говорили («В каждом человеке живут… все характеры», с. 899–900). Еще Стерн об этом писал (Шенди, с. 259–260):

– Хотя человек самый диковинный из всех экипажей (vehicle), – сказал отец, – он в то же время настолько непрочен и так ненадежно сколочен, что внезапные толчки и суровая встряска, которым он неизбежно подвергается по ухабистой своей дороге, опрокидывали бы его и разваливали по десяти раз в день, – не будь в нас, брат Тоби, одной скрытой рессоры. – Рессорой этой, я полагаю, – сказал дядя Тоби, – является религия.

Может быть, этот экипаж – все равно что материнская утроба, и новый человек родится через девять условных месяцев, когда выполнит девять «наследственных обязанностей» или поговорит с семью «резервными наследниками» и еще двумя… Как бы то ни было, существует текст Жан-Поля (в книге «Музей»), который называется «Ночные мысли родовспомогателя Вальтера Фирнайсселя \Vierneissel; это слово означает: «четверной собачий ошейник». – Т. Б.] о его утраченных идеалах эмбриона (Fdtus), поскольку он не сумел стать ничем иным, кроме как человеком».

«Родовспомогатель» – еще одна жан-полевская метафора, раскрывающая смысл особой роли поэта. (Фиктивный) автор текста рассказывает о своих мечтах в бытность эмбрионом: что такое существо как он, состоящее почти исключительно из головы и сердца – «эмбрион, подобный мне или читателю», – станет, когда родится, «титаном головы и сердца»: идеальным человеком и читателем. Однако любой человек, родившись на свет, оказывается вынужденным вести «двойную жизнь»: «ради неба (из страха перед адом) и ради ада (из-за пристрастия к небу чувственных ощущений)». Человек уподобляется уродцу, когда-то найденному близ Ульма, – «двойному зайцу»:

Оба зайца так вросли друг в друга спинами, что один должен был тянуть голову и лапы к небу, тогда как другой, на котором он лежал, всем вышеназванным утыкался в поля и объедал их; и наоборот, поскольку они взаимообразно переворачивались; ибо когда один заяц насыщался бегом и кормом, он задирал все четыре лапы к небу, и тогда каникулярный заяц тоже мог бегать по земле и кормиться. Таким двойным зайцем является хороший теперешний образованный человек: он постоянно задирает вверх четыре лапы и две ложки, чтобы вести свою жизнь на небе, тогда как с помощью противоположных конечностей передвигается по земле и насыщается там. <…> Наш бегающий внизу, по земле, заяц накапливает, как великан Антей, чертовски много сил против другого зайца и Геркулеса, передвигающегося в эфире, – и, как опережающий дьявола (Тeufels-Vorlauf), превосходит его во всякого рода грехах.

Виной всему этому – мизерабельное устройство земной (материальной) жизни (курсив мой. – Т. Б.):

«Но почему же, – спросил я никого иного как себя, – столь невинное существо, если Универсум, собственно, есть Град Божий (civitas dei, по Августину) и только наша Земля в нем представляет собой парижскую rue des mauvais gargons [улица «плохих парней» (то есть бандитов)] – des mauvaises paroles [плохих слов] – du pet-au-diable [ «пуканья дьяволу»: камень, которому поклонялись парижские студенты во время молодости Франсуа Вийона, и название его несохранившегося романа] – de la cochonnerie [ «свинства»] – или венский Подлый тупичок, почему бедный неизвестный, этот не получивший имени дьявол-эмбрион, должен добираться кружным путем, через такую Собачью улицу, к великолепной rue de Rousseau [улице Руссо], ше des deux anges [улице Двух ангелов], rue de la loi [улице Закона], Фридрихштрассе, площади Святого Марка? Разве нельзя здесь чем-то помочь?»

Родовспомогатель, который пишет этот текст, хочет изучать «науку самопомощи» (eine Selberhillfwissenschaft); он – «помощник-при-рождении» (Geburthelfer), который хочет сформировать из себя «помощника-при-возрождении» (Wiedergeburt-Helfer):

Хороший, настоящий акушер держит свои акушерские щипцы (будь то кривые или прямые) и накладывает их на эмбриона так, как парижский мальчишка-трубочист, не раздумывая, кладет через уличную канаву свой мостик длиной с руку: чтобы это существо, движется ли оно ногами вперед или головой вперед, беспрепятственно переместилось через лужу земной жизни на улицу Жан-Жака или в квартал Вольтера в новом Иерусалиме.

Он, короче говоря, «убивает» этого эмбриона, помогая ему переместиться в другое пространство, пространство Любви и Фантазии (курсив мой. – Т. Б.):

Именно здесь, у этой разделяющей погодные зоны горы [ср. выше, с. 911–912. – Т. Б.], на перекрестке двух миров, должен родовспомогатель показать, в самом ли деле его железяка искусства (Kunst-Eisen) – громоотвод, отводящий здешние бури, и владеет ли он синтезом и индифференцированием списков рождений и смертей…

Убивает – или помогает ему родиться. Роман Жан-Поля «Геспер» (1795) заканчивается самоубийством лорда Хориона (само это слово означает «наружная зародышевая оболочка плода», «плацента»). На его могиле изображено сердце, и последние слова романа цитируют могильную надпись (Jean Paul I, S. 1236):

Покоится

Конец Книги

Совсем незадолго до того Жан-Поль, узнавший, что он – сын Января, князя Шеерау, пишет своей сестре (Клотильде, которая играет в этом романе роль Вины): «ты, любимая экс-сестра, твой безумный брат пишет себя с von… [дворянская частичка «фон», как у Вульта; «писать себя с фон» означает: «может считать, что ему повезло», «может радоваться»], но ты потеряла лишь грудь его, не его сердце. Когда я приду в Шеерау, я ни о чем не буду заботиться, а заплачу в объятиях и скажу наконец: это ничего не значит (es bat nichts auf sich). Мой дух – твой брат, твоя душа – моя сестра, и потому ты не меняйся, сестринское сердце» (там же, с. 1233).

Эпилог 3: Доспех Харниша

Главный сюжет всех романов Жан-Поля – движение от эгоизма и ограниченности к открытости навстречу людям, миру, непознанному; неизбежное «окостенение» человеческого сознания и постоянно возобновляющееся освобождение от этого недуга.

Еще в «Геспере» возникает «польский» мотив, когда врач Виктор переживает момент отчаяния Jean Paul I, S. 1205–1206; курсив Жан-Поля):

Ведь он слишком многое потерял и слишком одинок; люди представляются ему рабочими в польской соляной шахте, которые бродят с привязанным к голове светом, называемом ими Я, – окруженные не доставляющим удовольствие мерцанием соли, одетые в белое и с красными повязками, как если бы это были бинты, наложенные после кровопускания.

Но Вальт в конце своего сновидческого путешествия, совершая прогулку с Вшюй и генералом Заблоцким, находит выход из этого тупика (с. 423):

Священное утро! Твоя роса исцеляет цветы и людей! Твоя звезда – это Полярная звезда нашей беспорядочно странствующей фантазии, и ее прохладные лучи указывают верное направление, правильный путь запутавшемуся, разгоряченному оку, прежде видевшему лишь собственную зеницу и следовавшему за ней!

Жан-Поль написал поразительный роман (видимо, все его романы составляют единый текст, но мы сейчас говорим о «Грубиянских годах»). То, что поначалу кажется – и в формальном плане является – аллегорией, взрывает изнутри наши представления об этом способе повествования. То, что мы читаем, отчасти напоминает теорию индивидуа-ции Карла Густава Юнга (и вообще психоанализ). Отчасти – представляет собой продуманную поэтологию (с очень сложной, многоуровневой иерархией повествовательных инстанций). То и другое у Жан-Поля тесно связано: «…наилучший в мире читатель наилучшего в мире автора – тот, кому вполне по вкусу придется юмористическое сочинение о себе самом», – говорится в «Приготовительной школе эстетики» (Эстетика, 155–156); однако в конце этой книги все читатели, которым Жан-Поль читает свои лекции, покидают его, за исключением одного-единственного, который оказывается (неназванным) персонажем его романа.

Всё это вместе проникнуто очень сильной нравственной (если можно так выразиться) волей: желанием сделать искусство инструментом совершенствования человека (и самого автора). Здесь речь идет уже не столько об аллегории, сколько о метафорическом мышлении. Весь роман кажется одной развернутой абсолютной метафорой, сознательным использованием той дополнительной энергии, которую дает поэзия (по сравнению с научным, философским мышлением). То есть Жан-Поль предвосхитил способ повествования, заново открытый в начале XX века немецкими экспрессионистами. Этот феномен – применительно к экспрессионизму – Н. В. Пестова объясняет так (Пестова, с. 87–89; курсив автора):

Метафора в экспрессионизме становится способом мышления о предмете. <…> Она пытается назвать то, чему, собственно, нет имени и что никаким другим способом не может быть выражено, кроме этой «абсолютной метафоры». Такая метафора сама становится языковым средством познания, но предмет этого познания словно ускользает, не дается и не хочет быть названным. Функция такой метафоры становится парадоксом или абсурдом <…>. «Парадокс “абсолютной метафоры” лишь только тогда наполняется смыслом, когда эту фигуру понимают как конгломерат из языка и молчания (или же умолчания) <…>»

Голос Жан-Поля звучит, как голос нашего современника – точнее, представителя существующей и непосредственно сейчас (но сейчас – скорее как маргинальное явление) литературы модерна.

Вот, например, что пишет о поэзии (а Жан-Поль называет обзор того литературного направления, которое представляет он сам, «Лекция… о поэтической поэзии» [Эстетика, с. 390]), Ольга Седакова («Кому мы больше верим: поэту или прозаику?» [Седакова 2010, т. 3, с. 165–166]):

Мы верим тому, что в голосе поэта мы слышим другой голос: его называют голосом Музы, голосом Орфея, одного во всех поэтах (эта тема обсуждается в тройной переписке Пастернак – Рильке – Цветаева), голосом самого языка, голосом того, что существует «внутри», вдали человека, что для него в себе редкостно, но при этом – знакомее и роднее всего. В любимых стихах мы узнаем этого «дальнего и родного себя». <…> Добавим: и лишь оно (называют ли его Музой, Орфеем, языком и проч.) и должно, и может писать стихи, которым мы верим. Его пробуждение преображает предметы и лица «внешней» реальности. Потому что оно общается не с рассыпанными вещами, как это делает обыденное «я», а с целым. <…>

Веря поэту, мы верим той правде, которую можно любить. Есть другое представление о правде, «жестокой» или «низкой», которая не поднимает нас на воздушном шаре, а еще крепче прибивает к земле, нагружая новыми бременами. Такой правды поэты обычно не говорят. <…> Веря поэту, мы верим такой истине, которая, как и его слово, – вещь не смысловая, а силовая. Ее нельзя свести к одномерному и статичному «значению». Она не значит, а делает: делает нас свободными и другими.

Удивительно, что, рассказывая о поэзии, Седакова выбирает те же метафоры, что и Жан-Поль, – в частности, метафору танца, играющую столь значимую роль в предпоследней главе «Грубиянских годов» (там же, с. 166):

Греки называли прозу «пешей речью». Что же тогда, оставаясь в границах этого образа, поэзия? Верховая езда? (Можно ведь вспомнить Пегаса, коня вдохновения). Нет: это шаг танца. Танцуя, никуда не придешь. Но и не требуется приходить: мы уже и так там, где надо, в мгновенном центре мира.

Если Ольга Седакова, скорее всего, не знает Жан-Поля (во всяком случае, не ориентируется на него), то Пауль Целан, один из самых значимых немецкоязычных послевоенных поэтов, строил свои стихи как непрерывный диалог с другими поэтами, современниками и предшественниками, но прежде всего – именно с Жан-Полем. Он видел в нем союзника, давал свои трактовки очень многих жан-полевских образов. Ему была близка мысль Жан-Поля (вынесенная в эпиграф к этой статье) о том, что поэзия может заменить религию (1965 г.; Пауль Целан, с. 386; перевод мой):

Однажды, была ли то жизнь, снова,

был ли то свет,

протянулась ко мне – жест как у

капитана ковчега —

колючая пограничья рука, оттуда,

и попросила ее заменить.

Я верю, что я это сделал.

Одно из стихотворений Целана (из сборника «Поворот дыхания» 1967 года), кажется, отсылает непосредственно к роману «Грубиянские годы». Оно называется HARNISCHSTRIEMEN, и в этом словосочетании Harnisch можно понимать либо как фамилию Вальта и Вульта, либо как слово «доспех» (в любом случае отсылающее к образу рыцаря). Однако всё последующее – «полюса», расщепление, роза и, главное, Север и Юг, приводящие на память рассказ о шведском пасторе в романе (и деление самого стихотворения на два четверостишия, описывающие «Я и его царство», «творца и мир творца»), – создает впечатление, что Целан здесь дает наикратчайшую выжимку из поэтологии Жан-Поля, из его представлений о роли поэта (сохраняющих свою действенность до сих пор):

ХАРНИША ДОСПЕХ, складок оси,

прободений

точки:

твоя территория.

На обоих полюсах

расщепленной розы, читаемо:

твое опальное слово.

Правдиво как Север. Как Юг светло́.

HARNISCHSTRIEMEN, Faltenachsen,

Durchstich —

punkte:

dein Gelande.

An beiden Polen

der Kluftrose, lesbar:

dein geachtetes Wort.

Nordwahr. Siidhell.

Сам Жан-Поль считал «Грубиянские годы» лучшим своим сочинением, что засвидетельствовано в «Мемуарах» Карла Августа Фарнхагена фон Энзе (1785–1858), который побывал у него в гостях в Байрейте, 23 и 24 октября 1808 года (Denkwiirdigkeiten III, S. 73; курсив мой. – Т. Б.):

Я спросил о «Грубиянских годах» и услышал к своей величайшей радости, что он их совершенно точно продолжит; он рассматривает их как свое лучшее сочинение, в котором, собственно, и живет: там, мол, для него всё сокровенно и комфортно, как дружественная комната, уютная софа и хорошо знакомое радостное сообщество. Он также убежден, что в этой книге следовал свойственному ему, самому правдивому направлению, определенно проявил в ней свою подлинную натуру (seine wabre Art); другие книги, заметил он, он мог бы сделать с помощью своего таланта, но в «Грубиянских годах» сам его талант завладел им, да и его Вальт и Вульт – не что иное, как две противостоящие друг другу, но все же родственные персоны, из соединения коих и состоит он.

Татьяна Баскакова

Список сокращений

Произведения Жан-Поля

Auswahl – Jean Paul. Auswahl aus des Teufels Papieren. Публикация в Интернете, в «Проекте Гутенберг»: http: ll gutenberg.spiegel.de/bucb/auswahl-aus-des-teufels-papieren-3200/1

Exzerpte – Jean Paul: Exzerpte. Digitale Edition (http:// www.jp-exzerpte.uni-wuerzburg.de/)

Jean Paul – Jean Paul. Werke. Miinchen: Carl Hanser Verlag, 1963. Bd. I–VI

Museum- Jean Paul. Museum. Публикация в Интернете, в «Проекте Гутенберг»: http://gutenberg.spiegel.de/buch/ museum-3208/l

Зибенкэз – Жан-Поль Фр. Рихтер. Зибенкэз. Л.: Художественная литература, 1937 (перевод А.Л. Кардашинского)

Эстетика – Жан-Поль. Приготовительная школа эстетики. М.: Искусство, 1981 (перевод А.В. Михайлова)

Другие издания

Denkwurdigkeiten – Karl August Varnhagen von Ense. Denkwurdigkeiten und vermischte Scbriften. Bd. 1–7. Mannheim: Hoff, 1837-1846

Francois le Vaillant – Francois le Vaillant: 18th Century explorer, в Интернете: www.southafrica.net/…/article-southafrica.net-franc…

Kaiser – Herbert Kaiser. Jean Paul lesen. Versuch ilber seine poetische Anthropologie des Ich. Wurzburg: Konigshau-sen & Neumann GmbH, 199S

Lobmann – Gustav Lohmann. Jean Pauls „Flegeljahre“ gesehen im Rahmen ihrer Kapiteluberschriften. Teil I und II. Wiirzburg: Konigshausen und Neumann, 1990 und 1995

Бах – Иоганн Себастьян Бах. Тексты духовных произведений. М.: Рудомино, 2012, с. 265; перевод игумена Петра (Мещеринова)

Жан-Поль – Женевьева Эспань. Жан-Поль (И.П.Ф. РихтерJ, в: История немецкой литературы. Новое и новейшее время. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 2014, с. 331–341

Пауль Целан – Пауль Целан. Стихотворения. Проза. Письма. М.: Ад Маргинем Пресс, 2008

Плюшар – А. Плюшар. Энциклопедический лексикон. С.-Пб.: Типография А. Плюшара, 1837, т. 8, с. 225–226 (Вандеркабель, Адртнъ).

Пестова – Н. В. Пестова. Немецкий литературный экспрессионизм. Учебное пособие по зарубежной литературе: первая четверть XX века. Екатеринбург, 2004

Седакова – Седакова, Ольга. Стихи. Переводы. Poetica. Мог alia. Собрание сочинений в 4 т. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2010.

Стерн – Лоренс Стерн. Сентиментальное путешествие. СПб.: Лимбус Пресс, 1999 (перевод А. А. Франковского)

Фихте – Иоганн Готлиб Фихте. Произведения 1806–1807 гг. СПб.: Издательство ЗХГА, 2015 (перевод В. В. Золотухина)

Шенди – Лоренс Стерн. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена. М.: ACT, 2005 (перевод А. А. Франковского)

Примечания

1

В девятой клаузуле ясно сказано: «Дни путешествий и пребывание в тюрьме не могут причисляться к времени добывания права на наследство». – Примеч. Жан-Поля.

2

Так называют лошадей, которые, если их пришпорить, просто останавливаются. – Примеч. Жан-Поля.

3

Как известно, в Эльтерляйне так называли жителей той половины деревни, что принадлежала князю. – Примеч. Жан-Поля.

4

Вторая книжечка [здесь – с. 167–171]. – Примеч. Жан-Поля.

5

В сторону Рафаэлы, как думает Вульт. – Примеч. Жан-Поля.

6

Aseitas – быть своей собственной Первопричиной. – Примеч. Жан-Поля.

7

Скромность не позволяет мне оставить в тексте письма все восхваления, которые, как легко догадаться, возводят предмет, к коему они относятся, в ранг литературного пэра; и которые тем более неумеренны и, следовательно, незаслужены, что вкус самого господина бургомистра отличается, как известно, и утонченностью, и культивированностью, и чистотой. – Примеч. Жан-Поля.

8

Менкен: О шарлатанстве эрудитов, изд. IV. – Примеч. Жан-Поля.

9

Как известно, в деревне Эльтерляйн подданные князя, живущие по правому берегу ручья, назывались «правыми», а подданные вельможи, по левому, – «левыми». – Примеч. Жан-Поля.

10

«Протяженное» в данном случае относится ко времени, «протяженность» – к пространству. – Примеч. Жан-Поля.

11

В [анонимной брошюре] Appel aux principes, где его упрекали еще и в 558… антитезах. – Примеч. Жан-Поля.

12

Согласно Бехштейну и другим естествоиспытателям, у козла столько же молока, сколько у американских индейцев, и, значит, старый речевой оборот вполне осмыслен. – Примеч. Жан Поля.

13

Вульт, например, позволяет себе грубые выпады в адрес живого и здравствующего ко времени написания романа критика Г. X. Меркеля (стр. 592–594), а Вальт является перед Клотаром в дворянском камзоле (носить который не имеет права), что вызывает реплику графа: «Я одного не понимаю: как можно быть до такой степени наглым» (с. 294).

14

Во Флоренции так называется особый каркас (он изображен, например, в экономической энциклопедии Крюница, т. 2), под который каждая мать, при кормлении, должна класть – под угрозой наказания, если не сделает этого, – своего младенца, чтобы не задавить его, если она вдруг заснет. – Примеч. Жан-Поля.

15

Это верно в математическом смысле. Увеличение – которое есть не что иное, как большее приближение, – не создает и не организует, к примеру, пушок на крыле бабочки, в этом случае как бы притягиваемый к нам из относительной дали (так же, как вовсе не различимая вблизи крупность, а видящаяся с отдаления малость какого-то предмета является кажущейся); следовательно, поскольку каждая мошка, которую мы рассматриваем под микроскопом, действительно имеет просвечивающие сосудики и т. д. и те взаимоотношения между ними, которые мы видим: то очевидно, что под микроскопом она предстает не увеличенной, а только менее уменьшенной; потому что увеличение обратно пропорционально фокусному расстоянию, последнее же в конечном счете можно помыслить себе таким маленьким, что останется только кристаллическая линза сетчатки и объект должен будет находиться в глазу, а не перед ним. – Абсолютную величину можно определить при совпадении предмета, фокуса и сетчатки. Следовательно, на Земле нет никакого увеличения, а только различные степени уменьшения. – Примеч. Жан-Поля.

16

Все такого рода беглые исследования должны превратиться в более глубокие, если Провидение даст мне силы и дни, потребные, чтобы расширить «Кампанскую долину» – над которой на протяжении четверти столетия продолжали работать мое Внутреннее, и моя страсть, и радость – до «Кампанских долин». – Примеч. Жан-Поля.

17

«Выныривание», или морской мираж, – это оптическая иллюзия, заключающаяся в том, что далекие, лежащие ниже линии горизонта берега видятся нам приподнятыми над горизонтом. – Примеч. Жан-Поля.

18

В «Приготовительной школе эстетики»: рассуждая о трудностях написания романа «немецкой школы», к которой он относит и «Грубиянские годы» (по-русски этот роман обычно называют «Озорные лета»), Жан-Поль говорит: «…кому не угодно это видеть, тот пусть подойдет и продолжит “Озорные лета”» (Эстетика, с. 260).

19

Karl Freye. Jean Pauls Flegeljahre. Materialien und Untersuchungen. Berlin, Mayer & Mtiller 1907, S. 161–168.

20

Камеристка, «комнатная девушка» [фр.). По-французски следовало бы сказать femme de chambre, «комнатная женщина», но Вальт – в романе Жан-Поля – повторяет ошибку Стерна, и Флитте его поправляет. См. выше, с. 485. Само обсуждение этой ошибки может быть аллюзией на «Сентиментальное путешествие» (и на путаницу с дамой и служанкой).

Content

Жан-Поль
Грубиянские годы: биография Том II

Четвертая книжечка

№ 51. Чучело лазурного мельника Перипетии путешествия – и нотариата

№ 52. Чучело Мухолова-Тонконоса Светская жизнь

№ 53. Крестовый камень возле Гефреса под Байрейтом Охотничья сценка с кредиторами

№ 54. Суринамский Эней Живопись. – Вексельное письмо. – Письмо раздора

№ 55. Перцеед Страдания юного Вальта. – Новый квартирант

№ 56. Летающая селедка Письмо биографа. – Дневник

Дополнение к № 56 Летающая селедка

№ 57. Хрустан Двойная жизнь

№ 58. Ядовитый слизень Воспоминания

№ 59. Нотный моллюск Корректура. – Вина

№ 60. «Ножничный хвост» Катание на коньках

№ 61. Лабрадор-обманка с острова Сент-Пол Антикритическая злость Вульта. – Новогодняя ночь

№ 62. Свиной камень Преамбулы

№ 63. Титановый шерл Танец личин

№ 64. Лунное молоко с горы Пилат Письмо. – Лунатик. – Сон

Комментарии

Приложение

Предуведомитель в форме описания путешествия

Комментарии

О смерти после смерти, или День рождения

Комментарии

Прикончить зайца… О поэтическом космосе Жан-Поля

Предуведомление

Рамочная конструкция

Персонажи романа: ван дер Кабель, Вальт и Вульт

Персонажи романа: потенциальные наследники

«Симультанный храм» (Пантеон) и «танец личин»

Персонажи романа: Вина, генерал Заблоцкий, граф Клотар, Рафаэла

Попытка проверки правильности прочтения. «Жизнь Фибеля»

Время и пространство в романе «Грубиянские годы»

Сюжет романа «Грубиянские годы»

«Я и его царство»: экспозиция («Грубиянские годы», первая книжечка)

«Я и его царство»: путешествие до верха Бычьей горы («Грубиянские годы», вторая книжечка)

«Творец и мир творца»: «…над этой мшистой пустыней…» («Грубиянские годы», третья книжечка)

К вершине Снежной горы («Грубиянские годы», четвертая книжечка)

Череда снов

О свадебном застолье Зибенкэза

Эпилог 1: Благородная дама и ее служанка

Эпилог 2: Родовспомогатель

Эпилог 3: Доспех Харниша

Список сокращений

Примечания