Роберт Говард

Долг стрелка

Долг стрелка

Джон Керби резко выпрямился в седле. На один миг всё его тело вытянулось в струнку, и в течение это короткого мига взгляд его был прикован к человеку, который тут же скрылся за углом лошадиного загона. Фигура этого человека показалась Джону мучительно знакомой, но он исчез так стремительно, что он не успел смекнуть, кто бы это мог быть. Ковбой снова покосился на горстку домов, что носила гордое имя Сан-Хуан: беспорядочный рой грубых дощатых строений несколько скрашивал однообразный ландшафт прерий. Городок вырос тут совсем недавно, но первобытной неприхотливостью построек ничуть не отличался от более ранних своих собратьев. Вот только рельсы сюда проложить ещё не успели, да и стада перегоняли совсем по другой дороге, которую здешний народ называл Чисхолм.

Три салуна, при одном из которых имелся танцевальный зальчик, а при другом — подвальчик с игорным столом, несколько конюшен, тюрьма, некое подобие продуктовой лавки, два ряда некрашеных дощатых домов, прокат лошадей, загончики для скота, — вот и всё, что составляло в те годы город, который люди стали называть Сан-Хуаном.

Керби свернул в конюшню. Он был крепко сбитый малый, ростом чуть повыше среднего, с лицом, побуревшим от солнца и ветра тысячемильных прогонов скота. Кобура его свисала так низко, что едва не достигала колена, а торчавшая из неё рукоять лоснилась от частого употребления. Чем-то неуловимым этот парень выделялся из общей и с каждым годом возраставшей массы ковбоев, что перегоняли скот по диким прериям.

Керби завёл лошадь в стойло. Уже выйдя из конюшни, он резко замер на месте, повинуясь требовательному жесту тучного мужчины с нашивкой в виде серебряной звезды на полинялой рубахе.

— Меня зовут Билл Роджерс, я — судебный пристав Сан-Хуана, — сказал тот. — А это мой заместитель Джексон.

Он ткнул пальцем в сопровождавшего его невзрачного человечка.

— Только что приехали?

— Да. Моя фамилия — Керби. Я был в артели, мы перегоняли стадо в Эллсуорт, но я свернул с дороги. Нужно было по делу заехать в Сан-Хуан.

— Вот это оружие вам придётся отдать мне, — извиняющимся голосом сказал пристав. — У нас принят закон, запрещающий ношение оружия в городе. Когда вы соберётесь от нас уехать, зайдите в мою контору, и я верну вам оружие. Вон там, в здании тюрьмы, с главного входа…

Керби испытывал понятное замешательство. Человеку такой закваски не так-то просто бывает уломать самого себя добровольно отказаться от оружия. Потом он пожал плечами. В конце концов, это не граница Техаса, где за каждым кустиком чапарреля может притаиться в засаде вооружённый человек, жаждущий пролить твою кровь. В Канзасе, насколько ему было известно, он ещё не успел нажить себе врагов. Был один ковбой, тоже перегонявший стадо по этой дороге, которого он бы пристрелил, случись им в своё время встретиться, но ковбой этот нынче был уже мёртв. Керби расстегнул портупею и передал её вместе с кобурой приставу. Роджерс что-то хмыкнул себе под нос, то ли желая выразить благодарность, то ли просто из чувства облегчения, и поспешил удалиться восвояси. Кобура с шестизарядным револьвером покачивалась у него в руке. Рядом семенил его невзрачный заместитель.

Когда Керби расстался с оружием, он испытал крайне необычное ощущение. Он настолько привык к тому, что пояс его оттягивает портупея с револьвером, что теперь чувствовал себя не в своей тарелке. Затем он покачал головой и зашагал по пыльной улице в сторону салуна, в тёмном окне которого за минуту до этого вспыхнул свет. Городок, на первый взгляд, был очень спокойный. Его легко было отличить от тех городов, через которые уже прошли рельсы железной дороги. Такие города сразу становились перевалочными пунктами для скупщиков поголовья крупного скота из Техаса. На улице в сгущавшихся сумерках промелькнуло несколько тёмных, едва различимых силуэтов, но других признаков жизни он не заметил.

Керби шагнул в салун, который представлял собой танцевальный зальчик с оборудованным у стенки баром. Этот салун, кажется, был самым крупным зданием во всём городишке, и уж во всяком случае — самым посещаемым. Он насчитывал целых два этажа, причём второй этаж служил пристанищем девиц, развлекавших клиентов. Сан-Хуан готовился к скорому нашествию скотоводческого бума.

Изнутри слышалась перебранка: женский голос, дрожавший от ярости и готовый сорваться в истерический визг, и густой мужской бас с явными последствиями употребления алкоголя.

— Эй, отвали от меня, Джоана! Я тебе сказал, что мне всё надоело. Оставь меня в покое!

— Ты решил от меня отделаться? — голос потонул в рыданиях, которые, впрочем, больше напоминали рычание разъярённой пантеры. — А ты уверен, что у тебя есть на это право? Я не прощу, если…

Хлёсткая пощёчина и пронзительный вопль прервали поток угроз.

— Ну что, теперь ты от меня отвяжешься?

— Ах ты, грязный подонок! — вскричала женщина, с каждой секундой превращаясь в мегеру. — Решил меня бросить, отшвырнуть, как ненужную вещь? Будь же ты проклят, Джек Корлен, чтоб тебе гореть в аду! Ты сдохнешь, как шелудивая собака!

— Пошла ты! — Вращающиеся двери распахнулись в то самое мгновение, когда Керби протянул к ним руку, и на свет, едва передвигая ноги, вывалилась шаткая фигура. То был стройный, отменно сложенный юноша с копной чёрных волос, чьи резкие, выпуклые черты лица выдавали значительную примесь индейской крови. Когда он проковылял мимо, в глубине салуна Керби заметил женщину, точнее, хрупкую темноволосую девушку в танцевальном костюмчике. При виде Керби она поспешила прервать свою тираду, повернулась и быстро вбежала вверх по лестнице, не переставая при это рыдать. Керби нахмурился, — не столько потому, что его покоробила эта сцена, сколько по причине торчащего из кобуры револьвера, который висел на поясе у незнакомца. Если местные власти запретили носить оружие, почему это правило не распространяется на всех?

В танцевальном зальчике, кроме буфетчика и тоненькой девушки, поднимавшейся по лестнице, не было ни души. Заведению, казалось, не грозил вечерний набег посетителей; впрочем, такое явление в Сан-Хуане могло быть настоящим событием. Керби облокотился на стойку и заказал себе виски. Бармен взял полотенце и принялся драить стойку. Проделывал он это очень усердно и старательно, но Керби, всегда отличавшийся умением замечать вокруг себя даже самую мелочь, обратил внимание на то, что бармен исподволь косится на него и постепенно отступает к дальнему от Керби краю стойки.

Вдруг на пороге тяжёло загромыхали чьи-то штиблеты, и дверь отворилась. Воспитанный в бдительности, Керби непроизвольно обернулся. В следующий миг он превратился в изваяние. Стакан виски застыл в руке, не дойдя до рта. В десятке шагов от него стоял, злобно щурясь, дородный чернобородый человек. Пальцы его были продеты под провисавшую портупею, почти касаясь блестящих рукоятий револьверов.

— Джим Гарфильд! — только и смог выдохнуть Керби.

— Он самый! — отозвался тот, ухмыляясь, и растительность на его лице расслоилась, обнажая свирепый оскал. — Да, это я, твой самый верный друг! А ты, я гляжу, что-то совсем не рад нашей встрече, Керби!

— Я думал, что ты — мертвец, — сказал Керби. — Твой старик сказал мне это.

— Вот здесь и ты дал маху, Керби! — хохотнул Гарфильд, сверкая жёлтыми клыками, отчего весь его облик стал ещё более плотоядным. — Уж я постарался, чтобы вы, куриные мозги, в это поверили. Я здесь нахожусь по одному важному дельцу, и мне не хотелось, чтобы вы вынюхали об этом раньше времени. Я-то думал, что ты где-нибудь рыщешь по моему следу, и вдруг Рыжий Дональдсон шепнул мне, что ты пожаловал в этот город. Я всегда говорил, что в этой жизни бывают счастливые совпадения!

И он едва не подавился от хохота. За его спиной Керби увидел тощего, долговязого типа, чья огненная шевелюра странно соседствовала с холодноватыми, белёсыми глазами.

— Значит, это тебя я заметил при въезде в город. Ты прятался от меня за загоном. То-то мне показалось, что я увидел что-то знакомое.

— Так ведь у нас тут создан комитет для торжественной встречи. — Гарфильд расставил ноги шире прежнего и схватился за бока. Очередной приступ веселья грозил сбить его с ног. — Но перед тем, как начать церемонию вручения тебе ключей от этого города, я всё-таки расскажу тебе, какое у меня дело в этом городе. Видишь этих мальчиков за моей спиной? — Он обвёл рукой группу из шести парней, чьи угрюмые, приплюснутые физиономии не оставляли сомнений относительно способа, каким они зарабатывали себе на хлеб. — Эти мальчики работают теперь на меня. Я их, понимаешь ли, нанял на работу. Они составят мне компанию на обратном пути в Техас, а с ними, возможно, ещё с десяток человек. И когда мы с ними отыщем милейшее семейство Керби… — И он снова захлебнулся в спазмах хохота, но в этом смехе куда меньше было веселья, чем злой и беспощадной, как свежеотточенная пила, ненависти.

Керби продолжал хранить молчание, но под бронзовыми покровами его лица стала проступать матовая белизна. Уже не первый десяток лет Керби и Гарфильды пребывали в состоянии кровной вражды. Представители обоих родов истребляли друг друга в низовьях Рио-Гранде: устраивали засады в подлесках, сходились в страшных кровавых бойнях на улицах техасских городков. Причина этой вражды была давно позабыта её участниками. Последние годы Керби стали одолевать своих заклятых врагов. И вот теперь Джон Керби столкнулся лицом к лицу с силой, которая в считанные секунды грозила стереть все следы упоминания о том, что он некогда существовал на этой земле. Ему хорошо был известен тот тип молодчиков, что стояли сейчас за спиной Джима Гарфильда, — гладиаторы питейных залов, два явных бандита, головорезы коровьей слободки, наёмные убийцы, направлявшие дула в сторону, заданную суммой денег. С помощью этих людей Джим Гарфильд решил подсократить род Керби, которые даже не подозревали об опасности. Джону Керби вдруг стало трудно дышать. Лоб покрылся холодной испариной.

Гарфильд зорко наблюдал за своим врагом.

— Вот это да, Джон, что ты вдруг так вспотел? Выпивка, что ли, в горле забулькала?

Он в очередной раз шумно порадовался своему острословию, но потом внезапно посерьёзнел и полоснул Керби холодным, как стальной клинок, взглядом.

— Ничего, скоро всё уляжется, — глухо проговорил он. В глазах его начали тлеть страшные голубоватые угольки.

Он вырвал из кобуры револьвер, взвёл курок и направил дуло в грудь Керби. То же самое сделали стоявшие за его спиной головорезы. Керби стоял, прикованный к месту бессильной яростью и сознанием своей беззащитности. Ему оставалось безропотно умереть, как овечке под ножом мясника. Рука привычно опустилась к бедру, но пальцы сдавили пустоту. Что, любопытно узнать, поделывает сейчас этот треклятый пристав? Почему он, Джон Керби, должен был расстаться с оружием, когда самая отпетая шушера, какая только слоняется по прериям, может спокойно прогуливаться в этом городе вооружённой до зубов?! В одно мгновение он вдруг с поразительной отчётливостью разглядел всех персонажей этой сцены. Обутые в высокие ботфорты люди, с наведёнными на него дулами револьверов, за которыми виднеются смуглые, злобные физиономии; а вверху, на верхнем марше лестницы — застывшая девичья фигурка, оцепенев в ожидании ужасной развязки, держится руками за перила. Единственный источник света в помещении, керосиновая лампа, оказалась точно над её головой, делая все её черты яркими и выпуклыми. Всё это проплыло мимо взора Джона Керби, но едва ли он в ту минуту отдавал себе отчёт в увиденном, поскольку разум его всецело был поглощён созерцанием исполинского звероподобного существа, которое, поджав в коленях ноги и набычив шею, таращилось на него поверх мерцающего тусклой голубизной револьверного дула.

— Я только требую уплаты долгов, Джонни, — прохрипел Гарфильд. — Припоминаешь моего брата Джо, которого ты прикончил в Сапате? Ещё секунда — и вы с ним встретитесь…

Бдыщ! Вдребезги раскололась лампа; Гарфильд испуганно вскрикнул и выстрелил наудачу; пуля прожужжала над ухом Керби и уткнулась в стойку бара. Но сам он уже не стоял на месте. В одном бешеном порыве он проскочил вдоль стойки, юркнул в сторону и выбросился головой вперёд в окошко — тусклый квадрат в наступившем мраке. За его спиной залпом ударили выстрелы, понеслись вопли, над которыми, захлёбываясь в приступе разочарования, возвышал свой кровожадный, иступлённый клич Джим Гарфильд.

Пригибаясь к земле, Керби пробежал несколько шагов и бросился за угол. Тут его ждала новая встреча — он едва не сбил с ног какого-то человека, который в этот самый момент спускался с заднего крыльца заведения. Керби вцепился было в него своей железной хваткой, но вынужден был ослабить зажим, который почти не встретил мускульного сопротивления.

— Отпустите! — услыхал он сдавленный голос. — Это же я — Джоана!

— Какая ещё к дьяволу Джоана?! — прошипел Керби.

— Джоана Лари! — проговорила она, запыхаясь. — Это ведь я разбила лампу… Я спасла вам жизнь!

— А, значит, ты — та девчонка, которая стояла на лестнице! — пробормотал Керби.

— Да! Не надо терять времени. За мной!

Она схватила его за руку и потащила за собой в ночь. Керби не сопротивлялся. Сам он плохо соображал, как должен поступить, — в этом городе он был чужаком, а девушка один раз уже помогла ему. Не было никаких причин не доверять ей.

Джоана, держа его за руку, выбежала в голую, без единой травинки прерию, которая плавно заканчивалась на задворках сан-хуанских лачуг. Где-то сзади поднимался нешуточный рёв, вспыхивали окна домов, стучали двери. Алчущие крови преследователи рыскали по городку. При мысли о том, что за неимением оружия он вынужден спасаться бегством, Керби вполголоса выругался. Такое случалось с ним впервые. Девушка тяжёло дышала, но умоляла его поторопиться. Вскоре он понял, что они направляются в небольшую, стоявшую на отшибе хижину. Она первой добежала до дверей, некоторое время провозилась с замком, потом прошмыгнула внутрь и поманила его пальцем. Он шагнул в дом, а она уже набрасывала на окно плащ. Потом она дёрнула на себя дверь — заскрипели тугие кожаные петли. В темноте чиркнула спичка, и когда она подносила её к фитилю лампы, ему наконец-то удалось разглядеть её черты, выхваченные из тьмы желтоватым пламенем. Керби глядел на неё во все глаза. Она напоминала ему сложением молодую пантеру — с гибким, пружинистым, лёгким телом. В свете лампы отливали вороными бликами чёрные волосы. В тёмных глазах плясали огоньки. Она повернулась к нему и нетерпеливым движением смахнула со лба смоляную прядь.

— Зачем ты это сделала? — спросил он. — Они сдерут с тебя шкуру за то, что ты разбила эту лампу.

— Они меня не заметили! — презрительно фыркнула она. — Никто не знает, что это сделала я. А почему Джим Гарфильд хотел тебя прикончить? Зачем ты сюда приехал?

— Хотелось повидать одного друга, который, я слышал, в этом городе держит бар, — ответил он. — Билл Доннелли его имя. Слыхала о таком?

— Раньше слыхала, — сказала Джоана. — Он умер.

— Его убили? — спросил Керби, глядя на неё в упор.

— Нет! — отрывисто засмеялась она. — Он сам, знаешь ли, выстрелил себе в спину. У нас тут многие воспользовались таким способом самоубийства. И все они незадолго до этого посмели ослушаться капитана Блантона.

— Кто это?

— Хозяин этого города. Забудь, что я тебе это сказала. О Блантоне лучше не болтать лишнего, даже когда никто не подслушивает. Присаживайся. Можешь не волноваться — никто не подумает тебя здесь искать. Это моя хибарка. Я ночую здесь, когда устаю от бардака в «Серебряном башмачке».

— Если б я знал, где достать оружие, я бы не стал надоедать тебе своим присутствием, — пробормотал Керби, опускаясь на обитый сыромятной кожей стул.

— У меня есть для тебя оружие, — пообещала она, садясь у противоположного конца склоченного из грубых досок стола. Джоана водрузила локти на стол, обхватила подбородок ладонями и смерила гостя пристальным взглядом.

— У вас с Гарфильдами кровная вражда.

— Ты ведь слышала, что он сказал.

— Если бы не я, он бы тебя прикончил.

Керби кивнул, но беспокойно поёрзал на своём сиденье. Ему было хорошо известно, что подобные вступления из уст женщины обычно предваряют просьбы об оказания услуг определённого рода.

— Можешь оказать мне одну услугу? — напрямик спросила она.

— В разумных рамках, — уклончиво ответил он.

— Я хочу, чтобы ты убил одного человека!

Керби горделиво вскинул голову, взбешённый оскорбительной прямотой предложения. Уж не принимает ли она его за обычного наёмного убийцу, подонка, мерящего стоимость человеческой жизни на деньги?

— Какого человека? — спросил он, сдерживая клокотавшую в нём ярость.

— Джека Корлана. Он прошёл мимо тебя, когда ты появился в «Серебряном башмачке». Этот паршивый полукровка…

— Полукровка?.. Когда я его увидел, мне показалось, что в нём не так много индейской крови…

— Какая разница, сколько, — у него были в предках сиу, — мрачно произнесла она. — Отец у него был белый, и он воспитывался европейцами, но… да какое это, в конце концов, имеет значение?! Он втоптал меня в грязь. А я оказалась дурой, решила, что и вправду влюбилась в него. Он меня променял на другую женщину. Кроме того, он оскорбил меня и ударил. Ты же видел, как он меня ударил. Хочу, чтобы ты его убил.

На лице Джона Керби появилось брезгливое выражение. Он поднялся и взял со стола шляпу.

— Я, ей-богу, очень признателен вам, мисс, за всё, что вы для меня сделали, — растягивая слова, произнёс он. — Надеюсь, ещё смогу оказаться вам полезен.

Она вскочила с места, бледная как смерть.

— Значит, ты отказываешься мне помочь?!

— Я не отказываюсь изловить этого парня и как следует отутюжить ему лицо, — сказал Керби. — Но отказываюсь убивать человека, который не сделал мне лично ничего дурного, только потому, что его приревновала женщина. Я не тот, за кого вы меня приняли, мисс.

— Не тот, за кого я тебя приняла?! — вскричала она с издёвкой. — А за кого, по-твоему, я тебя приняла? Я знаю, кто ты такой. Кое-что я о тебе слышала. Ты самый настоящий бандит, убийца! У тебя руки по локоть в крови. Скольких ты людей перестрелял в своей жизни?

— Я живу в краях, где мужчина должен уметь за себя постоять, — угрюмо проронил Керби. — Тот, кто не научился быстро вытаскивать из кобуры револьвер, там до старости не доживает. Но я никогда не стрелял в человека, который не угрожал моей жизни или жизни моих родственников. Если бы этот тип на моих глазах попытался с тобой расправиться, я бы разнёс ему череп. Но в этом случае у меня нет достаточно веских поводов к тому, чтобы убрать упомянутого тобой человека.

Джоана позеленела, задыхаясь и трепеща от снедавшей её ярости.

— Да ты просто болван! Я расскажу Гарфильду, что ты прячешься у меня!

— Надеюсь, ты не подумала, что я долго намерен оставаться в этом доме? — проговорил Керби. — Желаю тебе всего наилучшего! Я благодарен тебе за то, что ты сегодня для меня сделала, и когда-нибудь отвечу тебе услугой за услугу, но только так, как заведено между порядочными людьми…

Керби уже стал было поворачиваться к дверям, и тогда, зарычав в яростном исступлении, Джоана схватила со стола пистолет и навела его обеими руками на своего гостя. Тот вобрал голову в плечи, и в то же мгновение грохот выстрела оглушил его. Порцию свинца, предназначенную для его спины, принял на себя висок Керби. Ковбой не ощутил боли, но свет стал меркнуть в его глазах, точно умирающий огарок свечи…

Керби приходил в сознание медленно, но отчётливо понимая, что с ним происходит и где он находится. На столе по-прежнему коптела лампа. В хижине, кроме него, не было ни души. Дверь была заперта на щеколду. Цепляясь за край стола, он сумел встать на ноги. Голова раскалывалась. Его мутило, в глазах была рябь. Керби осторожно ощупал ладонью голову — пуля отодрала с виска кожный покров, оставила после себя бороздку спекшейся крови. Керби сыпал проклятиями, но по-прежнему вынужден был держаться за стол. Теперь, когда он обрёл подвижность, голову его сдавило словно тисками, и рана снова начала кровоточить. Удушливое коптение лампы вызвало у него приступ рвоты. Керби, покачиваясь, побрёл к двери, толкнул её наружу и шагнул в ясную, звёздную ночь. Каждый шаг отзывался в его мозгу адским приступом боли. Незряче переставляя ноги, он нырнул за угол дома. Ноги его заплелись, ступня не нашла опоры, земля и небо завертелись и поменялись местами, и он растянулся ничком в пыли.

От резкого удара кровь хлынула из раны и окропила его лицо, но мысли его теперь заработали быстро и связно. Керби встряхнулся и заставил себя встать на ноги. Он находился на дне оврага, пролегавшего близ задней стены дома. Этот овраг, спустя секунду смекнул Керби, вился вдоль всей ближней к нему стороны городка, огибая на задворках строение, в котором помещалась тюрьма. Керби попытался было вскарабкаться по его склону наверх, но звук голосов остановил его. К хижине кто-то приближался со стороны города. Вскоре он уже различал знакомый звонкий голосок.

— Говорю же вам, я понятия не имею, как он сумел пройти в дом! Когда я открыла дверь, он уже был внутри. Набросился на меня, но я закричала и успела выстрелить. Потом зажгла лампу и увидала, что это тот самый тип, который был в «Серебряном башмачке».

— Чёрт тебя дери, красотка, — послышалось злобное сопение Гарфильда. — Если ты лишила меня удовольствия отправить на тот свет Джона Керби…

— Я не знаю, может быть, он ещё жив!! Я попала ему в голову, но, когда уходила, он дышал. И я сразу помчалась в «Серебряный башмачок»…

— Ладно, уймись! — пророкотал низкий, внушительный голос, судя по всему, привыкший отдавать команды. — Вот твоя развалюха. Всем приготовить оружие. Если он ещё не подох, то может приготовить нам приятную встречу… Эй, Мак-Ви, открывай дверь!

Через мгновение несколько глоток издали дружный возглас разочарования.

— Его здесь нет!

Вновь заговорил внушительный голос.

— Ты нам солгала, крошка.

В разговор вклинился голос Рыжего Дональдсона.

— Выбирайте выражения, капитан Блантон. Так не говорят с дамой. Джоана нам не солгала. Видите кровь на полу? А вот кровавые разводы на столешнице — он, видать, цеплялся пальцами за стол. Значит, он и вправду здесь был, но потом пришёл в себя и куда-то сгинул.

Гарфильд разразился длинной бранной тирадой.

— Ничего, мы его живо найдём, — сказал Блантон. — Выходим отсюда, ребята, и начинаем прочёсывать город. Если он ранен, то далеко уйти не мог. Сначала обыщите конюшню, проверьте, на месте ли лошади. Джоана, ты пойдёшь с ними. Возвращайся в «Башмачок» и займись клиентами. В конце концов, каждый должен заниматься своим делом.

— Капитан Блантон, — вмешался елейный и от этого ещё более зловещий голос Рыжего Дональдсона, — я бы на вашем месте проявлял большую учтивость по отношению к даме. Идёмте со мной, мисс Лари. Я прослежу за тем, чтобы по пути с вами ничего не случилось.

Удаляясь вдаль, застучали сапоги. Керби, готовый к тому, что его враги в любую минуту начнут обследовать овраг, с удивлением услышал голос Блантона, всё ещё звучавший из хижины.

— Корлан, а ты что здесь делаешь? Ты не слышал приказа?

— Плевать я хотел на твои приказы, — прогремел в ответ развязной голос, обладателю которого явно придала храбрости добрая порция виски. — Пусть эти олухи роют для тебя землю. Со мной это не пройдёт. Ты меня больше нагружаешь работой, чем любого из своих людей, а обращаешься со мной, как с цепной собакой. Я и так безвылазно проторчал по твоей милости в седле с полуночи до полудня. Но я могу напомнить тебе, что я делал до того, как сел в седло…

— Заткнись, скотина! — проревел Блантон.

— Я не заткнусь до тех пор, пока ты не увеличишь мой гонорар! — вскричал Корлан. — Я — единственный человек, который в этих местах может выполнять для тебя грязную работёнку, потому что если за неё возьмётся кто-то другой, то вмиг останется без скальпа… Так что заруби себе на носу — я не чета твоим шакалам. Ты должен быть со мной пощедрее.

— Я бы, пожалуй, был с тобой пощедрее, если бы ты говорил со мной другим тоном, — огрызнулся Блантон. — Но ты сделал ошибку. Ты пытался меня запугивать, Корлан. Поэтому сегодня ты не получишь от меня ни единого цента.

— Вон ты как! — теряя всякое самообладание, вскричал пьяный. — А что, если я расскажу кому-нибудь то, что я знаю?! Ладно, не будем трогать Билла Доннелли, все и так знают, что я пристукнул его по твоей просьбе, этим здесь никого не удивишь. Давай-ка лучше поговорим с тобой о Гризли Элкинсе. Что бы сделал на месте охотников за бизонами, если бы тебе вдруг стало известно…

— Ах ты, каналья! — голос Блантона был искажён страхом и жаждой расправы. Спустя мгновение послышался звук мощного удара, а вслед за тем — гулкого падения тяжёлого тела. Корлан взвизгнул, срывая голос: «Убью!» — но тут же громыхнул, сотрясая стены лачуги, револьвер 45-го калибра. Керби впился глазами в маленький квадрат света, расходившийся из окна, сокрушаясь, что не может видеть сквозь непрозрачные стены.

— Ты убил его, — проговорил Блантон.

— Да, убил, — послышался голос Гарфильда. — Если бы я не продырявил ему брюхо, ты бы сейчас уже был в преисподней. Сам знаешь, что вытворяют индейцы и полукровки, когда нагрузятся сверх меры. Пойдём отсюда, пусть лежит там, где упал. Пошлём потом ребят, чтобы убрали тело. А нам надо бы прочесать вон ту канаву…

Мигом сорвавшись с места, Керби начал ощупью пробираться по извилистому руслу. Дно у оврага было узкое, но достаточно ровное, и Керби вскоре оказался на приличном расстоянии от дома. Впрочем, Гарфильд и Блантон, похоже, перед началом поисков решили обсудить ещё одну тему. Керби вновь замер, услыхав следующие слова Блантона:

— Гарфильд, мне совсем не нравится, что ты хочешь забрать у меня разом столько людей, чтобы повезти их с собой в Техас улаживать какие-то кровные склоки. У нас тут есть куда более важное дело.

— Мне твоя идея по душе. Святое дело — погреться на торговле и перегоне скота. А уж если мы сумеем подмять охотников на бизонов… Но я тебе уже много раз объяснял, что деньги — это ещё не всё.

— И знаешь, что я тебе скажу? — проскрежетал Блантон. — Этот твой Дональдсон что-то больно шебутной, не люблю я таких.

— Брось! Он просто неровно дышит на эту мисс Лари, — сказал Гарфильд. — Дональдсон — золотой парень.

— Если он не захочет утихомириться, то очень скоро станет мёртвым парнем, — хмыкнул Блантон. — Я не собираюсь терпеть хамства твоих приятелей только потому, что я должен иметь ровные отношения со всей твоей бандой.

— Будь спокоен, с тебя хватит и того, что ты будешь иметь ровные отношения со мной! — воскликнул Гарфильд. — Не стоит метить так высоко. Я ведь знаю, что в Арканзасе ты был членом шайки Каллена-пекаря…

— Попридержи язык, дурень! — рявкнул Блантон.

— Так вот, — продолжал Гарфильд. — Федеральное правительство выложило десять тысяч за одно удовольствие видеть тело Каллена-пекаря. Это было в Литтл-Роке в 69-м году. Сдаётся мне, что и твою шкуру оно оценивает примерно в такую же сумму. Правда, пока никто не знает, где тебя искать. Ты можешь надеяться спокойно встретить старость, но при условии, что кто-нибудь — ну, пускай, например, я — не доложит, куда следует, о месте твоего пребывания. А если со мной что-то случится, то мой брат Билли, которому я недавно отправил письмецо в Техас, будет знать, что ему делать…

— Твоя взяла, Гарфильд, — пробормотал Блантон, — ладно, больше об этом ни слова. Ты не пожалеешь, что принял моё предложение. Если сделаешь всё, как надо, обещаю: будешь купаться в золоте.

С этими словами он вышел за порог хижины.

Спотыкаясь, нащупывая впотьмах стенки оврага, Керби побежал было прочь, но вдруг внимание его привлекло некое строение, чей тёмный остов смутно выделялся на фоне звёздного неба. В следующий миг он сообразил, что видит перед собой тюрьму. Заметив в окне свет, Керби выбрался из оврага, прокрался за угол здания и заглянул в окно. Он увидел маленькую комнатушку — контору судебного пристава, отделённую от камер, которые на тот момент пустовали, прутьями решётки. Заместитель пристава, Джексон, развалясь в удобной позе в кресле, читал книгу в тёмной бумажной обложке. Цепкий взор Керби впился в знакомый предмет, тускло мерцавший на столе пристава. Это был изъятый у него револьвер.

Он прокрался вдоль стены дома и нырнул за угол. В следующий миг, вопя что-то бессвязное, Керби распахнул настежь дверь и ворвался в контору. Джексон вскинул зад над креслом, словно марионетка на ниточке, в руке его блеснуло револьверное дуло. Разглядев Керби, он застыл с разинутым ртом, поскольку не узнавал его: в самом деле, лицо ковбоя, замызганное наполовину спекшейся кровью, было нелегко разглядеть. Одежда его извалялась в грязи и поистрепалась.

— Какого чёрта… — начал Джексон.

— Меня ограбили! — заорал Керби. — Напали со спины в салуне, а потом обчистили до нитки… где пристав?!

Керби, качаясь, сделал ещё несколько шагов и упал на стол. Джексон таращился на него во все глаза; рука с револьвером обмякла и опустилась вниз.

— Ограбили? — пробормотал он. — Напали? Кто это сделал?

— Не знаю… Я не видел, как это произошло… — простонал Керби, шире разваливаясь по столу.

— Ну, а от меня-то тебе что надо?

— Мне надо, чтобы ты бросил свою пушку и поднял руки! — процедил Керби, стремительно распрямляясь и направляя на заместителя взведённый револьвер. Джексон едва не уронил челюсть. Револьвер с грохотом приземлился на пол. Руки, послушные невидимой ниточке, взмыли вверх.

Керби схватил со стола связку ключей.

— В камеру! Живо!

— Ты спятил! — пробормотал Джексон, с безропотной машинальностью выполняя и это его требование. — Я представляю закон… Ты пожалеешь…

Керби только хмыкнул и защёлкнул замок. Джексон вцепился руками в прутья решётки и смотрел на него ошалевшими глазами. Когда ковбой выбегал на улицу, он ещё раз услышал за спиной: «Ты пожалеешь».

Керби продвигался по улице, стараясь не покидать тени. Оказалось, что час был более поздний, чем он думал: стояла глухая ночь, огней нигде не было видно, свет горел только в окнах салунов. Всё так же держась в тени, Керби стал подкрадываться к конюшне, но в этот миг его внимание привлекло громыхание копыт на дороге.

Керби оглянулся — массивная фигура всадника попала в полосу света, что изливался из окон стоявших на въезде в городок салунов. Лошадь под ним с трудом перебирала ногами. Улицу вскоре запрудила толпа, выбегавшая из окрестных баров. Разноголосые выкрики смешались в невнятный ропот, над которым громыхал голос всадника, более напоминавший сипение загнанного, сбившего дыхание быка.

— Ей-богу, думал, что не дотяну, окочурюсь, — услыхал Керби. — Это они… воины Жёлтого Хвоста… сам не пойму, как уцелел… день и ночь не вылезал из седла… прятался где попало… ну вот, а сегодня… да дайте же человеку выпить, чёрт вас дери!

Ему помогли спуститься с лошади, подхватили под руки и едва ли не внесли в ближайший бар; когда он оказался в дверном проходе, Керби успел мельком разглядеть его — это был здоровущий охотник, облачённый в бизоньи шкуры. Кто-то в разговоре назвал его Элкинсом.

Ковбой развернулся и со всех ног бросился в конюшню. Однако в последний момент, повинуясь силе привычке, он замедлил шаг, осторожно обошёл постройку и нашёл отверстие от сучка, к которому тут же прильнул глазом. Трое мужчин, положив на колени «винчестеры», сидели на корточках возле того самого стойла, где он оставил свою лошадь. Они жевали табак, сплёвывали и перебрасывались ленивыми репликами.

— Не верю я, что этот скотник такой дурак, что припрётся в конюшню, — молвил один из них. — Я на его месте давно украл бы где-нибудь лошадь и убрался к чёртовой матери…

— Может, ты и прав, но нам тут всё равно сидеть до рассвета, — сказал другой. — Джоана Лари, небось, крик подняла, когда увидала своего Джека!

— Да, — проговорил третий. — Джоана, конечно, по нему давно сохла. Каким нужно быть ублюдком — вот так выстрелить в человека из окна, когда он тебя не может видеть… Правда, он, наверно, метил в Гарфильда? Как думаете?

— Если ребята его поймают, — веско сказал первый, — и найдут крепкий сук, он через минуту будет метить в Преисподнюю. Припёрся сюда из Техаса разбираться со своими кровниками, убил ни за что ни про что Джека Корлана… Чтоб ему пусто было!

— Мне Джек нравился, — прибавил к этому его собеседник. — Он, можно сказать, был нормальным белым парнем, даже если в нём и была капля дикарской крови…

— Заткнитесь вы, остолопы! — вклинился третий. — С души воротит слушать ваши бредни. Одним бешеным псом стало меньше, а вы уже готовы делать из него святого. Сами, небось, знаете, что за тварь был этот Корлан. Душу свою готов был заложить тому, кто ему прыснет в стакан больше пойла.

Препирательства возобновились с новой силой. Керби отвернулся и бесшумно зашагал прочь. Мышеловка захлопнулась. Гарфильд и Блантон перевели стрелки на него. Теперь все будут думать, что это он убил Джека Корлана. А Гарфильд и Блантон оказались единственными свидетелями.

Он остановился, не зная, что предпринять в следующую минуту. Все его планы рушились. Эти люди не оставили ему шансов. Каждую лошадь в городе стерегут, как зеницу ока. Но если не уйти отсюда прямо сейчас, всё будет потеряно. Как только забрезжит рассвет, его найдут в два счёта, где бы он ни попытался спрятаться. Голая прерия — гиблая прерия, в ней не укроешься от врага, и если он попытается уйти пешком, это будет равносильно самоубийству. Помимо этого, ему срочно нужно было скакать на юг, чтобы предупредить родичей о нависшей опасности. Впрочем, разве нельзя было устранить эту опасность другими средствами? Керби вдруг осенило одно важное соображение. Если Джим Гарфильд умрёт, его головорезы очень скоро разбредутся кто куда. Стало быть, с Гарфильдом надо кончать прямо сейчас, немедленно. Если попытка окажется неудачной — что ж, в Керби всегда был силён фанатический дух родственной чести шотландско-ирландского поселенца Юго-Запада. Он без колебаний принёс бы в жертву свою жизнь ради блага семьи, если бы того потребовали обстоятельства.

Керби прошёл ещё несколько шагов и вдруг замер, как вкопанный. Прямо на него из мрака метнулась какая-то тень. Дуло его револьвера уже уставилось на нападавшего, а палец готов был надавить на курок, когда он понял, что целится в женщину. Тёмные глаза, в которых блуждали лунные блики, смерили его твёрдым, непреклонным взглядом.

— Джоана Лари! — пробормотал он. — А ты что здесь делаешь?

— Я поджидала тебя, — ответила девушка, понижая голос. — Я знала, что ты явишься за своей лошадью. Нужно было предупредить тебя, что здесь засада. Но ты почему-то подошёл с другого края конюшни…

— Но почему?.. — он не договорил, чувствуя, что совершенно сбит с толку.

— Я хотела отблагодарить тебя! — прошептала она. — Ведь ты… ты всё-таки убил его, да?

— Я не убивал! — попытался возразить Керби. — Я…

— Брось! Они мне всё рассказали! — воскликнула она. — Я сама его видела. И это разбитое окно, через которое прошла пуля. Гарфильд, правда, говорит, что ты целился в него. Но какая мне разница? Прости, что едва не застрелила тебя. Теперь я — твоя должница.

— Господи, ну и дела тут творятся, — проговорил Керби, нервно дёргая плечами, — ты можешь мне объяснить, что ты за человек? Чего добиваешься? Ведь я же тебе говорю…

— Помолчи, — прервала она его. — Нас могут услышать, тут везде расставлены люди. Тебя ищут по всему городу. Идём со мной, доверься мне ещё раз.

Керби не мог заставить себя сдвинуться с места. Им овладевало странное чувство, будто он увяз в некой невидимой, диковинной паутине. До сего момента он мог выкарабкаться из любого хитросплетения, которыми осаждал его мир мужчин, неотъемлемыми составляющими которого всегда были насилие, вероломство, кровь; но эта загадочная, кипевшая злобой красотка сновала в лабиринте своих прихотей и страстей, прислушиваясь к какому-то непостижимому, неподвластному разуму наитию. Он вдруг понял, что целиком находится в её власти. Стоило ей крикнуть — и он через мгновение оказался бы в лапах кровожадной толпы. Значит, он в самом деле должен был довериться ей или, по крайней мере, сделать вид, что доверился. Она заговорила о долге; кто знает, не намерена ли она всерьёз расплатиться с ним по тому жутковатому счёту, который, как она полагала, он вправе был ей предъявить? Он был захвачен её невыразимым человеческим обаянием, и в то же время находил в этом обаянии всё меньше истинно человеческого; её кровожадная, мстительная натура коробила его, но вместе с тем властно его приманивала, и, подобно кролику, обворожённому удавом, Керби безропотно последовал за ней.

Тем временем ночь застыла на пороге, готовая освободить проход наступавшему дню. На город опустилась предрассветная мгла. В Сан-Хуане не осталось ни единого окошка, где бы горел свет. Даже в салунах погасли огни. Джоана вела Керби городскими околицами, и пока они шли, Керби захотелось получить ответ ещё на один вопрос.

— Кто был тот человек, который прискакал в город час тому назад? Он ещё ревел, как раненый бык.

— Гризли Элкинс, охотник за бизонами, — ответила она. — Его артель тоже содержал капитан Блантон. Они набрали большую партию шкур, погрузили их в фургоны, которые прислал Блантон, и отправили в Сан-Хуан. Фургоны были в Сан-Хуане вчера вечером. Элкинс со своими людьми остался в лагере, чтобы собрать новую партию, а фургоны должны были вернуться к ним с запасами провизии и отвезти в город новые шкуры. Но когда фургоны вышли из лагеря, на охотников напала шайка команчей и перебила их всех до единого, кроме Элкинса. Неудивительно, что они не смогли с ним совладать. Его нельзя убить — это зверь в человеческом обличье. А вот мы и пришли.

Джоана наклонилась к двери, открыла её и перешагнула порог. Там, куда она вошла, не было видно ни зги. Она поднесла губы к его уху и проговорила вполголоса:

— Спрячься здесь. Я постараюсь украсть для тебя лошадь.

— Лошадь — дело хорошее, когда хочешь уйти от погони, — сказал Керби. — Но я не сяду в седло, пока не прикончу Джима Гарфильда, даже если останусь здесь навечно.

Она провела его через комнату, пошарила рукой по стене и нащупала другую дверь.

— Сюда, — прошептала она.

Он сделал шаг, и дверь за ним захлопнулась. Несколько мгновений он стоял в кромешной тьме, уверенный, что она вошла следом за ним. Потом он заговорил с ней. Ответа не было. Вдруг он услыхал, что где-то тихо скрипнула наружная дверь. В ледяном приступе паники Керби бросился к двери. Он ощупал её ладонями; потом пару раз проверил на прочность кулаком. Он был заперт за дубовой дверью, такой прочной, что она устояла бы и под ударами быка. Замок, разумеется, находился с другой стороны. Он даже не мог выломать щеколду. Керби повернулся и побрёл к противоположной стене. Он обошёл всю комнату в надежде отыскать другие двери, но их не было, так же как и окон. Зато он сделал другое важное открытие. Строение представляло собой сруб, сложенный из венцов брёвен, и в этом роде оно было единственным исключением из правила. Без сомнения, он находился в бывшей городской тюрьме. Вырваться отсюда не было никакой возможности. Теперь он окончательно угодил в западню. Волна бешенства захлестнула его. Да, он угодил в западню, угодил по собственной глупости, несмотря на все ухищрения и предосторожности. Тем временем в щели между брёвнами стали струиться первые лучи света.

Керби встал посреди комнаты, сложив руки на груди. Он ждал. Впрочем, ожидание его не затянулось. Наружная дверь отползла в сторону, по земляному полу гулко прошлись сапоги, и Керби вновь услыхал знакомые, ненавистные ему голоса.

— Он здесь, в этой комнате, — произнесла Джоана ледяным и мертвенным, как острие стального кинжала, голосом.

— Один раз этой ночью он тебя уже провёл, девочка, — пробурчал Джим Гарфильд. — Ты точно знаешь, что он здесь, за этой дверью?

— Знаю совершенно точно, — возвысила она голос, и показалось, будто она наотмашь полоснула своим клинком живую плоть. — Принимай-ка друзей, Керби! Они пришли проведать тебя.

Ковбой не откликнулся ни единым словом.

— Да какого чёрта здесь происходит, наконец? — недовольно взревел усталый голос, который мог принадлежать, как тут же смекнул Керби, исключительно Гризли Элкинсу.

— В этой комнате заперт один опасный преступник, Элкинс, — пояснил Блантон, — если, конечно, эта дамочка нас не обманывает.

— Я говорю правду! — вскричала Джоана. — Он здесь. Я сумела его сюда завести, потому что сказала, будто хочу ему помочь. Этот ублюдок убил человека, которого я любила.

По другую сторону дубовой двери Джон Керби беззвучно шевелил губами и поводил головой, сознавая свою полнейшую беспомощность перед главной загадкой на грешной Земле — женщиной. Она способна покушаться на жизнь человека, который отказался застрелить того, кто решил её отвергнуть, и она же спустя несколько часов завлекает этого человека в западню и приводит его убийц, ибо полагает, что он всё же убил её возлюбленного. Это казалось кошмарным, противоестественным бредом, однако всё это было правдой, всё происходило наяву, в действительности.

— Да, он убил Джека Корлана. И он же застрелил твоего друга, Билла Доннелли.

— Что-о?! — оглушительный рёв охотника, казалось, пошатнул бревенчатые стены здания. — Эта тварь здесь? Тогда я сам открою дверь и выволоку его наружу!

— Нет, постой! — подал голос Блантон. — Керби, говори, ты готов выйти и сдаться добровольно?

Керби хранил молчание.

— Пускай горит в аду! — крикнул Мак-Ви. — Я выломаю эту дверь.

Подойдя с этими словами к двери, он отодвинул щеколду и налёг плечом на дубовые створки. Керби спустил курок, целясь на звук. Тяжёлая пуля, выпущенные с близкого расстояния, разорвала плотные волокна древесины. Мак-Ви взвизгнул и грузно осел на пол возле двери. Ответный залп выстрелов в следующую секунду изрешетил дверь, но Керби уже прижался всем телом к стене и стал неуязвим для пуль.

— А ну, назад, придурки! — пророкотал голос Джима Гарфильда. — Этого подлеца голыми руками не возьмёшь, уж поверьте мне… А ты заткнись! — последний окрик был обращён к Мак-Ви, который выл от нестерпимой боли. — Если всю жизнь прожил без извилин, значит, и подохнешь, как собака…

— Давайте решать, что будем делать, — вступил в беседу новый голос, принадлежавший, несомненно, Хопкинсу. — Если он попробует оттуда выйти, мы из него губку сделаем, но до тех пор сами туда не сунемся. Значит, надо его выкурить. Давайте запалим этот сруб.

— Брось так шутить! — завопил Блантон. — Этот сруб принадлежит мне, и кроме того, совсем рядом стоят салуны. Если из этого места пойдёт огонь, живо сгорит весь город.

— Пить… ради всего святого… дайте пить… прошу, капитан… — прохрипел Мак-Ви.

— Пошёл ты! — рявкнул на него Блантон. — Пока ты валяешься под этой дверью, никто тебе ничего не даст. Или ты хочешь, чтобы он перебил нас всех? Ползи сюда, если хочешь, чтоб тебе помогли.

— Я не могу ползать! — взмолился Мак-Ви. — У меня перебит позвоночник. Прошу вас, Бога ради, кто-нибудь, дайте мне воды…

— Знаешь, ты можешь обойтись без воды, — огрызнулся Блантон. — Для этого только надо поскорее сдохнуть, вот и всё.

— Не дело так говорить с умирающим, кап! — запротестовал Гризли Элкинс. — Эй, Керби! Я хочу оттащить Мак-Ви от этой двери! Оружия при себе у меня не будет, и я обещаю, что не стану тебя тревожить, пока не уберу с дороги Мак-Ви. Если хочешь, можешь стрелять в меня из-за двери, и гори тогда в аду!

И отважный охотник делом доказал своё презрение к смерти: бесшумно и плавно передвигаясь в своих мягких мокасинах, он в один миг оказался у двери, подхватил Мак-Ви за плечи и волоком оттащил его к стене. Керби не стрелял. Отпустив свою ношу, Элкинс достал из-за пазухи фляжку с виски и приложил её к сухим губам умирающего.

— Ты в своём уме, дружище? — желчно хмыкнул Блантон. — Как можно подставлять себя под пули из-за этого полудурка…

В остекленевших глазах Мак-Ви вдруг вспыхнуло зарево гнева.

— Из-за этого полудурка, ты сказал? — выкрикнул он голосом, искажённым болью и обидой. — Я знаю — так ты благодаришь людей, которые делают для тебя самую грязную работу. Ты даже не считаешь нужным дать им напиться, когда они умирают. Прожорливый шакал! Ты хочешь иметь всё, на что только можешь наложить свои грязные лапы, и оставляешь людей ни с чем! Молю Бога, чтобы ты получил свою порцию свинца от Керби, ровно такую же, какой ты угостил сегодня Джека Корлана!

— Что-о?! — прозвучал иступлённый крик Джоаны Лари. Она сорвалась с места, как пантера, и вцепилась в умирающего бешеной хваткой. — Что ты мелешь, болван? Это Керби убил Джека Корлана!

— А вот и нет! — собирая остатки сил, выдохнул Мак-Ви. — Корлан задолжал мне кое-какую сумму. Он хотел получить деньги с Блантона, а потом расплатиться со мной. Блантон послал людей искать Керби, но я решил задержаться. Спрятался за домом и услышал, как они спорят. А потом кто-то выстрелил. Причём стреляли в самом доме, а не снаружи. Это я точно знаю. Корлана убил Гарфильд или Блантон.

Из горла умирающего хлынули потоки крови, голова откинулась назад и поникла. Джоана затрепетала, бешенство вновь окрылило её, и она бросилась на Блантона, исступлённо колотя его в грудь стиснутыми кулаками.

— Ты лжец! — вопила она. — Ты мне солгал! Это ты убил Джека! Ты! Ублюдок! Ты убил его!

Гарфильд смущённо потупил глаза, но предпочитал отмалчиваться. Блантон, с искажённым злобой лицом, поймал Джоану, выкрутил ей руку и отшвырнул от себя.

— Я убил! Ну и что из того? — процедил он. — Какая разница, по чьей вине этот выродок будет гореть в аду? Не понимаю!

— Сейчас ты поймёшь! — взвизгнула она, разворачиваясь лицом к обомлевшему Гризли Элкинсу. — Ты хочешь узнать, кто шепнул Жёлтому Хвосту о том, где ты разбил свой лагерь?!

— Эй ты, закрой рот! — взревел Блантон. — Не вздумай её слушать, Элкинс, разве ты не видишь, баба совсем тронулась мозгами от горя!

— Неправда! — крикнула она, трясясь от бешенства. — Корлан всё рассказал мне накануне того дня, когда он уезжал из Сан-Хуана. И говорил со мной вчера, после того как вернулся. Он был в лагере сиу! Жёлтый Хвост считал его своим другом — вождь приходился ему каким-то дальним родичем, по индейской линии. Так вот, он предал тебя, Элкинс. Он натравил на тебя краснокожих…

— Лжёшь! — взревел Блантон, цепенея от ярости.

— Я не лгу! — вскричала она. — Блантон сделал это, потому что очень хотел завладеть всеми шкурами, которые ты поставил в Сан-Хуан. Когда он их продаст, у него в кармане будет целое состояние. Он просто не рассчитывал, что ты сумеешь выжить. Это только часть его планов — он ведь намерен прибрать к рукам всё — скот, землю, шкуры, — до тех он не успокоится.

Раздался оглушительный грохот, столб пламени прорезал помещение, на миг всё заволокло дымом. Джоана отшатнулась и схватилась обеими руками за грудь. Блантон устремился к двери. В руке его дымился револьвер. Девушка упала на колени, в бессловесной мольбе протянув руки к ошеломлённому охотнику за бизонами.

— Я сказала тебе правду! — слабым голосом сказала она. — Блантон тебя предал… это он велел убить твоих друзей…

Девушка повалилась на бок и через мгновение затихла. И тогда облачённое в бизоньи шкуры чудовище исторгло из своих лёгких нечеловеческий рёв. Правая рука охотника скользнула к бедру, а потом взмыла вверх, прочертив в воздухе сияющую дугу. Гарфильд непроизвольно вскрикнул и спустил курок. Он стрелял в упор, но тело гиганта, послушное слаженной работе стальных мускулов, двигалось с ошеломляющей быстротой. Пуля Гарфильда разошлась с охотником: Элкинс взмыл в воздух и по самую рукоять всадил свой огромный тесак в грудь Хопкинса. Эшли стал суматошно пятиться, в надежде увильнуть от омытого кровью лезвия, но налетел на Гарфильда, и тот, на миг потеряв равновесие, стрелял уже наобум. С этого момента в бой вступила новая сторона.

Дверь распахнулась настежь, и на пороге показался Керби. Дуло его револьвера дважды извергало столбы пламени. Эшли рухнул навзничь. Стерлинг успел произвести ответный выстрел, но через миг упал на колени с двумя сквозными ранами в груди и гортани. Левая рука его непроизвольно дёрнулась ко второй кобуре, но вскоре обмякла. Гарфильд заревел и выстрелил в третий раз, заставив подпрыгнуть шляпу на голове Керби. Ещё через миг он заскулил и прижал руку к рёбрам. Ранение, очевидно, было непроникающим, ибо Гарфильд развернулся и бросился вон из сруба. В миг, когда он юркнул в дверной проход, тесак охотника, пущенный с изуверской жаждой мщения, блеснул над его головой и воткнулся в полено над дверным косяком. Срыгивая кровь, Гарфильд побежал по улице в сторону «Серебряного башмачка».

Керби выскочил из дальней комнаты, на ходу заталкивая пули в опустевший барабан. Помещение было похоже на дворик для бойни. Элкинс, грозно пыхтя ноздрями, прошагал к двери и одним усилием вытащил из косяка застрявший по рукоять тесак. Край уха у него был порван, и по шее струйками стекала кровь. Элкинс повернулся к Керби.

— Не время сейчас пережёвывать прошлые дела. Шагай за мной, тут есть одно место…

Керби ничего не ответил. Обстоятельства действительно сделали их союзниками, и слова бы к этому ничего не добавили. Они выбежали через боковую дверь и на одном дыхании преодолели расстояние, разделявшее сруб от ближайшего строения. С другой стороны улицы ухнули «винчестеры». Заскулили над головами пули. Но они уже вбегали на крыльцо дома. В дверях их встретила хозяйка. У неё было бледное, перепуганное лицо.

— Господи, что же это за напасти, — запричитала она. — Никак всех перебьют!? Я женщина порядочная, в склоки ваши не влезаю, у меня приличное заведение…

— Вы бы лучше сигали отсюда через чёрный ход, мисс Ричардс, — цыкнул на неё Элкинс. — Нам придётся ненадолго превратить ваш дом в крепость, и не наша вина, если кое-кто захочет нас выкурить отсюда с помощью свинца. Не смотрите на меня так, не тяните время, а то через минуту здесь будут летать пули. Все убытки я обещаю вам возместить.

Пуля калибра 45–90, пробив тоненькую дощатую стену, оказалась более весомым доводом в пользу этого предложения, чем безыскусное красноречие охотника за бизонами. Мисс Ричардс, отводя душу в горестных возгласах, засеменила к чёрному ходу и бросилась бежать без оглядки, словно за ней гнался отряд сиу.

— А это вот моё логово, — пророкотал Элкинс, пихая дверь ногой. — Хватай-ка! — Он сунул в руки Керби «винчестер» с магазином. Ковбой не заставил себя уговаривать. Сам охотник выбрал себе «шарп» 50-го калибра — один из типов ружей однозарядного образца, которыми привыкли пользоваться охотники на бизонов. — Вот теперь мы с ними поговорим. Стены эти, положим, для пуль — что бумага, но те, за которыми они сидят, — ничем не лучше.

Пригибаясь к полу, ковбой и охотник заняли позиции каждый за своим окном и осторожно выглянули наружу. Улицы совершенно опустели. Городок будто бы вымер. Но то в одной, то в другой его части, точно опровергая такое предположение, зловеще ухали ружейные выстрелы, из окон выпархивали клубы дыма, и со знакомым треском взламывал деревянные волокна свинец.

— Гарфильд засел в «Серебряном башмачке», — пробормотал Керби, чуть приподняв голову над прикладом винчестера. — Мы не знаем, сколько он собрал вокруг себя людей. Но в окне бара только что мелькнула рожа Блантона, бар называется «Большой вождь». По-моему, там только один ствол.

— В этом баре никого не бывает, кроме его хозяина, — отозвался Элкинс. — А этого слизняка я знаю, он сразу даст ветру, как только начнётся стрельба.

Сказав это, он спустил курок. Оглушительно шарахнуло широкоствольное ружьё. В ответ из «Серебряного башмачка» понеслись проклятия и угрозы. Из окна «Большого вождя» вырвался столб дыма. Пуля пробуравила подоконник, осыпая Элкинса градом древесной стружки. Керби немедленно ответил из винчестера, но без особого успеха. Итак, в «Вожде», помимо Блантона, других стрелков не было. Из «Башмачка» огонь вели четыре ствола, и судя по пронзительным женским визгам, доносившимся со второго этажа, девушки сегодня проснулись раньше обычного и не в самом бодром настроении.

— Чёрт бы побрал эти стены, — буркнул Элкинс. — Не постоялый двор, а сеновал. Можно проковырять мизинцем. Давай-ка уходить отсюда. Двигаем обратно в сруб.

— Постой! — воскликнул Керби. — Видишь, кто-то скачет по улице? Клянусь небом, это Рыжий Дональдсон!

Керби вскинул ружьё и спустил курок. Почти одновременно с его выстрелом рыжеволосый всадник проделал то же самое, не вылезая из седла, потом спешился и бросился к дверям сруба. Керби смачно выругался.

В следующий миг из сруба вылетел наружу леденящий душу вопль. Стреляющие на время отложили своё занятие. Дональдсон с видом помешанного выбежал на улицу. Перемена в его облике остановила в последнюю секунду согнутый палец Керби.

— Кто!? Кто её убил!? — ошалело возопил Рыжий. — Джоана!.. Её убили! Кто?! Кто это сделал?!

Из верхнего окна «Башмачка» высунулась растрёпанная голова, и визгливый голос затараторил:

— Это Блантон! Я слышала выстрел и видела, как он выбегал оттуда с револьвером в руке. После этого началась вся эта кутерьма…

Пуля, выпущенная из «Большого вождя», разбила оконное стекло над головой дамы, заставив её пискнуть и поспешно убрать голову.

Исторгнув из груди кровожадный рёв, Рыжий Дональдсон выхватил из кобуры револьвер и с круглыми от бешенства глазами, без малейшего прикрытия, зашагал по улице к салуну. Когда он уже заносил ногу, чтобы переступить невысокий порог, изнутри грянул выстрел. Дональдсон отпрянул назад и рухнул в уличную грязь, корчась от боли. В этот момент раздалось грозное рычание, а затем рёв Джима Гарфильда.

— Будь ты проклят, Блантон! Я ещё могу постоять за своих друзей!

И столь же опрометчиво, как минутой назад Дональдсон, он выбежал из «Серебряного башмачка». В руке он сжимал дробовик. Заметив за окном силуэт своего недавнего союзника, Гарфильд издал звероподобный вопль, упал на одно колено, приставил приклад к плечу… И в это самое мгновение в дверном проходе за его спиной прогрохотал шестизарядный револьвер. Пуля вошла Гарфильду между лопаток. Гарфильд замычал, как смертельно раненый бык. Заряд, выпущенный из дробовика, рассыпался в воздухе. Гарфильд скрючился, повалился на бок, затем приподнялся на локте и свободной рукой перехватил двустволку. Содержимое второго ствола, с воем пронесясь через дверной проход, из которого Гарфильд только что вышел, не пропало даром: изнутри послышались проклятия и стоны.

В этот миг в окне, за которым стоял Керби, выросла чья-то тень; но ковбой выстрелил первым. Нападавший тяжёло навалился на подоконник и через некоторое время замер. Керби поискал взглядом Элкинса, но увидел его не сразу. Охотник на бизонов воспользовался тем, что участники перестрелки переключили внимание на истекающего кровью Гарфильда, незаметно улизнул из постоялого двора и теперь крался вдоль домов. Потом, уже не таясь, он перебежал улицу и достиг «Серебряного башмачка». Теперь Керби хорошо его видел: держа в руках горящую охапку хвороста, охотник нагибался, приседал, вновь делал перебежки, напоминая некого неправдоподобно шустрого гризли.

Дощатое строение занялось очень быстро. Элкинс оповестил об этом событии воплем ликующего дикаря. Он по-прежнему двигался перебежками, ухитряясь уклоняться от направленных в него со всех сторон пуль. Дома воспламенялись, точно спичечные коробки. Из «Серебряного башмачка» выскочили девицы, потом какие-то мужчины. Они вскакивали в сёдла и гнали лошадей в разные стороны, стремясь поскорей убраться из города. Керби не стрелял. Эти люди были уже выведены из боя. В это время языки пламени охватили «Большого вождя». Блантон выскочил на крыльцо. Керби спустил курок. Блантон покачнулся, но продолжал движение. В руках у него был дробовик. В следующую секунду перед ним вырос Элкинс. Словно не замечая ружья, он с бесшабашной удалью бросился на Блантона. Тот подбросил дробовик к плечу и навёл его на косматое чудовище. За спиной Блантона стала медленно подниматься перепачканная в грязи рука Рыжего Дональдсона. Револьвер качнулся раз, другой, потом замер и выстрелил. Блантон подался вперёд, подталкиваемый свинцом, что буравил его спину, и расстрелял заряд в никуда. В один молниеносный прыжок Элкинс одолел разделявшие их расстояние и всадил тесак в грудь Блантона.

Сан-Хуан был обречён. Клубы чёрного дыма заволокли небо. Элкинс и Керби вместе скакали на юг.

Барабаны заката

Глава I. Происшествие

Стив Хармер ехал по-техасски, спокойно и неторопливо, одно колено на луке седла, широкополая шляпа слегка сдвинута на лоб. Стройная фигура всадника плавно покачивалась в такт движениям лошади.

Дорога поднималась по горному склону, и чем дальше, тем становилась круче. По обе стороны росли кедры, кое-где виднелись кусты можжевельника. Выше их сменяли сосны.

Позади осталась обширная зеленая равнина с редкими деревьями. За равниной темнели огромные горы, на остроконечных вершинах которых лежал снег, а крутые склоны поросли мрачными лесами.

Внезапно одинокий путник услышал за спиной стук копыт. Стив посторонился, чтобы пропустить всадников, но они придержали коней рядом с ним. Стив учтиво приподнял шляпу.

Незнакомцев было двое, мужчина и девушка. Всадница сразу привлекла внимание Стива своим необычным дорожным костюмом и тем, как она сидела в седле. А что касается ее внешности — Стив, пожалуй, впервые видел такую красавицу. Чудесные золотистые локоны, нежные черты лица. Серые глаза с любопытством рассматривали техасца. Полные губы чуть приоткрылись.

— Эй, ты! — Грубый голос вывел Стива из оцепенения.

Спутник девушки выглядел как типичный житель Запада. Крепкий, широкоплечий, средних лет, с густой черной бородой. Лицо загорелое, суровое.

— Кто ты и куда надумал ехать?

Говорил он хрипло и отрывисто. Убедительность его словам придавал висевший на поясе тяжелый револьвер. Столь бесцеремонный вопрос не понравился Стиву.

— Меня зовут Хармер, — ответил он, и снова бросил мимолетный взгляд на девушку; та, казалось, была напугана. — И я еду своей дорогой.

— Неужели? — ухмыльнулся бородач. — А по-моему, ты маленько заплутал. Тебе лучше свернуть с этой тропы на юг.

— Мне не нужны советы, — огрызнулся Стив. — Если я еду здесь, значит, есть на то причина.

— Я так и понял. — В голосе незнакомца уже звучала откровенная угроза. — Только вряд ли тебе здесь понравится. Эти горы безлюдны и не любят чужаков! Будь осторожен, молокосос, ты сам не знаешь, куда лезешь!

И прежде чем Стив успел придумать достойный ответ, бородатый сделал знак девушке. Пришпорив коней, они поскакали вверх по крутому склону. Стив изумленно глядел им вслед.

«Ей-богу, они не слишком берегут своих мустангов. Но что же все это значит? Может, в самом деле свернуть на другую дорогу?.. Черт, какая хорошенькая!»

Всадники скрылись за лесом. Стив ненадолго задумался, потом слегка подтолкнул лошадь коленом и продолжил свой путь.

На Запад, на Запад гоню я скотину…

Бах!

Выстрел прервал неторопливую дорожную песенку. Стреляли где-то впереди, в лесной чаще. У Стива с головы слетела шляпа. Лошадь фыркнула и поднялась на дыбы, едва не сбросив седока.

Стив спрыгнул на землю и укрылся за лошадью. Уже с револьвером в руке он выглянул поверх седла. Стояла полная тишина, ничто не говорило о присутствии врага.

Наконец Стив осторожно покинул свое укрытие. Он убрал револьвер в кобуру, сходил за шляпой — теперь ее украшала порядочная дыра. Стив выругался.

«Неужто бородатый бугай нарочно засел там, чтобы пальнуть в меня? Или велел кому-то другому? Но почему? Что они там прячут в горах? И чего хотел неизвестный стрелок — убить меня или предупредить?»

Техасец тряхнул головой и пожал плечами.

«Во всяком случае, — продолжал он размышлять, садясь на лошадь, — мне не помешает взять немного южнее».

Южная дорога, как выяснилось, вела вниз, огибая широкий склон. По пути встречались стада овец, и когда солнце склонилось к закату, Стив подъехал к хижине, которая примостилась на берегу быстрой прозрачной речушки.

— Здорово, малый, — приветствовал его хозяин, морщинистый старичок с совершенно лысой головой. — Слезай с коня и заходи.

Похоже, старик обрадовался возможности поболтать. Но Стив, прежде чем спешиться, недоверчиво оглядел его.

— Мое имя Стив Хармер. Я из Техаса, здесь проездом. Если хочешь, чтобы я убрался отсюда, говори сразу. Нечего палить из кустов.

Старичок рассмеялся.

— Вижу, досталось тебе, сынок! Не иначе как повстречал моих соседей с Гор Заката!

— Мрачный мужчина и симпатичная девушка, — кивнул Стив. — И еще один парень — сам не показался, но испортил мне шляпу.

— Давай слезай, — скомандовал старик. — Слезай и привязывай свою кобылу. Тут, конечно, не отель, но устроиться можно не так уж плохо. Меня зовут Харпер-Неудачник — и, по правде говоря, не зря. Кстати, у тебя там в сумках нет ли случайно кукурузной водки?

— Нет, — ответил Стив, спешившись.

— Так я и знал, — вздохнул старик. — Быть мне неудачником до гробовой доски… Проходи… Э, никак, оленина уже зажарилась?

После мяса с хлебом и кофе, хозяин и гость сидели на крылечке и беседовали, поглядывая на звезды. Ночной ветерок приносил из леса пряные запахи. Лошадь Стива неподалеку пощипывала сочную траву.

— Да, тут совсем не то, что в Техасе, — говорил Стив. — Но вообще-то мне эти горы нравятся. Сегодня как раз хотел там заночевать, поэтому и ехал по Западной тропе. Она ведь идет к Райфл Пассу, верно?

— Нет. Райфл Пасс — это вон туда, южнее. Городок небольшой, но процветает… А Западная тропа все по горам вьется. А куда ведет, никто не знает.

— Почему?

— По двум причинам. Во-первых, здравомыслящим людям там делать нечего, а во-вторых — вспомни про свою шляпу.

— По какому же праву этот тип не пропускает людей в горы?

— У него вместо права пушка тридцать третьего калибра, — усмехнулся старик. — Ты сегодня встретился, скорее всего, с Гилой Меркеном. А девушка — его племянница, вроде из Нью-Йорка. Не знаю, чем Гила занимается. Еще лет двадцать назад о нем нехорошие слухи ходили. Но вот я теперь, можно сказать, ближайший сосед Гилы, а где его дом — не знаю. Наверное, там, — старик указал на Западные горы, которые черной громадой вырисовывались на фоне звездного неба.

— Там с ним вроде два парня, а теперь еще и девушка. Кроме них, никто по той тропе не ездит.

Стив задумался, а затем продолжил расспрашивать. — Но почему он все-таки никого туда не пускает, как ты думаешь?

Старик пожал плечами.

— Откуда мне знать, сынок. Правда, раз в неделю один парень наведывается в Райфл Пасс — или в Стиррап, это восточнее. Но тут они ни с кем не общаются. Одно могу сказать: похоже, пока им не повезло.

— Не повезло? В чем?

— Видишь ли, Стив, — Неудачник опять указал рукой на мрачные горы, — где-то там, среди каньонов, ущелий и утесов лежит сокровище! И может, Гила Меркен когда-нибудь найдет его.

Сорок лет назад мы с Биллом Хансеном пришли в эти края — наверное, первыми из белых. Мы охотились на бизонов и сбились с пути. Поднялись на эти горы — Горы Заката, так их индейцы окрестили. Плутали, плутали и вышли к утесам — отсюда-то их не видно… Высоченные, футов по четыреста. Глина и камни вперемешку, да еще и осыпаются, даже подходить жутковато. Семнадцать утесов вроде было. Мы их «Бастионами» назвали.

Подходим мы, значит, с Билом Хансеном к одному из них. А там глыба здоровая откололась у самой земли. Билл глянул, да как заорет: «Золото!» Я в жизни такой огромной жилы не видал. И прямо на поверхности, бери сколько хочешь! Мы ружья побросали и давай ее расчищать. Ногтями скалу ковыряли. А жиле и конца нет, будто до самого Китая тянется! Ей-богу, сынок, как сейчас вижу: золото, кварц так и сверкает на солнце.

— Билл, — говорю, — мы же с тобой теперь миллионеры.

Только произнести успел — что-то мимо уха вжик! Билл вскрикнул и ничком повалился, из спины стрела торчит. Я не успел пошевелиться — выстрел. Это уже из винтовки. И меня будто раскаленным молотом в грудь…

Оказывается, пока мы скалу разрывали, к нам индейцы подкрались. Шайены. Целый отряд. Ну, вышли они, достали ножи — скальпы снимать, песню ритуальную затянули. Билл-то сразу умер, а я живой лежу. Весь в крови, а шевельнуться боюсь. Скальпировали сперва Билла, потом и меня.

Стив с ужасом взглянул на старика.

— Да-да, — спокойно подтвердил Неудачник. — Боль адская. Не знаю даже, с чем и сравнить. Но все-таки я не закричал, хотя под конец казалось: все, не выдержу.

— Они вас скальпировали до висков? — поинтересовался Стив.

— Нет, шайены так не делают, — Неудачник задумчиво провел рукой по своей блестящей лысине. — Срезали только кусок с макушки. Правда, порядочный. Но остальным волосам это тоже как-то повредило — за два-три года все вылезли.

Ну вот, индейцы еще немного поплясали, поорали и уехали. А я все никак не могу поверить: неужели живой? Пуля прошла навылет, но важного ничего не задела, уж и не знаю, как такое получилось. Конечно, кровь льется. Но я в рану напихал листьев да еще паутины: там пауков белых полно. Потом к ручью отполз и заснул. Очнулся уже ночью. Лежу и думаю — вот и друга потерял, и золота мне уж не видать, да и сам скоро сдохну. А потом пополз через лес. Куда, зачем — сам понять не могу. Как пьяный. Полз я, полз, уж и не знаю, как долго. Только нашли меня за много миль от тех утесов, в долине, охотники на бизонов подобрали. Я уж ничего не соображал, еле живой был.

Раны постепенно зажили; в голове прояснилось. Вспомнил я про золото. Собрал людей, и поехали мы жилу искать. Только ничего не вышло. Похоже, забыл я дорогу. А может, там все изменилось — скалы-то прямо на глазах рассыпаются.

Сколько раз я туда забирался — не сосчитать, один и с компанией — все без толку. В общем, за сорок лет ни один человек больше не видел той жилы. Наверно, ее оползнем накрыло. Или мне просто не вспомнить, где тот утес стоит.

В конце концов я сдался. Стар уж стал, тяжело по горам шататься. Взялся овец пасти, тем и живу. Теперь понятно, почему меня Неудачником прозвали?

— И ты думаешь, этот Меркен нашел твою жилу и потихоньку разрабатывает?

— Нет, вряд ли. Гила Меркен таиться не станет, не такой он человек. Если что и найдет, сразу прискачет хвастаться. Дразнить меня будет: вот, мол, попробуй отними. Да и куда ему, болвану та кому, жилу отыскать. — В голосе старика зазвучали тщеславные ноты. — Если уж я, старый разведчик, за сорок лет ничего найти не смог.

Он замолчал. Дувший с гор ночной ветер принес странные звуки: где-то в горах раздавались глухие ритмичные удары…

— Барабаны, — пояснил Неудачник, заметив недоуменный взгляд Стива. — Индейцы тут в горах — навахо, мирное племя. С юга пришли, правительство им вроде резервацию выделило в Горах Заката. Уже несколько недель в барабаны бьют. В тихие ночи хорошо слышно; звук-то здесь далеко разносится.

Старик опять умолк. Стив посмотрел на запад, где высились мрачные черные вершины. Ночной ветер таинственно шелестел в кронах кедров и сосен. Пахло свежей травой и смолой; над темными горами мерцали звёзды. Стив вспоминал прелестное лицо девушки, которую сегодня встретил. Опуская отяжелевшие веки, он все яснее видел черты незнакомки. И уже сквозь дрему до него доносился гул барабанов.

Глава II. Тайна

Стив допил кофе и поставил кружку на стол.

— А ты неплохо готовишь, — заметил он. — Кстати, Неудачник, я тут поразмыслил…

— Ну и что ты надумал?

— Насчет этой твоей жилы… В Райфл Пасс мне все равно не к спеху. Лучше задержусь немного и поищу золото.

— Так оно тебя и ждет, — раздраженно проворчал старик. — Учти, я охотился за ним сорок лет. Понимаешь, что это такое? Потратил большую и лучшую часть жизни — а где оно, золото? Ей-богу, я рад тебе. Оставайся, живи, сколько хочешь. Мне веселей будет. Только мало у тебя шансов жилу найти. Да и не очень-то побродишь теперь в Горах Заката, когда там Гила Меркен свои темные дела творит.

— Меркен должен мне новую шляпу, — заявил Стив. — И вообще, пора его на место поставить. Подумаешь, король нашелся! Нет, я все-таки попытаюсь… Эта жила — она мне снилась нынче.

— Лучше забудь про золото и оставайся у меня на ранчо, — предложил Неудачник. — Работу тебе дам — будешь овец пасти.

Стив покачал головой.

— Ты лучше скажи, далеко ли я на лошади проеду в горах этих?

— Проедешь сколько угодно, если погонять не станешь. Только не надо бы.

Но никакие предостережения не могли удержать Стива. Солнце еще не начало припекать, а он уже поднимался в горы. Тихонько шелестели листья деревьев, сверкала роса в траве. Темная зелень склонов вдали постепенно приобретала пурпурный оттенок. На самых высоких пиках поблескивал снег.

Стив радовался прекрасному утру, с удовольствием вспоминал угощение старика. Настроение было замечательное. Где-то среди этих таинственных лесистых хребтов и ущелий путника ждали невероятные приключения. Размечтавшись, он даже забыл о пропавшем золоте Неудачника. Лошадь Стива сама находила путь между валунами, с проворством горной козы она взбиралась по крутым склонам. Солнце поднялось уже высоко, когда он наконец остановился на краю скалистого выступа и заглянул вниз.

Причудливое зрелище открылось взору Стива. Почти отвесно спускалась каменная стена, на которой росли немногочисленные сосны. У подножия этой стены начиналась долина, окруженная горными склонами. У ее восточного края, ближе к утесам, стояли две бревенчатые хижины. Из одной вышел человек, но даже с такого большого расстояния техасец узнал Меркена.

Стив спешился, отвел лошадь немного назад и привязал к сосне, а сам снова приблизился к краю обрыва. Едва ли Меркен мог его увидеть за деревьями. Но Стив не хотел рисковать понапрасну. Между тем к Меркену присоединился еще один человек, и они, похоже, завели разговор. Через несколько минут оба скрылись во второй хижине.

Время шло, но они больше не появлялись. И вдруг у Стива быстрее забилось сердце. У входа в хижину, из которой вышли мужчины, показалась изящная девичья фигурка.

Тем временем маленькая фигурка медленно направилась к утесам. Приглядевшись, Стив заметил на самом краю долины глубокое ущелье. В это ущелье и спускалась девушка; вскоре она скрылась из виду. Таинственные хижины перестали интересовать Стива. Он вскочил в седло и поехал вдоль обрыва. Еще несколько сот ярдов, и Стив мог видеть не только долину, но отчасти и дно ущелья. С обеих сторон над ним грозно нависали голые утесы, футов четыреста высотой; казалось, каменные стены в любой момент готовы обрушиться. Не те ли это «бастионы», о которых упоминал Неудачник?

Между деревьев проглядывала грандиозная груда обломков у подножия утесов. А вот и девушка! Стив следил за незнакомкой, пока она не скрылась в лесу, потом повернул лошадь и поехал в обратном направлении. Только другим путем и уже совсем медленно.

Солнце склонилось к западу, когда Стив спустился к нижним склонам и оглянулся на Бастионы. Он описал огромный полукруг, и утесы теперь оказались позади и наверху.

Не спеша продолжая путь, Стив услышал голоса. Он спешился и осторожно прошел вперед. За кедрами на небольшой поляне стояли двое — девушка и высокий долговязый тип.

— Нет! Нет! — говорила девушка. — Я не хочу с тобой видеться. Уходи и оставь меня в покое, или я пожалуюсь дяде.

— Хо-хо-хо! — громко, но не очень весело рассмеялся ее собеседник. — Мы с твоим дядей связаны одной ниточкой, нашла чем пугать! Послушай-ка лучше, детка, это место не для тебя. Давай махнем отсюда подальше. В какой-нибудь город, где нормальные люди и все прочее.

— Я тебе не верю, — покачала головой девушка.

— Да ну! А кто тебя сюда тащил? Сама ведь ко мне и явилась!

— Неправда! — возмущенно воскликнула она. — Я просто пошла погулять. Откуда я знала, что тебя тут встречу?

— Эти горы не для прогулок. Нечего тут бродить.

— Дядя не разрешает мне ездить одной. Боится, я его брошу.

— А ты бы хотела его бросить?

— Не знаю. Мне некуда идти. Но… я скорее умру, чем останусь здесь.

— Ну так давай я тебя заберу отсюда! Поженимся, если хочешь. Многие девицы были бы не прочь выйти за Марка Эдвардса.

— Оставь меня! Я не хочу за тебя замуж, не хочу никуда ехать с тобой, не хочу даже смотреть на тебя! Если в самом деле желаешь мне угодить, уйди куда-нибудь и застрелись!

Эдвардс нахмурился.

— Вот как! Значит, я недостаточно хорош для тебя, красотка? Ничего, мы все равно поцелуемся, раз уж встретились.

Он схватил девушку за плечи. Она высвободила руку и изо всей силы ударила кулачком его по лицу. Из разбитой губы потекла кровь. Эдвардс пришел в ярость.

— Ах ты, злючка, — прошипел он. — Ну ничего, я тебя приучу, вот увидишь.

Он привлек ее к себе. Небритая физиономия оказалась совсем рядом с бледным личиком. — И Стив не удержался. Он выскочил из своего укрытия, правой рукой схватил мерзавца за плечо и развернул к себе, — чтобы удобнее врезать левой. Эдвардс покачнулся от удара и изумленно вытаращил глаза, потом зарычал и двинулся на Стива. Он рассчитывал подмять под себя противника. Но Стив не спешил падать ему в объятия. Его правый кулак описал в воздухе широкую дугу и обрушился на челюсть Эдвардса. Голова Марка откинулась назад, словно на шарнирах, и он рухнул на опавшие листья. Стивен погладил костяшки пальцев и взглянул на предмет своих грез.

— Он… он умер? — испуганно пробормотала девушка.

— Боюсь, что нет, мисс, — с сожалением ответил Стив. — Прилег отдохнуть. Связать его?

— Зачем? Лучше уйдем отсюда, пока он не очнулся.

Она повернулась и зашагала прочь. Стив, взяв лошадь под уздцы, последовал за девушкой и быстро догнал ее. Они шли рядом, и техасец бросал восхищенные взгляды на прелестное, слегка порозовевшее лицо незнакомки. Он первым нарушил молчание.

— Надеюсь, вы не подумаете, будто я лезу не в свои дела. Просто этот тип может опять за вами увязаться. Или еще кто-нибудь вроде него. Лучше я провожу вас.

— Спасибо, что заступились за меня, — тихо отозвалась девушка. — Очень любезно с вашей стороны, мистер Хармер.

— Откуда вам известно мое имя?

— Вы же сами представились вчера дяде. Разве не помните?

— Ну да, конечно, — кивнул Стив, — только вашего имени я, кажется, не расслышал.

— Джоан Даррел. Я живу тут с дядей, мистером Меркеном. Вчера вы его видели.

— А случайно не он ли прострелил мне шляпу? — напрямик спросил Стив.

На ее лице изобразился неподдельный испуг.

— Нет, нет! Что вы! Он не мог! Мы ведь тогда сразу поехали к хижине. Я слышала, кто-то выстрелил, но не знала, что это в вас.

Стив смущенно рассмеялся. Пожалуй, не стоило и упоминать о прострелянной шляпе.

— О, пустяки. Наверное, кто-то решил позабавиться. Когда вы с дядей проехали, этот шутник пальнул в меня и спрятался за деревьями. Я даже не успел его заметить.

— Это, наверно, Эдвардс. — Голос Джоан дрожал. — Мы как раз встретили его сразу после вас. Он шел по дороге навстречу. Дядя остановился, и они о чем-то говорили. Потом мы поехали дальше… И услышали выстрел.

— А кто этот Эдвардс?

— У них с дядей тут какое-то дело. Они как бы компаньоны. Эдвардс и еще один человек, Эллисон, живут в одной хижине, по соседству с нами.

— И чем занимается ваш дядя? — поинтересовался Стив с напускным равнодушием.

Вопрос не смутил Джоан, но словно тень легла на ее лицо. Должно быть, девушку мучила какая-то тайна.

— Не знаю. Он мне ничего не рассказывает. Дядя меня не любит, и я его боюсь.

Они продолжали путь молча, пока не приблизились к подножию утесов. Подняв голову, Стив с трепетом рассматривал мрачные каменные стены, которые вздымались над тропой. Ему казалось, что эти огромные жуткие скалы едва держатся и могут рухнуть от малейшего сотрясения. Местами из глинистой породы выступали глыбы, грозя в любой момент сорваться и уничтожить путников. Пролегавшая между скалистых стен глубокая расщелина круто вела вверх. Стив затаил дыхание при виде столь грандиозной нерукотворной лестницы. Даже очень сильной лошади подняться здесь было бы нелегко. Огромные валуны усеивали дно расщелины, куда почти не проникал дневной свет.

— Боже мой! — вырвалось у Стива. — И вам все время приходится ходить по этому ущелью?

— Да. Или надо подниматься с другой стороны, обходить долину с севера и спускаться по южным склонам. Мы обычно ходим здесь. Я уже привыкла.

— Наверно, тут когда-то текла река, — заметил Стив. — Я в этих краях человек новый, и мне кажется: пни тут хоть один камень — и пойдет потеха, ни один утес не устоит.

— Мне тоже так кажется. — Джоан остановилась. — Спасибо вам еще раз. Только дальше, пожалуйста, не ходите. Дядя очень злится, когда тут появляются посторонние.

— А как быть с Эдвардсом?

— Я скажу дяде, и он меня защитит.

У Стива бешено заколотилось сердце.

— Послушайте! Не могли бы мы… встретиться где-нибудь завтра?

— Хорошо.

Девушка повернулась и побежала. Стив смотрел ей вслед и мял в руках простреленную шляпу…

Было уже темно, когда Стив Хармер возвращался на ранчо Харпера Неудачника.

Набежали тучи, скоро хлынет дождь,

В хижине остался старый макинтош…

— напевал он, глядя в усеянное звездами темно-синее небо.

Пахло душистой кедровой смолой, ветерок обвевал лицо. Стив не удержался и снова нарушил величественное безмолвие ночи:

На тропе Чисхолмской день встречаю новый,

Вот моя веревка, вот и хвост коровы!

Он остановил лошадь возле крыльца и весело окликнул хозяина. Неудачник тут же показался в дверях. Блеснул затвор оружия.

— Наконец-то явился, — проворчал старик. — Значит, Гила Меркен еще не выпустил тебе кишки. Проходи-ка и заворачивай сразу к столу. Я тут зажарил парочку быков — хоть немного перебить твой аппетит.

Стив устроил лошадь на ночлег и зашел в хижину. Его внимание привлекло старинное длинное ружье, стоявшее у стены.

— Этой рухляди небось лет сто? Зачем ты ее сюда приволок — Меркена боишься?

— Боюсь Меркена? Этого болвана? Еще чего! И не смейся над старым ружьем. Знаешь, сколько я из него уложил краснокожих? Тебе столько и не снилось. В молодости я из него попадал в москита с двухсот ярдов. Нет, сынок, дело не в Меркене. Послушай-ка!

Стив опять уловил глухие ритмичные удары барабанов.

— Понял теперь? И каждую ночь барабанят все громче. Говорят, эти индейцы совершенно безобидные. Да что-то плохо верится. Я за всю жизнь видел только одного безобидного индейца — и у него в башке сидело не меньше двух пуль. В барабаны бьют, бормочут по-своему, — Бог знает, какие дела сейчас творятся в горах. Слыхал про индейское колдовство? Вот оно и есть. Я знаю, что говорю. Повидал разные племена — от Соноры до Худых Земель.

— У тебя, похоже, нервы пошаливают, — заметил Стив, принимаясь за трапезу. — А мне так даже нравятся эти звуки.

— Краснокожие не плясали над твоим скальпом! Тут есть городок, милях в сорока к северо-западу. Сегодня один человек приходил из этого городка, рассказывал кое-что интересное.

Так вот, приехали навахо из резервации, стали закупать ситец, табак. Платили индейцы банкнотами. Только банкноты-то у них фальшивые оказались, один продавец заметил. Теперь послали к ним агента для расследования. А еще будто бы кто-то продает краснокожим спиртное…

Старик на несколько минут занялся едой, потом продолжил:

— Вот теперь спрашивается: откуда у индейцев в горах деньги, хоть и фальшивые? Сами, что ли, делают? И кто им поставляет выпивку? Одно можно сказать точно: если индеец напьется, сам черт ему не брат. И первый скальп снимет с того, кто ему спиртное продал.

— Вот как? — без особого интереса отозвался Стив. Его мысли блуждали далеко.

— А жилу-то нашел? — насмешливо поинтересовался старик.

— Какую жилу? — не понял Стив.

Неудачник презрительно хмыкнул и отодвинул свой стул. Вскоре в хижине воцарилась тишина. Потом техасец принялся тихонько напевать:

Друзей и любимых всю ночь вспоминал,

И видели парни, как он умирал!

— Дашь ты наконец старику поспать или нет! — возмутился Неудачник.

Стиву не скоро удалось заснуть. Его последняя мысль была о золоте. Но вовсе не о том, которое сорок лет искал в горах Неудачник. Стив вспоминал золото локонов, обрамлявших нежное личико, — и смутно слышал таинственный рокот барабанов Заката.

Глава III. История девушки

На горных травах еще блестела роса, когда Стив остановил лошадь на той поляне, где вчера дрался с Эдвардсом. Техасец надеялся, что девушка придет именно сюда.

Он спешился; почти час прошел в ожидании. Вдруг послышались легкие быстрые шаги, и Джоан появилась в сиянии утренних лучей. Пораженный ее красотой, Стив теребил в руках шляпу и тщетно пытался подобрать нужные слова. Девушка подошла прямо к нему, улыбнулась и протянула руку. Прикосновение тонких изящных пальцев приободрило Стива, и он наконец решился заговорить.

— Мисс Даррел, вчера я совсем забыл спросить, где ждать вас и в котором часу. Вот и пришел сюда. Думал, вы вспомните… то есть, вы сочтете… о черт! — Он сбился и умолк.

— Да мы оба забыли. Но я подумала, раз уж мы вчера встретились здесь, наверно, вы сюда и приедете. Я давно пришла… — Тут Джоан тоже запнулась. — Потому что боялась, вдруг вы придете, а меня нет, и подумаете, что вообще не приду.

Говоря это, она с интересом рассматривала своего нового знакомого. Не меньше шести футов роста, стройная мужественная фигура, приятное загорелое лицо.

— Я хочу рассказать вам про себя, — вдруг выпалила Джоан. Сегодня она казалась бледнее, чем вчера. Похоже, девушку что-то очень мучило, и она была готова обратиться за помощью к любому, даже совсем незнакомому человеку.

— Вам уже известно мое имя, — начала Джоан. Она устроилась на бревне и пригласила Стива сесть рядом. — Мистер Меркен — брат моей матери. Родители мои разошлись, и я с детства жила у тети в Нью-Йорке. На Западе никогда прежде не бывала. Но тетя недавно умерла. А перед смертью велела мне ехать к ее брату в Райфл Пасс. Я и поехала — ведь у меня больше никого не осталось.

Дядю я раньше никогда не видела, даже не представляла себе, что это за человек. Он уже не жил в Райфл Пассе, пришлось его искать в горах с проводником. Дядя не ожидал, что я приеду, и был очень недоволен. Правда, остаться разрешил. Но мне здесь очень плохо, наверное, я ему мешаю. Только и отпускать меня он уже не хочет. Не позволяет ездить одной даже в Райфл Пасс — вообще не позволяет садиться на лошадь без него. Словно боится, что я сбегу. Он, конечно, не обижает меня, но и хорошего мне ничего не делает.

Здесь живут еще два человека. Эдвардса вы вчера видели. А второй — Эллисон. У него большая борода, и он такой страшный, на разбойника похож. Но со мной всегда очень учтив. А Эдвардс… Вы сами видели вчера. И ко мне пристает, когда дядя не видит. Но я боюсь пожаловаться дяде. Не знаю, станет ли он меня защищать.

Мы с дядей живем в той хижине, которая побольше. А те двое занимают другую. И мне не позволяют к ней приближаться. Дядя даже грозился высечь меня, если я хоть раз загляну в окно. Наверно, они там что-то прячут. А когда все трое туда уходят, дядя запирает меня в нашей хижине.

У нас бывают индейцы. Они спускаются в долину с запада, и дядя иногда уезжает с ними. И еще: раз в неделю один из мужчин куда-то уезжает с битком набитыми сумками — мне неизвестно, что в них.

— Я вообще ничего не понимаю, — добавила Джоан, чуть не плача. — И мне очень страшно. По-моему, они делают что-то нехорошее. Я не хочу больше оставаться в этих горах.

Вдруг она схватила Стива за руки.

— Мне кажется, вы добрый человек. Пожалуйста, помогите мне. Я заплачу…

— Что?

Джоан смутилась.

— О, простите. Мне не следовало так говорить. Вы ведь и так готовы помочь. У вас доброе сердце.

Стив густо покраснел и опять принялся теребить свою шляпу.

— Конечно, я вам помогу. Если хотите, я сейчас поеду и привезу ваши вещи…

Девушка удивленно посмотрела на него.

— Я вовсе не хочу, чтобы вы из-за меня погибли. Дядя вас сразу застрелит. Нет, давайте сделаем по-другому. Дядя не дает мне лошади, и поэтому я не могу уехать. Может, вы завтра утром приведете сюда какого-нибудь мустанга?

— Конечно, приведу. Только как вы соберете свои вещи! У женщин всегда столько нарядов и прочего.

— У меня совсем немного. И в крайнем случае я готова бежать отсюда в одном платье. Завтра утром я потихонечку выйду из хижины — и сразу сюда.

— А потом куда вы хотели бы поехать?

— Куда угодно, теперь мне уже все равно. — Джоан печально вздохнула. — Найду какой-нибудь небольшой городок и буду там жить. Я, наверное, могла бы устроится учительницей в школе…

— Я бы хотел… — начал Стив и умолк.

— Что бы вы хотели? — взволнованно переспросила девушка.

— Чтобы индейцы перестали барабанить ночью, — кое-как выкрутился Стив.

Только что он едва не сделал предложение девушке, которую знал всего два дня. Как же такое могло случиться? Стив обещал себе впредь не болтать лишнего.

Джоан поежилась.

— Меня тоже очень пугают эти барабаны. Грохочут каждый вечер. А вчера я плохо спала, то и дело просыпалась и каждый раз их слышала. До самого рассвета не умолкали. Раньше, кажется, такого не было.

Она встала.

— Мне пора. А то дядя спохватится и начнет меня искать.

— Я провожу вас до ущелья, — предложил Стив.

И снова он стоял в лесных зарослях у подножия Бастионов и смотрел, как Джоан легко поднимается по склону. В ущелье царил мрачный сумрак, воображению Стива предстала ужасная картина: грозные скалы с адским грохотом обрушиваются на девушку.

У самого конца ущелья она обернулась и помахала рукой. Техасец помахал ей в ответ и побрел за своей лошадью…

Стив ехал медленно, опустив поводья. А может быть, даже не ехал, а плыл среди розовых облаков — во всяком случае, так ему порой казалось.

— Я влюблен! Я влюблен! — повторял он. — Ну и ну! Боже мой! Черт возьми!

Внезапно Стив умолк и остановил лошадь. Где-то позади наверху трещали выстрелы. Палили одновременно из нескольких винтовок. После небольшой паузы грянул еще один залп. Полный тревожных предчувствий, Стив взглянул в сторону Бастионов. Кажется, звуки доносились оттуда. Раздалось еще несколько отдельных выстрелов — и наступила тишина. Что же там творилось?

«Может, лучше вернуться и посмотреть? — подумал Стив. — Что если Меркен повздорил со своими парнями? Или они так приветствуют какого-то случайного путника? А может, просто охотятся на оленя?»

Он не спеша продолжал путь, но на душе было неспокойно. Вдруг знакомый голос окликнул Стива, и навстречу ему из леса выехал всадник.

— Здорово!

Стив узнал Харпера Неудачника. Старик держал поперек седла свое длинное ружье.

— Неспокойно мне, — пояснил он. — Когда такой глупый теленок бродит один по горам, а там рыщет этот бандит Гила Меркен. Вот и решил сам наведаться, поглядеть, жив ты или нет.

— А тут тебе никаких трупов, вот досада-то!

— Насчет трупов не знаю, — раздраженно проворчал старик. — Недавно где-то в горах палили из винтовок. Или мне послышалось?

— Нет, не послышалось.

— А здесь люди попусту патроны не тратят. Взгляни-ка туда!

Стив обернулся. Неудачник указывал пальцем на вершины Бастионов. Над ними теперь вился редкий дымок.

— О Господи, Харпер, — пробормотал Стив. — Что же там делается?

— Тихо! — Старик насторожился. — Кто-то сюда скачет.

Действительно, наверху по каменистому склону забарабанили копыта, и вскоре из-за деревьев показался взмыленный конь. На нем, болтаясь от бешенной скачки, едва удерживался всадник — весь в крови и, похоже, без сознания. Техасец бросился наперерез животному и схватил поводья. Мустанг поднялся на дыбы и наконец был остановлен, при этом седок вылетел из седла и упал на землю.

— Эдвардс! — воскликнул Стив.

Эдвардс лежал на спине, широко открыв глаза. Его рубашка спереди пропиталась кровью, и тонкая красная струйка вытекала из угла рта. Старик и Стив склонились над раненым. Несомненно, жить ему оставалось недолго.

— Что случилось, Эдвардс? — принялся расспрашивать Неудачник. — Кто в тебя стрелял? Где остальные — парни и девушка?

— Убиты, — прохрипел Эдвардс, едва шевеля окровавленными губами.

— Убиты! — выкрикнул Неудачник. — Кто их убил?

— Навахо… — голос умирающего заметно слабел.

— Я говорил, — мрачно проворчал старик. — Не зря эти черти барабанили! Я так и знал!

— Ты не можешь помолчать? — оборвал его Стив.

Он схватил Эдвардса за плечо и принялся отчаянно трясти.

— Пожалуйста! Расскажи нам, что произошло? Ты видел, как погибли Меркен и его племянница?

— Да, — с трудом произнес умирающий. — Вот… как… было…

Я собирался… ехать… в Райфл Пасс… набил сумки… Меркен и Эллисон стояли у загона… девчонка в хижине. Вдруг… Целый ливень свинца… с западных склонов. Меркен упал… сразу. Эллисона ранили…и меня прошила пуля. Потом налетела целая банда навахо… пьяные и бешеные. Я сел на коня… и поскакал…и они продырявили меня… еще пару раз… Я оглянулся… вижу, Эллисон стоит перед хижиной с двумя ружьями… И девчонка тут же к земле припала… Потом вся ватага… краснокожих… на них… с ножами… И я уже был… в ущелье.

Стив в ужасе застыл. Сердце его словно рассыпалось в прах, и во рту был привкус пепла.

— Они и за вами будут охотиться, — пробормотал раненый. — Это наша вина… Меркен возил им виски… Я предупреждал… Они узнали… что он дал им… фальшивые…

Кровь ручьем хлынула изо рта Эдвардса. Он приподнялся на локтях, потом опять повалился на спину и замер. Неудачник тихонько кашлянул и подошел к коню Эдвардса. Животное дрожало. Старик открыл седельные сумки и кивнул.

— Так я и знал.

Стив машинально вытер руки о траву и поднялся. Губы его дрожали, перед глазами все плыло.

— Она умерла! Она умерла!

У Неудачника защемило сердце. Немало подобных сцен довелось ему наблюдать во время войны с индейцами.

— Не думал я опять такое увидеть, сынок.

В глазах молодого человека вдруг зажегся безумный огонь.

— Они убили ее! Клянусь, я убью их всех! Убью, убью! — кричал техасец и, размахивая револьвером, устремился к своей лошади.

Но Неудачник с необычайным для его возраста проворством набросился на Стива и обхватил его сзади. Обезумевший техасец орал, вырывался, даже попытался ударить старика по лицу револьвером, но его держали мертвой хваткой. Неожиданно Стив присмирел. Ярость угасла так же быстро, как и вспыхнула. С горестным вздохом он опустил голову.

Старик похлопал его по плечу.

— Успокойся сынок. Я ведь тоже не прочь свести счеты с краснокожими, и мы еще успеем отправить в ад кое-кого из их банды. Но если ты поскачешь к ним сейчас — все кончится очень быстро. Тебя продырявят в два счета — не успеешь даже их увидеть… Послушай-ка меня! Я дрался с краснокожими от Соноры до Худых Земель и знаю толк в этих делах. Давай садись на свою кобылу и поедем потихоньку. Эдвардсу мы уже ничем не поможем. Лучше займемся нашей работой. Он сказал, что Эллисон, Меркен и девушка убиты. А я думаю так. Эллисон и Меркен трупы — это уж наверняка. А насчет девушки — неизвестно. Эдвардс ведь не видел, как ее убили. Может быть, она жива.

Стив коротко кивнул. За последние две-три минуты он словно стал старше на несколько лет. Беззаботный молодой ковбой превратился в хладнокровного бойца, типичного техасца старой закваски. Твердой рукой он вложил револьвер в кобуру, потом вскочил в седло.

— Я пойду за тобой, Неудачник. Стоит мне только увидеть этих дьяволов.

Старик зловеще ухмыльнулся.

— Твое желание скоро исполнится, сынок. Поехали.

Глава IV. Кровавый след

Стив и неудачник осторожно поднимались по лесистому склону, который вел к подножию Бастионов. Зловещая тишина, словно туман, окутала горы. Острый взор Неудачника непрестанно рыскал по окрестности в поисках чего-либо необычного, малейших признаков, по которым можно обнаружить затаившихся врагов.

— Слушай, Стив, — говорил старик вполголоса. Безопаснее было молчать, но он хотел отвлечь своего спутника от мрачных мыслей. — Я заглянул в сумки Эдвардса — знаешь, что у него там было? Пачки банкнот! По десять, двадцать, пятьдесят, сто долларов. И эти бумажки он вез в Райфл Пасс. Как, по-твоему, где он их взял?

Стив не отвечал, но старик и не ожидал ответа. Взгляд техасца приковали мрачные громады Бастионов.

— Похоже, за Эдвардсом не гнались, — бормотал Неудачник. — По крайней мере, следов на земле не оставили. Тут только копыта его мустанга. Вообще-то эти навахо обычно живут в прериях, лес им не по душе. В любом случае мне они в подметки не годятся.

Они остановились на опушке, у подножия Бастионов. Дальше дорога вела круто вверх по дну глубокого ущелья.

— Нехорошее место, — заметил Неудачник. — Бывал я в этом ущелье, пока Гила в долине не обосновался. Слушай, Стив, если навахо еще там, мы к ним сейчас подберемся. Но есть два пути. Мы можем объехать с юга, подняться на гребень, а потом спуститься по западному склону. Или, если хочешь, попробуем прямо через расщелину. Это, конечно, побыстрее выйдет…

— Лучше прямо, — ответил Стив, дрожа от нетерпения. — Меня уже ничто не остановит — ни пули, ни камни.

— Отлично. Тогда вперед.

Ту безумную скачку по дну ущелья Стив помнил плохо. Мимо проносились темные стены, срывались и с грохотом катились каменные глыбы. Все, как в кошмарном сне. Реальными казались лишь револьвер, крепко сжатый в правой руке, и лошадь, которую Стив то и дело пришпоривал.

Наконец они выбрались из ущелья на широкое плато. Здесь царила тишина. На месте двух хижин остались лишь кучи тлеющих углей. Многочисленные следы копыт вели на запад. У загона Стив обнаружил тело Гила Меркена. Обгорелый труп еще одного человека, очень смуглого бородатого великана, лежал недалеко от него.

Девушка исчезла бесследно.

— Как ты думаешь, Неудачник, она могла сгореть в хижине?

— Вряд ли. Тогда бы хоть кости остались. Я думаю, ее краснокожие увезли.

Безумная, почти невыносимая радость охватила Стива. Джоан не умерла! Судя по всему, положение девушки оставалось очень опасным, но главное — она была жива.

— Посмотри-ка на покойников, — продолжал Неудачник. — Вот тут Эллисон стоял — у двери хижины, похоже, защищал девушку. Здоровый был бугай, и, по-моему, не такой уж плохой парень.

Возле обгорелого трупа полукругом лежали четверо мертвых навахо.

— Видишь кровавый след от загона? — показал старик. — Здесь их поймали. Меркена — сразу наповал. А Эллисон успел добежать до хижины. Четверых он уложил, а потом и сам копыта отбросил.

Стив нагнулся над трупом.

— Кажется, я знал его. Контрабандист. Перевозил оружие из Эль-Пасо в Мексику. Здоровый был парень, настоящий техасец.

— По-твоему, все лучшие бойцы родом из Техаса? Я так не думаю. Правда, твой приятель держался неплохо. Ладно, смотри дальше. Четырнадцать лошадей ушли на запад. Только пять с седоками — судя по глубине следа. В загоне мустангов не осталось, и здесь четыре мертвых индейца. Отряд явно небольшой. Допустим, одного коня дали девушке. Выходит — всего четверо краснокожих. Похоже, навахо встали на тропу войны. Вот и посылают разведчиков. Теперь они возвращаются на стоянку. Нам лучше всего догнать эту банду, пока они не встретились со своими.

— Так поедем! Я с ума схожу от безделья.

Старик осмотрел лошадей, убедился, что они уже оправились после бешеной скачки по крутому склону, и кивнул. Проезжая мимо тлеющих руин малой хижины, Неудачник на минуту задержался.

— Стив, что это за штуковины?

Среди углей валялись остатки каких-то машин.

— Печатный пресс, матрицы. Орудия фальшивомонетчиков. А вот и купюры. — Он указал на разбросанные по земле обрывки зеленых бумажек.

— Выходит, Меркен, Эдвардс и Эллисон — фальшивомонетчики. Ну и ну! Вот почему они всех отсюда гнали. И Меркен, конечно, боялся отпустить девушку — она слишком много знала.

Путники перешли на рысь, и Неудачник принялся размышлять вслух.

— Как же мне раньше-то в голову не пришло? Эдвардс каждую неделю в город мотался, отвозил фальшивые денежки в Райфл Пасс или еще куда-нибудь.

Они всучили свои бумажки индейцам, а те сообразили что к чему, озлились. Тут еще спиртное — сам же Меркен им продавал.

— Если мы найдем Джоан, ты не говори ей про дядю, — попросил Стив. — Незачем ей про это знать.

— Само собой.

Они поднимались по западному склону, не упуская из вида следы похитителей. За гребнем открылся небольшой участок сравнительно ровной местности.

— Слышишь барабаны? — пробормотал Неудачник. — Приближаются. Похоже, все племя двинулось.

Удары барабанов отчетливо раздавались где-то впереди. В этих ритмичных звуках Стиву чудилось зловещее торжество.

Потом, уже гораздо ближе, вдруг послышались дикие вопли и бешеная дробь копыт. Вскоре первый мустанг выскочил на прогалину. Прижавшись к шее животного, на нем сидела тоненькая девушка в светлом платье. За ней мчались четыре настоящих дьявола, они колотили пятками по бокам своих коней и истошно вопили.

— Джоан! — заорал Стив и, пришпорив лошадь, устремился навстречу девушке. В это время грохнуло охотничье ружье Неудачника, и первый из краснокожих кувырком полетел на землю; его конь понесся дальше без седока.

— Стив! — закричала девушка жалобно, словно испуганный ребенок.

— Скачи в долину и спускайся по ущелью! — Стив посторонился, уступая ей дорогу. — Скорее!

Потом он снова повернул лошадь навстречу краснокожим. Навахо не ожидали столь скорой погони, их ошеломило внезапное появление двух белых мужчин.

Но замешательство прошло, и трое оставшихся индейцев с отчаянной отвагой ринулись в бой.

Перезаряжать старинное ружье не было времени. Управляя конем одними коленями, старик взял бесполезное пока оружие в левую руку, а правой достал длинный нож. Стив гнал свою лошадь и не нажимал на курок, пока почти не поравнялся с ближайшим противником. Лишь когда краснокожий поднял винтовку и прицелился, техасец дважды выстрелил в размалеванную физиономию. Индеец вылетел из седла. Тем временем Неудачник вступил в схватку с его товарищем индейцем. Их кони столкнулись, краснокожий не успел опомниться — старик всадил ему нож прямо в сердце.

Последний индеец как будто пустился наутек, но неожиданно издал нечеловеческий вопль, повернул коня обратно и выстрелил в лицо Стиву. Порох обжег лицо техасца, однако, как ни странно, не причинил другого вреда. Стив не стал выяснять причину этого чуда и ухватился за ствол винтовки.

Противники сцепились и, упав с лошадей, продолжали бороться на земле. Наконец техасец прикончил противника ударом револьвера по голове.

— Живее! — крикнул Неудачник. — Чертово племя там за бугром. Слышишь, где уже барабанят? Полмили отсюда, не больше.

Стив вскочил в седло и тут увидел девушку. Она наблюдала за битвой, отъехав всего на сотню ярдов.

— Джоан, почему ты меня не послушалась?

— Я же не могла тебя оставить! — воскликнула девушка. Она сильно побледнела, в глазах застыл ужас.

— Хватит болтать! — рявкнул Неудачник и пнул коня Джоан. — Шевелитесь, голубки чертовы! Иначе все без скальпов останемся!

Они поскакали на восток, и Джоан рассказывала о своих злоключениях, стараясь перекричать грохот конских копыт.

— Они меня туда повезли — наверное, к своему племени, но мне удалось высвободить руки, и я ускакала. О Господи, какой ужасный день!

С вершины гребня открылся вид на долину, и Джоан отвернулась.

— Слава Богу, у навахо скальпы вышли из моды, — заметил Неудачник. — А то она увидела бы кое-что похуже.

Трое всадников пересекли долину, и у начала спуска Неудачник остановился.

— Повременим немного, пусть лошади передохнут. Индейцев пока не видать, и на открытом месте мы их сразу заметим. Пусть-ка потом попробуют догнать. А вы, мисс, лучше не смотрите на пепелище. Что случилось, то случилось, и былого не воротишь. Сейчас главное — самим ноги унести, пока живы. А мертвым ничто не грозит.

— Но это все так страшно, — вздохнула Джоан и опустила голову.

Стив подъехал ближе и осторожно обнял девушку за талию. Сердце его сжималось от жалости. И только теперь он по-настоящему осознал, как безумно любит Джоан.

— Вдруг как начали стрелять! — продолжала рассказывать она. — Кругом пули, пули. А грохот какой! Я побежала к хижине. И тут Эллисон: шатается, весь в крови, страшный. Он меня в хижину втолкнул, а сам в дверях встал, в обеих руках пистолеты. Индейцы налетели, как черти из ада, орут.

А Эллисон хохочет. Одного пристрелил и кричит: «Привет из Техаса, ублюдки!» И так он стоял у двери и стрелял. А потом они его убили. — Девушка всхлипнула на плече у Стива.

— Это вы напрасно, мисс, — проворчал Неудачник. — Насчет Эллисона не волнуйтесь. Другой судьбы он и не ждал. Сапоги на ногах, да пустая пушка в руке — чего еще нам желать в последний час?

— Меня выволокли из дома, — продолжила девушка, — связали и посадили на коня. Потом индейцы вывели всех мустангов из загона, подожгли хижины, а сами стали плясать и вопить как сумасшедшие. Такой был кошмар!

Джоан устало провела по лицу рукой.

— Наверно, я потеряла сознание. Потом я сидела на коне, и его вели куда-то через лес вместе с другими мустангами. Мне удалось развязать руки. Тогда я ударила коня пятками, и он поскакал в обратную сторону.

— Смотрите! — перебил ее Неудачник, приподнимаясь на стременах — Вон они!

На западе над скалистым гребнем появились бесчисленные головные уборы из перьев. С новой силой загремели барабаны.

Глава V. Грохочущие скалы

— Спускаемся! — скомандовал неудачник. — Только потихоньку. И старайтесь, чтобы кони не спотыкались. Лавины возникают от сущего пустяка. Я уже видел такое в Горах Заката. Потихоньку!

Барабаны гремели все громче, несомненно, краснокожие убийцы уже мчались по западным склонам. Но троим всадникам приходилось натягивать поводья и сдерживать коней. Местами склон был слишком крут, лошади приседали на задние ноги, скользили, галька осыпалась под копытами. Стив снова подивился смелости Джоан: ведь девушка почти каждый день ходила вверх и вниз по этой расщелине.

Преследователи уже вопили в долине, жуткое эхо разносилось по ущелью. Джоан, бледная от страха, все же хорошо управлялась со своим мустангом.

— Осталось немного, — наконец объявил Неудачник. — Теперь можно немного рискнуть.

Почувствовав свободу, кони понеслись во всю прыть. Из-под копыт полетели камни и куски сухой глины.

— Красота! — усмехнулся Неудачник.

Но тут его конь споткнулся, упал на колени и сбросил седока.

— Черт подери! У меня конь повредил ногу. Езжайте дальше, я останусь!

— Нет! — твердо заявил Стив. — Мы сядем на мою лошадь вдвоем.

В это время в долине грянул ружейный залп, похоже, индейцы стреляли просто в воздух.

— Уходи! — закричал Неудачник. — Черт тебя дери, забирай ее и уносите ноги отсюда!

Стив повернулся к девушке.

— Садись на коня! Садись и езжай!

— Нет! Не хочу уезжать без вас, вы погибните! Лучше я останусь и умру вместе с вами!

— О господи! — вздохнул Стив, проклиная упрямство и непоследовательность слабого пола. — Держи коня, Неудачник. Я ее как-нибудь посажу… и…

— Поздно! — горько усмехнулся старик. — Вот они пожаловали!

На фоне неба обрисовался силуэт всадника. Всего на одно мгновение он застыл, словно бронзовая статуя, но Неудачник успел вскинуть старое охотничье ружье. Прогремел выстрел. Индеец резко взмахнул руками и покатился по крутому склону. Старик злорадно оскалился, и уже другие мустанги оттеснили лошадь без седока. — В ущелье ворвалась орда бешенных всадников.

— К деревьям! — Неудачник первый устремился в укрытие, на бегу заряжая ружье. — Хоть пощиплем их немного напоследок!

Стив и Джоан последовали за ним. Навахо неслись по ущелью как сумасшедшие. Их кони вздымали тучи песка и пыли, с грохотом катились камни, вылетавшие из-под копыт. Всадники заполнили уже почти все ущелье. И вдруг…

— Так я и знал! — воскликнул Неудачник, азартно хлопнув себя по ляжке.

Где-то наверху одна из лошадей наткнулась на каменную глыбу. От толчка огромный камень покачнулся. Теперь он катился по склону, сметая на своем пути людей и животных, сталкиваясь с другими, столь же неустойчивыми обломками скал. Тщетно пытались всадники уклониться от града камней. Лавина нарастала. Орали индейцы, дико ржали лошади, поднялся невообразимый гомон.

Потом как будто дрогнула сама земля. Исполинские каменные стены зашатались и с чудовищным грохотом начали рушиться в ущелье, уничтожая там все живое. Глубокая расщелина быстро заполнялась обломками скал. Трое свидетелей, укрывшись за деревьями, безмолвно взирали на эту грозную сцену. Камни летели во все стороны. Один из них, по воле случая, отскочив от ствола кедра, угодил прямо в лоб Неудачнику. Старик рухнул, как подкошенный.

Стив склонился над ним, не зная, что делать. Грандиозное зрелище потрясло техасца, и он сам еще не вполне пришел в себя. Неожиданно старик открыл глаза и сел.

— Я сам бывал в разных переделках и никогда не любил краснокожих, — взволнованно произнес он. — Но от такого и меня, старого бойца, в дрожь кинуло. Глазом не успели моргнуть — целое племя к чертям отправилось! Но я-то сразу смекнул, чем кончится, когда они все как шальные в ущелье понеслись.

Старик замолчал, потом нагнулся и поднял с земли камень, которым его ушибло. Стив повернулся к девушке. Джоан закрыла лицо руками и тихонько всхлипывала. Техасец осторожно обнял ее.

— Джоан, ты ничего не сказала, и я ничего не говорил. Но, наверно, тут особых слов и не надо. Ты уже знаешь, что я тебя люблю.

— Стив… — вмешался Неудачник. Он внимательно разглядывал свой камень.

— Заткнись, — огрызнулся Стив. — Не видишь, я занят.

Неудачник пожал плечами и побрел к большой куче каменных обломков; из-под нее мелкий песок ручейком сползал по пологому склону к подножию скал.

— Джоан, — продолжал Стив. — Этот старый болван нас прервал, но я говорил, что люблю тебя… и если ты тоже… не совсем равнодушна ко мне — позволь я позабочусь о тебе!

Вместо ответа девушка протянула к нему руки.

— Джоан, милая. — Он прижал ее к груди, нежно и немного неловко гладил по золотистым волосам — У меня почти ничего нет, и я всего лишь бродячий ковбой, но…

— А вот и нет!

Стив оглянулся. Перед ним стоял Неудачник. Он держал в одной руке злополучный камень, а другой теребил свой длинный ус. Старик явно пытался сохранить невозмутимый вид, но его переполняли гордость и самодовольство.

— Ты не бродячий ковбой, Стив. Тебе уже никогда не придется бегать за коровами. Ты — один из владельцев Золотоносной Жилы Заката, самой огромной жилы на свете!

Стив и Джоан изумленно уставились на старика.

— Взгляни-ка сюда, недотепа. Видишь, как этот камень блестит — на другие совсем не похож! А теперь посмотри туда!

Неудачник картинным жестом показал на часть склона у подножия утеса, которая обнажилась благодаря лавине.

— Кварц! Отличная кварцевая жила. Тут можно золота накопать голыми руками, ей-богу! Теперь все ясно. Пока я валялся без памяти и без скальпа, случился обвал, оползень закрыл жилу. Потому-то я и не мог ее отыскать. И вот через сорок лет она опять открылась — ишь сверкает, как прежде! По-моему, получилось справедливо. Сначала я потерял золото из-за индейцев, а теперь индейцы мне его вернули. Скальп — так и быть, прощу им.

Теперь слушайте. Четвертая часть этого сокровища принадлежит тому, кто его открыл. Мне, значит. Еще одна четверть — родственникам Билла Хансена, если они живы. А остальные две доли — вам, моим компаньонам. Годится?

Не в силах подыскать нужные слова, Стив просто пожал старику руку.

— Ладно, милуйтесь, — сказал Неудачник с важным видом. Потом взял руку молодого техасца и положил на плечо девушки. — Но не забудьте послушать умного человека, прежде чем тратить миллионы.

— Джоан, девочка моя, почему ты опять плачешь? — нежно спросил Стив. — Забудь все эти ужасы. Ты теперь богата. Мы скоро поженимся — и в горах Заката уже не будет никаких барабанов.

— Я так счастлива, — ответила Джоан, и губы двух влюбленных соединились.

Только он разбогател,

Сразу денежки спустил.

Но зато всегда и всюду вволю пил.

Так пел Харпер Неудачник, впервые вполне довольный жизнью.

Бурные воды

Я хорошо помню ужасную ночь поздней осенью 1845 года. Мы сидели в «Сильвер Слиппере», а на улице ревел шквальный ветер, и дождь со снегом стучал в окна, как кости танцующего скелета. Собравшись у камина, мы слушали, как пенные волны разбиваются об обледеневшие берега Новой Англии. Все корабли в гавани маленького портового городка стояли на двойных якорях, а капитаны искали тепло и дружескую кампанию в тавернах у пристани.

В ту ночь в «Сильвер Слиппере» коротали время четверо мужчин и я — мальчик, разливающий пиво. Там были Эзра Харпер, владелец таверны; Джон Гауэр, капитан «Русалки»; Джонас Хопкинз, адвокат из Салема и капитан Старки с «Грифа». Четверо посетителей расселись за большим дубовым столом перед огромным камином, в котором жарко полыхал огонь, а я сновал по таверне, прислуживая им, подливая пиво и подогревая глинтвейн. Капитан Старки сидел спиной к камину и лицом к окну, в которое бил холодный мокрый снег; справа от Старки, в конце стола, разместился Эзра Харпер; капитан Гауэр сидел напротив Эзры, а адвокат Джонас Хопкинз — прямо напротив Старки, спиной к окну и лицом к камину.

— Еще бренди! — заорал Старки, стукнув по столу огромным кулаком. Это был крепкий мужчина средних лет, с короткой густой бородой и глазами, поблескивающими из — под нависших бровей.

— Да, тем, кто сейчас в море, не позавидуешь! — заметил Эзра Харпер.

— А тем, кто спит на дне, еще холоднее, — угрюмо произнес Джон Гауэр. Высокий, стройный, с темным, словно свинцовым, лицом, он был странным и своенравным человеком, и о нем рассказывали немало темных историй.

Старки дико расхохотался.

— Если вы о Томе Сайлере, приберегите сочувствие для кого-нибудь другого! Земля после его смерти стала чище. Ему самое место на дне морском, потому что он подлый убийца и мятежник!

Последние слова капитан буквально рявкнул в порыве ярости и, сплюнув на пол, оглядел компанию, словно ища того, кто осмелится ему возразить.

На лице Джона Гауэра промелькнула насмешливая улыбка, а Джон Хопкинз подался вперед, сверля Старки пронзительными глазами. Как и все мы, он знал историю Тома Сайлера в той версии, которую преподносил капитан Старки: Сайлер, первый помощник капитана на «Грифе», хотел подбить экипаж к мятежу и пиратству, но Старки раскусил его замысел и повесил на рее. В то суровое время решение капитана было законом.

— Странно, — произнес Джонас Хопкинз, человек с худым, бесцветным лицом, бросив острый взгляд на Старки. — Странно, что Том Сайлер оказался подлецом, а ведь считался таким законопослушным парнем!

Старки презрительно фыркнул и залпом осушил свою кружку. Он был уже пьян.

— Когда же ваша племянница Бетти выходит замуж за капитана Джозефа Харпера? — осведомился Эзра Харпер, желая перевести беседу в более безопасное русло.

Джонас Хопкинз откинулся на стуле и уткнулся в бокал с ромом.

— Завтра, — буркнул Старки.

— Интересно, Джо Харпер хочет получить жену или дочь, женясь на такой молоденькой девочке? — рассмеялся Гауэр.

— Джон Гауэр, вы очень меня обяжете, если не станете совать свой нос в чужие дела! — рявкнул Старки. — Эта потаскушка должна быть на седьмом небе от счастья, что ее берет в жены богатейший судовладелец Новой Англии!

— Но Бетти ведь не считает себя счастливой? — не унимался Джон Гауэр, словно нарочно нарываясь на скандал. — Она все еще горюет о Дике Хансене, правда?

Капитан Старки сжал волосатые кулаки и так поглядел на Гауэра, что тот должен был понять — он слишком далеко зашел в обсуждении чужих дел. Проглотив свой ром, капитан «Грифа» швырнул кружку на стол.

— Плевать я хотел на ее капризы, — угрюмо ответил он. — Если ей хочется провести остаток дней, оплакивая ублюдка, который сбежал и утонул, это ее дело! А мое дело — удачно выдать ее замуж!

— Старки, и сколько вам заплатил за племянницу Харпер? — полюбопытствовал Джон Гауэр.

Это уже переходило границы дозволенного. Старки тяжело поднялся со стула, перегнулся через стол и, сверкая налившимися кровью глазами, поднес железный кулак к носу Гауэра. Тот ни сделал ни малейшей попытки отодвинуться, а лишь опасно прищурил глаза, с ухмылкой глядя на пьяного Старки.

— Сядьте, Старки! — вмешался Харпер. — Какая муха вас укусила, друзья? Почему мы не можем посидеть здесь тихо и спокойно?

Эта примирительная речь резко оборвалась, когда внезапно распахнулась тяжелая дверь и порыв ветра чуть не задул свечу. В вихре кружащегося снега мы увидели шагнувшую в таверну девушку. Я бросился к ней и захлопнул за ней дверь. Бетти!

Девушка в промокшем насквозь платье была стройной, почти хрупкой, ее большие глаза дико блестели, волосы растрепались, по симпатичному личику ручьями текли слезы.

— Бетти! — вскричал Старки. — Я считал, что ты дома, в постели! Что тебе здесь нужно, да еще в такую ночь?

— Дядя, дядя! — зарыдала она, протягивая к нему руки. — Я не могу завтра выйти за Джозефа Харпера! Не могу! Дик Хансен зовет меня, я слышу сквозь бурю его голос! Жив он или утонул, я всегда буду принадлежать только ему, до самой смерти. И я не могу, не могу…

— Марш отсюда! — топая ногами, заревел Старки. — Убирайся в свою постель! Я с тобой еще поговорю! Ты выйдешь завтра за Харпера, или я вышибу из тебя дух!

Девушка, рыдая, опустилась пред капитаном на колени, а он занес огромный кулак, чтобы ударить ее, но Джон Гауэр вскочил, ловкий и быстрый, как кот, и швырнул разъяренного капитана Старки на стол.

— Прочь от меня руки, грязный пират! — в бешенстве завопил Старки.

— Факт моего пиратства еще надо доказать, — хладнокровно ответил Гауэр и мрачно осклабился. — Но если тронете этого ребенка хоть пальцем, мы увидим, как быстро «грязный пират» расправится с «честным торговцем», который принуждает собственную кровь и плоть к ненавистному браку!

— Будет тебе, Джон! — перебил Эзра Харпер. — Старки, а вы что, не видите, что девочка близка к обмороку? Ну-ну, деточка! — Владелец таверны наклонился и нежно поднял Бетти. — Идите к старому Эзре. Здесь, в верхней комнате, горит камин, а моя жена даст вам теплую одежду. В такую ненастную ночь девушкам нельзя выходить из дома. Вы останетесь у нас до утра, дорогуша!

Он двинулся вместе с Бетти вверх по лестнице, почти неся девушку, а Старки, проводив их взглядом, вернулся к столу.

Потом Джонас Хопкинз, встав со стула, произнес:

— Ходят странные слухи, капитан Старки!

— Что за слухи? — с вызовом спросил Старки.

Джонас набил вирджинским табаком длинную трубку и только тогда ответил:

— Сегодня я беседовал кое с кем из вашего экипажа.

— Ух ты, дьявол! — выругался Старки. — Не успеешь бросить якорь, как по всему порту уже ползут слухи!

Хопкинз знаком попросил еще табака. Я принес ему табак, и адвокат сделал несколько глубоких затяжек.

— Возможно, на сей раз слухи ползут не без оснований, капитан Старки.

— А ну, говори! — потребовал Старки. — К чему ты клонишь?

— На борту «Грифа» толкуют, будто Том Сайлер никогда не подстрекал к мятежу. Говорят, что вы сфабриковали обвинение и повесили невинного, вопреки протестам экипажа!

Старки глухо рассмеялся.

— И на чем основаны эти небылицы?

— На том, что, стоя на пороге вечности, Том Сайлер поклялся: вы убиваете его потому, что он знает, куда подевался Дик Хансен. Но не успел он сказать еще что-нибудь, как его жизнь оборвала петля!

— Дик Хансен? — Старки побледнел, но по — прежнему вел себя вызывающе. — Последний раз Дика Хансена видели на причале Салема больше года назад. Но я-то тут при чем? Он сбежал, всего и делов-то!

— Вы хотели, чтобы Бетти вышла замуж за Джозефа Харпера. Этот богач готов был купить вашу племянницу, как рабыню, — спокойно ответил адвокат Хопкинз. — Сие общеизвестный факт.

Джон Гауэр кивнул, соглашаясь.

— Но Бетти собиралась выйти замуж за Дика Хансена, и вы сделали все, чтобы отправить его на четыре года в плавание на британском китобойном судне, — продолжал адвокат. — Потом распустили слухи, будто он утонул, а сами решили выдать Бетти за Харпера прежде, чем ее жених вернется. Узнав, что Сайлеру известна правда и он может рассказать Бетти, что ее суженый жив, вы пришли в отчаяние. Вы, капитан Старки, находитесь на грани банкротства. Спасти вас могут только деньги, которые Харпер обещает вам за Бетти. И вы убили Тома Сайлера, чтобы он не выдал вашу тайну!

Снова воцарилось молчание. На улице, в темноте ночи, пронзительно завывал ветер. Старки сидел в раздумье, нервно сцепив пальцы.

— И вы можете это доказать? — наконец с усмешкой спросил он.

— Я могу доказать, что вы почти банкрот и что судовладелец обещал вам деньги за руку Бетти. И — да, я могу доказать, что вы избавились от Хансена!

— Но вы не можете доказать, что Сайлер не замышлял мятежа! — закричал Старки. — И как вы докажете, что я отправил Хансена в плавание обманным путем?

— Сегодня утром я получил письмо от своего представителя в Бостоне. Он пишет, что встретил Хансена в одном азиатском порту. Молодой человек сказал ему, что при первой же возможности спишется с судна и возвратится в Америку. Он попросил сообщить Бетти, что жив и все так же любит ее!

Старки положил локти на стол и оперся подбородком на кулаки. Он сидел с видом человека, воздушные замки которого в одно мгновение рухнули. Потом капитан передернул могучими плечами и рассмеялся безумным смехом. Осушил кружку и продолжал безудержно хохотать.

— У меня на руках есть еще два — три козыря! — смеялся он. — Том Сайлер в аду с петлей на шее, а Дик Хансен все еще странствует по свету! Девчонка — моя подопечная, и она несовершеннолетняя, поэтому выйдет замуж за того, за кого я прикажу! Вы ничего не сможете доказать про Сайлера. В открытом море мое слово — закон, и я не обязан отчитываться в том, что делаю на борту моего судна. Что же касается сопляка Хансена… Моя племянница выйдет замуж за Харпера, прежде чем вернется этот юный дурак! Идите, рассказывайте ей, что хотите, рассказывайте, что Дик Хансен еще жив…

— Именно это я и собираюсь сделать, — спокойно произнес адвокат Хопкинз, поднимаясь с места. — Я поговорил бы с ней еще раньше, но решил сперва по-честному вас предупредить.

— Валяйте! — бешено заорал Старки.

Он стал похож на попавшего в капкан дикого зверя. Его глаза метали молнии, пальцы скрючились, как когти. Схватив со стола кружку, капитан взмахнул ею со словами:

— Ну идите, рассказывайте! Она выйдет за Харпера, или я ее убью! Рассказывайте про меня, что хотите, желтая свинья! Ни одна душа не сможет помешать моим замыслам, ни одна душа не спасет Бетти от брака с Харпером! А теперь я хочу поднять тост, раболепные трусы. Я пью за моего помощника Тома Сайлера, болтающегося на рее! За Тома Сайлера, спящего сейчас в холодной воде с петлей на шее!

Это было безумие. Я отпрянул от этого человека, празднующего свою победу. Даже с лица Джона Гауэра сползла обычная ухмылка.

— За Тома Сайлера!

Только ветер отозвался на этот рев. Дождь со снегом барабанили в стекла, как будто сама черная ночь хотела укрыться в маленькой таверне. Я встал поближе к огню, почти за спиной у капитана Старки, но холод добирался и туда, словно дверь была открыта настежь.

— За Тома Сайлера…

Капитан Старки поднял кружку, и тут взгляд его упал на окно, отделяющее нас от царящей снаружи тьмы.

И вдруг он застыл, глаза его вылезли из орбит. Кружка с пивом выпала у него из руки, и он, душераздирающе вскрикнув, упал головой на стол — мертвый!

Что послужило причиной его смерти? Все решили, что капитана хватил удар из-за чересчур обильных возлияний. Когда все это случилось, Джонас Хопкинз стоял лицом к лестнице, а Джон Гауэр уставился на Старки. Лишь я один посмотрел в окно и увидел то, что убило капитана Старки. И то, что я там увидел, до сих пор не дает мне покоя и будет преследовать до могилы.

На фоне затянутого инеем окна призрачно сияли свечи и виднелось четкое изображение человека, словно плывущего в бурной воде. И у этого видения было лицо Тома Сайлера, а вокруг его шеи плавно покачивалась призрачная петля!

Дикая вода

Сол Хопкинс был настоящим королем Долины Саранчи, но управлялся в своих владениях без пальбы. В прежние, не столь уж давние времена Долина подчинялась другому королю, который действовал проще. Его подручные, крепкие парни с суровыми лицами, пользовались в основном ружьями, кусачками и железом для клеймения. Но те дни канули в лету. Ныне король Сол Хопкинс сидел за письменным столом у себя в конторе, и к нему тянулись незримые нити от векселей, закладных и прочих ценных бумаг.

Минула эпоха стычек между конкурирующими скотоводами. В Долине Саранчи отгремели последние выстрелы, и всем стало казаться, что Сол Хопкинс, самый крупный здешний землевладелец и финансист, воцарился тут на долгие времена. Однако на его пути оказался человек, который не проникся новыми идеями.

Все началось с того, что с молотка продали ферму Джона Брилла. Как обычно бывает в таких случаях, приехал представитель Сола Хопкинса — и увидел три сотни весьма серьезно настроенных фермеров и ковбоев. Они прибыли на торги со склонов Северных и Западных гор, кто на старом разбитом автомобиле, кто на повозке, кто верхом. Некоторые пришли пешком. Увидев у ребят бочку смолы и полдюжины старых подушек, представитель крупного бизнеса смекнул, чем это пахнет. Он скромно встал в сторонке и не пытался участвовать в аукционе. Цены предлагали только фермеры и ковбои. Земля, постройки и скот были проданы за 7 долларов 55 центов и вернулись к Джону Бриллу.

Узнав об этом, Сол Хопкинс побелел от гнева. Впервые его королевской власти бросили вызов, и он привел в действие хитроумный механизм правосудия. В результате уже на следующий день Джона Брилла и девятерых его приятелей препроводили в старую каменную тюрьму Бисли, а обитателям лесистых гор и тем, кто жил вдоль извилистых речек, словом, всем бедным фермерам — должникам Сола Хопкинса — посоветовали не делать больше глупостей. Для неукоснительного соблюдения закона, чтобы инцидент с фермой Брилла не повторился, Хопкинс пообещал прислать на следующие торги хорошо вооруженную охрану. Жители гор и низин знали, что это не пустые слова. Тем временем король Долины решил силой денег и власти окончательно расправиться с Джоном Бриллом. Именно тогда Джим Рейнольдс, зять Джона Брилла, и явился в Бисли, чтобы повидаться с королем.

Джим Рейнольдс жил в горах к северу от Бисли, в краю дубовых чащ и длинных скалистых хребтов, на южном склоне одного из которых и лежал город. Еще южнее, там, где по обширной плодородной долине растекались полноводные реки, обосновались самые богатые фермеры. Они устроились здесь сравнительно недавно, вытеснив прежних обитателей — скотоводов.

Иная доля выпала людям в лесистых горах Лост-Ноба. Бесплодная каменистая почва, плохая трава. На горных хребтах селились потомки первых колонистов, охотники, арендаторы и разорившиеся скотоводы. Эти бедняки терпеть не могли фермеров Южной долины. Старожилам приходилось одалживать деньги у новичков, и оттого давняя неприязнь только возрастала.

Джим Рейнольдс был просто ходячим ископаемым. Не сталкиваясь особо с властями, он работал на фермах и ранчо, а иногда — на нефтяных промыслах к востоку от Лост-Ноба. Но одна мысль не давала покоя Джиму и, словно раскаленная зола, постоянно тлела в его душе: с ним обошлись несправедливо. После недавних событий тлеющая зола вспыхнула ярким пламенем. Современный человек, испытав несправедливость, спешит обратиться к правосудию, но Джим Рейнольдс предпочел прибегнуть к насилию. Похоже, он просто родился не в ту эпоху. Ему бы жить в дедовские времена, когда люди скакали по бескрайним просторам и то и дело палили друг в друга из револьверов.

Однажды, около девяти часов вечера, Рейнольдс приехал в Бисли на своем старом «форде». Остановившись на Френч-стрит, он вышел из машины, свернул в переулок и скоро очутился на Хопкинс-стрит. Улица носила имя человека, которому принадлежала большая часть ее домов. Сам же хозяин, как это нередко бывает, ютился в тесном, неопрятном офисе, где когда-то начинал свою деловую карьеру.

На узкой Хопкинс-стрит располагались в основном здания контор и складов; фасады жилых домов выходили по большей части на другие улицы. По вечерам здесь почти не встречались прохожие. Бисли не принадлежал к числу больших городов, и по будням даже главные улицы быстро пустели после захода солнца. Не встречая ни одной живой души, Рейнольдс быстро шагал по узкому тротуару туда, где светились дверь и окно из зеркального стекла.

Там, как обычно, до позднего вечера трудился новый король Долины Саранчи; там он созидал и укреплял свое королевство. Прежний властитель Долины, угрюмый старый вояка, знал людей, с которыми имел дело. Он всегда держал наготове пару револьверов, днем и ночью его сопровождали как минимум двое вооруженных парней. Ну, а Сол Хопкинс слишком долго имел дело с документами и цифрами — и забыл, что нужно учитывать настроения людей. Опасность он понимал лишь как угрозу своим деньгам.

Хопкинс склонился над письменным столом — высокий, худой, сутулый, с копной спутанных седых волос и крючковатым носом стервятника. Он раздраженно поднял голову, когда кто-то бесцеремонно распахнул дверь с улицы. На пороге стоял Джим Рейнольдс. Широкоплечий, смуглый, как индеец; одна рука спрятана под курткой. Глаза его горели, словно угли. Король Долины похолодел, впервые в жизни почуяв опасность, которая грозила не деньгам или землям, а лично ему, Солу Хопкинсу. Ни единого слова не сорвалось с уст хозяина и незваного гостя, они лишь обменялись взглядами — и мгновенно поняли друг друга.

Старик Хопкинс с отчаянным воплем вскочил и опрокинул кресло. Джим Рейнольдс выхватил из-за пазухи кольт сорок четвертого калибра. В маленьком офисе выстрел прогремел оглушительно.

Хопкинс сдавленно вскрикнул и отпрянул к стене, держась за грудь. Вторая пуля угодила ему в пах, и старик повалился вперед, на свои бумаги. Не успел он рухнуть на стол, как получил третью порцию свинца в живот — эта пуля рванула его в сторону. По столу разлетелись брызги крови. Хватая руками воздух, Сол Хопкинс сполз со стола и растянулся на полу. На тело старика со стола посыпался целый ворох бумаг.

Джим Рейнольдс спокойно наблюдал за происходящим. Комната наполнилась едким пороховым дымом, эхо выстрелов все еще отдавалось в тесном офисе. Хопкинс чуть слышно хрипел и судорожно подергивался. Он был жив. Пока. Но Джим Рейнольдс знал, что враг его умирает. Пора было уносить ноги.

Рейнольдс повернулся и вышел на улицу. С момента первого выстрела не прошло и минуты, а по улице уже бежал человек с пистолетом в руке и громко кричал: полисмен Майкл Дейли исполнял свой долг. По расчетам Рейнольдса, до появления остальных сил правопорядка оставалось по меньшей мере несколько минут. Он стоял не двигаясь, опустив револьвер.

Дейли подбежал к безмолвному убийце и навел на него свой пистолет.

— Руки вверх, Рейнольдс! — скомандовал полицейский, с трудом переводя дух. — Что ты натворил, сукин сын? Господи, да ты, никак, пристрелил мистера Хопкинса! А ну, давай сюда свою пушку… Живо давай ее сюда!

Рейнольдс оставил оружие висеть спусковой скобой на указательном пальце и рукоятью вперед протянул его Майку. Полицейский потянулся за револьвером, при этом машинально опустив свой пистолет. Кольт сорок четвертого калибра вдруг крутнулся на пальце Рейнольдса, рукоятка оказалась у него в руке, и Дейли ошеломленно уставился в черное дуло. В очередной раз Рейнольдс продемонстрировал, что он — человек прошлого. Старый трюк с револьвером, заставший врасплох блюстителя порядка, не применялся в здешних краях уже лет пятьдесят.

— Брось пушку! — прорычал Рейнольдс.

Дейли нехотя разжал пальцы, и, когда его пистолет брякнулся на тротуар, Рейнольдс наотмашь ударил полицейского по голове длинным стволом кольта. Дейли растянулся рядом со своим оружием, а Рейнольдс пробежал по аллее, свернул в переулок и вскоре оказался на Френч-стрит, в нескольких шагах от своей машины.

Сзади кто-то бежал и кричал. Немногочисленные прохожие оглядывались на Рейнольдса, но, увидев в его руке оружие, спешили посторониться. Он вскочил за руль, завел мотор и помчался по Френч-стрит.

Вскоре позади остался мост через Саранчовый Ручей. Здесь начиналась окраина, деловая часть города примыкала лишь к одному берегу ручья. Еще спустя несколько минут «форд» Рейнольдса уже мчался мимо пашен и редких фермерских усадеб.

На каменное здание тюрьмы, где томились его друзья, Рейнольдс и не взглянул. Вызволять их из неволи, даже если бы это удалось, не имело смысла. Отправляя на тот свет Сола Хопкинса, Рейнольдс лишь следовал своему инстинкту. Он не ликовал, не сожалел о содеянном и испытывал мрачное удовлетворение оттого, что хорошо сделал свое дело. Так в эпоху кровной мести в ответ на нестерпимую обиду человек убивал обидчика, увозил его тело в горы и ожидал схватки с мстителями. Рейнольдс — как и подобало стрелку былых времен — не рассчитывал уйти от возмездия. Он просто хотел найти логово, где можно на время затаиться. Перестрелка со всей полицией Бисли не входила в его планы.

В миле от моста была развилка. Одна из дорог шла на север до Старлинга, а оттуда поворачивала на запад к Лост-Нобу; по ней Рейнольдс приехал в Бисли. Вторая дорога, старое лост-нобское шоссе, вела на северо-запад, но вскоре упиралась в так называемое Озеро Бисли — огромный искусственный водоем. Третья поворачивала на запад, к другим горным районам.

Рейнольдс выбрал северо-западную дорогу, ведущую к озеру, и не увидел на ней ни одной живой души. Ночью мало кто бродил по горным склонам, а старое шоссе было особенно пустынным. Тут даже фермы встречались нечасто. К тому же недавно созданное Озеро Бисли отрезало от дороги северные поселения. Правда, пока оно не наполнилось водой.

Неровная ухабистая дорога все время шла в гору. Мескитовое редколесье сменилось густой дубравой. Кое-где из земли торчали валуны. Слева и справа темнели горные вершины.

В десяти милях от Бисли и в пяти — от озера Рейнольдс свернул с дороги и выехал на огороженную территорию, предварительно открыв железные ворота. За воротами среди густого леса по склону поднималась извилистая темная тропа.

Он оглянулся. Отсветы фар не озаряли ночное небо. Преследователи наверняка видели, как Рейнольдс выезжал на окраину, но не знали, куда он свернул потом. Скорее всего, полицейские мчались теперь в неверном направлении, ведь Рейнольдсу вроде бы не имело смысла поворачивать на северо-запад. По старому шоссе он не мог добраться до Лост-Ноба. И, хотя из-за долгой засухи озеро как таковое еще не существовало, старые мосты через Саранчовый Ручей и Мескиталь недавно снесли, поэтому путь в Лост-Ноб был отрезан.

Справа выросла отвесная скала. За очередным изгибом тропы открылась ровная прогалина, усеянная камнями. Впереди темнел большой дом с пологой крышей, к нему примыкали гаражи, хлева и прочие хозяйственные постройки; поодаль за ними стеной стоял дубовый лес. Свет нигде не горел.

Рейнольдс поставил машину возле покосившегося крыльца — никакой ограды там не было — и, взбежав по ступенькам, забарабанил в дверь.

— Какого черта? — отозвался изнутри сонный голос.

— Ты один? — спросил Рейнольдс и получил утвердительный ответ, приправленный крепким ругательством. — Тогда подымайся и открой дверь. Это я, Джим Рейнольдс.

В доме тяжко вздохнули, заскрипели пружины матраца, и вслед за могучим зевком послышались шаркающие шаги. На ходу хозяин чиркнул спичкой. Дверь отворилась, на пороге появился длинный худой человек в грязной и мятой одежде. В руке он держал керосиновую лампу.

— В чем дело, Джим? — осведомился хозяин дома, моргая слипающимися глазами и тщетно пытаясь сдержать новый зевок. — Заходи. Какого черта ты будишь людей среди ночи?

— Еще нет и десяти, — возразил Рейнольдс. — Джоул, я прямиком из Бисли. Пристрелил там Сола Хопкинса.

Разинутый было рот резко захлопнулся. Джоул Джексон дико вытаращил глаза. Лампа в его руке сильно качнулась, и Рейнольдс поспешил ее придержать.

— Сола Хопкинса? — В неверном свете лампы лицо фермера стало пепельно-серым. — Господи, тебя же вздернут! За тобой гонятся? Что…

— Меня не вздернут, — мрачно заявил Рейнольдс. — Знаешь, почему я убежал? Хочу еще кое-что сделать — а там пускай ловят. Джоул, ты ведь у меня в долгу, верно? В этих горах не спрячешься — жрать нечего. А ты живешь один, гости валом не валят. Я побуду здесь несколько дней, пока шум не уляжется. А потом еще разок загляну в Бисли, чтоб уж покончить с делами. Отправлю к чертям Билли Лири, шефа полиции, и этого адвоката Хопкинса, судью Блейна. Тогда и сам спокойно умру.

— Да они же прочешут все горы! — с ужасом воскликнул Джексон. — Не успокоятся, пока тебя не найдут…

— Не ори, — оборвал Рейнольдс. — Мы отгоним мою машину в ущелье за той скалой, прикроем хорошенько ветками, так что ни одна собака не отыщет. Я буду сидеть в доме или в сарае, а как кто-нибудь появится, сразу спрячусь в лесу. Сюда ведь можно проехать только по одной дороге. Да и не станут они долго искать возле самого города, покружат здесь немного и все — решат, что я уже в Лост-Нобе. Тебя, конечно, допросят, так, для порядка. Но, думаю, ферму обыскивать поленятся. Главное, стой прямо и смотри им в глаза, когда будешь врать.

Джексон поежился.

— Ладно. Только если тебя найдут, мне крышка.

Случившееся плохо укладывалось у него в голове. Большого Человека, самого Короля Долины, вдруг пристрелили, как обычного смертного. Рейнольдс воистину совершил нечто невероятное.

Без лишних слов приятели загнали «форд» в узкую, поросшую густым кустарником лощину и хорошенько замаскировали.

— Следы-то остались, — проворчал Джексон. — И слепой догадается, что тут проехала машина.

— Завтра следов уже не будет, — заметил Рейнольдс, взглянув на небо. — Похоже, скоро хлынет ливень, часа через два-три.

— Да, жарковато, и ветра нет, — согласился Джексон. — Дождичек-то не помешает. Давно пора, а то и не соберем ничего…

— Какого черта ты болтаешь про урожай? — рассердился Рейнольдс. — Он все равно тебе не принадлежит. В этих горах вообще нет ничего вашего; все ваше заложено и сто раз перепродано. Тебе пока везет, кое-как держишься. Но это ненадолго, вот увидишь. Ты ведь в точности, как мой зять Джон — да и остальные не лучше. «Вы все — стадо тупых баранов, — я так ему и говорил. — Вкалываете как проклятые — и только для того, чтобы другие могли наряжаться и набивать себе брюхо. Вы же работаете не на себя, а на этих своих кредиторов»…

— А что же нам делать?

Рейнольдс усмехнулся, по-волчьи оскалив зубы.

— Ты ведь знаешь, что я сегодня сделал. Сол Хопкинс никогда больше не будет вышвыривать людей из домов. Но таких как он, еще много. Вот если бы вы побросали грабли и взялись за оружие… Да мы ведь можем устроить в горах настоящую заваруху, почище чертовой гражданской войны Линкольна!

У Джексона стучали зубы, словно его трясла лихорадка.

— Что ты, Джим, куда нам? Времена-то уже не те, как ты не понимаешь? Это раньше у каждого был свой закон, мне еще мой старик рассказывал. А теперь что мы можем? Если возьмемся за оружие, губернатор пошлет на нас солдат. Одно дело — помочь человеку на аукционе, но воевать с правительственными войсками… От нас и мокрого места не останется.

— И Джон так говорил, и все его приятели, — усмехнулся Рейнольдс. — Только Джон сейчас за решеткой и, похоже, долго там просидит. Зато я на свободе, а Сол Хопкинс в аду. Что ты на это скажешь?

— Ой, боюсь, всем нам не поздоровится, — простонал Джексон.

— Что, уже в штаны наложил? Вот дерьмовый нынче народ! Когда фермеры пришли на аукцион, я подумал: наконец-то ребята взялись за дело. Черта с два! Только запахло жареным — сразу хвосты поджали. Разве твой старик поступил бы так? Ну ничего, я знаю, что мне делать. Управлюсь и один. Прихвачу с собой на тот свет несколько ублюдков… Ладно, пошли в дом, дай мне чего-нибудь пожрать.

Многое произошло нынче вечером, хотя было еще только одиннадцать часов.

В горах воцарилась тишина. Звезды заволокла дымчатая серая пелена, которая с необычайной быстротой двигалась по небу на юго-восток. Вдали у горизонта вспыхнула красноватая молния. Воздух напряженно замер. С юго-востока задул порывистый ветер, но тут же стих. Где-то в лесу тревожно крикнула ночная птица. Замычала корова в хлеву. Животные чуяли приближение чего-то зловещего, да и людей, выросших в этих горах, волновали знамения нынешней ночи.

— Какая-то дымка в небе весь день, — заметил Джексон, выглянув в окно. Он подал гостю холодный бекон, кукурузный хлеб и котелок красной фасоли. — На северо-западе все сверкает. С самого заката. Того и жди, грянет буря. Время-то в самый раз.

— Похоже на то, — пробормотал Рейнольдс, набивая рот жареной свининой и хлебом. — Черт побери, Джоул, неужели у тебя кроме пахты нечего выпить?

Джексон открыл шкафчик с жестяной дверцей, достал кувшин и вытащил пробку, сделанную из стержня кукурузного початка. Потом поставил на стол оловянную кружку и наполнил ее мутноватой жидкостью. По комнате поплыл запах кукурузного самогона, и Рейнольдс с видом знатока облизнул губы.

— Джоул, сукин сын! Меня боишься укрыть, а сам-то вон что прячешь!

— Это совсем другое, — проворчал Джексон с беспокойством. — Но знаешь, Джим, я сделаю для тебя все, что смогу.

Он заворожено смотрел, как его приятель хищно поглощает еду и вливает в себя спиртное.

— Не пойму я, как ты можешь преспокойно сидеть тут и есть. Неужели тебя нисколько не мутит после… Хопкинса?

— С какой стати?

Рейнольдс помрачнел, поставил кружку и взглянул на хозяина дома в упор.

— Хопкинс выбросил из дома Джона, его жену и детей. Потом засадил в тюрьму самого Джона. И как, по-твоему, надо поступать с такими вонючками?

Джексон отвел взгляд и снова посмотрел в окно. На северо-западе у горизонта то и дело вспыхивали молнии.

— Похоже, приближается, — заметил Джексон. — Теперь уж в Озере Бисли вода будет. Инженер говорит, надо три года, чтоб оно заполнилось — осадков-то мало в наших краях. Но, по-моему, и одного настоящего ливня хватит. Вода, наверное, здорово поднимется и в Мескитале, и в Саранчовом Ручье.

Он отворил дверь и вышел. Рейнольдс последовал за ним. Духота усилилась. Дымчатая пелена, еще гуще прежней, окончательно скрыла звезды. Со всех сторон высились черные горы, поросшие столь же черным лесом, и оттого вокруг казалось еще темней. И эту тьму беспрерывно прорезали далекие, но все более яркие молнии. При каждой вспышке на северо-западе у горизонта ясно очерчивалась чернильно-черная громада.

— Странно, — проговорил Джексон. — Полиция не едет. Я не слышал шума машин.

— Наверное, двинули по другим дорогам, — отозвался Рейнольдс. — И людей им сразу не собрать, сейчас ведь ночь. Небось, еще дозваниваются. Кстати, Джоул, телефон тут есть только у тебя?

— Да, остальным не по карману. Смотри-ка, эта туча идет медленно, но она черная как смоль. Наверное, в верховьях Ручья давно льет вовсю.

— Схожу-ка я к дороге, — сказал Рейнольдс. — Там фары скорее заметишь, лес не так мешает. Легавые могут заявиться сюда до рассвета. Но ты, главное, отвечай, как я сказал, тогда они не станут тут рыскать.

Последние слова заставили Джексона содрогнуться.

Рейнольдс побрел по извилистой тропе и уже скрылся за лесом, как вдруг вспомнил про посуду, из которой ел: котелок и миска остались на столе в кухне. Это могло пробудить подозрения полицейских, случись им внезапно нагрянуть на ферму. Рейнольдс повернулся и быстро зашагал обратно к дому. По пути он услышал тихое позвякивание и сначала не понял, что это такое. Потом его, как током, ударила догадка: позвякивает телефонный аппарат, который чем-то укутали, чтобы набрать номер без лишнего шума.

Пригнувшись, Рейнольдс подкрался к приоткрытой двери и через щель заглянул в дом. Возле телефона, дрожа как осиновый лист, стоял Джексон. На лбу его выступили крупные капли пота.

— Да, да! — говорил он странным сдавленным голосом. — Говорю же вам, он здесь! Сейчас пошел на дорогу — посмотреть, нет ли полиции. Приезжайте как можно скорее, Лири, сами приезжайте. Он злой как черт! Я постараюсь напоить его или уложить спать. Но все равно приезжайте скорее. И, ради бога, не говорите ему про меня, даже когда наденете на него наручники.

Рейнольдс распахнул дверь и шагнул в комнату. Лицо его словно окаменело. Джексон обернулся и хрипло вскрикнул. Гримаса ужаса исказила его черты, телефонная трубка выпала из руки и повисла на проводе.

— О господи, Рейнольдс! — завопил он. — Не надо, не надо…

Рейнольдс сделал еще шаг, и тяжелый револьвер, появившийся в его руке, с размаху обрушился на голову предателя. Джексон рухнул, как бык на бойне. Лежа на полу с закрытыми глазами, он судорожно подергивался. Кровь сочилась из раны на голове, из носа и ушей.

Несколько секунд Рейнольдс стоял над ним, безмолвно усмехаясь, потом подошел к телефону и поднял трубку. Ни звука. Слышал ли полицейский на другом конце провода вопль Джексона?

Рейнольдс повесил трубку и вышел из дома.

Злость и обида мешали ему собраться с мыслями. Джексон — единственный, кого он считал достойным доверия из всех людей, живших к югу от Лост-Ноба, — стал предателем. И не ради наживы, не ради мести, а просто из трусости. Рейнольдс зарычал от злости. Все, попался! До Лост-Ноба на машине не добраться. Ехать обратно к развилке дорог тоже не имело смысла, до появления полиции оставалось слишком мало времени. Вдруг он засмеялся, и это был недобрый смех.

Яростное возбуждение охватило Рейнольдса. Боже, сама судьба наконец-то решила немного ему подыграть! Зачем бежать куда-то? Он ведь хотел только одного: перед смертью отправить к чертям еще нескольких ублюдков, в том числе и Лири. А Лири как раз ехал к ферме Джексона.

Рейнольдс направился к конюшне, потом взглянул на небо, вбежал обратно в дом, разыскал плащ и накинул его на плечи.

Тем временем в небесах творилось нечто невообразимое. Молнии словно слились в одно сплошное сияние; при таком свете вполне можно было читать книгу. Над горизонтом на севере и западе двигались неправильной формы ослепительно-красные полосы, колебались, скрещивались, переплетались, падали и снова возносились ввысь. Грохотало все сильнее. Туча на северо-западе выросла до угрожающих размеров, теперь она простиралась до востока и запада. Зловещее красноватое сияние озаряло горы, лес, дорогу и постройки.

Рейнольдс побежал к конюшне, где жалобно ржали лошади. Из голосов стихий пока звучал только гром. Где-то в горах завыл ветер, но тут же стих.

Рейнольдс набросил попону и седло на спину беспокойного, норовистого коня и повел его к отвесной скале, которая высилась возле усадьбы. Он привязал животное в чаще, чтобы его не видно было с тропы. В доме по-прежнему горела керосиновая лампа. На Джоула Джексона Рейнольдс даже не взглянул. Он знал силу своего удара — после такой затрещины человек если и приходил в себя, то очень нескоро.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Наконец, к звукам грома добавился отдаленный ровный гул, который быстро приближался. На юго-востоке небо прорезал луч света — явно не молния. Свет исчез, потом появился снова. Несомненно, это поднимался в гору автомобиль. Рейнольдс притаился за камнем неподалеку от того места, где к тропе подступала скала.

Вскоре показались и фары: сквозь ветви деревьев словно просвечивали два сердитых глаза.

«Вот они, глаза закона», — зло и радостно подумал Рейнольдс.

Машина остановилась — очевидно, водитель открывал ворота — потом двинулась дальше. Закрыть ворота, конечно, никто не потрудился. Вот подонки! Эти легавые из Бисли всегда так поступали — бросят ворота нараспашку, а у человека вся скотина разбежится.

Машина уже ехала по тропе к усадьбе, до решающего мгновения оставались считанные секунды. Наверно, Лири не слышал по телефону воплей Джексона или был слишком уверен в себе.

Рейнольдс пригнулся пониже. Фары осветили листву у него над головой, когда машина начала поворачивать перед скалой. Яркий свет на секунду ослепил Рейнольдса, но лучи отвернули в сторону, продолжая описывать дугу, и ему удалось различить людей в салоне. Прямо над головой грянул гром, и тут же новая вспышка молнии озарила тропу. По крайней мере, человек пять, и, похоже, за рулем сидел сам Лири. Впрочем, при таком освещении недолго и ошибиться.

Огибая скалу, машина сбросила скорость. Джим Рейнольдс опустил ствол своего тяжелого кольта на ветку, чтобы лучше прицелиться, и при новой вспышке молнии нажал на курок. Звук выстрела слился с раскатами грома. Машина резко дернулась, когда водитель уронил простреленную голову на руль, и понеслась прямо на скалу. Послышались испуганные крики, но человек, сидевший рядом с водителем, выпустил из рук винтовку и схватился за руль.

Рейнольдс стрелял снова и снова, уже стоя. Увы, удачным оказался лишь первый выстрел. Пули в машину попадали, и один человек вскрикнул, но полицейский на переднем сиденье по-прежнему крепко держал руль. Машина не разбилась о скалы, а в последний миг отвернула, потом заехала в заросли кустов по другую сторону тропы и врезалась в большой камень. От сильного удара смялся радиатор, людей выбросило из салона.

Рейнольдс застонал от досады и выпустил последнюю пулю в тех, кто бестолково копошился на земле у разбитой машины. Тут полицейские наконец-то вышли из оцепенения и начали соображать, что к чему. Укрывшись в кустах и за камнями, они открыли ответный огонь. Рейнольдс снова опустился на корточки. Пули свистели у него над головой или попадали в камень, за которым он сидел. Вслед за одиночными выстрелами грянула очередь, вокруг в кустах зажужжало, словно там роились пчелы. Кто-то пустил в ход автомат Томпсона.

Судя по столь частой и беспорядочной стрельбе, у полицейских здорово сдали нервы, но Рейнольдс, заряжая барабан, проклинал злую судьбу. У него осталось слишком мало патронов.

Он не сумел осуществить свой грандиозный замысел, машина не врезалась в скалу. Четверо полицейских остались живы и теперь занимали выгодную позицию. Прячась за кустами, они могли незаметно пробраться в дом и по телефону вызвать подкрепление. Но тут молния осветила тело убитого: оно вылетело из кабины полицейской машины и теперь висело на разбитой дверце, как тряпичная кукла. Рейнольдс злорадно ухмыльнулся. Так и есть: его первая пуля настигла шефа полиции Лири.

Между тем в небесах творилось нечто чудовищное. Временами адская канонада в вышине заглушала звуки пистолетных выстрелов и автоматные очереди. На черном как смоль небе то и дело вычерчивались огненные линии и полосы, а от громовых раскатов сотрясались горы. Отдельные отрывистые удары грома едва не разрывали барабанные перепонки, но ни одна капля дождя пока не упала на землю.

Беспрестанные вспышки молний мешали ориентироваться, и полицейские продолжали палить наугад. Рейнольдс начал осторожно отступать, приближаясь к скале. Он съехал по крутому склону на тропу и побежал туда, где рвался на привязи конь. Полицейские за кустами, мельком заметив беглеца, закричали и стали стрелять ему вслед.

Рейнольдс скрылся в чаще, быстро отыскал спрятанного коня, отвязал, вскочил в седло — и тут хлынул ливень. Он мало напоминал дождь в других, менее суровых краях. Словно раскрылись исполинские шлюзы, или у небесного сосуда, где хранятся дождевые воды, оторвалось дно. Целое море воды с ревом низвергалось на землю.

Наконец-то задул ветер, завыл, сгибая стволы деревьев. Но его ярость уступала буйству дождя.

Рейнольдс, прижавшись к спине коня, чувствовал, как неуверенно движется испуганное животное. Сам он мгновенно вымок до нитки, плащ ему не помог. Дождь падал не каплями, а могучими потоками и грохочущими каскадами. По земле уже бежали стремительные ручьи, и одно это не позволяло коню идти ровно. Продолжали сверкать молнии, но теперь они просвечивали сквозь пелену дождя, как пламя сквозь заиндевелое стекло; все вокруг словно покрылось серебряным инеем.

Некоторое время Рейнольдс видел свет в окне дома позади и старался ехать в противоположную сторону. Вскоре этот ориентир скрылся за выступом горы, и всадник утратил чувство направления. Рейнольдс даже не пытался найти тропу или выбраться на дорогу, а просто двигался вперед. Ехать было нелегко. Конь спотыкался, скользил на глинистых склонах, натыкался на деревья, ветви царапали лицо и руки седока. Проливной дождь не позволял определить расстояние, ослепительные молнии не улучшали видимость, в небесах продолжало грохотать. Эта неслыханная битва стихий ослепляла, оглушала, ошеломляла Рейнольдса. Природа как будто сошла с ума, в ее диком разгуле и место, и время утратили всякий смысл.

С черных небес с оглушительным грохотом сорвался белый сноп пламени, и огромный узловатый дуб разлетелся в щепки. Скакун с пронзительным ржанием рванулся вперед через кусты. Сильно ударившись о сук какого-то дерева, Рейнольдс повис на шее коня и чудом удержался в седле.

Его привел в чувство дождь, яростно хлеставший в лицо.

Рейнольдс не знал, как долго пробыл без сознания, и тем более понятия не имел, куда привез его конь. Во всяком случае, дождь продолжался и нисколько не ослабел, хотя ветер уже улегся, а молнии сверкали не так ярко.

Рейнольдс подобрал поводья и свернул туда, где, как ему казалось, был север.

«Господи, когда же кончится проклятый дождь?» — угрюмо подумал он. Этот ливень был кошмаром, чудовищным извращением природы. Прошло уже несколько часов, а обильные потоки все так же обрушивались на землю, словно извергаясь из неиссякаемого источника.

Конь на что-то наткнулся, встал и опустил голову. При свете молнии Рейнольдс увидел ограду из колючей проволоки. Он спешился, разыскал в кармане седельной сумки кусачки и перерезал проволоку, потом снова вскочил в седло и поехал дальше.

Поднявшись на пригорок, он изумленно замер и сначала просто не мог понять, что именно видит перед собой. Зрелище было слишком странным, но Рейнольдс привык верить своим глазам. Перед ним простиралось бескрайнее море, и струи дождя вспенивали воду.

И тут он догадался: это же Озеро Бисли! Еще сегодня утром тут было почти сухое ущелье. Вода в рукотворное озеро поступала лишь по каменистым руслам Саранчового Ручья и Мескиталя, которые за шесть месяцев засухи превратились в жалкие ручейки. Здесь, в горах, восточнее слияния двух рек, жители Бисли собирались построить ирригационную систему. Дамбу уже возвели, но каналы не прорыли — не хватило денег. Готовый котлован озера до сих пор никак не использовался. Инженеры говорили, что, судя по среднегодовому количеству осадков, он наполнится года за три. Но эти инженеры прибыли из Нью-Йорка и при всех своих технических познаниях даже не подозревали, какой чудовищный объем воды может обрушиться за один день на здешние лесистые горы, обычно такие засушливые. От Лост-Ноба до Бисли через каждые десять миль земля понижалась на сто пятьдесят футов. Саранчовый Ручей и Мескиталь собирали воду с огромного пространства; их питали мириады извилистых ручейков, сбегавших по горным склонам. Теперь вся эта вода устремилась в Озеро Бисли, поскольку путь к заливу преграждала плотина.

Какие там три года! Озеро наполнилось за несколько часов.

Рейнольдс ошалело глядел на воду. Такого огромного водоема ему не доводилось видеть ни разу в жизни. Семьдесят миль береговой линии! И глубина бог знает какая, ведь по дну проходили глубокие русла. Наверное, даже горные ручьи превратились в полноводные реки.

Дождь стихал. Должно быть, уже светало, но из-за дождя и туч Рейнольдс не видел рассветных лучей. Гроза бушевала всю ночь.

В пенистых водоворотах на поверхности озера носились огромные бревна и целые деревья — а еще обломки зданий, трупы коров, свиней, овец и лошадей, мокрые скирды хлеба. Неслыханный урон!

Рейнольдс проклинал всех жителей Бисли и их чертову дамбу. Даже дураку было ясно: если русло запружено, вода во всех речках выйдет из берегов и зальет пашни и пастбища. Как обычно, пострадали жители гор.

Рейнольдс взглянул на темную линию дамбы. Она выглядела уже не столь внушительно, как раньше, но оставалась мощной преградой для воды. А еще она могла послужить мостом. Вот и решение задачи! Дождь смоет все следы. Связь наверняка прервалась, хотя весть об убийствах, несомненно, уже разнеслась по долине. Во всяком случае, буря задержала погоню на несколько часов. Рейнольдс мог вернуться в Лост-Ноб и спрятаться. Пожелай господь сотворить из этой лощины озеро, он вряд ли придал бы ей более удачную форму: узкое ущелье в юго-восточной части большого речного бассейна напоминало гигантскую букву «V» острым концом на восток. Вокруг почти сплошной стеной вздымались крутые склоны гор высотой от девяноста до ста пятидесяти футов, с запада по широкой долине тек извилистый Мескиталь, с севера, между скалистых берегов — Саранчовый Ручей. Обе реки сливались у вершины буквы «V», и общий поток тек дальше по узкой расщелине, которую и перегородили дамбой.

Прежде лост-нобская дорога спускалась в ущелье, пересекала Мескиталь, а после поворачивала на северо-запад, к горам Лост-Ноб. Теперь она скрылась под пенистыми водами. На северном берегу поблизости от дамбы дорог вообще не было, только дикие горы и дубравы, но Рейнольдс мог проехать по той стороне вдоль озера до старого шоссе. Или, еще лучше, отправиться прямиком через горы. Тогда плевать ему будет на дороги. А ограды из колючей проволоки не помеха, ведь есть кусачки.

Он спешился и повел коня по дамбе. Тот уже паниковал из-за невиданного ливня, а теперь по одну сторону от него было бурное озеро, а по другую — пропасть. Вспененная вода плескалась у самых ног животного, конь фыркал и дрожал, но Рейнольдс успокаивал его и упорно вел вперед.

Дамба кончилась. Но, едва ступив на другой берег, конь снова фыркнул и встал, как вкопанный. Рейнольдс выругался и нащупал под мокрым плащом рукоятку револьвера. В темноте кто-то двигался.

— Стой, где стоишь!

Неизвестный быстро приближался, шлепая по лужам. В небе сверкнуло, и Рейнольдс разглядел человека без пальто и шляпы. Мокрые волосы облепили его лицо, вода струилась по одежде. В глазах отразился блеск молнии.

— Билл Эммет! — узнал Рейнольдс. Его голос слышался отчетливо, несмотря на шум воды. — Какого дьявола ты здесь делаешь?

— А мое дело и есть дьявольское, — ответил Билл. — А ты зачем пожаловал? За Джона залог привез?

— К черту залог! — Рейнольдс подошел ближе. — Я убил Сола Хопкинса!

Последние слова он почти проорал — и оттого смутился. Эммет взбудоражено схватил и сильно сжал его руку.

— Отлично! Только Сол Хопкинс не один, в Бисли есть и другие негодяи.

— Знаю. Но я покамест жив и могу пристрелить еще кое-кого.

Восторженный возглас Эммета перекрыл звуки дождя и ветра.

— Ты-то мне и нужен! — быстро заговорил он, теребя холодными пальцами рукава и лацканы Рейнольдса. — Я знал, я знал, какой ты парень! А теперь послушай меня. Видишь эту воду? — Он указал на неистовую пучину, которая бушевала почти у самых его ног, и завопил: — Посмотри на нее! Видишь, как она кружит и пенится? Вот сейчас сверкнет… Смотри, какие водовороты! Видишь, дохлые коровы и лошади бьются о дамбу? Ну так вот, я хочу спустить все это на улицы Бисли! В подарок ублюдкам! Они проснутся — а за окнами плещется черная вода. И тогда в этой воде будет плавать уже не только дохлая скотина. Поплывут трупы мужчин и женщин! Я прямо вижу, как их понесет далеко-далеко, до самого залива!

Рейнольдс схватил его за плечи и сильно тряхнул.

— Ты что болтаешь?

Раскаты безумного смеха слились с раскатами грома.

— Все очень просто. Я заложил под дамбу динамит — достаточно, чтобы ее прорвало. Понял теперь? Я хочу отправить в ад всех жителей Бисли!

— Да ты рехнулся! — пробормотал Рейнольдс.

Словно ледяная рука сжала его сердце.

— Рехнулся? — переспросил Эммет.

И, заметив нездоровый блеск его глаз, Рейнольдс догадался, что попал в самую точку.

— Вот это да! Сам только что прикончил дьявола Хопкинса — и уже готов идти на попятный. Да ты просто мальчишка! Убил всего одного врага, а я хочу убить тысячи!

Эммет опять указал на пенистые водовороты.

— Посмотри-ка вон туда. Под этой черной водой осталась моя земля. Она принадлежала моему отцу и деду. И ее у меня отняли. А почему? Потому только, что вонючие ублюдки из Бисли пожелали иметь свое озеро!

— Но ведь тебе заплатили за землю в три раза больше, чем она стоила, — заметил Рейнольдс.

Он не терпел несправедливости даже по отношению к врагам.

— Ха-ха!

До Рейнольдса донесся новый взрыв безумного веселья, от которого он похолодел.

— Да, заплатили! И я положил эти денежки в банк Бисли, а банк-то лопнул! Все пропало до последнего цента. Теперь у меня ни черта не осталось: ни земли, ни денег. Проклятые мошенники! Они мне заплатят за все! Я уничтожу Бисли! Залью Долину Саранчи до самых краев — воды хватит. Давненько я этого ждал, вот, наконец, и дождался. Как увидел нынче молнии, так и понял: время пришло. Не зря же я тут разгуливал, подпаивал сторожа самогонкой. Теперь, морда пьяная, он дрыхнет в своей лачуге, а шлюзы закрыты. Я позаботился! Ну и взрывчатку, конечно, заложил. Думаю, хватит. Дамбу прорвет, а остальное уже сделает сама вода. Я всю ночь тут стою: любуюсь, как прибывает вода, как близится праведный суд. Ну, ладно! Мне пора. Пойду взрывать динамит!

— Эммет! — закричал Рейнольдс вне себя от ужаса. — Боже мой, ты не можешь так поступить! Подумай о женщинах и детях!

— А кто подумал обо мне? — всхлипнул Эммет. — Когда мы остались без крова и без денег, моя жена тоже хотела жить, ох, как хотела! Но она умерла. У меня не было денег на лечение. Уйди с дороги, Рейнольдс! Ты, мелюзга, убил одного человека, а я убью тысячи.

— Подожди! Я ведь тоже ненавижу Бисли, мы все его ненавидим — но, боже мой, причем тут женщины и дети? Ты этого не сделаешь… Ты не можешь…

У Рейнольдса кружилась голова, воображение рисовало ему жуткие картины. Бисли был построен глубоко в долине, прямо на пути потока. Многие дома стояли на берегах Саранчового Ручья. Если бы такая чудовищная масса черной воды вдруг обрушилась на долину, сотни людей не успели бы добраться до гор. Рейнольдс действительно принадлежал другой эпохе, но он вовсе не был маньяком-убийцей.

Теперь он действовал решительно. Бросив поводья, он схватил Эммета. Конь фыркнул и поскакал вверх по склону.

— Отпусти, Рейнольдс! — зарычал Эммет. — Я убью тебя!

— Ты не взорвешь свой паршивый динамит! — ответил Рейнольдс.

Эммет завопил, как дикий кот. Он вырвался, отскочил, в его поднятой руке что-то блеснуло. Рейнольдс полез за револьвером и выругался: курок зацепился за одежду. Эммет яростно бросился на своего противника, и Рейнольдс ощутил острую боль в левой руке. В следующую секунду лезвие скользнуло вдоль ребер, потом вонзилось в плечо. Эммет дико рычал, нанося противнику беспорядочные удары. Оба мужчины упали, и схватка продолжалась на земле у края дамбы. Рейнольдс почувствовал, что начинает сдавать. Несмотря на всю свою силу, он здорово вымотался за сегодняшнюю ночь, к тому же длинный плащ сковывал его движения. А Эммет дрался с неистовой силой безумца.

Несколько раз Рейнольдс пытался схватить за запястье руку Эммета, сжимавшую нож, но, наконец, оставил эти попытки и потянулся за своим оружием. Высвободить револьвер ему удалось в тот самый миг, когда сумасшедший с нечеловеческим воем всадил нож ему в грудь. Потом Эммет завопил снова, ощутив, как в него уперлось дуло кольта. Прогремел выстрел.

Противники тесно прижимались друг к другу, поэтому на обоих опалило одежду.

Эммета отбросило в сторону. Тяжелая пуля пробила ему позвоночник. Мертвец лежал на краю дамбы, его голова и руки свесились вниз. Черная вспененная вода словно пыталась коснуться его пальцев.

Рейнольдс попытался подняться и не смог — у него сразу закружилась голова. В небесах по-прежнему грохотало и сверкали молнии. Внизу рокотала буйная вода. Было еще темно, лишь где-то вдали занималось бледное сияние. Светлело медленно, почти незаметно.

— Проклятье! — прохрипел Рейнольдс, хватая пальцами жидкую грязь. Он сожалел не о том, что умирал — просто смерть пришла не вовремя. — Почему я не смог подохнуть, как хотел? Я должен был драться с врагами, а дрался с сумасшедшим. Вот дерьмовая судьба! И эти проклятые свиньи из Бисли… Хотя…

Его неровный голос начал слабеть.

— Умереть в сапогах… как подобает мужчине… к черту их…

Окровавленные руки перестали хватать грязь, и человек в длинном изорванном плаще замер. Пробиваясь сквозь пелену дождя, над лесистыми горами поднимался серый измученный рассвет.

Западная башня

Бросив взгляд через вестибюль отеля, Хелен Трэнтон с радостью узнала двух своих стародавних знакомых.

— Стив Эллисон и Билли Бакнер! — воскликнула она. — Интересно, какими судьбами они оказались в Берлине?

— Это что, твои друзья? — спросил сопровождавший ее молодой блондин с закрученными вверх усами.

— Разумеется!

И она быстро пошла по вестибюлю в сопровождении своего спутника, приподнявшего светлые брови.

— Стив! Билли!

Оба молодых человека молниеносно обернулись, но, узнав девушку, облегченно вздохнули.

— Мисс Хелен Трэнтон! — воскликнул Эллисон.

— Мы очень рады вас видеть, — произнес Бакнер, покраснев до корней волос.

— Я тоже очень рада встрече, — ответила Хелен и представила своего спутника, капитана Людвига фон Шлидера.

Капитан, вставив в глаз монокль, окинул двух американцев снисходительным взглядом.

— Что вы делаете в Германии? — поинтересовалась Хелен. — Я думала, вы отправились в Мексику!

— А мы и собирались в Мексику, — ответил Эллисон, — но там для нас слишком жарко! Поэтому мы решили посетить Страну Бронированного Кулака. Мы ведь коллекционеры!

— Коллекционеры? — удивилась Хелен. — И что же вы коллекционируете?

— В основном драгоценности, — пояснил Эллисон. — Мы работаем на корпорацию, которая оплачивает нам дорогу и выделяет наш пай драгоценностями.

— Чудесно! — восхитилась Хелен. — Я бы хотела еще с вами повидаться! Вы остановились в этом отеле?

Эллисон кивнул и спросил:

— А вы, полагаю, здесь на отдыхе?

— Да! — весело рассмеялась девушка. — Я все время отдыхаю! Порхаю, как бабочка, с места на место и живу в свое удовольствие. Вот вскоре отправлюсь на один прием, и мне бы очень хотелось, чтобы вы оказались в числе приглашенных.

Тут в непринужденный разговор вмешался капитан:

— От имени моего друга, Эриха Штайндорфа, возьму на себя смелость пригласить на этот прием и вас, господа.

— О, как мило с вашей стороны, капитан! — воскликнула Хелен.

— Мы всегда рады видеть у себя друзей фройляйн Трэнтон, — любезно осклабился капитан.

— Вы обязательно должны пойти! — настаивала девушка. — Прием состоится в старом замке Шварцвальд. Только представьте себе, как это увлекательно и романтично!

— Разумеется, — согласился Эллисон. — Мы будем просто в восторге!

Позже, оказавшись в номере вдвоем с другом, Бакнер неодобрительно взглянул на Эллисона.

— Что с тобой, Стив? Ты имеешь наглость болтать о драгоценностях и принимаешь приглашение на какой-то дурацкий прием. Подумаешь, замок Шварцвальд! Мы еще, между прочим, ничего не разведали в Берлине!

Стив Эллисон сел и засмеялся:

— Не мог же я лгать о том, зачем мы в Германии. Мы ведь коллекционируем драгоценности, правда?

— Только совершенно необязательно сообщать об этом первому встречному! — вспылил Бакнер. — От такой откровенности мне становится не по себе. Когда мисс Хелен так восторженно нас встретила, у меня возникло чувство, будто сам Мориарти схватил нас за шиворот. Как думаешь, почему этот пивной бочонок с моноклем так охотно пригласил нас на прием?

— Наверное, потому, что коллекционирующие драгоценности чудаки обычно имеют при себе кругленькие суммы наличными. Когда какой-нибудь промотавшийся герцог продает свои фамильные побрякушки, он предпочитает сразу получить наличные. Ты заметил, какие пальцы у этого фитиля? Длинные, тонкие и ловкие. Держу пари, они умеют лишь тасовать карты! Если я что-нибудь смыслю в профессиональных игроках, он явно из их числа.

Бакнер кивнул. У Стива Эллисона были точно такие же пальцы.

— Этот выпивоха задумал пригласить нас на дружескую игру и обобрать до нитки. Что ж, доставим ему такое удовольствие! Меня голыми руками не возьмешь. Мисс Хелен очень симпатичная американочка, но со здешними любителями пива я слишком хорошо знаком. Зато в замке нам может представиться случай присмотреть кое-что для нашей коллекции. А Берлин от нас никуда не уйдет.

— Ты, кажется, был когда-то в Англии на похожем приеме под видом частного детектива? — спросил Бакнер.

Стив недовольно поморщился.

— Да, был. Я пришел туда как частный детектив и обнаружил среди гостей свою сестру Мэрион. А потом одного из гостей нашли в его комнате убитым. Я отыскал убийцу и покончил с ним. Это была большая змея, питон, сбежавший из цирка и пробравшийся в замковую башню.

Бакнер встал, подошел к большому окну и долго смотрел на оживленную берлинскую улицу. Его внимание привлек шагавший вразвалочку прусский офицер, от которого испуганно шарахались цивильные граждане.

— Стив, — произнес Бакнер, — кажется, я вижу змею побольше питона, а именно — прусского офицера! Придет день, и эти змеи попытаются задушить весь мир.

— Вероятно, — согласился Эллисон, — но их разрубят на мелкие кусочки. Пойдем, побродим по улицам, поглазеем на прохожих!

Несмотря на сердечное приглашение на прием, Стиву показалось, что во взглядах прочих гостей проскальзывает тонко завуалированное презрение к двум американцам.

Среди приглашенных преобладали молодые дамы и мужчины из высших слоев общества. Еще на прием явились несколько британцев, один русский и единственная американка — Хелен Трэнтон.

Шварцвальд оказался огромным старым замком, который стоял на равнине среди могучих древних деревьев, протягивавших к стенам длинные толстые ветви. Как и положено, замок был окружен не только мрачным лесом, но и крепостным рвом, однако за ненадобностью ров давно превратили в плавательный бассейн. Со времен средневековья сохранились лишь подвесной мост и громадные чугунные ворота.

Гости не скупились на восторги и комплименты хозяину, Эриху Штайндорфу, высокому, крепко сложенному человеку со светлыми волосами и такими же усами, закрученными вверх, как у большинства прусских офицеров. Несмотря на внешнюю грубоватость и резкость манер, он обладал незлобивым, добродушным характером. Благодаря своему богатству и деятельной натуре Штайндорф пользовался в берлинском обществе достаточной популярностью и не обращал внимания на презрительные взгляды некоторых горожан.

Замок, конечно, был перестроен в соответствии с современными вкусами. Огромный зал, где в Средние века пировали хозяева со своими многочисленными гостями, теперь разделили перегородками и разместили в нем курительные и игровые комнаты, столовые, спальни для гостей… Однако архитектурные линии старого замка в целом остались нетронутыми. Те же длинные коридоры, винтовые лестницы, башни по углам замка и лабиринты мрачных подземелий.

— Выберите себе комнаты, — предлагал гостям Штайндорф, для пущей убедительности энергично размахивая руками. — Их у меня полно! Пройдите по замку и выберите себе комнаты по вкусу!

Гости со смехом и криками разбежались по длинным коридорам, резвясь, как дети.

Слегка замешкавшаяся Хелен Трэнтон почувствовала, как кто-то мягко коснулся ее плеча. Быстро обернувшись, она увидела Билли Бакнера.

— Мы заняли верхнюю комнату в восточной башне, — тихо произнес он. — Постарайтесь поселиться поближе к нам!

С этими словами он покинул озадаченную Хелен.

Наконец, расселившись, гости снова собрались в большой столовой, где был подан второй завтрак, состоявший в основном из легких закусок и прохладительных напитков. После завтрака кто-то подал идею поиграть в прятки, для чего древний замок с его укромными уголками и темными нишами подходил как нельзя лучше.

Комнаты и коридоры замка наполнились смехом и веселым визгом; девушки и молодые люди бросились врассыпную, охотясь друг за другом, пугая и разыскивая друг друга и внезапно выскакивая из всевозможных укрытий.

— Нет, ты только подумай! — заметил Бакнер. — Оказывается, взрослые могут резвиться не хуже детей.

— А нам-то что? — отозвался Эллисон. — Пойдем лучше поиграем в карты!

Стив никогда не упускал удобного случая испытать счастье в азартной игре. Бакнер без споров последовал за ним в игровую комнату.

Хелен между тем отыскивала укромное местечко, чтобы спрятаться. Она открыла первую попавшуюся дверь и оказалась в комнате, где, похоже, никто не жил с тех пор, как перестроили замок. Пол был покрыт толстым слоем пыли, а всю обстановку комнаты составляли несколько сломанных стульев. В противоположной стене Хелен заметила еще одну дверь. Открыв ее, девушка обнаружила винтовую лестницу, которая, возможно, вела в одну из башен. На ступеньках скопилось не меньше пыли, чем на полу комнаты.

На лестнице было темно, и Хелен решила, что прятаться здесь не будет. Слегка притворив дверь, она повернулась и пошла к выходу в коридор. Внезапно ее охватило жутковатое чувство, будто кто-то (или что-то) наблюдает за ней с лестницы.

«Наверное, там спрятался один из гостей», — подумала она.

Хелен вернулась и позвала:

— Эй! — Но ответа не последовало.

Она уже хотела распахнуть дверь во всю ширь, как вдруг ее охватила странная, безотчетная паника. Девушка повернулась, опрометью выскочила в коридор…

И тут же покраснела от стыда.

«Какая же я дура! — сказала она себе. — Тишина старинного замка действует мне на нервы. Хорошо, что никто не видел, как глупо я себя веду!»

Гости, которым порядком надоело прятаться, стали возвращаться в большой зал и со смехом рассказывать друг другу о своих приключениях.

Эриха попросили поведать историю замка, и хозяин с явным удовольствием выполнил просьбу гостей.

— Этот замок с самого начала принадлежал семье Штайндорфов, — начал он. — Им владели многие поколения баронов, которые полновластно хозяйничали в Шварцвальде. Их власть была абсолютной, и никто, кроме самых могущественных особ, не решался оспаривать их решения или перечить им. Лет шестьдесят назад Штайндорфы приобрели еще один замок на берегах Рейна. И, хотя этот замок мы тоже сохранили, в нем с тех пор никто не живет. Но не так давно меня осенила мысль устроить здесь место увеселения для элиты общества!

Хозяин замка рассказывал одну историю за другой о старинных баронах, которые железной рукой правили своими владениями. Некоторые из историй явно не предназначались для дамских ушек, но Штайндорф вел повествование с грубоватой прямотой, не имеющей ничего общего со скромностью.

— Здесь обитают призраки, не иначе! — оживленно воскликнула одна гостья, молодая англичанка мисс Элинор Уиннистон. — В таком мрачном старинном замке со столь кровавой историей не может не быть призраков!

— Я тоже подумала, что здесь водятся призраки, — откликнулась Хелен и поведала о своих приключениях в комнате с винтовой лестницей.

— Эта лестница ведет в западную башню, — сказал Эрих. — В башне никто не живет, и, говорят, там обитают призраки.

— Как интересно! — воскликнул один из гостей. — Расскажите об этом поподробнее!

— В начале пятнадцатого века, — начал Эрих, — замок принадлежал барону Отто Штайндорфу, известному своим могуществом и влиянием. Он отличался невероятной волосатостью и, вероятно, чем — то напоминал обезьяну. Этот человек не терпел над собой никакой власти. Другие бароны его побаивались, а остальные обитатели поместья и пикнуть не смели без его дозволения. Барон положил глаз на одну из красивых девушек, живших по соседству. Он послал за ней своих людей, но девушка бежала с одним из его молодых оруженосцев. Влюбленные не успели уйти далеко, их схватили и доставили барону. Все последующие события развивались в западной башне. Отто собственноручно убил юношу, а девушке предложил свободу в обмен на определенные услуги. Девушка отказалась, и Отто силой взял то, что ему не дали добровольно. Затем, разъяренный сопротивлением, он сбросил девицу с башни. На следующее утро оруженосцы нашли обезглавленного барона Отто, распростертого на полу верхней комнаты с двумя десятками ножевых ран в волосатой груди. Кто его убил, как убийце удалось убежать из замка — до сих пор остается загадкой. Вот только по ночам обитателям замка стало казаться, будто в западной башне раздается шум ожесточенной борьбы. Рыцарь, однажды попытавшийся провести ночь в комнате наверху, с криком вылетел из окна и разбился насмерть. В конце концов западную башню закрыли, а на дверь повесили огромный замок. Жутковатые легенды бытуют и поныне, и один из моих слуг покинул замок, поклявшись, что недалеко от башни его схватила высунувшаяся невесть откуда чья-то длинная волосатая рука. Как-то раз я попытался проникнуть в башню, но, чтобы взломать огромный замок, потребовался бы динамит, а дверные петли настолько проржавели, что дверь пришлось бы сломать целиком. А это задача не из легких, ведь сделана дверь из прочнейшего материала — то ли стали, то ли чугуна толщиной не менее фута! Западная башня отличается от остальных тем, что в нее ведет только одна лестницы, которая соединяет комнату внизу с верхней комнатой. Возможно, в западной башне было совершено не одно зловещее преступление…

— Неужели там еще кого-то убили? — спросила одна из девушек — ей не терпелось услышать ужасные подробности.

— В Средние века в замке убили несколько человек, — кивнул Эрих, — но по большей части тут совершались преступления иного рода. Старому замку чаще приходилось слышать крики девушек, нежели крики убиваемых мужчин. Мои предки, — хозяин многозначительно улыбнулся, — были завзятыми дамскими угодниками. И они всегда добивались своего, хотя иногда при помощи насилия. Женщины часто сопротивлялись, но им редко удавалось устоять перед страстными поклонниками. Если барон проявлял к девушке благосклонность, ее желание уже ничего не значило!

— Прямо как в каменном веке, — засмеялась одна из молодых женщин.

— Здешним девушкам приходилось нелегко, а? — заметил один из англичан.

— Да, наверное, — ответил Эрих. — Но, как бы то ни было, они безраздельно принадлежали своему господину, и он делал с ними все, что хотел.

— Сильные, мужественные, властные, — сказала Хелен Трэнтон. — Этот тип мужчин не вызывает у меня восхищения.

— Так я и поверил, — засмеялся Эрих. — Все молодые женщины втайне мечтают о том, чтобы какой-нибудь мужчина увез их силой и безраздельно властвовал над ними. Такова уж девичья натура! Девушки любят сильных и властных мужчин!

— Встречались мне подобные типы, — заметил Стив Эллисон. — Одного из них я встретил в Родезии — это был деспотичный великан-бур. С любой встречной чернокожей женщиной он вел себя, как пещерный человек, и однажды испробовал эту тактику на молодой англичанке. Мы с ним повздорили, и я покинул Родезию.

— А бур? — поинтересовался один британец.

— Он и по сей день валяется где-то там, — ответил Стив. — Если, конечно, его не сожрали шакалы!

Одна из британских девушек шокированно вскрикнула.

— Значит, вот как вы относитесь к подобным мужчинам? — спросил Эрих, явно не согласный с Эллисоном.

Эллисон пожал плечами.

— Может, кто-нибудь хочет сыграть в карты? — вмешался капитан фон Шлидер.

Предложение было с удовольствием принято. Некоторые из гостей перешли в игорную комнату, и игра началась.

— Может быть, герр Эллисон предпочитает американский покер? — предложил капитан. — Здесь знают эту игру.

— Да, покер мне как-то ближе, — признался Стив.

Играли шестеро: Эллисон, капитан, русский по фамилии Зуранов, два англичанина и дородный немец фон Сейгель. Ставки были невелики, и Эллисон старался не выходить за рамки обычной дружеской игры.

Тем временем Бакнер, оказавшись в отведенной ему комнате в восточной башне, сел и принялся любоваться лесом. Он предавался этому занятию до тех пор, пока Стив, закончил игру и присоединился к нему.

— Мне удалось мельком осмотреть многие комнаты, — сообщил Эллисон, сев и налив себе шампанского, — и заглянуть в некоторые ниши. Если Штайндорф и прячет здесь драгоценности или крупную сумму денег, то прячет очень умело. У тебя нет никаких догадок, где может быть спрятано ценное барахло?

— Я не очень внимательно рассматривал замок, — ответил Бакнер, пожав плечами. — Я всего лишь поднялся по винтовой лестнице в верхнюю комнату. Налей мне шампанского.

Стив налил шампанского и Бакнеру, и себе.

— Я поднялся в верхний коридор, — продолжал Бакнер, — где находится большинство гостевых комнат. Кое-кто уже весело проводит там время. Обнаружив винтовую лестницу, я поднялся по ней и оказался в большом помещении. Судя по грязи, там, похоже, уже много лет никто не жил. Там ничего нет, кроме доспехов, которые носили средневековые рыцари; несколько больших окон, забранных чугунными решетками, выходят во двор замка. Я прошел по коридору и проскользнул в одну из укромных ниш в стене. В замке много таких ниш, ведь, насколько я понимаю, барон шпионит за своими подчиненными. Так вот, я спрятался в тайнике и оттуда увидел, как в коридоре появились Эрих Штайндорф и Далия Синклер, ну, знаешь, та англичанка. Эрих говорил очень страстно. Подняв какие-то доспехи, он сказал: «Когда мужчины носили это, они были настоящими мужчинами. Они брали то, что хотели, не обращая внимания на девичьи капризы!»

Далия что-то ответила, но я не расслышал ее слов. Эрих продолжал:

«Ну что ты сопротивляешься? Я мужчина, и притом богатый. Чего еще ты можешь желать? Или у тебя есть другой? Неужели я не лучше твоих жеманных дураков-соотечественников или тупых американцев? Ни за что не поверю! Настанет время, когда Германия завладеет всем миром! Тогда никто не посмеет сопротивляться немцу. Старинные бароны, мои предки, не выносили неповиновения, не потерплю его и я!»

«Глупости», — ответила Далия, отвернулась и направились к двери, но Эрих загородил ей дорогу.

«Старинный немецкий обычай, дорогуша, — сказал он. — Один поцелуй, и я тебя пропущу».

«Что-то вроде заставы? — фыркнула она. — Что ж, раз вы настаиваете!»

Она вытянула хорошенькие розовые губки, и он несколько раз ее поцеловал.

«Немецкий обычай, модифицированный для того, чтобы не шокировать современных скромниц, — сказал Эрих и вышел вслед за ней. — Я расскажу, в чем заключался этот обычай в старину».

Я услышал, как Далия засмеялась.

Бакнер замолчал и налил себе еще шампанского.

— Что же дальше? — спросил Эллисон, сгорая от любопытства.

— Я прошелся по многим верхним коридорам, но ничего интересного не обнаружил. В основном — большие комнаты, грязные и пустые. Наверняка Эрих не очень трудился над их перестройкой. Там есть пара игорных комнат и два-три помещения, которые могли быть дамскими будуарами. Подозреваю, что в прежние времена Эрих развлекал там своих посетительниц.

— Разумеется! Для этого он и перестроил замок. В Берлине модно приобретать старинные замки и превращать их в места развлечений. Так поступают многие молодые богатые немцы, а тебе известно, как они любят женщин.

— Потом я спустился и двинулся по нижнему этажу, — продолжал Бакнер. — Похоже, об этой части замка мало кто знает. В некоторых тамошних комнатах и коридорах потолки выше, чем в остальных. В одной из таких комнат я обнаружил целую картинную галерею с портретами людей в доспехах и старомодных одеждах. Портреты прекрасно написаны, но ты бы видел эти отвратительные рожи: высокомерные, властные, жестокие. Некоторые с кайзеровскими усами, некоторые с длинными бородами. Не хотел бы я иметь таких предков! Однако Эрих ими, кажется, гордится. Наверное, потому что сам на них похож. Портрета сэра Отто там нет. Сдается, художники боялись подойти к нему и на пушечный выстрел. Несколько гостей любовались этой выставкой, так что я незаметно оттуда улизнул. В общем, я видел ту западную башню, о которой он так много рассказывал. Такая же башня, как и остальные. Поднимается от самой земли и возвышается над крышей замка. Думаю, в ней две комнаты, как и в этой, восточной: нижняя и верхняя. В нижней комнате, кроме двери в коридор, есть, по-видимому, еще и внешняя, хотя Эрих и утверждает, что это не так. Я осмотрел всю башню снизу доверху и не увидел ничего любопытного, кроме двери в верхнюю комнату, запертую на уродливый замок. Из коридора винтовая лестница ведет к площадке перед этой дверью, с другой стороны площадки тоже есть лестница, на которой порядком темно. Я решил, что она соединяет башню с другой частью замка. И что самое любопытное, Стив, — из башенной комнаты до меня донеслись какие-то звуки!

— Может, шумели летучие мыши?

— Нет, похоже, там двигалось что-то большое и тяжелое.

— Чушь! — фыркнул Стив. — Ты наслушался историй о призраках, вот они и мерещатся тебе повсюду!

— Ничего подобного, сэр, — не унимался Бакнер. — Россказни о призраках меня ничуть не беспокоят, да и услышал я эти звуки еще до дурацких рассказов. Может, там действительно летучие мыши, но, держу пари, дело нечисто! Ты не допускаешь мысли, что у Штайндорфа в башне заперта девушка? Или узник-мужчина?

— Все может быть, — подумав, ответил Эллисон. — А может, там какой-нибудь изобретатель работает над новым оружием? Если это так, немецкое правительство держит все в глубокой тайне!

— А может быть, в башне прячут изобретателя-узника? — предположил Бакнер.

— Ладно, — решил Эллисон. — Осмотрим все, что сможем, и попытаемся выяснить, в чем тут дело. А что ты сделал, когда услышал странные звуки?

— Они не повторялись, и я направился к другой лестнице. Было довольно темно, а лестница извилистая и крутая. Не люблю я ходить по таким лестницам, поэтому остановился перед ней. В это время кто-то открыл дверь. Я быстро спрятался и стал наблюдать. Как ты думаешь, кто это был? Хелен! Она огляделась, не заметила меня и снова закрыла дверь. Я бросился вниз. В двери имеется небольшое отверстие, которое вряд ли можно заметить изнутри. Я заглянул в него и увидел большую, пустую, грязную комнату. Хелен как раз отходила от двери, но потом вдруг испугалась, вернулась и выбежала из комнаты. Мне не хотелось ее пугать, но еще меньше хотелось объяснять, каким ветром меня занесло к этой башне! Мне почему-то кажется, что Эрих не хочет, чтобы гости обследовали западную башню. Итак, я спустился в большой зал, куда вскоре пришли и остальные.

— Ничего, мы все разведаем, — рассеянно произнес Эллисон, размышляя над загадкой этого замка.

Наконец он поднялся:

— Пойдем в зал! Там уже собрались все гости.

— Хелен была в комнате по другую сторону коридора, — заметил Бакнер.

— Давай сделаем так, — предложил Стив, — ты под любым благовидным предлогом покинешь зал и отправишься на разведку, а я расскажу гостям какую-нибудь длинную историю, чтобы отвлечь их внимание. Только постарайся никому не попасть на глаза!

Бакнер не ответил. Его не очень-то увлекала перспектива прогулки по длинным полутемным коридорам.

— Я, конечно, могу и сам все разведать, — продолжал Эллисон, но Бакнер перебил друга:

— Я все сделаю, как ты говоришь, но если на меня кто-нибудь нападет или я встречу нечто непонятное, я буду стрелять первым!

— Хорошо, только не попади в кого-нибудь из гостей. Не хватает еще вляпаться в мокрое дело.

Бакнер кивнул. В большом зале шла оживленная игра в карты и танцевало несколько пар. Эрих выполнял роль царственного хозяина, переходя от одной группы к другой в самом добродушном и веселом настроении.

Наконец, несколько молодых женщин, заинтригованных историями о призраках, окружили его и оттащили от прочих гостей. Вскоре к ним присоединились почти все остальные, и снова потянулись длинные истории о замках с привидениями и преступлениях, совершенных в старину.

Эллисон, танцевавший с Хелен Трэнтон, подошел к группе, увлеченной очередной историей, и как бы невзначай взглянул на Бакнера, играющего в карты с русским, капитаном фон Шлидером и одним англичанином. Эллисон выслушал историю одной немочки о непристойном поведении некой средневековой графини и произнес:

— Я американец, и мои предки жили в Америке на протяжении трех веков, но Эллисоны явились туда из Шотландии, и некоторые старинные легенды той страны дошли до наших дней. Я расскажу вам историю времен войны на границе и о грабительских набегах в горах в годы правления первых шотландских королей. Тогда мирное население страдало от набегов разбойников с равнин, мародерствовавших, сжигавших селения, убивавших непокорных. Черный Фергюс из старинного рода Эллисонов был разбойником, чьи руки были обагрены кровью многочисленных жертв. Английский и шотландский короли обещали за его голову огромные деньги, и он вел родовую войну со многими приграничными и горскими кланами…

Пары перестали танцевать, игроки покинули свои столы; все сгрудились вокруг Эллисона. Он был превосходным рассказчиком, гости слушали с разинутыми ртами, и им казалось, что они сами были свидетелями страшных битв. Его рассказ был не романтической историей о завоевании женских сердец, а повествованием об отчаянной, неистовой борьбе одних мужчин с другими. Через весь рассказ проходил лязг мечей, усмирение непокорных, бунты, жестокая несправедливость и безжалостная месть ради амбиций сильного человека. Холодные дикие горы, бесплодные пустоши, люди такие же дикие и мрачные, как и земля, на которой они жили… В некоторых сценах проскальзывала безграничная, дикая жестокость человека древних веков; жестокость, от которой у бесшабашных любителей удовольствий волосы вставали дыбом.

Эллисон заметил, что гости слушают его с неослабевающим интересом, и постарался продлить свое повествование, чтобы дать Бакнеру достаточно времени для обследования западной башни.

Закончив рассказ, Эллисон встал.

— Прошу прощения за то, что утомил вас этой длинной, ужасающей историей, — извинился он. — С вашего позволения я удалюсь. Я привык рано ложиться спать.

Когда он пересекал зал легкой кошачьей походкой, все гости смотрели ему вслед.

— Странный малый, — заметил один из англичан.

Русский украдкой улыбнулся и, прищурившись, проводил Эллисона взглядом.

— Наверное, он похож на своего древнего предка Фергюса, — заметила Далия Синклер. — Хелен, неужели все ваши соотечественники — убийцы?

— Разумеется, нет! — рассмеялась Хелен.

— Ну, кто еще знает увлекательную историю с убийством? — легкомысленным тоном спросил один из молодых бездельников.

— Нет уж, больше никаких историй с убийствами! — содрогнулась одна из немочек. — После того, что рассказал герр Эллисон, я боюсь даже оглянуться!

— Тогда давайте рассказывать истории без убийств, — предложил Эрих. — О каком-нибудь веселом старинном бароне, вроде добродушного старого Людвига Штайндорфа, любимым развлечением которого было раздевать молодых женщин, надевать им на лица маски, а потом заставлять молодых людей из деревни искать среди них своих жен и возлюбленных!

— Редкий хам, — прокомментировал англичанин.

— Вовсе нет, — с громким смехом возразил Эрих. — Женщинам не причиняли ни малейшего вреда, хотя, вероятно, унижение было немалым. У вас, британцев, ложные представления о женской скромности!

Штайндорф отхлебнул вина. Зуранов, пристально взглянув на него, предложил возобновить танцы.

Стив Эллисон, находившийся в это время в своей комнате в восточной башне, услышал шаги и ловко, по-кошачьи, вскочил с кресла, выхватив револьвер. Но он тотчас же вложил оружие в кобуру при виде вошедшего Бакнера.

Прежде чем заговорить, тот крепко запер дверь, а когда повернулся, Стив заметил, насколько бледен его друг. Одежда Бакнера выглядела так, словно его терзали. Налив себе бокал вина, он сел.

— Тебя кто-нибудь видел? — спросил Эллисон.

— Никто. Но самое странное заключается в том, что я тоже никого не видел!

Эллисон помалкивал, ожидая, когда Бакнер придет в себя и разговорится.

— Сначала я пошел к восточной башне, потом сделал круг и направился к западной, — начал Бакнер. — Вошел в эту чертову комнату и увидел винтовую лестницу. Я поднялся всего на несколько ступенек, и тут на меня сверху упало что-то тяжелое. Я не стал стрелять, решив, что это может быть кто-нибудь из слуг или гостей. Сцепившись, мы полетели вниз по лестнице. Странное существо, кем бы оно ни было, не пыталось пустить в ход кулаки, но, похоже, старалось оторвать мне руки и ноги! Только когда мы ударились о нижнюю ступеньку, оно ослабило хватку. Собрав все силы, я развернулся и хотел врезать ему в челюсть, но не увидел его лица. Чудовище устремилось прямо на меня, и мне ничего другого не оставалось, кроме как отскочить в сторону. Оно со всего маха врезалось в лестницу и поползло по ней вверх, возможно, потеряв меня из виду и решив, что я наверху. Не долго думая, я унес ноги из этой жуткой комнаты — и вот я здесь!

— Кто это мог быть? — недоумевал Стив.

— Ума не приложу!

Бакнер заколебался и посмотрел на Эллисона, прикусив губу.

— Стив, ты же помнишь, рассказ Штайндорфа о том, что барон Отто был весь покрыт волосами… Так вот, чудовище, с которым я сцепился, было волосатым, как горилла!

Стив пожал плечами:

— Ты хочешь, чтобы я поверил в существование Отто?

— Не знаю. Но если это был человек, почему он не пустил в ход кулаки или оружие? А если это было животное, почему оно не дралось клыками и когтями? Нет, Стив, это было не животное! У него были руки! Не то пять, не то шесть рук! И, признаться, сильнее человека я еще не встречал!

Король забытого народа

Озираясь налитыми кровью глазами, Джим Брилл облизал пересохшие губы. За его спиной простирались песчаные дюны, перед ним возвышались силуэты безымянных гор, к которым он и держал путь. На западе нависло тусклое золотое солнце, казавшееся бледно-желтым в пелене песчаной пыли, придававшей странный привкус самому воздуху, которым он дышал.

И все же он благодарил судьбу даже за это: если бы не песчаная буря, он разделил бы судьбу своих проводников и слуг!

Атака застала их на рассвете. Из-за голого гребня дюны на лагерь обрушилась орда приземистых всадников на низкорослых лошадях; наездники с дьявольским воем стреляли и рубили саблями направо и налево.

В самый разгар схватки внезапно началась песчаная буря, и по всей пустыне прокатились ослепляющие облака пыли. Только благодаря им Джиму Бриллу удалось ускакать, когда он понял, что из всей экспедиции, зашедшей так далеко в своих упорных поисках, в живых остался он один.

После изнурительной скачки, истощившей как его силы, так и силы его жеребца, он оглянулся, и в пыли, по-прежнему заволакивающей пустыню, не обнаружил никаких следов преследования.

Он был единственным белым человеком в поисковом отряде. Предыдущий опыт общения с монголами научил его, что те ни за что не позволили бы ему уйти, если бы смогли помешать беглецу.

Снаряжение Брилла состояло из револьвера сорок пятого калибра на бедре и фляги с несколькими глотками воды. Его загнанный конь спотыкался под тяжестью всадника. Пожалев несчастное животное, Брилл слез и повел его за собой, с трудом пробираясь через песчаные дюны. Без всякой надежды он пристально разглядывал предательские, осыпающиеся склоны. Конечно, в пустыне его ожидала верная смерть, но что таят в себе отдаленные горы, он не представлял. Ни один человек не знал, что встретит путника в тех неисследованных местах. Если туда когда-либо и проникал хоть один белый, живым оттуда не выбрался никто, и никто не мог рассказать людям, что он там нашел.

Внезапно конь фыркнул и вскинул голову, натянув удила. Брилл выругался и попытался его успокоить, но животное отчаянно вращало глазами, нервно подрагивая задними ногами. Брилл огляделся. Они вступили в узкий каньон, скалистое дно которого постепенно поднималось. На крутых склонах каньона было полно острых уступов, и вдруг на одном из уступов что-то быстро мелькнуло, а потом скрылось за огромным валуном. Бриллу сразу представилось нечто большое и волосатое, с нечеловеческим проворством прыгающее между скалами.

Держась противоположной стороны каньона, почти распластавшись по скале, Брилл двинулся дальше. Поравнявшись с подозрительным уступом, конь снова испуганно зафыркал, но, пройдя под ним, успокоился. То, что пугало коня, находилось за валуном, и, шагая по дну каньона, Брилл продолжал размышлять, что бы это такое могло быть, как вдруг до него донесся топот копыт. Он испуганно развернулся, словно попавший в ловушку волк. По пескам ко входу в каньон скакала группа всадников — десять приземистых азиатов в волчьих шкурах. Всадники бешено стегали низкорослых лошадей и угрожающе размахивали саблями. Буря не сбила монголов со следа! Тут они заметили беглеца и разразились криками.

Брилл отпустил удила и спрятался за скалой, вытащив свой «сорок пятый». Преследователи же не стали доставать карабины; они знали, что добыча угодила в капкан и предпочитали расправиться с ней привычным способом — холодной сталью.

Выглянув из-за валуна, Брилл увидел первого всадника. Он машинально оценил расстояние, намереваясь стрелять тогда, когда тот поравняется с загадочным уступом. Но выстрел так и не раздался. В тот момент, когда монгол проскочил под уступом, какой-то звук или инстинкт заставили его поднять голову и посмотреть вверх. В тот же миг его желтое лицо стало пепельно-серым, и он, вскрикнув, вскинул руки. Что-то черное и волосатое пулей вылетело из-за уступа, кинулось ему на грудь и сбило с коня. Его товарищи завопили от страха, кони заржали и встали на дыбы, а потом в панике развернулись и понеслись обратно, сопровождаемые агонизирующими криками несчастного монгола.

На дне каньона корчилась жертва, пригвожденная к земле огромным существом, которое вряд ли смогло бы привидеться Бриллу даже в самом страшном сне. Это был паук, самый страшный паук, какого он когда-либо видел. Своим массивным телом он напоминал тарантула размером с кабана, покрытого черными жесткими волосками и твердо стоящего на земле огромными лапами. Под тяжестью этого чудовища монгол обмяк, его пронзительные крики смолкли.

Азиаты, сгрудившиеся возле входа в каньон, с ужасом наблюдали за происходящим. Один из них выхватил карабин и выстрелил в паука, но нервы сдали, и он промахнулся. Пуля ударилась о скалу, не причинив пауку ни малейшего вреда. Чудовище повернулось к людям, и те с отчаянными криками бросились прочь, в степь, потерпев позорное поражение от жуткой твари.

Из своего укрытия Брилл наблюдал, как фигурки всадников уменьшались вдали, пока, наконец, полностью не скрылись из виду. Он быстро поднялся, вскочил на коня и понесся по каньону. Приближались сумерки, а он был в ущелье один на один с волосатым чудовищем, поедавшим свою жертву.

Брилл надеялся беспрепятственно одолеть каньон, пока паук пожирает добычу, но чудовище, услышав цокот копыт, бросило жертву и с ужасной скоростью понеслось за Бриллом.

Обливаясь потом от страха, тот прицелился в паука и выстрелил, но пуля лишь скользнула по боку чудовища. Почувствовав боль, паук разъярился, глаза его засверкали в черной щетине волосков. Оружие палило снова и снова, гул эха отдавался по всему каньону, и, наконец, паук свалился набок, беспомощно размахивая страшными лапами. Но тут со всех сторон раздалось страшное шуршание, и Брилл вздрогнул, заметив кошмарную орду, устремившуюся по каньону к своему собрату. Казалось, пауки появляются изо всех щелей. Все они стекались к поверженному монстру, корчащемуся на дне каньона. Ни одно из этих чудовищ не было таким же крупным, как застреленный паук, но все они были достаточно велики и ужасны, чтобы человек мог испугаться за свой рассудок.

Но пауки, не обратив внимания на Брилла, напали на своего поверженного предводителя, как волки нападают на раненого вожака стаи, и вскоре великан полностью скрылся под копошащейся грудой черных и седеющих тел.

Брилл поскакал по каньону, торопясь убраться отсюда прежде, чем пауки закончат свою ужасную трапезу и кинутся на него. Он направился к горам, не смея проехать мимо шевелящегося многолапого могильника. Там, за каньоном, в пустыне, его ждала лишь смерть от жажды, а целью его поездки в Гоби являлись именно далекие горы. Джим Брилл искал одного человека, которого ненавидел больше всех на свете, но ради которого, тем не менее, готов был рисковать жизнью.

Разумеется, не любовь к Ричарду Барлоу, выдающемуся ученому и исследователю, заставила Брилла отправиться на его поиски. У него имелись на то свои причины, предостаточно причин. Из загадочных намеков, оброненных туземцами, он пришел к заключению, что если человек, которого он ищет, еще жив, то находится именно в таинственных горах в не отмеченном на карте районе Гоби. И он был уверен, что видит вдали те самые горы.

Миновав каньон, Брилл попал в дикую путаницу скал и оврагов. Никакой растительности, никакого признака воды. Вокруг только скалы, мрачные, застывшие, как каменные часовые. Вспомнив об огромных пауках, Брилл прислушался: не раздастся ли шуршание ужасных лап? Но вокруг царила тишина, и восходящая луна освещала подобные башням скалы, среди которых он смутно различил тропу, тянущуюся вверх на головокружительную высоту.

Тропа означала, что здесь побывал человек, а значит, и сам человек может быть где-то поблизости.

Брилл пошел по тропе. Извиваясь между отвесными скалами, она вывела к перевалу, над которым сверкало усыпанное звездами небо. Дойдя до перевала, Брилл остановился, задыхаясь от усталости, и вдруг удивленно вскрикнул. Поперек тропы была натянута тяжелая металлическая цепь. Положив на нее руки, Брилл пристально осмотрел перегороженный проход. За этим узким проходом тропа спускалась по длинному склону в долину, где между густых рощ поблескивала вода. Меж деревьями виднелись беломраморные строения — не то здания, не то сторожевые башни.

Значит, рассказы туземцев были правдивы? Среди этих диких гор есть город! Но что за люди в нем живут?

Пока Брилл раздумывал, в тени скалы что-то шевельнулось, и перед ним возник высокий черный силуэт с неестественно бесформенной головой. Брилл увидел горящие, подобно сигнальным огням, глаза и сдавленно вскрикнул от испуга: у человека не бывает таких глаз!

Схватившись за цепь, чтобы устоять на ногах, другой рукой он выхватил револьвер, и в тот же миг пространство вокруг него разверзлось и в небо взлетели красные искры, чтобы моментально погаснуть во тьме полного забвения…

Когда Джим Брилл пришел в себя, он первым делом осознал, что лежит на чем-то мягком, прогнувшимся под тяжестью его массивного тела. Над ним расплывалось мягкое, бледное, овальное лицо с темными косыми глазами. Откуда-то донесся знакомый голос, но с незнакомым акцентом, и лицо исчезло. Джим окончательно пришел в себя и огляделся.

Он лежал на атласном диване в комнате со сводчатым потолком, щедро украшенным лепниной. Стены были задрапированы атласными портьерами, затканными золотыми драконами, на полу лежал толстый ковер. Потом Брилл обратил внимание на того, кто сидел рядом с ним. Это был крепко сложенный, мускулистый человек, облаченный в нелепый атласный халат с муаровым рисунком. Голову его венчала бархатная шапочка, из-под которой сверкали холодные серые глаза, очень уместные на тяжелом, суровом лице. Брилл сразу узнал его по агрессивно выступающей челюсти.

— Барлоу?!

Он сел, схватившись за край дивана, и уставился на человека, как будто воскресшего из мертвых.

— Да, это я.

Голос Барлоу звучал сардонически.

— Просто невероятно, что вы все же на меня набрели!

— Я охотился за вами, пропади вы пропадом! — выпалил Брилл.

Да, это и вправду был Барлоу, с его даром вызывать у Брилла нервную дрожь!

— Охотились за мной? — с искренним изумлением переспросил Барлоу.

— Уж, конечно, не из любви к вам, — проворчал Брилл. — Я из-за вас совсем лишился сна.

— Отчего же?

— Черт возьми, приятель, неужели вы не догадываетесь? — раздраженно воскликнул Брилл. — Все дело в Глории!

— О! — Выражение лица Барлоу стало таким, словно он вспомнил что-то давно позабытое. — Так вас послала моя жена?

— Естественно! Она ждала вас четыре года. Никто не знал, живы вы или мертвы. А вы просто-напросто исчезли в центре Монголии! Ни ответа, ни привета! Глория обратилась ко мне, потому что не знала, к кому еще пойти. Она снарядила экспедицию, и вот я здесь…

— Представляю ваше разочарование оттого, что я найден живым! — добродушно подколол Барлоу.

Брилл лишь фыркнул. Он был слишком прямолинеен и не умел лицемерить.

— Что со мной случилось? Что за дьявольскую тварь я видел в каньоне? — поинтересовался он.

— Да просто одного из моих слуг в мантии с капюшоном, на котором нарисованы светящиеся глаза. Небольшая хитрость, чтобы отпугнуть наших суеверных соседей. Этот верный слуга вырубил вас так, как я его учил. Он один из тех, кто охраняет проход, и, повернув рукоятку, он пустил электричество по цепи, за которую вы держались. Если бы он не заметил вовремя, что вы белый, вы бы уже были мертвы!

Брилл посмотрел на свою руку. Он мало знал об электричестве, но смутно представлял, что этой штукой верный слуга мог бы спалить ему всю руку.

— Это не ожог, — заверил Барлоу. — Вы ведь, наверное, видели людей, сраженных холодной молнией без всякого ожога? Принцип тот же. Я могу контролировать силу тока так же легко, как написать свое имя. Об электричестве я знаю больше, чем кто-либо в целом мире!

— Вы, как всегда, скромны, — заметил Брилл.

Барлоу улыбнулся с оттенком презрительного снисхождения. За четыре года он сильно изменился. В нем было больше решительности, больше чувства собственного достоинства. И лицо его тоже изменилось: то ли цвет, то ли разрез глаз, но оно стало иным. И голос его порой казался совсем незнакомым.

— А что за дома и башни я видел в этой долине?

Брилл, в своей грязной рубахе, походных штанах и стоптанных сапогах, резко контрастировал с экзотической обстановкой комнаты и человеком в вышитом халате. Но ростом и крепким сложением Брилл не уступал Барлоу. Джим был широкоплечим, с мускулистыми руками и ногами и нервной энергией, придававшей ему быстроту большого кота.

— Это город Хора, — охотно объяснил Барлоу.

Он явно по-прежнему любил давать объяснения.

— Но ведь Хор — миф, — возразил Джим Брилл. — Я слышал, какие сказки рассказывали о нем монголы!

Барлоу холодно улыбнулся.

— Вы похожи на человека, который смотрит на верблюда и отказывается верить в его существование. Хор существует, и в данный момент вы находитесь в его королевском дворце!

— А где же сам король? — саркастически осведомился Брилл.

Барлоу поклонился с насмешливой скромностью, потом сложил руки на коленях и посмотрел на Брилла прищуренным горящими глазами. Бриллу стало слегка не по себе. В наружности Барлоу было нечто необычное.

— Вы хотите сказать, что этот город принадлежит вам? — недоверчиво спросил он.

— И вся долина тоже! Этого было совсем не трудно добиться. Здесь живет в высшей степени суеверный народ. Я привез на верблюдах свою лабораторию и с помощью электрических аппаратов убедил всех, что перед ними могущественный волшебник. Я фактически правил городом еще при старом короле Хитаи Хане, а когда он погиб во время набега монголов, без труда занял его место, ведь наследников у него не осталось. Я не только великий колдун Хора, я — Ак Хан, Белый Король!

— Кто же здесь живет?

— Смешанная раса, потомки монголов и тюрков с примесью китайской крови. Вы слышали что-нибудь о Чингисхане?

— Кто же о нем не слышал, — огрызнулся Брилл.

— Так вот, как вам должно быть известно, в начале тринадцатого века он завоевал большую часть Азии. Хотя он разрушил множество городов, несколько он все же построил, и это был его любимый город! Его возводили лучшие персидские архитекторы. Чингисхан населил его рабами. После смерти Чингисхана мир забыл об этом городе, уж слишком далеко он находился от остального цивилизованного мира. Потомки рабов живут здесь с тех стародавних пор под владычеством своих ханов, выращивая в долине богатые урожаи и торгуя с монгольскими купцами, которые знают сюда дорогу.

Барлоу хлопнул в ладоши:

— Совсем забыл! Вы же голодны!

Брилл удивленно распахнул глаза, когда в комнату проскользнула стройная, закутанная в шелка девушка.

— А я думал, что видел ее во сне, — пробормотал он.

— Как видите, то был сон! — засмеялся Барлоу. — Эту женщину монголы похитили из китайского каравана и продали мне. Ее зовут Лала Цзу.

Китаянки никогда не привлекали Брилла, но эта девушка, несомненно, была красива. Ее раскосые глаза сверкали мягким огнем, черты лица были утонченными, а стройное тело в меру полным и гибким.

«Танцовщица», — почему-то подумал Брилл, с удовольствием уплетая еду, которую поставили перед ним.

Краем глаза он заметил, как девушка обняла Барлоу за шею и стала шептать ему на ухо что-то ласковое. Барлоу отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, и жестом велел удалиться. Китаянка послушно ушла, согнувшись, словно от тяжкого горя.

— Хотите посмотреть город? — вдруг резко предложил Барлоу.

Брилл поднялся, презрительным фырканьем дав понять, что такой пустой вопрос по меньшей мере оскорбителен.

Когда они вышли из комнаты, он осознал, что пролежал в беспамятстве не один час: день был в самом разгаре.

Барлоу провел его через длинный ряд коридоров и вывел в открытый дворик, окруженный с трех сторон галереями, а с четвертой — низкой стеной. Подойдя к стене, Брилл увидел весь город, в центре которого на невысоком холме и стоял дворец. Город очень напоминал обычные восточные города с их рыночными площадями, домами под плоскими крышами, но, в отличие от тех городов, сиял чистотой и поражал богатством отделки зданий. Все дома были построены из белого мрамора, даже мостовые были мраморными.

— В этих местах богатейшие месторождения белого мрамора, — буркнул Барлоу, предвосхищая вопрос Брилла. — Я приказал горожанам привести в порядок весь город, когда стал ханом: не хотел, чтобы из-за грязи начались заразные болезни.

Отсюда Бриллу хорошо была видна долина, окруженная стеной отвесных скал. Кроме узкого прохода, по которому его сюда принесли, в отвесных скалах не было ни единой расселины. По долине текла река с зелеными берегами, радовавшими глаз после монотонной безжизненной пустыни. По всей долине пестрели сады, среди них стояли маленькие хижины, а овцы и коровы паслись до самых стен города. Город был не таким уж большим, но, судя по всему, плотно заселенным.

Жители в шелковых одеждах неторопливо шагали по улицам. Почти у всех были круглые, плоские, желтоватые лица с раскосыми мечтательными глазами. Эти люди показались Бриллу последними представителями расы, исполнившей свое предназначение, и спокойно и покорно ожидающими смерти.

Слуги Барлоу были совсем другого толка — худощавые, смуглые тонкинцы, неразговорчивые, напряженные, быстрые и опасные, как коты. Барлоу пояснил, что привез их с собой из Тонкина в дар Хору.

— Вам наверняка интересно будет узнать, как я здесь оказался, — заметил ученый. — В Америке я всегда чувствовал себя связанным по рукам и ногам. Тамошние идиоты с их дурацкими законами постоянно совали нос в мои дела. Я давно знал об этом месте, и мне показалось, что оно идеально подходит для моих целей. Так и вышло. Мне тут никто не мешает, и я опередил самые дерзкие мечты западных ученых.

Человеческая жизнь здесь ничего не стоит; зато воля правителя значит все!

Брилл нахмурился, уловив подтекст.

— Вы хотите сказать, что экспериментируете на людях?

— А почему бы и нет? Мои слуги живут только для того, чтобы выполнять мои приказы, а подданные Хора считают меня жрецом Эрлика, бога, которому они поклонялись с незапамятных времен. Для них выполнение моих требований равноценно жертвоприношениям божеству. Я же приношу их в жертву науке!

— В жертву дьяволу! — возмущенно сказал Брилл. — Хотя бы мне не пудрите мозги. Вам нет никакого дела до прогресса человечества, вас заботят только собственные амбиции!

Барлоу беззлобно рассмеялся.

— Как бы то ни было, здесь, в Хоре, существует один-единственный закон — моя воля. И этот факт вам неплохо бы уяснить! Если я иногда и использую этих жирных дураков для своих опытов, во время которых они погибают, я же защищаю здешний народ от набегов монголов. Единственный путь в долину лежит через перевал, но раньше разбойники все равно прорывались сюда и разрушали все, что находилось вне городских стен. Рано или поздно они не оставили бы камня на камне и от самого города! Я же перегородил перевал электрической цепью и принял еще кое-какие меры. Это так напугало монголов, что они больше не осмеливаются приближаться к перевалу. Например, в куполе дворца у меня установлено устройство, за которое любой из сильных мира сего отдал бы целое состояние!

— Те большие пауки… — начал было Брилл.

— Еще одна моя работа. Сначала это были крошечные создания, населявшие пещеры в горах. С помощью науки я превратил их в плотоядных чудовищ. Все люди с осторожностью относятся к собакам, а монголы их боятся, независимо от того, какой вред могут нанести псы. Совершенствование собачьих пород было бы крупным достижением, но я пошел дальше, гораздо дольше. Я усовершенствовал пауков, а теперь занят разгадыванием самой сокровенной из тайн!

— Какой же?

— Тайны человеческого разума, собственного «я», души человеческой! Называйте как угодно, но именно это является первоосновой жизни. Слишком долго люди поверхностно занимались так называемыми оккультными науками. Пора по-научному углубиться в исследование сокровенных тайн, и я уже добился в данной области больших успехов!

— Ну вот что, — резко оборвал Брилл разговорившегося ученого. — Я прошел долгий и опасный путь, чтобы вас разыскать, считая, что вас взяли в плен живущие в этих горах туземцы. А теперь вижу, что вы их предводитель и остаетесь здесь добровольно. Но разве трудно было послать Глории хоть краткую весточку?

— Каким образом? — спросил Барлоу. — Никто из моих слуг не может выбраться отсюда живым, а доверить письмо монгольским купцам я не мог. Да и вообще, когда человек поглощен делом всей своей жизни, ему не до женщин.

— Даже если речь идет о его жене? — с негодованием спросил Брилл. — Что ж, я наконец-то вас нашел. А теперь ответьте: вернетесь ли вы со мной в Америку?

— Разумеется, нет!

— И что мне сказать Глории?

— Скажите все, что сочтете нужным. Вы наверняка найдете правильные слова!

Брилл сжал большие кулаки. Поведение Барлоу казалось ему неслыханным. Но не успел Брилл в запальчивости произнести неосторожные слова, как Барлоу сказал:

— Сейчас я покажу вам мое последнее достижение. Вряд ли вы поймете механизм его действия, а может быть, вовсе не поверите своим глазам. Но я не могу больше держать это в секрете! Я должен продемонстрировать свое открытие кому-нибудь из белых людей, хотя бы вам!

Шагая вслед за Барлоу обратно по коридорам, Брилл заметил, как чья-то тонкая рука отодвинула портьеру. На фоне темного бархата мелькнуло лицо Лалы Цзу. Она нежно посмотрела на Барлоу, но глаза ее гневно вспыхнули, когда она перевела взгляд на Брилла. Очевидно, девушке не нравилось его присутствие во дворце. Она, несомненно, понимала по-английски и подслушала их разговор, из которого поняла, что гость собирается увезти ее хозяина в Америку.

Барлоу остановился перед лакированной арочной дверью, к которой был прикреплен золотой дракон. Древняя дверь открывалась таким же древним, узорчатым ключом. Барлоу впустил Брилла в комнату.

Сводчатый потолок здесь был изукрашен золотом и инкрустирован слоновой костью. Голые стены из странного, слегка поблескивающего зеленого камня и такой же пол абсолютно не соответствовали представлениям Брилла об убранстве восточных помещений с их бесчисленными коврами и гобеленами. Окон в комнате не оказалось, но в куполе имелось достаточно отверстий, через которые проникал свет, тускло озарявший комнату. Единственным предметом мебели был атласный диван.

— Это комната великого Чингисхана. В нее он удалялся для размышлений. Лишь он один, когда был жив, входил сюда. После его смерти никто не переступал ее порога, пока не появился я! — торжественно произнес Барлоу. — Здесь он сидел и предавался мыслям, навеянным вином, опиумом и гашишем. Здесь мне впервые пришло в голову, что я совершил великое открытие. Все оставляет следы на окружающих предметах: виды, звуки, даже мысли, потому что мысль — материальная субстанция, невидимая лишь потому, что находится на ином уровне, чем видимая материя. Когда человек долго пребывает в помещении, он оставляет там следы своей личности, как нога оставляет след на глине или песке. Дерево, сталь, камень — все выступает в роли кинопленки и фонографа, навечно записывающих мысли, звуки и сцены. Но если в комнату входят другие люди, их следы тоже остаются там, накладываются друг на друга и превращаются в хаос. Естественно, некоторые материалы сохраняют следы дольше и лучше: так глина сохраняет следы лучше камня. Здешние стены обладают феноменальной способностью хранить невидимые следы. Нет камня более чуждого для Земли, чем тот, из которого сделана эта комната; думаю, ее построили из куска метеорита, упавшего в долину в незапамятные времена. Первые строители Хора использовали его для своих целей, и здешние стены хранят следы Чингисхана, хранят его мысли — и больше ничьи… Кроме, конечно, моих, но моего здесь так мало, что и говорить не приходится! Да, эти стены хранят все мысли, мечты и идеи, составлявшие личность великого завоевателя, и я проявлю картины, незримо запечатленные в них.

Брилл насмешливо фыркнул:

— Как? Помахав волшебной палочкой?

— Методами, которые я могу объяснить вам не более, чем дикарю из Конго можно объяснить телевидение, — невозмутимо ответил Барлоу. — Но сейчас я скажу то, что, может быть, поймете даже вы. Только новичку требуются механические приспособления для проведения физических опытов. Вот пример достаточно конкретный, чтобы даже вашему недалекому уму все стало понятно: мастер обходится без искусственных средств, он нуждается в них не более, чем атлет в костылях. Я развивал свою физическую энергию (использую этот термин за неимением более доступного), энергию, которая является нашей истинной жизненной силой. Сам мозг — всего лишь машина, которая излучает энергию, канал для ее выхода. Я открыл, как можно освободить эту сверхмощную энергию естественным путем, без помощи «костылей». Должен признать, что эксперимент, который я сейчас провожу, стал возможен лишь благодаря странному стечению обстоятельств и в конечном итоге зависит от чудесных свойств здешних стен. Некоторые люди являются медиумами, но неодушевленные материи, без сомнения, тоже могут выступать в роли медиумов.

— Но абстрактная мысль…

— Что такое любая личность, если не материальное существо, воплощающее мириады абстракций? Вселенная — это гигантская цепь, в которой каждое звено неразрывно связано с другим. Некоторые из звеньев мы узнаем с помощью наших внешних органов чувств, другие — только посредством различных приборов, да и то лишь в том случае, если они для этого достаточно совершенны. Я просто облекаю невидимое звено в форму, опознаваемую нашими органами чувств. Речь здесь идет лишь о превращении, о возвращении к базовым принципам. Мысли, в конечном итоге, касаются материальных предметов. Итак, сейчас вы убедитесь, что излучение мыслей, оставляющее следы на материальных предметах, может принимать форму, воспринимаемую нашими органами чувств. Смотрите!

Барлоу опустился на диван, оперся локтями о колени, уронил подбородок на руки и гипнотическим взглядом уставился на противоположную стену. В комнате произошли странные изменения: яркий свет потускнел, превратился в серые сумерки, по ровным стенам поплыли зеленоватые облака. Брилл в замешательстве огляделся. Он не мог отыскать ничего, что произвело бы такой эффект. Только голые, изменяющие цвет стены, тусклый купол над ними и застывший, как статуя, ученый на диване.

Брилл снова взглянул на стены. По ним бесконечной вереницей проплывали тени, бесформенные, туманные, быстрые. Иногда в тусклом свете проступали неясные человеческие фигуры. Потом все слилось в одно пятно, к которому был прикован гипнотический взгляд Барлоу. И в этом месте заблестело что-то зеленое, полупрозрачное, постепенно углубляясь и принимая некие очертания.

В глубине пятна улавливалось движение и волнение, слияние тусклых антропоморфных фигур. Потом по пятну проплыли тени, оно приняло более отчетливые очертания. Брилл подавил крик. Ему показалось, что он видит зеленое озеро, из глубины которого всплывает человек, приземистый гигант в шелковом халате. Одежда едва угадывалась, но лицо под бархатной шапочкой проступало все более отчетливо. Это было широкое, неподвижное лицо с раскосыми серыми глазами и щетинистыми усами, ниспадающими на широкие, тонкие губы. Это был…

Брилл невольно вскрикнул и задрожал как лист. Картина сразу исчезла. Тени пропали, осталась лишь ровная поверхность стены.

Барлоу с усмешкой наблюдал за своим гостем.

— Ну? — наконец спросил ученый.

— Это просто трюк! — огрызнулся Брилл. — У вас здесь спрятан проектор. Я видел лицо Чингисхана на старинных китайских монетах, да и вы тоже видели его. Такое нетрудно подделать!

Но, произнося эти слова, он смущенно сознавал, что по его спине стекают струйки холодного пота.

— Я и не ждал, что вы мне поверите, — резко ответил Барлоу, восседающий на диване, как разодетый в шелка Будда.

В тусклом свете неприятные изменения в нем стали заметны еще отчетливей. Лицо его стало почти уродливым, но Брилл все еще не мог облечь свои ощущения в слова.

— Меня мало интересует, верите вы мне или нет, — спокойно продолжал Барлоу. — Я знаю, что это был Чингисхан. Нет, не призрак, не привидение, не воскресший мертвец, а собранные воедино его мысли, впечатления, мечты. Они так же реальны, как и сам человек. Это и есть человек! Ведь что такое человек без его чувств, эмоций, ощущений и мыслей? Тело Чингисхана превратилось в прах много столетий назад, но бессмертные составляющие его существа покоятся в этих стенах. Когда они материализуются на видимом уровне, они, естественно, принимают вид физического тела, из которого исходили. Я сидел здесь часами и наблюдал, как великий хан становится все более отчетливым, пока стены, комната и время не начинали пропадать и здесь не оставались только он да мой собственный разум. Только они казались мне реальными. И в один прекрасный миг я ощутил, как он слился с моим собственным «я». Я стал понимать его мечты, его воззрения. Секрет его силы. Всем великим завоевателям — Цезарю, Александру, Наполеону, Чингисхану — природа дала силу, которой не обладают обычные люди. И я накапливал эту сверхъестественную силу, с помощью которой Чингисхан, рожденный в шатре кочевника, покорял армии, города, империи!

Барлоу возбужденно поднялся и вышел в коридор, плотно закрыв за собой лакированную дверь.

— Ну и что же дальше? — поинтересовался Брилл, следуя за ним по пятам.

— Я тоже стану завоевателем! Мое «я» впитывает все оставленные им следы! Я стану императором Азии!

— Какая чушь! — возмущенно фыркнул Брилл. — Мне надоело слушать про ваши воздушные замки. Я хочу знать одно: вернетесь ли вы со мной в Америку, к Глории?

— Нет. Вы привезете Глорию ко мне!

— Что?

— Да, я так решил! Она прекрасно вписывается в мои планы. Она верная жена и, если я ей велю, обязательно сюда приедет!

— Она слишком верная жена, — огрызнулся Брилл, — иначе уже давно развелась бы с вами! Да, она приедет, но не потому, что любит вас. Родители заставили ее выйти замуж, когда она была еще почти ребенком, а вы обращались с ней, как с собакой! Но в ней слишком развито чувство долга, поэтому она и послала меня на поиски пропавшего мужа. Мы с ней всегда любили друг друга. Я надеялся, что найду вас мертвым. Мне жаль, что вы живы! Но Глорию я не повезу в эту забытую богом долину! Да и как же китаяночка, Лала Цзу? У вас хватает наглости…

— Замолчите! — властно взревел Барлоу. — Вы привезете мою жену!

— Ах, вы!..

Брилл подскочил к нему, сжав кулаки.

Но прежде, чем они успели сделать хоть одно движение, к ним из-за занавески бросилась стройная фигурка. Это была Лала Цзу, и ее прекрасные черты были искажены яростью.

— Я все слышала! — пронзительно завизжала она, обращаясь к Барлоу. — Ты не привезешь сюда другую женщину! Ты не бросишь меня ради ее! Я убью…

С гримасой ярости Барлоу сильно ударил женщину по лицу открытой ладонью, сопровождая свой удар гортанными звуками, смысла которых Брилл не понимал. Три худощавых тонкинца тенями выскользнули из коридора, схватили Лала Цзу и, невзирая на ее крики и сопротивление, потащили к выходу. До Брилла и Барлоу донеслись звуки ударов и рыданий, слабеющие по мере того, как китаянку утаскивали все дальше.

Весь вид Барлоу был воплощением восточного гнева, и Брилл, глядя на него, почувствовал, как волосы на голове от ужаса встают дыбом.

— Теперь я понял! — заорал он. — Я с самого начала почувствовал в вас перемену! У вас монгольский акцент! Ваши глаза начали косить, ваша кожа приобрела медный оттенок… Эти следы, о которых вы бредили, проникли в вас и начали вас менять! Проклятье! Вы становитесь монголом!

На лице Барлоу появилось неистовое, дьявольское ликование.

— Да! — рявкнул он. — Я же говорил, что проникаюсь эманациями, исходящими от Чингисхана! Я буду вторым Чингисханом! Его личность заменит мою, потому что она сильнее! Как и он, я буду завоевывать мир! Я больше не буду сражаться с монголами, потому что стану одним из них. Они станут моим народом! Все азиаты станут моим народом! Я сделаю подарок монгольскому вождю и заручусь его дружбой. Вы вернетесь в Америку и привезете сюда маленькую дурочку, на которой я женился в минуту слабости. Она красива и будет моим подарком Тогрух Хану, монгольскому вождю!

Брилл с криком подскочил к нему. Каждый нерв его мускулистого тела был напряжен от примитивного желания бить, рвать, колоть… Силач-ученый встретил его гортанным ревом.

Брилл вряд ли чувствовал достававшиеся ему удары. В красном тумане слепой ярости он отбросил Барлоу назад, снова и снова молотя чугунными кулаками ненавистного врага, пока тот не ударился об угол стола. Брилл упал на него и впился пальцами в бычью шею Барлоу. С губ ученого сорвалось тревожное, бессловесное рычание, он попытался оторвать от своего горла цепкие пальцы Брилла. Из разорванного горла Барлоу на руки Брилла хлынула кровь, язык ученого вывалился, глаза его начали стекленеть.

В комнату ворвались люди, но обезумевший от ярости Брилл вряд ли слышал их крики и чувствовал удары. Тогда кто-то догадался оглушить его, ударив рукояткой пистолета по голове, и свет в его глазах померк.

Брилл пришел в себя с ясным пониманием того, что случилось, и горячим желанием возобновить поединок. Но он был связан по рукам и ногам и прикручен к стулу. Кровь из раны на голове стекала ему в глаза. Он помотал головой и увидел перед собой Барлоу. Увидев, как ему удалось изуродовать ученого, Брилл злобно оскалился. У Барлоу был сломан нос и, по крайней мере, два ребра. Лицо его напоминало морду освежеванного быка, а единственный здоровый глаз сверкал злобой.

— Убирайтесь! — прохрипел ученый своим слугам, задыхаясь от гнева, и бесстрастные тонкинцы выскользнули из комнаты.

Оглядевшись, Брилл решил, что находится в лаборатории Барлоу. В просторной комнате было полно научных приборов, в огромных стеклянных банках хранились чьи-то останки, и Брилл невольно содрогнулся при мысли о том, кому они принадлежат. Он снова взглянул на Барлоу, которого, казалось, покинул рассудок.

— Вы надеялись найти меня мертвым, — бессвязно бормотал ученый, — чтобы, вернувшись, жениться на моей жене! Что ж, я пошлю вас к ней! Видите то чучело обезьяны? Точно так же вы будете выглядеть через час! Смейтесь, невежественный безумец! Меньше месяца назад эта обезьяна была человеком, таким же умным и развитым, как и вы. Я открыл явление дегенерации, в результате которого человек превращается в зверя, от которого произошел. Я бы мог пойти еще дальше и довести его до состояния протозоя, из которого все мы родом. Но вас я оставлю обезьяной! Этот экземпляр умер, но вы будете жить, чтобы скакать по веткам и нечленораздельно бормотать в зоопарке или в цирке…

Его голос сорвался на пронзительный крик:

— Безумец! Вы хоть понимаете, о чем я говорю? Вы станете зверем! Грязной, волосатой, блошливой человекообразной обезьяной! Я пошлю вас своей жене с наилучшими пожеланиями, ха-ха…

Все произошло так быстро, что у Брилла помутилось в глазах. Из-за занавески выскочило гибкое, свирепое, как тигр, существо, размахивая сверкающим стальным кинжалом. Раздался звук удара и мучительный хрип Барлоу. Лицо его стало похожим на маску, он неуверенно качнулся и упал. Руки, высунувшиеся из широких шелковых рукавов халата, судорожно заскребли пол. Брилл содрогнулся, взглянув на эти желтые руки, каких не бывает у белого человека. Мертвый Барлоу стал совсем не похож на себя, его черты сделались чужими и неестественными.

Лала Цзу стояла над убитым, крепко сжимая в руке кинжал и неотрывно глядя на Брилла. Он тоже завороженно уставился на нее. Это милое, бездумное, юное создание могло убить его с тем же хладнокровием, с каким только что прикончило любимого человека. Дети капризов, прекрасные танцовщицы, часто бывают страстны, изменчивы и жестоки.

Вдруг Брилл инстинктивно вскрикнул, предупреждая китаянку об опасности: за ее спиной из-за портьеры выглянуло чье-то лицо. Один из тонкинских слуг разглядывал мертвое тело хозяина. Лала Цзу с пронзительным возгласом бросилась на слугу с поднятым кинжалом, но тонкинец исчез, и в коридоре раздался его резкий крик. Девушка в нерешительности остановилась.

— Освободи меня, девочка! — заорал Брилл, пытаясь разорвать путы. — Я помогу тебе!

В мгновение ока она разрезала веревки. Джим обшарил глазами комнату, ища оружие, и взгляд его остановился на огромной монгольской сабле, висящей на стене. Брилл сорвал ее в тот момент, когда тонкинцы бросились на него с кинжалами. Схватив тяжелое оружие обеими руками, он поднял саблю над головой и принялся рубить направо и налево. Острое лезвие легко отсекло голову одного из слуг, другой завопил, когда его рука отделилась от плеча, остальные в страхе отступили и с криками бросились прочь из комнаты. Брилл смотрел им вслед, с отвращением думая об устроенной им резне, но тут Лала Цзу потянула его за рукав.

— Они отправились за пистолетами! — пронзительно закричала она. — Нас перестреляют, как собак! Бежать из дворца бесполезно, спрятаться можно только здесь!

Он последовал за ней по коридору. Сзади уже началась пальба. Казалось, весь дворец пришел в движение; Бриллу даже послышались хлопки выстрелов за стенами дворца — впрочем, в этом он был не совсем уверен. Маленькие ножки девушки быстро семенили по мраморному полу и, наконец, привели к винтовой лестнице. Лала Цзу без колебаний поднялась по ней. Лестница кончалась под величественным куполом.

Вслед за танцовщицей, задыхаясь от усталости, поднялся Брилл. Преследователи были ближе, чем казалось. Когда он добрался до верхней площадки и оглянулся, тонкинцы уже приближались с такой безудержной отвагой, что один из них в азарте бросил свой пистолет в лицо Бриллу. И зря. Смертоносная сабля Брилла опустилась на его голову, и череп разлетелся пополам, как яичная скорлупка. Тело покатилось вниз по лестнице, вызвав панику в рядах преследователей. Тонкинцы открыли беспорядочный огонь, но пули лишь изрешетили стены. Никто не решался приблизиться к Бриллу, боясь попасть под смертоносный удар, а тот стоял, обливаясь потом, сжимая в руке спасительную саблю.

Вдруг за стенами дворца поднялся шум. На лестнице стало неестественно тихо, и в этой тишине отчетливо стали слышны выстрелы и вопли большой толпы снаружи. Лала Цзу закричала и показала в центр площадки под куполом.

Там, на платформе, стоял прибор, похожий на огромный телескоп, труба которого выглядывает из амбразуры. Заглянув в маленькое окошко за телескопом, Брилл как на ладони увидел перед собой весь город и долину. И еще он увидел судьбу, предназначенную Хору. По склону с перевала мчалась целая орда всадников, с гиканьем и криками стреляя в скот и поджигая хижины. Передовой отряд уже осаждал огромные ворота дворца, пустив в ход такой древний и безотказный прием, как таран. Огромным бревном враги разносили в щепы драгоценный мрамор и дерево. Несмотря на все преграды, созданные Барлоу, монголы все же прорвались в долину Хора!

Внизу, во дворце, возобновился шум, и Брилл снова поднял саблю, готовясь к отражению атаки, но ее не последовало. С лестницы донеслись чьи-то пронзительные голоса, и Лала Цзу, прислушавшись, повернулась к Бриллу.

— Они говорят, что монголы скоро возьмут ворота и перережут всем глотки. Они умоляют вас спасти их, потому что думают, что вы тоже белый волшебник. Они говорят, что один монгол сумел забраться на скалу и застрелил часового на перевале, прежде чем тот успел повернуть рукоятку и загородить проход. Их так много, что они не испугались даже пауков! Их привел Тогрух Хан, который не боится магии белого человека. Они клянутся, что будут верно служить вам, если вы спасете их от монголов!

— Как же я могу их спасти? — недоуменно спросил Брилл.

— Я покажу вам!

Китаянка взяла его за руку и потащила к огромному аппарату на платформе.

— Господин всегда говорил, что воспользуется этим, если монголы прорвутся в долину. Смотрите, эта штука, как пушка, нацелена на ворота. Господин показал мне, как заставить ее работать!

— Сперва пусть они поклянутся, что не причинят нам вреда, — потребовал Брилл.

Китаянка тут же окликнула кого-то, и на ее крик явился насмерть перепуганный горожанин. Между девушкой и горожанином завязалась оживленная беседа, а внизу звучали дикие крики, раздавались тяжелые удары, и сквозь общий шум прорывались чьи-то торжествующие голоса.

— Что все это значит? — не выдержал Брилл.

— Тонкинцы хотели нас убить, но люди Хора перебили их и клянутся вам подчиняться. Не бойтесь, они сдержат слово. Скорее, ворота начинают подаваться!

Танцовщица говорила правду. Несчастные охранники, пытавшиеся удержать ворота, кинулись врассыпную, ворота распахнулись, и всадники устремились в них, предвкушая добрую добычу. Брилл прицелился и нажал на кнопку. Он ожидал взрыва и отдачи, но ничего подобного не произошло. По воротам и по собравшейся возле них орде хлестнул вырвавшийся из сверкающего дула длинный синий луч.

Результат оказался ужасающим. Сначала ничего не было видно за пеленой дыма, потом поднялся страшный крик. Ворота заполнила почерневшая масса горящих тел, которые только секунду назад были людьми и лошадьми.

Этот луч не сжег, не расщепил, а с помощью некоей ужасной силы отправил в вечность все живое, что было в воротах, после чего прорезал широкую полосу в столпившейся снаружи орде. В первые мгновения все оставшиеся в живых оцепенели, а потом с безумными криками погнали своих коней на перевал, отчаянно пытаясь покинуть проклятую долину.

Брилл безмолвно наблюдал за происходящим. То, что случилось, ужаснуло его самого. Наконец Лала Цзу коснулась его руки.

— Люди благодарят вас за освобождение и просят взойти на трон Хитон Хана, перешедший к Ак Хану, которого вы убили!

— Которого я убил? — переспросил Брилл. — Ничего себе! Ладно, скажи людям Хора, что я благодарю их от всей души, но мне нужны только лошади, еда и фляги с водой. Я хочу выбраться из этих мест, пока монголы не опомнились, и как можно скорее вернуться в Америку. Меня там кое-кто ждет!

Она дьявол

Снаружи, там, где рассвет только что рассеял клубы тумана, наплывавшего со стороны Тихого океана, море было спокойным, но в каюте «Нахальной девки» бушевал тайфун. Тайфун этот вызвал капитан Харриган, извергавший начиненные серой богохульства и расставлявший знаки препинания тяжелыми ударами волосатого кулака по столу. В этот утренний час он осыпал проклятиями и угрозами Рахиль О’Шейн, которая в ответ верещала, не умолкая. Эта парочка так шумела, что не услышала криков на баке.

— Заткнись! — взревел капитан.

Он был широким, как дверь; распахнутая нижняя рубашка выставляла на всеобщее обозрение мускулистую грудь, волосатую, как у обезьяны. Бакенбарды капитана топорщились, глаза сверкали от ярости. Его вид мог напугать любую женщину, даже не знавшую, что перед ней Билли Харриган, контрабандист, охотник за жемчугом и (если подворачивался удобный случай) пират.

— Заткнись! — повторил Билли. — Пискни еще раз, еврейская сука, и я так тебе врежу!

Будучи по природе человеком импульсивным, он тут же перешел от слов к делу, яростно взмахнув похожим на киянку кулаком, но Рахиль ловко увернулась. Она была стройной и гибкой, с кожей цвета слоновой кости, пушистыми черными волосами и темными глазами, в которых горел дьявольский огонек. Ее фигурка была столь грациозна, что захватывало дух.

— Свинья! — завизжала она. — Только попробуй, тронь меня хоть пальцем!

Но слова эти были пустым обещанием: за последние недели Харриган не раз дотрагивался до нее пальцем, не говоря уж о кулаке, шкворнях и веревках. Но Рахиль не собиралась сдаваться.

Подражая капитану, она оперлась на стол и начала ругаться на трех языках.

— Ты всю дорогу от Брисбейна обращался со мной, как с собакой! — яростно выпалила она. — Я тебе, видишь ли, надоела! И это после того, как ты заставил меня бросить хорошую работу в Сан-Франциско…

— Я заставил?!

Столь жуткое обвинение заставило капитана поперхнуться.

— Ну, знаешь ли! Ты наглая лгунья с Барбари-коаст! Вспомни нашу первую встречу в ту ночь, когда ты забралась к нам на борт в последнюю минуту перед отплытием…

Вспомни, как, стоя на коленях, ты умоляла взять тебя в море. Еще бы — полицейские подозревали, что именно ты прирезала макаронника в притоне на Уолтер-стрит, где ты работала дешевой шлюхой…

— Не смей! — завизжала Рахиль. — Я всего лишь танцовщица, но это не дает тебе права меня оскорблять! Я была с тобой честна, а ты теперь…

— А теперь я устал от твоих стенаний, — объявил капитан, глотнув из прямоугольной бутылки и фыркнув по-лошадиному. — То, что ты вытворяешь, слишком даже для такой мягкосердечной тряпки, как я. В первом же попавшемся порту я пинком вышвырну тебя за борт. И попробуй только еще раз надерзить мне, чертова кошка! Тогда я продам тебя первому встречному папуасу.

От этих слов Рахиль вспыхнула, как спичка. Она опять завелась, и некоторое время каюта дрожала от неистовой женской брани, заглушавшей даже рев Харригана.

— И куда же мы направляемся? В каком порту ты собираешься выбросить меня за борт? — спросила она, немного успокоившись. — Мне бы хотелось это знать. Да и команда интересуется, куда мы плывем! Ты ничего не говоришь о курсе с тех пор, как мы покинули Брисбейн. Там мы не взяли никакого груза, а теперь болтаемся невесть где. Никто, кроме тебя, не может точно сказать, где мы находимся, а ты только лакаешь спиртное да мусолишь лоции!

С этими словами Рахиль сгребла лоции со стола и стала размахивать ими перед носом капитана.

— Отдай! — яростно взревел он, стараясь ухватить бумаги.

Женщина проворно отскочила, чувствуя, что ее трофей представляет для капитана большую ценность и по-женски пытаясь воспользоваться этим преимуществом.

— Не отдам! Не отдам, пока ты не пообещаешь прекратить ко мне придираться. Назад! Если дотронешься до меня, я вышвырну бумаги в море!

Учащенное дыхание и гнев, которым она пылала, делали ее неотразимой. Но в данный момент капитану было не до женских чар.

С ужасным ревом Харриган бросился вперед, его кулак с грохотом обрушился на стол. Рахиль вызвала бурю сильнее, чем хотела. Девушка отпрянула, бешено отбиваясь от капитана лоциями.

— Отдай! — продолжал вопить капитан.

Он кричал, как грешник, попавший в ад; волосы его встали дыбом, глаза выкатились из орбит.

Рахиль в ужасе взвизгнула. Она слишком растерялась, чтобы отдать то, что требовал капитан, и тем самым восстановить мир. Вместо этого она отскочила назад, но споткнулась о стул и упала на спину с новым пронзительным воплем, взбрыкнув оголившимися ножками цвета слоновой кости. Но Харриган не обратил внимания на столь впечатляющее зрелище: упав, Рахиль отчаянно взмахнула руками, лоции выскользнули из ее хватки и полетели в открытый иллюминатор.

На мгновение Харриган застыл, а потом, схватившись за голову, бросился к иллюминатору. На баке что-то загрохотало, но Билли Харриган и Рахиль не обратили на это внимания. Капитан, выглянув из иллюминатора, успел заметить, как лоции исчезают в воде. Вой его затмил все звуки, издаваемые им ранее. Рахиль поднялась и в полном молчании привела в порядок одежду. Однако ее прелестные глазки округлились, когда она поймала полный ненависти взгляд обернувшегося к ней Харригана.

— Ты нарочно выбросила их! — задыхаясь, взревел он. — Миллион долларов прямо в чертов иллюминатор! Да я тебя…

Он прыгнул вперед. Рахиль отпрянула, но недостаточно быстро, и капитан успел ухватить женщину за платье на плече. Раздался пронзительный визг, треск рвущейся материи, и Рахиль метнулась к двери, но уже без платья, которое осталось в руках Харригана. Капитан рванулся за ней, но от страха на ее точеных ножках словно выросли крылья. Рахиль выскочила в дверь и успела захлопнуть ее прямо перед носом капитана. Женщина попыталась было удержать дверь, но в разумности этой идеи беглянку разубедил огромный кулак, который, пробив филенку, задел миниатюрный носик танцовщицы, так что у нее искры брызнули из глаз и потекли слезы. Рахиль жалобно вскрикнула, отпустила дверь и бросилась бежать, стремясь как можно быстрее выскочить из кают-компании — ослепительная фигурка в туфельках и розовой рубашонке.

За ней пулей вылетел капитан Харриган — завывающее чудовище с налитыми кровью глазами и всклокоченными волосами. Его единственным страстным желанием в тот миг было вытереть палубу от бака до юта этим гибким полуобнаженным телом.

Охваченные противоположными чувствами — яростью и страхом — Билли и Рахиль совершенно не обращали внимания на царивший на палубе шум, пока перед их глазами не возникла картина столь удивительная, что даже Харриган застыл как вкопанный.

Рахиль успела прошмыгнуть по палубе незаметно для сгрудившейся на шкафуте толпы. Только добравшись до вантов, она приостановилась и обернулась, чтобы посмотреть, что за зрелище задержало Харригана.

Окруженный кольцом изрыгающих проклятия моряков, помощник капитана Бак Ричардсон дрался с незнакомцем в мокрых штанах — кстати сказать, то был единственный предмет туалета невесть откуда взявшегося задиры. То, что мистер Ричардсон с кем-то дрался, было неудивительно; необычным было то, что его, грозу тысячи портов, великолепного хвастуна и задиру, лупили, словно пыльный ковер. Его противник был здоровяком с широченными плечами, гибкой талией и мускулистыми руками. Мокрые темные волосы незнакомца прилипли ко лбу, голубые глаза сверкали от восторга, губы кривились в дикой ухмылке, хотя на них проступила кровь.

Противник мистера Ричардсона дрался с отвагой, которая ужаснула даже повидавших многое моряков. То и дело ныряя вперед, наклонив голову, он наносил помощнику капитана страшные удары. Но незнакомец действовал не слепо, как разъяренный бык, а с широко открытыми глазами, в отличие от мистера Ричардсона, один глаз которого совершенно заплыл. Чужак молотил несчастного забияку, словно молотобоец — наковальню. Ричардсон уже истекал кровью, как недорезанный поросенок, и выплевывал крошево зубов. Он пыхтел, словно морская свинья, в его единственном глазу горел огонь отчаяния.

Харриган разинул от изумления рот.

— Это еще кто такой? — вопросил капитан. — Откуда он взялся?

— Мы заметили его, как только рассеялся туман, — ответил боцман, старательно сплевывая в подветренную сторону. — Он плыл в лодке, изрыгая ужасные проклятия. Скорее всего, он потерпел кораблекрушение. Его лодка потонула прежде, чем он успел до нас добраться, и остаток пути до судна он проделал вплавь.

По пути им попыталась позавтракать акула, но он то ли выбил ей мозги, то ли укусил ее… Вы не узнали его, капитан? Это же Дикий Билл Клентон!

— Черт его побери, — проворчал капитан, но уже с интересом. Потом выругался еще раз, когда Клентон со впечатляющим результатом врезал мистеру Ричардсону. — Они мне перемазали кровью всю палубу!

— Видите ли, — продолжал боцман, — как только он перелез через леер и увидел вашего помощника, он сразу бросился на него. Из замечаний, которыми они успели обменяться в начале драчки, я сделал вывод, что помощник когда-то увел у Клентона бабу. Я побежал за вами, но вы, похоже, были очень заняты, поэтому я решил вас не беспокоить.

Бам! Левый кулак мистера Клентона встретился с грудной клеткой мистера Ричардсона с такой силой, что звук удара был похож на хлопок отвязавшегося каната о мокрый парус. Бам! Удар правой в челюсть — и мистер Ричардсон полетел спиной вперед и обрушился на леера. Будь он обычным человеком, у него оказались бы переломаны все кости, но он остался жив, так как был забиякой, помощником капитана торговой шхуны.

С кровожадным воплем Клентон ринулся на врага, и тут его взгляд упал на Рахиль, которая преспокойненько устроилась на линях. Он резко остановился, протер глаза, рот его широко открылся. Клентон глазел на видение цвета слоновой кости, застывшее на фоне голубых вод океана, — видение, задрапированное лишь в розовую шелковую тряпку и невыразимо соблазнительное, хотя тряпка все же кое-что прикрывала.

— Святые угодники преисподней! — выпалил пораженный Клентон.

В этот миг Ричардсон — мистер кровавое месиво — оторвался от леера, держа в руках шкворень. Бам! Шкворень обрушился на голову мистера Клентона, и воитель рухнул на палубу. Мистер Ричардсон удовлетворенно крякнул и водрузил ногу на грудь жертвы, наивно рассчитывая вышибить ее мозги своим оружием. Но Клентон разрушил эти планы, вскинув ноги на манер пантеры, которая мастерица драться, лежа на спине, и, приняв на них падающего помощника, швырнул мистера Ричардсона через голову.

Ричардсон шмякнулся, ударившись головой о палубу, и подскочил, как мячик. Однако на сей раз удар оказался слишком силен даже для его несокрушимого черепа. Склонившись над телом, Клентон заметил, что в нем все же еще теплятся слабые признаки жизни, и решил исправить эту ошибку. Он подпрыгнул, целя обеими ногами в грудь помощника капитана…

— Хватайте его! — взвыл Харриган. — Он убьет моего помощника!

Но поскольку трудно было найти более приятное для этой толпы зрелище, чем насильственная кончина мистера Ричардсона, никто и не подумал подчиниться приказу. Харриган, изрыгая проклятия, бросился вперед, вытащил огромный револьвер и сунул его под нос мистеру Клентону. Тот без малейшего страха посмотрел на оружие и его владельца.

— Ты капитан этой шаланды? — поинтересовался Клентон.

— Он самый, черт подери! — рявкнул капитан. — Я — Билли Харриган! Что ты делаешь на борту моего судна?

— Целые сутки я мотался по морю, не давая потонуть утлой лодчонке, — ответил его собеседник. — Я был помощником на «Вечных муках» из Бристоля. Но капитан этого судна не любит американцев. После того как я выиграл в покер его долю груза, он, вместо того чтобы расплатиться, отправил меня в самостоятельное плавание. При этом ему помогала большая часть команды…

Харриган живо представил себе битву, которую выдержала упомянутая команда.

— Отнесите помощника на койку и приведите в чувство, — приказал капитан своим людям. — А что касается тебя, Клентон, тебе еще предстоит отработать свой билет. Ступай на бак!

Клентон проигнорировал приказ капитана. Его внимание опять привлекло зрелище, открывавшееся на вантах.

Рахиль тоже с одобрением разглядывала нового члена экипажа — эту гору пропорционально сложенных мускулов.

— Кто она? — спросил Клентон.

Все с удивлением обернулись, услышав дикий рев, напоминающий рев морского льва. Этот звук издал Харриган, вспомнив о Рахиль.

— Стащите ее оттуда! — взвыл он. — Привяжите к мачте! Сейчас я ее…

— Не трогай меня! — взвизгнула Рахиль. — Иначе я спрыгну за борт и утоплюсь!

Она, конечно, не собиралась этого делать, но слова ее прозвучали вполне убедительно. Клентон тигриным прыжком подскочил к леерам, схватил женщину за талию, и она оказалась на палубе прежде, чем сообразила, что произошло.

— О! — выдохнула Рахиль, восторженно глядя на него.

Солнце семи морей окрасило кожу Клентона в бронзовый цвет, мышцы его вздувались буграми. Клентон, в свою очередь, с восторгом рассматривал Рахиль.

— Отличная работа, Клентон! — проревел Харриган, ринувшись к женщине. — Держи ее!

Рахиль вся сжалась в ожидании удара, но Харриган не прикоснулся к ней, потому что его остановил Клентон. В глупом изумлении капитан вытаращился на нового члена своей команды.

— Назад! — выпалил Клентон. — Так с дамами не обращаются!

— С дамами — может быть, но это — настоящая сука, черт бы ее побрал! — проревел Харриган. — Да ты знаешь, что она только что сделала? Выбросила лоции! Единственные в мире лоции, которые могли довести меня до острова Арагоа!

— Значит, мы, капитан, плывем на остров Арагоа? — поинтересовался боцман.

— Плыли! — продолжал реветь Харриган. — А зачем? Я вам скажу! За золотом! Полным бочонком золота! Вы, трюмные крысы, всю дорогу подвывали, куда это мы плывем… Так вот, теперь я вам все расскажу! А после собираюсь подвесить эту девку и ободрать ее задницу канатом! Несколько месяцев назад клипер контрабандистов, плывущий в Австралию, во время шторма напоролся на рифы недалеко от необитаемого острова, и никто, кроме помощника, не выплыл на берег живым. Помощник протянул на острове, сколько мог, а после пустился в море на залатанной корабельной шлюпке. Однако драгоценный бочонок он с собой не взял… Он составил лоцию и отметил расположение острова. Когда я подобрал его во время своего последнего рейса из Гонолулу в Брисбейн, он провел в море уже несколько недель. Он был без сознания и в бреду проболтался про золото… То есть, я хочу сказать, он был так благодарен мне за спасение, что все рассказал и отдал лоцию мне на хранение. После этого он опять потерял сознание, упал за борт и утонул…

Кто-то саркастически хмыкнул, и Харриган обвел собравшихся убийственным взглядом.

— Он назвал остров — Арагоа, — прорычал капитан. — Месторасположение этого острова не указано ни в одной обычной лоции… А эта сука скормила мои лоции акулам!

— Ха, черт тебя подери! — хмыкнул Клентон. — Только и делов? Я могу довести шхуну до Арагоа безо всяких дурацких лоций! Я бывал там с дюжину раз!

Капитан с удивлением воззрился на могучего моряка.

— Врешь небось?

— Попридержи язык, — добродушно отозвался Клентон. — Но я никуда тебя не поведу до тех пор, пока не пообещаешь простить эту девочку.

— Ладно! — прорычал Харриган, и Рахиль с облегчением вздохнула. — Но! — Капитан пихнул в лицо Клентону свой револьвер. — Если ты врешь, я скормлю тебя акулам! Иди к штурвалу и держи курс на Арагоа. Ты не выйдешь из рубки, пока мы не высадимся на берег!

— Мне надо поесть, — проворчал Клентон.

— Скажи это коку, а потом иди и становись к штурвалу, — приказал капитан.

Тут он внезапно вспомнил о том, что Рахиль до сих пор пребывает на палубе в нижнем белье, и проревел:

— А ты, бесстыжая шлюха, ступай вниз и оденься!

Удар тяжелого каблука о палубу подчеркнул настоятельность приказа, и Рахиль мигом шмыгнула в кают-компанию.

Клентон спустился в камбуз и приказал коку-китайцу приготовить обед, которым вполне можно было накормить дюжину моряков, а подкрепившись, поднялся по трапу в ходовую рубку и встал у штурвала. Команда наблюдала за ним с интересом, как и Рахиль, выглядывавшая из кают-компании. Она слышала о Клентоне, да и кто в южных морях о нем не слыхал? Неукротимый искатель приключений, не брезговавший никакой работой, он перепробовал разные занятия, от ремесла ныряльщика за жемчугом до пиратского промысла; но, по крайней мере, он был человеком, а не зверем вроде Харригана.

Рахиль была бы не прочь познакомиться с ним поближе, но такой возможности ей не представлялось до наступления ночи. Все ушли спать, лишь могучий Клентон в одиночестве застыл у штурвала. Его плечи горой вздымались на фоне звезд южного моря. Он вел шхуну заданным курсом, и его можно было принять за отважного капитана этого судна.

Но вот по трапу в рубку проскользнула стройная фигурка.

— Харриган знает, что ты здесь? — спросил Клентон.

— Он спит, нажравшись, как свинья, — ответила Рахиль. Ее глаза в свете звезд казались грустными и задумчивыми. — Харриган и есть самая настоящая свинья.

Рахиль тихонько всхлипнула и прижалась к Клентону, словно ища сочувствия и защиты.

— Бедное дитя, — сказал он с искренним состраданием и обвил рукой ее талию, придав этому жесту отцовскую нежность, а потом легонько похлопал по округлому крутому бедру.

Восхитительный трепет пробежал по великолепному телу Рахиль, она нырнула под его согнутую мускулистую руку и прижалась щекой к плечу.

— Как, говоришь, Харриган назвал этот остров? — спросил он.

— Арагоа!

Она вскинула личико и удивленно уставилась на моряка.

— Ты же говорил, что знаешь, где остров, что не раз на нем бывал!

— Никогда о нем не слышал! — объявил Клентон. — Я сказал это, чтобы спасти тебя.

— Неужели? — Изумлению Рахиль не было границ. — Что же мы будем делать, когда капитан выяснит, что ты соврал?

— Не знаю, — ответил он. — Мы попали в переплет. Нужно хорошенько подумать, чтобы решить, как выпутаться. Сбегай-ка вниз и стащи несколько бутылок.

Рахиль бросила на Клентона неуверенный взгляд, но направилась вниз по трапу, двигаясь бесшумно, как тень. Вскоре она вернулась с тускло поблескивающими бутылками. При виде них глаза Клентона засверкали. Он привязал штурвал, бросил мимолетный взгляд на звезду на горизонте и уселся около леера.

— Садись, — предложил он.

Рахиль хотела принять предложение, но он подхватил ее и, не успела женщина выпрямиться, усадил к себе на колени.

Для приличия Рахиль посопротивлялась, но потом ее руки стремительно обхватили мускулистую шею Клентона, и она подставила для поцелуя пухлые губы.

— Черт побери! — воскликнул Клентон.

За всю свою бурную жизнь он еще не встречал женщин такого вулканического темперамента. Он потряс затуманенной головой, чтобы прояснить сознание, набрал в легкие воздуха и нырнул в пучину страстей.

Рахиль задохнулась, извиваясь под бурным натиском его тела.

Наконец, приустав, Клентон отвернул пробку бутылки, сделал большой глоток и поднес бутылку к губам Рахиль. Она лишь пригубила вино. Ночь только началась, и ей сейчас не хотелось пить — горячая кровь и так быстро бежала по жилам.

Клентону тоже не нужно было горячительное, но он пил потому, что его мучила жажда, ведь алкоголь был для него тем же самым, чем для некоторых людей является лунный свет и утонченные ароматы. Казалось, с каждым новым глотком он старается добраться до дна сосуда.

Выбросив за борт первую пустую бутылку, он сказал:

— Черт с ним, с Харриганом! Если он будет мне угрожать, я выбью ему зубы! Я не верю, что существует остров под названием Арагоа.

— Кому это интересно? — отмахнулась Рахиль, прислоняясь к его груди и вскидывая руки, чтобы обвить мускулистую шею.

Он с готовностью обнял ее теплые круглые плечи одной рукой, оставив другую у нее на колене…

Серый рассвет только начал разгораться над морем, когда страшный удар потряс корпус «Нахальной девки». В трюме послышался треск, а из кубрика донеслись проклятия — матросы попадали со своих коек.

Шхуна пьяно качнулась и застыла, накренившись на правый борт. Из кают-компании с бранью вылетел Харриган. Из одежды на нем были одни кальсоны. Капитан пулей промчался по трапу в ходовую рубку.

— Что, черт подери, произошло? — взвыл он. — Бог ты мой, да мы же на берегу!

Тем временем Клентон поднялся с ложа из пустых бутылок. Он потянулся, зевнул, сплюнул и оценивающим взглядом осмотрел заросший джунглями берег, от которого корабль отделяла только узенькая голубая полоска мелководья.

— Это и есть твой остров, Билли! — объявил Клентон, сопровождая свои слова выразительным жестом.

Харриган схватился за волосы и взвыл, как волк на луну.

— Ты что, решил загнать шхуну на берег?!!

— Ну, такое с каждым могло случиться, — философски заметил Клентон и укоризненно добавил: — А где твои штаны?

Капитан уже готов был смутиться, но тут заметил опорожненные бутылки. В его вое прозвучала глубокая скорбь израненной души… А затем он увидел еще кое-что. Разбуженная шумом Рахиль неуверенно поднималась на ноги, по-детски протирая глаза. При виде капитана она попятилась, предчувствуя повторение вчерашнего.

Харриган побагровел. Его кулаки сжимались и разжимались, он готов был наброситься на случайного пассажира и разорвать его в клочья. Наконец капитан нашел нужные слова.

— Ты, сукин сын, стибрил мою выпивку! — проревел он. — И прохлаждался здесь всю ночь с моей девчонкой! Ты выбросил мой корабль на берег, и, клянусь Богом, я убью тебя, есть на этом острове золото или нет!

Он попытался выхватить револьвер, но обнаружил, что при нем нет ни револьвера, ни пояса. Завывая, капитан схватил лежащий у лееров шкворень и бросился на Клентона, но тот встретил противника таким ударом, что Харриган головой проломил нактоуз и по параболе отлетел назад.

В этот миг по правому трапу вкарабкался еще один жаждущий мести враг: то был мистер Ричардсон собственной персоной, весь обмотанный бинтами, с неестественно горящим единственным глазом. Даже побои, которые он вынес вчера, не смогли надолго приковать старого забияку к постели. В руке помощник сжимал револьвер и, недолго думая, открыл из него стрельбу. Но Ричардсон плохо видел единственным здоровым глазом, что помешало ему хорошо прицелиться. Пуля лишь обожгла ребра Клентона, и не успел помощник выстрелить снова, как Клентон нанес ему ногой сокрушительный удар в грудь, отправив вниз по трапу, у подножия которого Ричардсон с такой силой врезался головой в палубу, что временно вышел из игры.

Но капитан Харриган сумел воспользоваться неожиданной заминкой и соскользнул вниз по трапу с воплем:

— Дайте мне мой револьвер! Я пристрелю обоих!

— За борт! — заорал Клентон Рахиль.

Увидев, что женщина колеблется, он схватил ее за талию и швырнул за борт, после чего последовал за ней сам.

Утренняя ванна вывела Рахиль из оцепенения. Она взвизгнула, набрала в легкие побольше воздуха и вслед за Клентоном поплыла к берегу. Они добрались до суши как раз в тот миг, когда Харриган вновь появился на ходовом мостике с винчестером, оглашая воздух яростными воплями. Капитан открыл огонь по бегущим по пляжу беглецам, но вскоре те исчезли, нырнув в лес.

Оказавшись под прикрытием стволов, Клентон остановился и обернулся. Ужимки Харригана, прыгающего по капитанскому мостику, вызвали у него приступ неудержимого хохота. Моряк стоял и смеялся, хлопая себя по бедрам, а Рахиль недоуменно смотрела на своего спутника. Потом женщина принялась выжимать мокрую юбку.

— И что смешного в том, что мы превратились в робинзонов? — со злостью спросила она.

Клентон игриво шлепнул ее по заду.

— Не волнуйся, детка. Когда шхуна снова выйдет в море, мы будем на ее борту. Оставайся здесь и следи за Харриганом, а я пока пройдусь, поищу фруктов и свежей воды. Посудина не так уж сильно пострадала, они смогут быстренько ее залатать.

Рахиль стянула мокрую блузку и повесила на ветки сушиться, а сама улеглась на живот на мягком сухом песке и сквозь заросли кустов стала наблюдать за судном. В этот миг женщина представляла собой очаровательное зрелище: ее розовая нижняя рубашка после купания промокла до нитки и облегала восхитительное тело не хуже перчатки. Клентон некоторое время любовался ею, затем направился в лес удивительной для такого крупного мужчины легкой походкой.

Удобно устроившись у подножия пальмы, женщина наблюдала, как моряки при помощи тросов стараются стащить шхуну с мели, вкладывая в это занятие все свое рвение и пыл. Но дело оказалось не таким уж простым. Солнце поднималось все выше и выше, и терпение Рахиль почти иссякло. Она была голодна и очень хотела пить.

Наконец она натянула высохшее платье и отправилась на поиски Клентона. Лес оказался значительно гуще, чем выглядел со стороны, и вскоре Рахиль потеряла берег из виду. Перелезая через большое поваленное дерево, она зацепилась подолом за крепкую ветку. Рахиль соскользнула на землю, и подол высоко задрался, обнажив великолепные, словно выточенные из кости, ножки. Рахиль тщетно извивалась, стараясь дотянуться до ветки и освободиться.

Пока она дергалась и проклинала все на свете, за ее спиной послышались легкие шаги. Не оборачиваясь, женщина попросила:

— Билл, отцепи меня!

Твердая мужская рука послушно ухватилась за подол и отцепила ткань от ветки. Но ее освободитель не выпустил ткань, а наоборот, задрал подол еще выше, намного выше!

— Прекрати паясничать, — приказала Рахиль, повернула голову…

И, широко открыв очаровательный ротик, завопила так, что многие пернатые обитатели леса сорвались со своих гнезд.

Человек, который столь бесцеремонно держал ее подол, был вовсе не Клентон. Это был огромный туземец в набедренной повязке. Рахиль сделала отчаянную попытку освободиться, но громадная коричневая лапа обхватила ее прелестную талию. В мгновение ока мирная прогалина превратилась в поле боя. Лес оглашали такие отчаянные крики, какие только возможно издавать, когда маленький женский ротик зажимает огромная волосатая лапа.

Клентон, который пробирался сквозь джунгли к берегу стелящейся тигриной поступью, услышал эти крики, и они подействовали на него наподобие электрического разряда. Мгновение спустя он уже во весь дух мчался сквозь заросли, бормоча проклятия сквозь зубы. Продравшись через кусты, моряк очутился на поле боя.

Рахиль защищала свою добродетель с такой яростью, с какой лишь представители цивилизованных наций способны защищать свои мифические ценности. Ее платье было наполовину сорвано, и обнаженное белое тело являло разительный контраст с коричневой кожей пленившего ее дикаря. Вообще-то туземец был не полностью коричневым: Рахиль успела не раз его укусить, оставив багровые отметины. Встретив столь отчаянное сопротивление, туземец рассвирепел. Он решил оставить на время свои домогательства и занес огромный кулак, рассчитывая одной затрещиной отправить непокорную женщину в царство сна.

Вот тут на сцене и появился Клентон, и босая нога моряка, описав внушительную дугу, соприкоснулась с ягодицами дикаря. Туземец отлетел в сторону, перекувырнувшись через пленницу, которая тут же на четвереньках метнулась к своему защитнику.

— Разве я не приказывал тебе оставаться на берегу?

Шмяк! Раздраженный Клентон поставил знак препинания в этой фразе, звучно хлопнув свою спутницу ладонью по тому месту, которое подвернулось под руку. Визг Рахиль потонул в мстительном вое дикаря. Туземец вскочил на ноги и бросился к врагу, размахивая узловатой дубиной, которую он прислонил к дереву, охотясь за Рахиль.

Воинственно завывая, дикарь нанес удар такой силы, что, попади дубина в цель, мозги Клентона разлетелись бы по всей поляне. Но оружие впустую просвистело в воздухе, поскольку Клентон поднырнул под него и врезался плечом в бедро туземца. Бам! Мужчины вместе рухнули на землю, дубина вылетела из рук дикаря.

В следующее мгновение они покатились по поляне, сцепившись, как два дерущихся пса, кусая и дубася друг друга. Но Клентон в самый разгар схватки заметил, что Рахиль завладела дубиной и приплясывает вокруг, собираясь нанести насильнику роковой удар. Клентон, знакомый с точностью женских ударов, пришел в ужас. Туземец вцепился ему в горло, стараясь добраться пальцами до трахеи и вен белого человека, но не эта угроза, а риск пострадать в результате неудачного удара Рахили, придали Клентону энергии и сил. Торопясь вырваться, Клентон ткнул согнутыми коленями туземца поддых, и тот, задыхаясь, согнулся пополам. Белый вскочил и с силой ударил врага в живот. Но, как ни странно, его противник не сдался, а издал сумасшедший вопль, схватил Клентона за ногу и начал яростно выкручивать ее. Клентон повернулся, спасая ногу от перелома, и упал на четвереньки.

В этот миг Рахиль взмахнула дубиной.

Туземец нырнул под свое грозное оружие, как только оно просвистело в воздухе, и Рахиль растянулась во весь рост, упав животом на песок.

Оба мужчины вскочили одновременно. Туземец попытался схватить дубину. Как только он нагнулся за ней, Клентон взмахнул правым кулаком, словно молотом. Кулак опустился за ухом туземца с силой судовой вымбовки, и дикарь растянулся на песке, даже не вздрогнув.

Рахиль бросилась к Клентону и отчаянно его обняла, но тот стряхнул с себя руки женщины.

— Не время праздновать победу! Там, на другом конце острова, деревня этих парней. Я их видел. А ну, пошли!

Клентон схватил Рахиль за запястье и потащил ее к берегу.

— К счастью, женщина, люди на судне сильно шумят, — еле переводя дух, сказал он на бегу. — Надеюсь, они ничего не слышали из-за своих криков.

Рахиль не поняла, что хотел этим сказать Клентон, но не стала расспрашивать своего спасителя, а подобрала подол порванного платья и побежала еще быстрее.

Вылетев на берег, они увидели «Нахальную девку» уже на плаву — шхуна стояла на якоре в некотором отдалении от берега. Харриган в ходовой рубке смазывал винчестер, а рядом с ним вился заново перевязанный мистер Ричардсон.

— Эй! — заорал Клентон из-за дерева. — Харриган! Я нашел твое золото!

Харриган моментально вскочил и, высунув голову из рубки, начал оглядываться, как медведь, разбуженный посреди зимы и высунувшийся из берлоги в поисках обидчика.

— Что такое? Где ты? Покажись!

— Чтоб ты начал палить? Черта с два! Но я могу с тобой договориться. Я спрятал бочонок там, где тебе ни в жизнь его не найти. Однако я согласен показать тебе, где он, если ты обещаешь взять нас на борт и высадить в ближайшем порту!

— Ну ты и дурак, — прошептала Рахиль, пнув своего спутника в голень. — Он сейчас наобещает тебе что угодно, а потом, когда получит золото, пристрелит нас!

Как она и боялась, Харриган тут же согласился:

— По рукам! Кто старое помянет, тому глаз вон. Высаживаюсь на берег!

Через несколько минут была спущена лодка. Рахиль от волнения приплясывала на месте. Ее порванное платье открывало полоски белой кожи в самых сокровенных местах.

— Ты что, рехнулся? Они же нас убьют! А тот папуас, которого ты прибил, сейчас вернется к своему племени, и все дикари…

Клентон расплылся в улыбке и вышел навстречу капитану, потащив женщину за собой.

— Они нас не пристрелят, пока я не покажу, где спрятано золото. Я выманю Харригана на берег, а ты жди здесь, возле лодки. И предоставь все переговоры мне!

Рахиль не привыкла безоговорочно подчиняться приказам, но все же, надувшись, в замешательстве замолчала. Она была не на шутку перепугана.

Харриган и Ричардсон выскочили из лодки, не дожидаясь, пока она причалит к берегу. Капитан был вооружен винчестером, Ричардсон держал в руках дробовик. Оба сразу же навели оружие на Клентона.

— Оставайтесь здесь! — приказал капитан полудюжине своих матросов, которые выполняли роль гребцов. — А ты, Клентон, веди нас туда, где спрятан бочонок. И смотри, без фокусов!

— Идите за мной, — сказал Клентон и повел их в джунгли.

Оставшаяся в лодке Рахиль широко раскрытыми глазами смотрела им вслед, чувствуя, как от страха по спине бегут мурашки.

Клентон направился к прогалине, где, как он надеялся, все еще лежал без сознания туземец. Как только берег скрылся из глаз, моряк споткнулся о корень и упал. Усевшись на земле, Клентон застонал, выругался и начал осторожно ощупывать колено.

— Разрази меня гром, я сломал ногу! Придется вам сбегать за носилками и нести меня!

— Черта с два мы потащим тебя на носилках! — прорычал Харриган. — Скажи, где бочонок, и мы сами его найдем.

— Идите прямо примерно триста ярдов, — простонал Клентон, — пока не дойдете до саговых пальм. Затем поверните налево и шагайте, пока не увидите пруд с чистой водой. Там я и спрятал бочонок.

— Хорошо! — прорычал Харриган. — Но если мы его не найдем, мы вернемся и пристрелим тебя.

— Мы пристрелим тебя независимо от того, найдем золото или нет, — проворчал Ричардсон. — Поэтому-то мы и оставили остальных на берегу… Лишние свидетели нам ни к чему. А шлюху мы оставим подыхать здесь с голоду рядом с твоим скелетом. Как тебе это нравится?

Клентон изобразил немыслимое отчаяние, и капитан с помощником, смеясь, скрылись в джунглях. После того как они исчезли, Клентон подождал минуту… пять… десять… Затем вскочил и припустил к берегу.

Он вылетел на берег так внезапно, что боцман чуть не выстрелил в него.

— Отчаливайте и гребите к судну! Живо! — заорал Клентон. — Каннибалы! Они поймали капитана и помощника! Слышите?

За его спиной в джунглях началась беспорядочная пальба и послышались душераздирающие вопли. Этого было достаточно. Ни один моряк и не подумал отправиться капитану на выручку. В следующее мгновение шлюпка уже летела к шхуне. Ее пассажиры, подгоняемые страхом, мигом вскарабкались на борт.

Клентон поднялся на ходовой мостик и стал отдавать приказы. Ему подчинялись безоговорочно.

Матросы поспешно подняли якорь, и «Нахальная девка» направилась в открытое море. На берегу уже отплясывала целая армия дикарей. Три или четыре сотни туземцев столпились у края воды, выкрикивая угрозы вслед уходящему судну; один из них размахивал окровавленным дробовиком, другой — сломанным винчестером. Клентон ухмыльнулся: направление, которое он указал своим врагам, было правильным. Не успели капитан и его помощник понять, что происходит, как уже очутились в деревне людоедов!

Клентон высморкался в сторону орущих на берегу дикарей, отвернулся и обратился к команде:

— Как единственный человек на борту, умеющий управлять судном, и как его новый владелец, я объявляю себя капитаном этой лоханки! Есть возражения?

— Это с какой стати ты называешь себя владельцем судна? — поинтересовался боцман.

— Мы с Харриганом подбросили монету, — заявил Клентон. — Моя доля золота против его судна. Я выиграл.

— А как насчет золота? — поинтересовался один из матросов.

Клентон кивнул в сторону удаляющегося берега.

— Любой, кто хочет вернуться на берег и помериться силами с дикарями, может попробовать отыскать бочонок!

Нарушив воцарившуюся после его слов задумчивую тишину, он рявкнул:

— Ладно, парни, за работу! Подобрать шкоты! Поднимается бриз, и мы направляемся к Соломоновым островам за неграми для Кливленда.

Команда со всех ног бросилась выполнять его приказ.

Рахиль легонько подтолкнула Клентона локтем.

— Ты ведь так и не нашел золота? — спросила она. В глазах ее светилось восхищение. — Это даже не тот остров. Ты все наврал!

— Я вообще сомневаюсь, что золото существовало, — заметил новый капитан. — Парень, который изготовил лоции, может, вообще был сумасшедшим. Да и черт с ними со всеми!

Он восторженно похлопал Рахиль по крутому бедру и добавил:

— Полагаю, ты остаешься на судне? В таком случае я хочу видеть тебя в капитанской каюте. И немедленно!

Остров вечности

Глава первая

Никого не касается, как я оказался на борту «Бродяги», отошедшего от Таити с экипажем сплошь из отчаянных головорезов. Все мы были друг другу под стать, оборванные испорченные парни из берегового братства. Люди, потерявшие, надежду а вместе с ней и страх, отбросы южных морей, пена взморья. Мы отправлялись на рискованное дело и были обречены прежде, чем наш прогнивший баркас вышел из гавани. Мы не взяли с собой никакого груза, кроме умерших надежд и терзающих душу воспоминаний; еды было в обрез, но бочки горячего рома стояли наготове! Мы играли в кости и ругались, ненавидя друг друга, как ненавидели весь мир; ножи засверкали раньше, чем Таити исчез с горизонта, и не одно неподвижное тело, завернутое в брезент, отправилось за борт, прежде чем наше безумное плаванье подошло к своему гибельному концу.

Мы стремились к блуждающим огням южных морей, к кладовым жемчуга Лао-Тао. Пьяные, растерянные, беспутные, орудующие сломанной помпой до тех пор, пока наши мозолистые ладони не превращались в сырой бифштекс, мы шли по безымянным морям на накренившейся лохани длинными милями торговых путей.

Последние дни мы не видели ни земли, ни парусных суденышек. Потом нас настиг ураган, и в слепой круговерти мы услышали грохот волн, бьющихся о рифы. Но нам уже было все равно. Беспутный малый, который называл себя капитаном, был мертвецки пьян, остальные открыли бочки с ромом — и в самый разгар пьяного дебоша нас настиг злой рок! Об этой катастрофе у меня сохранились самые смутные воспоминания. Я был не так уж пьян, но в той безумной свистопляске мозг напрочь отказался мне служить.

Помню, как посудина с треском ударилась о риф, как раскололся киль и рухнули мачты. Остальное мне вспоминалось точно сквозь бред. Я знаю, что был изранен и избит гигантскими волнами, что меня ударяло об острые клыки рифов, вонзающихся в тело и рвущих одежду, что я пережил агонию ста смертей, и, в конце концов, все мои страдания и попытки бороться растворились в забытье.

Вернувшись к жизни, я с удивлением обнаружил, что еще дышу. Занималась заря, шторм утих. Предательское море нежно улыбалось мне, а я лежал в мелкой луже на белом песчаном берегу. Берег узкой лентой тянулся между кромкой воды и высокой отвесной скалой.

Посмотрев в сторону моря, я увидел широкую полосу приветливого мелководья. Из воды торчали ужасные зазубренные рифы, на которых расстался с жизнью «Бродяга». От судна не осталось и следа; берег усеивали обломки разбитых люков и куски рангоутного дерева. Интересно, что во время урагана я не уцепился ни за одно из этих спасательных средств.

На берег не выбросило ни одного тела… Впрочем, нет! Я увидел, что кто-то лежит на песке неподалеку и его ноги лижет вода.

Поспешив туда, я узнал великана по прозвищу Голландец, одного из самых опытных моряков на «Бродяге». Он лежал, словно мертвый, на его коротких щетинистых светлых волосах засохла соль, светлая кожа была исцарапана и покрыта огромными синяками. Но он был жив! Я принялся тормошить его, хлопать по щекам, и, наконец, моими стараниями он медленно пришел в себя, удивленно раскрыл рот и огляделся.

— Жив? — спросил он. — Черт подери! И ты тоже? А где остальные янки?

— Жрут в аду свой пудинг с изюмом, — проворчал я. — Ну ладно, вставай… Если можешь идти, давай попробуем забраться на эти скалы!

Он фыркнул и, пыхтя и пошатываясь, поднялся.

— Я всегда могу идти! — провозгласил он. — Вперед! Но где мы?

— Откуда я знаю? — огрызнулся я. — На каком-то неизвестном острове! Надеюсь, мы не наткнемся на бушменов-людоедов.

— Если наткнемся, у нас не хватит сил с ними сразиться, — пробормотал он.

Я внимательно осмотрел наше имущество. На это не ушло много времени. Наша жалкая одежда сильно пострадала в схватке с ураганом, и на каждом из нас осталась лишь пара мокрых брюк, настолько изорванных, что они больше походили на набедренные повязки. У меня сохранился мой длинный морской нож в ножнах, а у Голландца остался револьвер, который он всегда носил в кобуре.

— Сколько у тебя патронов? — спросил я.

— По шесть в каждом патроннике, — ответил он, порывшись в карманах. — Это все… Нет, погоди, есть еще что-то! Моя водонепроницаемая спичечница!

— Хорошо! Спички могут нам понадобиться. А вот патроны наверняка слишком промокли, чтобы ими пользоваться.

— Нет, они в водонепроницаемых коробках. А револьвер я подсушу, соленая вода ему не на пользу!

Голландец заткнул револьвер за пояс, и мы пошли вдоль скал, отыскивая путь наверх. Уже окончательно рассвело, видимость была хорошей, но ни расселины, ни тропинки мы не нашли. Насколько хватало глаз, вдоль берега тянулись скалы. Они были футов сто в высоту, отвесные, гладко отполированные водой. Кроме паука, по ним, пожалуй, никто не смог бы подняться.

Вдруг Голландец показал на основание скалы, и я увидел естественную расселину, вернее, почти круглую дыру диаметром футов в семь. Перед ней берег сужался настолько, что вода доходила почти до самого отверстия. Если это был ход в пещеру, то во время прилива ее, вероятно, полностью затопляло водой.

Голландец осторожно наклонился, просунул голову в дыру, а потом зажег спичку и удивленно фыркнул. Оказалось, что пещера, как наклонный ствол, уходит вверх, но, что самое невероятное, в ней были выбиты ступени! Спичка догорела, и мы с Голландцем, отступив, удивленно взглянули друг на друга.

— Она тянется наверх! Ставлю доллар, что с берега она выведет нас на вершину!

От возбуждения мой товарищ стал странно коверкать английские слова, но я его понимал.

— Похоже на то, — согласился я, — но кто выбил в ней ступени? Не попадем ли мы к дикарям, если рискнем подняться по ней?

Он покачал головой.

— Люди давно не пользовались этим ходом. Разве ты не видишь на ступенях морскую слизь и водоросли? Того, кто их соорудил, давно уже нет в живых, голову даю на отсечение. На многих островах южных морей я видел постройки, сделанные давно забытыми людьми. Идем!

Я уже говорил, что нас покинули и страх, и надежда. Мы начали подниматься по этим темным ступеням, не зная, да и не желая знать, что ждет нас впереди. Мы двигались в темноте, потому что боялись зря тратить бесценные спички, и часто больно ударялись ногами о камни и скользили по липким ступеням. Наконец, мы выбрались на ровную поверхность, которая оказалась дном еще одной пещеры или продолжением того же хода.

Я приказал Голландцу зажечь еще одну спичку, чтобы не заблудиться в лабиринте и не упасть в какую-нибудь пропасть. В тусклом свете мы определили, что находимся в широком тоннеле, несомненно, выдолбленном человеком. Мы глядели на ровные стены и куполообразный потолок, и тайны прошлого навевали на нас благоговейный ужас. Тоннель был очень старым, стены его закоптились от огней факелов, пол был выщерблен многими ногами.

Мы двинулись дальше на ощупь в полной тишине и темноте. Наконец коридор сузился, и мы наткнулись на еще один пролет ступеней. Он был недлинным и привел нас к более широкому тоннелю, из которого в разные стороны расходились темные ходы. То был настоящий лабиринт. Мы пошли по главному тоннелю, нащупывая дорогу во тьме.

Я почувствовал какой-то неприятный странный запах. Сначала он был едва заметен, и, когда я сказал о нем Голландцу, тот засмеялся и объяснил все затхлостью и гниющими водорослями. Но чем дальше мы продвигались, тем сильнее он становился.

Теперь ход начал изгибаться и закручиваться, как серпантин, от него разбегались все новые ходы. Я испугался, что мы потеряем друг друга в темноте, уклонившись от основного тоннеля, и предложил Голландцу взять меня за руку. Мы ускорили шаги и уже значительно легче стали продвигаться по извилистому коридору, не рискуя попасть в боковой ход.

Запах становился все сильнее. Он подавлял и отталкивал. Казалось, он нес в себе какую-то угрозу. Я поймал себя на мысли о лежащей в засаде вонючей рептилии и с содроганием обернулся. Темнота вдруг стала ощутимой и зловещей, готовой прыгнуть нам на спины.

Усталый Голландец, казалось, не замечал таящейся здесь угрозы. Только я хотел поделиться с ним своими опасениями, как до меня донесся чуть слышный звук, словно кто-то крался за нами. Сперва этот звук показался мне плодом воображения, потом меня охватила паника. Я потерял всякий интерес к исследованию древнего лабиринта, где со всех сторон подстерегала неведомая опасность. Меня колотил озноб, мне нестерпимо хотелось оказаться на солнечном свете.

А звук между тем становился все отчетливее. Я остановился, велел Голландцу замереть и внимательно прислушался. И точно — теперь ясно слышался такой звук, словно кто-то пытался бесшумно двигаться за нами. И это не был звук шагов. Страх нахлынул на меня, как холодный ветер, страх перед Неизвестным, которое даже дикого жителя Тихого океана ввергло бы в панику. Была ли это лишь летучая мышь, как предположил Голландец, или некое таинственное чудовище, выжидающее удобного случая на нас напасть?

Уходить от опасности гораздо тревожнее, чем приближаться к ней. Вынув длинный нож, я крадучись вернулся. Не успел я миновать и дюжину ступенек, как меня обуял необъяснимый ужас. Но я тут же подавил его, проклиная себя за трусость. Преодолев страх, я поспешил обратно к Голландцу, твердо зная, что где-то в темноте прячется нечто зловещее, ожидающее, когда я шагну в его пасть!

— Что там такое? — недовольно произнес Голландец. — Зачем оно блуждает взад-вперед? Я же чувствую, янки, там что-то есть! Что это за тварь?

— Тихо, ты! Следуй за мной бесшумно, но быстро!

Пробираясь дальше по коридору, мы снова услышали тихий звук. Существо остановилось, когда мы повернулись к нему. Теперь Оно снова ползло за нами, постепенно приближаясь. Голландец хотел зажечь спичку, но я велел подождать. Моя рука, ощупывавшая стену, коснулась того, что я искал: бокового отверстия. Таща за собой Голландца, я скользнул в дыру, и мы в тревожном ожидании крепко прижались к стене. То был отчаянный риск, но еще рискованнее было двигаться по коридору, когда тебя выслеживает невесть кто.

Запах усиливался.

А затем мы услышали Его. Голландец сжал мою руку, как стальными клещами. Я вдруг ощутил приступ тошноты. Подобного звука я никогда в жизни не слышал, в нем было что-то нездоровое и ненормальное, и этот звук явно издавало то, что кралось за нами в темноте.

Представьте себе дюжины огромных змей, извивающихся по дну тоннеля, тянущих и толкающих огромное, мясистое, колеблющееся тело, не поддающееся никакому описанию! Это было нечто немыслимое; но теперь легко объяснился ужасный, скользящий, неестественный шум, который издавало, приближаясь, это существо. Оно ползло и скользило по коридору; на мгновение мы были одурманены его тошнотворным запахом, когда Оно проползало перед нашим лазом. Мы стояли, скорчившись от отвращения и страха. Протянув руку, мы могли бы дотронуться до твари, но продолжали стоять неподвижно, застыв от ужаса. В темноте мы не могли ее видеть, но представили себе гигантские размеры чудовища и угрозу, которую оно представляло. Мерзкий запах почти отравил нас, но вот монстр прошлепал, проскользил мимо нашего укрытия, и звуки его движения стали постепенно затихать. Очевидно, он следовал за нами на звуки наших шагов. Он не увидел нас и не уловил нашего запаха, иначе обязательно проскользнул бы в этот ход.

Обливаясь холодным потом, мы поспешили по узкому, извилистому коридору, боясь, что очередной поворот слепо вышвырнет нас в основной тоннель, прямо в пасть отвратительного монстра. Мы давно уже потеряли всякое представление о направлении и блуждали вслепую, не осмеливаясь зажечь спичку, чтобы не привлечь чудовище. Теперь я понимаю, что чувствуют мыши, когда их преследует змея!

Вдруг впереди мы увидели блеклый свет, ускорили шаги, очертя голову поспешили по тоннелю и оказались в гигантской круглой пещере. Она была так огромна, что мы в ужасе остановились. Стены исчезали в размытом свете, потолок был едва виден и нависал над нами, как серое облако. Пещера, несомненно, тоже была делом рук человеческих. Ровные стены испещряли потускневшие от времени рисунки, едва различимые в тусклом освещении. Мы заметили, что пол пещеры покрывает слизь, словно по нему ползали огромные улитки. Отверстие, через которое мы сюда попали, имело форму арки, и через одинаковые промежутки в стенах были проделаны такие же отверстия. Определить источник света нам не удалось, но мы предположили, что он струится с потолка. Значит, пещера находится недалеко от поверхности.

Мы двинулись к центру пещеры, и вдруг Голландец с криком схватил меня за руку и в тот же миг вскинул револьвер. Напрягая зрение, мы вгляделись в полумрак. Недалеко от задней стены виднелась гигантская фигура. Мы напряженно ждали, что будет дальше, но фигура не двигалась и казалась неживой.

Вдруг Голландец рассмеялся истерическим смехом:

— Каменный бог! Это статуя, Янки, идол!

Теперь он смело приблизился к фигуре. Это действительно оказалась статуя — огромная, мрачная, безобразная, напоминающая о заре человечества, когда люди предавались уродливым мечтам и создавали уродливых богов. У идола были кривые ноги, в одной огромной вытянутой руке он сжимал некий непонятный символ. Пальцы второй, опущенной, руки были широко расставлены почти под прямым углом к туловищу. На лице застыло зверское выражение: отвисшие губы, торчащие вперед кривые клыки, плоский нос с широкими ноздрями, низкий, покатый лоб, близко посаженные глаза. В целом создавалось впечатление уродства и нарочитой ненормальности, а не низкопробного произведения искусства.

С отвращением и изумлением мы неотрывно смотрели на статую, пока Голландец не сказал:

— Смотри, алтарь для жертв!

Перед идолом действительно стоял огромный квадратный камень из черного базальта, отполированный так, словно им пользовались не одно столетие. Вдоль одной стороны плоского верха был выбит широкий, мелкий желоб, цветом темнее, чем сам алтарь. Я подумал, сколько же несчастных жертв извивались, кричали и умирали на этом проклятом камне, пока кровь их стекала по желобу, чтобы умилостивить пещерного идола? Но теперь жертвенный камень, как и сам идол, покрывала пыль веков.

— Должно быть, мы недалеко от поверхности, — пробормотал я, подняв глаза к еле видному потолку. — Наверное, из этой пещеры есть лестница наверх. Посмотрим!

Мы отвернулись от идола и пошли вдоль стен, пытаясь отыскать те отверстия, в которых были бы прорублены ступени вверх, и инстинктивно избегая отверстий, зияющих черными провалами.

Голландец шел впереди; вскинув взгляд, я увидел, что он беззаботно приближается именно к одному из таких отверстий. Я крикнул, предостерегая его, и в тот же миг из темноты провала выползло извивающееся, как змея, существо и обернулось вокруг его тела удушающей веревкой. Голландца потащили в отверстие, как паук уносит в свое логово муху, и он закричал от страха, но крик его был приглушенным, полузадушенным.

Я бросился вперед, потеряв дар речи от ужаса.

Голландец ухватился огромными руками за края отверстия, изо всех сил сопротивляясь тому, что волокло его в темноту.

Подскочив к нему, я увидел, что его держит нечто сероватое, похожее на щупальце осьминога, но почти сразу различил в темноте коридора слоновью фигуру и снова ощутил мерзкий запах. Я изо всей силы ударил ножом по щупальцу, угрожавшему оторвать Голландца от края отверстия, но из темноты внезапно со свистом вырвались другие щупальца и сжали меня в объятиях. Они обдирали мне кожу на руках и ногах и грозили переломать мне кости; трясли и швыряли туда-сюда, как питон — пойманную крысу. Взмахом ножа я отсек половину щупальцев, и из разрезов потекла клейкая слизь. Но неведомое чудовище не ослабило своей хватки, наконец оторвало Голландца от спасительных краев отверстия и потащило в темноту, навстречу страшному концу.

Глаза моего товарища молили о помощи и были полны невыразимого ужаса, но все же он нашел в себе силы с мучительным ревом высвободить одну руку, ухитрился вытащить револьвер и, не целясь, выстрелил в темноту. В тот же миг я почувствовал, как щупальца меня отпустили, и рухнул на пол пещеры. Вскочив, я услышал тошнотворные звуки скользящего прочь монстра.

Голландец схватил меня за руку и потащил по пещере. В сером свете его лицо казалось голубоватым, он шатался и тяжело дышал.

— Быстрее, быстрее, — приговаривал он. — На идола, на идола, на идола, пока тварь не вернулась!

Мы добежали до статуи и, заткнув оружие за пояс, начали быстро взбираться на нее; это оказалось не так трудно, как думалось вначале. Гонимые ужасом, мы в мгновение ока оказались на нелепых плечах колосса и вцепились в его дурацкую голову. Только тут мы смогли перевести дух.

— Что это было? — прошептал я.

Голландец глубоко вздохнул.

— Не знаю. Еще немного — и мне бы конец, проклятье! Я чуть не задохнулся. Оно очень, очень большое, вот все, что я знаю!

— Спрут? — предположил я.

— Не знаю! — повторил он. — Если и спрут, то такой, каких я никогда еще в жизни не видел! Больше слона! Надо что-то делать, потому что тварь вернется и стащит нас с этого идола. Моя пуля ее не задела, она удрала просто потому, что ей не понравился грохот выстрела. Слушай…

Мы застыли и услышали звуки ужасного скольжения в темном коридоре.

— Оно возвращается! — в страхе прошептал я.

Голландец в отчаянии огляделся. Сидя на плечах идола, мы находились почти под самым потолком пещеры. Посмотрев наверх, он вдруг произнес:

— Держи меня крепче, чтобы я не упал! — и вскарабкался на уродливую голову статуи, балансируя на ней.

Я крепко держал его за ноги, глядя, как он карабкается к потолку. Он почти распластался на наклонном камне и с силой толкал спиной каменную плиту. К моему удивлению, плита, размером примерно в четыре квадратных фута, подалась, чуть не сбросив нас с нашего насеста.

Пещеру залил свет. Голландец, ухватившись за край отверстия, выбрался наверх, потом наклонился и схватил меня за запястья. Услышав странный звук, я обернулся — и то, что я увидел, заставило меня действовать гораздо быстрее. Четко разглядеть чудовище я не мог, но оно было внизу, похожее на огромную тень, мрачную и зловещую, и длинные щупальца извивались над ним. Монстра освещали два желтых ослепительных огня, похожих на адские угли.

Голландец тоже это увидел и с приглушенным криком ужаса с силой рванул меня наверх, протащил через образовавшийся люк и быстро его захлопнул.

Мы с облегченным вздохом огляделись.

Это была маленькая комнатка, выдолбленная в скале, без единой двери, только с лестницей, которая вела к потолку, к сияющему там отверстию. Поднявшись по лестнице, мы обнаружили наверху еще один люк. Голландец подпер его мощными плечами и изо всех сил толкнул. Я, затаив дыхание, следил за люком, моля бога, чтобы крышка подалась. Так и вышло: она сдвинулась, мы выбрались на солнечный свет и поспешили плотно ее захлопнуть. Только когда каменная плита легла на старое место, мы позволили себе оглядеться вокруг.

Мы очутились на развалинах того, что когда-то, вероятно, было замком. Мраморные плиты пола потрескались от времени; крыша, если и была, давно обвалилась. Судя по размерам помещения между обвалившимися стенами, замок был огромным: высота остатков стен в некоторых местах достигала десяти-пятнадцати футов. Заросшие лишайником и мхом развалины создавали впечатление глубокой древности.

Развалины стояли на вершине небольшого, довольно крутого холма, покрытого густой, роскошной травой, но лишенного деревьев. Зато у подножия стеной стоял густой лес, и лишь на востоке в нем виднелась брешь, через которую я разглядел гряду скал и синее море. К югу, возвышаясь над деревьями, тянулся ряд расплывчатых, туманных холмов.

Весь остров производил весьма странное впечатление. Здесь не пели птицы, не жужжали насекомые, не веял ветерок. Весь пейзаж дышал невероятной древностью, и сильнее всего это ощущалась в том месте, где мы стояли.

Поняв друг друга без слов, мы с Голландцем спустились по склону холма и вошли в лес. Деревья здесь достигали невероятной высоты, но густой подлесок мешал продвигаться вперед. Деревьев были каких-то диковинных пород; я, к примеру, никогда не видел ничего подобного, но Голландец поклялся, что некоторые виды исчезли с Земли еще в незапамятные времена.

Мы нашли плоды наподобие манго и с опаской рискнули попробовать. Они оказались довольно вкусными и освежающими. В поисках воды мы набрели на бьющий из земли родничок и напились, и вдруг Голландец, подняв голову, сказал:

— Янки, посмотри на источник!

Я посмотрел. То, что поначалу выглядело естественным дном, оказалось огромной мелкой чашей, врытой в землю. Сквозь отверстия в чашу струилась вода, а сама чаша была испещрена странными, чуть заметными черточками. Оглядевшись, я обратил внимание, что окружающие источник деревья стоят ровным кругом — об этом явно позаботилась не матушка-природа!

— Мы наткнулись на следы древней цивилизации, — пробормотал я. — Вопрос в том, живут ли сейчас потомки этих людей?

— На острове, кроме нас, никого нет, — уверенно заявил Голландец. — Я нутром чую опустошенность и заброшенность. Подобное я испытывал в руинах Толтека, в Луксоре, в Стоунхендже и в Зимбабве.

— Может быть, — неуверенно согласился я. — Но иногда мне кажется, что за нами наблюдают.

— Может, здесь витают призраки древних людей, — небрежно ответил Голландец, и мы побрели на восток, к скалам и морю.

По пути нам то и дело встречались древние развалины, настолько пострадавшие от времени, что трудно было угадать, как они выглядели раньше.

Наконец Голландец задал вопрос, который давно меня терзал:

— Почему мы не слышим шума моря?

— Гряда рифов дугой изгибается наружу, мы же видели, — ответил я. — Может, рифы заглушают шум прибоя?

Это было единственное, что я мог предположить. Отсутствие рева волн было одной из тайн этого загадочного острова. В другом месте шум прибоя о такие высокие скалы уже оглушил бы нас, но здесь волны издавали лишь легкий шелест, похожий на нежный шепот.

Мы добрались до восточных скал, вздымавших зазубренные вершины выше остальных, вскарабкались на них и посмотрели на море. Как и на противоположной стороне острова, куда нас прибило, вдоль берега тянулась узкая песчаная полоса, за ней виднелась полоса чистой воды, а дальше снова шло кольцо рифов. Мы решили, что кольцо это окружает весь остров.

— Нам никогда не выбраться с этого острова, — подавленно прошептал я. — Ни одно судно не сможет подойти к берегу, чтобы взять нас на борт…

Я осекся, и оба мы нервно вздрогнули. Где-то поблизости зазвучала нежная мелодия, словно рожденная шевелившим наши волосы легким ветерком. Это не был четкий мотив в понимании современных людей, но все-таки произведение мастера. Мечтательная и соблазнительная, мелодия очаровывала, как рожок Пана, но я уловил в ней мрачные и зловещие нотки. И все же она произвела на меня почти гипнотическое воздействие. Голландец, стоя рядом со мной, тоже восторженно слушал музыку.

— Лорелея! — прошептал он. — Песня сирены, которую услышал Улисс!

Воспоминание об этой старинной легенде обдало меня отрезвляющим холодом. Не тот ли это остров, между скалами которого в старину прекрасные девы с рыбьими хвостами заманивали своими песнями моряков на верную гибель?

Мы наклонились над краем скалы, посмотрели вниз — и оба вскрикнули при виде стройных белых фигур, едва различимых за выступом скалы. Тоненькие, изящные, обнаженные… Мраморные фигурки! Мы оба облегченно засмеялись.

— Изваяния, — сказал я, — вырезанные в камне скалы и сохранившиеся в течение веков изваяния! И — посмотри!

Когда подул свежий ветерок, снова послышалась та же прекрасная мелодия. Заинтересовавшись, мы осмотрели скалу и обнаружили пробитую в ней целую систему каналов и отверстий. Когда в них попадал ветер, и возникали звуки чарующей мелодии. Зачем это было сделано? Ни Голландец, ни я не стали строить догадки.

День тянулся своим чередом. Мы решили вернуться к разрушенному замку на холме и постараться там выспаться. Никто из нас не упоминал о чудовище в пещерах внизу. Солнечный свет развеял все страхи, и я даже предположил, что это был осьминог, выросший до необычных размеров и поэтому производивший такое жуткое впечатление.

Было уже темно, когда мы бросились на постели из веток и мха и уснули сном очень усталых людей.

Когда я проснулся, стояла полная луна, а Голландец сидел на своей постели и смотрел в безмолвный лес. В его глазах было то же выражение, что и тогда, когда он слушал музыку поющих скал.

— Послушай!

Я напряг слух, чтобы услышать удары волн о далекие утесы, шорох ночного ветра, скрип ветвей, но не услышал ничего. Тишина обволакивала землю.

— Тишина, — прошептал Голландец. — Такая тишина, словно мы последние люди на Земле…

Я посмотрел на лес. Ни одно дуновение легкого ветерка не шевелило его глубин. Лунный свет не проникал сквозь заросли. Я ничего не слышал, ничего не видел. И все же как будто чувствовал на себе чей-то взгляд, впившийся в темноту, выжидающий, наблюдающий…

Подул легкий ветерок, принеся с берега сладостную, настойчивую мелодию. Я вздрогнул.

…Второй раз той ночью я проснулся от чувства тревоги, снова посмотрел на темный лес и заметил неясную тень, скользнувшую от основания холма в непроглядные дебри леса.

Глава вторая

Когда я проснулся, солнце уже стояло высоко, а Голландец куда-то исчез. Я хотел было его окликнуть, но тут каменная плита люка тяжело поднялась, и он неуклюже пролез в отверстие.

— Где ты был?

— В комнате над большой пещерой, — ответил он, избегая встречаться со мной глазами. — Я хотел… Хотел посмотреть, на месте ли идол, черт бы его побрал!

От удивления у меня отвисла челюсть.

— Ты спятил?

— Ночью я увидел что-то в деревьях, у подножия холма, — мрачно ответил он.

— И решил, что это идол вышел подышать свежим воздухом? — издевательски спросил я. — Разрази тебя гром, приятель, ты совсем свихнулся!

Он презрительно фыркнул и замкнулся в гордом молчании. Зная, как пагубно действует на человека одиночество, я попытался завести с ним разговор. На все мои замечания Голландец отвечал уклончивым фырканьем, пока я не заговорил об исчезнувшей цивилизации.

— Я не всегда был морской крысой, — пробурчал он, — и изучал и видел гораздо больше, чем ты думаешь! Ты когда-нибудь слышал о профессоре фон Кальмане? Я был его телохранителем и участвовал во многих его экспедициях. Он много рассказывал о вымерших расах и исчезнувших культурах. И я тебе говорю, что никогда еще не видел таких развалин. По-моему, они старее критских, которые считались древними еще тогда, когда наши предки были арийскими дикарями!

Он предложил спуститься со скалы и получше рассмотреть изваяния русалок, но я отказался, боясь, что не сумею его удержать, если он, не приведи бог, сорвется вниз. Голландец разобиделся на мой отказ и начал исследовать старинные развалины, тыкая палкой в каждую трещину, рассматривая мраморные фрагменты и осколки раскрошившихся камней и время от времени останавливаясь, чтобы бросить взгляд в сторону поющих скал. Испугавшись, что одиночество и тишина повредили его рассудок, я некоторое время пытался разговорить его, но вскоре отказался от бесплодных усилий и с угрюмым видом зашагал в лес.

Мне вспомнилось существо, юркнувшее в лес прошлой ночью, но в абсолютной тишине не чувствовалось никакой угрозы. Я бесцельно бродил в густой роще, срывал и жевал какие-то плоды и наконец, устав, решил прилечь и вздремнуть.

Проспал я гораздо дольше, чем собирался, и пробудился внезапно в полной темноте и тишине. Меня снова охватил леденящий страх. Я не видел ни стволов деревьев, ни звезд на небе. Вскочив, я вдруг поймал себя на том, что напряженно вслушиваюсь в эту звенящую тишину. До меня дошло, что меня разбудил какой-то звук, но не ветер, не шуршание ветвей, а нечто другое. Но кругом стояла мертвая тишина…

И вдруг огромная рука крепко сдавила меня, а когда я стал с криком вырываться, другая рука добралась до моего горла и начала меня душить. Острые когти рвали мое тело, а я, обезумев от ужаса, метался, чтобы вырваться из ужасных лап, и отчаянно молотил кулаками по волосатому, жесткому телу. Я уже понял, кто на меня напал: Голландец, обезумевший от одиночества и безнадежности!

Мне казалось, что плечо у меня вот-вот оторвется, а невидимая когтистая лапа держала меня за горло буквально волчьей хваткой. Мне не раз удавалось оглушать ударом кулака даже силачей, но теперь мои кулаки отскакивали от крепкого, как металл, тела. Ужас придал мне нечеловеческие силы, но и им приходил конец. И все-таки я изловчился, вытащил нож и нанес удар, вложив в него все свое отчаяние. Я почувствовал, как мой противник вздрогнул, отпустил меня и метнулся в глубь чащи, оставив меня валяться под деревьями.

До самого смертного часа я буду помнить ужас, который испытал, наблюдая за его бегом по темному лесу, где каждая ветка, каждый куст таили невидимую угрозу.

Потом я двинулся сквозь дебри, и прикосновение сучьев причиняло мне такую боль, словно в меня вонзались острые клыки. Это был сущий кошмар; только ужас привел меня, в конце концов, к подножию холма. Наконец, я очутился на открытом месте и увидел развалины, освещенные лунным светом.

Я полез вверх по склону — и вдруг замер. На нашей постели из веток и мха мирно спал Голландец, заслонив рукой глаза от лунного света. Я бесшумно прокрался вперед, поднял нож и наклонился над ним, ожидая, когда же он перестанет притворяться спящим, чтобы умереть от моего ножа.

Глядя на его могучие плечи, широкую грудь и огромные руки, я не удивился, что сила его, помноженная на безумие, была так ужасна, как вдруг меня словно обухом ударило: как почти у всех немцев и голландцев, на теле его не было волос, а тот, с кем я сцепился в лесу, был до омерзения волосат! Конечно, Голландец был сильным, мускулистым, могучим мужчиной, но не настолько крепким, как мой недавний противник. Кроме того, кровь на моем ноже говорила о том, что удар попал в цель, а на полуобнаженном теле Голландца я не заметил ни одной раны. Я облегченно вздохнул и вложил нож в ножны.

Голландец проснулся, сел и зевнул.

— А, вот и ты! Я тебя повсюду искал. Где ты был?

Я пробурчал в ответ что-то невразумительное и улегся на грубую постель. Инстинкт подсказывал, что лучше воздержаться от рассказов о моих приключениях, сначала я должен во всем разобраться сам.

Вероятно, подспудно я начал сомневаться в собственном душевном здоровье. Неужели я боролся лишь с воображаемым противником? Был ли это кошмар, от которого я сейчас пробудился? На моем ноже осталась кровь, но ведь я мог ранить сам себя в этой безумной борьбе… Но как я сумел так сильно повредить плечо, которое сейчас нестерпимо болело и пульсировало? Как бы то ни было, я ничего не стал рассказывать Голландцу, но решил оставшуюся часть ночи быть настороже.

Я думал, что боль в плече не позволит мне заснуть, но ошибся.

Чудовище появилось за несколько часов до зари.

Что бы это ни было, оно подкралось бесшумно и схватило Голландца прежде, чем тот успел проснуться. Меня разбудил хруст тяжелых тел, сцепившихся в смертельной схватке, и рев Голландца. Луна уже зашла, с моря наплывал туман, окутавший все густой пеленой. В темноте огромные когти рвали наши тела, а мощные руки и ноги подбрасывали нас, как перышки. Мы отчаянно боролись, но в темноте часто наносили удары друг другу, хотя попавших в цель было бы довольно, чтобы убить могучего человека. Нож выбили из моей руки, я заорал Голландцу, чтобы он стрелял, но ответа не последовало.

Удар гигантской руки свалил меня на землю, а Голландец корчился рядом, задыхаясь под давящими пальцами чудовища… Но вдруг подул ветер и зазвучала волшебная, дьявольская музыка поющих скал. При первых же звуках мелодии Голландца отбросили в сторону, как сломанную игрушку, и мы сквозь туман увидели уродливую фигуру, спускающуюся с холма.

Пошатываясь и задыхаясь, Голландец встал и бросился к спасительному люку. Я поспешил ему на помощь, и общими усилиями мы смогли с трудом отодвинуть каменную плиту. Забравшись в комнатку над пещерой, мы вернули крышку люка на место, распластались на каменной лестнице и стали внимательно слушать.

— Где твой револьвер? — спросил я.

— Я оставил его на полу, потому что с ним неудобно спать, — задыхаясь, ответил Голландец. — Мне так и не представилось возможности выстрелить в тварь! Где это чудовище?

Тогда я рассказал ему то, что должен был рассказать раньше: о своей битве в лесу, о своих увечьях и подозрениях, но этот рассказ был прерван каким-то шевелением над нашими головами. Мы ухватились за каменную плиту и, упершись ногами в стену, старались помешать ее движению. Однако крышка люка медленно подавалась, рискуя сбить нас с ног.

Ухватившись одной рукой за шероховатую поверхность плиты, я вдруг нащупал ржавый металлический засов и обнаружил глубокую выемку, куда он должен был вставляться. Подо мной задыхался от непомерных усилий Голландец, изо всех сил мешая движению плиты. Огромными усилиями мне удалось, преодолев сопротивление вековой ржавчины, вставить засов в выемку, и крышка люка перестала двигаться. Кровь пульсировала у нас в висках, мы задыхались от усталости, как вдруг снова услышали мелодию поющих скал.

Некоторое время чудовище продолжало трудиться над плитой, под его тяжестью ржавый засов немного прогнулся, но выдержал. Мы обессилено опустились на землю и перевели дух, хотя и не могли отбросить мысль, что под нами, в глубине темной пещеры, прячется жуткий морской дьявол.

Наконец, когда свет раннего утра начал проникать через тонкие щели люка, мы осмелились вылезти наружу. Мой нож и револьвер Голландца лежали там же, где мы их оставили.

Конечно, если на нас нападал человек, нож и револьвер вряд ли могли надежно нас защитить. Однако, вернув его, мы настолько осмелели, что двинулись к роднику, чтобы напиться и умыться. Нам обоим это было просто необходимо. Наше скудное одеяние порвалось в клочья, мы были все в синяках и царапинах. Моему вывихнутому плечу последняя битва явно не пошла на пользу, а на голове Голландца зияла глубокая рваная рана. Оба мы являли собой отталкивающее зрелище.

— Дьявол, — пробормотал Голландец. — Это дьявольский остров! Все здесь не так. Приливы, течения, отсутствие животных, тишина…

— Это был какой-то дикарь, — нетерпеливо ответил я, — может быть, такой же потерпевший кораблекрушение, но обезумевший от одиночества!

— Как же! — он выпятил мощную грудь. — Дикарь шести футов ростом и, думаю, футов двести сорок весом! Весь из мускулов, как железный! Еще не родился дикарь, который мог бы швырнуть меня, как шестнадцатилетнюю девчонку, да и сумасшедший такой еще не родился. Это чудовище легко кидало нас обоих, это меня-то и тебя с твоими почти двумя сотнями фунтов!

— Так что же это было?

Голландец наклонился, чтобы напиться, как вдруг отшатнулся со сдавленным криком и указал на след, отпечатавшийся на мягкой глине.

— Идол! — прошептал он. — Вспомни руки идола в пещере!

Содрогнувшись, я нагнулся и понял, что след на глине оставила когтистая лапа огромного грязного идола!

Глава третья

В этот день чудовище больше на нас не нападало, и мы не видели никаких признаков его существования. В мрачном лесу царила тишина, и ни одно живое существо не выскользнуло оттуда. Мы больше не осмеливались вторгаться в его темные глубины. Большую часть дня я провел, споря с Голландцем и пытаясь убедить его устроиться на ночлег в комнатке над пещерой, потому что мы не знали другого места, где можно было бы избавиться от преследований этого дьявола.

— Комната находится над пещерой с идолом, — заявил он, странно блеснув серыми глазами.

— Ну и что? Ничто не говорит о том, что чудовище знает о пещере, иначе почему оно не напало на нас ночью с той стороны? Осьминогу туда не добраться, а второму чудовищу, если у него хватит ума наброситься на нас изнутри, никогда не пролезть в люк!

— Но идол! — прошептал он таким тоном, что у меня зашевелились волосы на голове. — Может быть, ночью он оживает! В Китае ходят легенды о каменных идолах, которые двигаются и дышат, когда их никто не видит. Они сходят со своих пьедесталов, чтобы напиться человеческой крови!

— Заткнись! — заорал я, охваченный страхом и гневом. — Это же чушь! Можешь забираться на дерево и спать там, пока эта горилла, или что оно там такое, не стянет тебя с ветки и не засунет в пасть! Но я сегодня буду спать в комнате!

С наступлением ночи в наши души снова стал закрадываться ужас. Еще не стемнело, когда я забрался в комнату над пещерой. Голландец после долгих колебаний последовал за мной. Мы плотно задвинули верхнюю плиту, а на нижнюю положили для страховки кусок разбитого мрамора такой величины, что вдвоем еле справились с ним. Угомонившись, мы попытались вздремнуть, но сон наш был прерывистым.

Нас преследовали смутные кошмары, мы просыпались внезапно, в холодном поту. Я невольно думал об огромной пещере под нами. Какие ужасы повидала она за века? Какие таятся в ней до сих пор? Я со страхом осознал, что жуткий каменный идол стоит прямо под нами, ведь с помощью его бесформенной головы мы забрались в эту комнату.

Так ли уж безумны речи Голландца? Может, каменный монстр чудовищным колдовством вдохнул в свое каменное тело отвратительную жизнь, чтобы убивать и поедать свои жертвы?

От одной этой мысли можно было сойти с ума. Тем не менее она не давала мне покоя. В какой-то момент я ощутил близость каменного чудовища и облился холодным потом. Вот он сошел с пьедестала, вот согнул устрашающие руки, вот его ужасные глаза пронзительно уставились на нас сквозь толщу скалы, вот он подкрадывается к люку…

Могучим усилием воли я отогнал фантастическое наваждение, плод моего воспаленного воображения, и…застыл! Я отчетливо услышал жуткий звук, шумное скольжение тяжелого камня, словно плиту толкали вверх, и тут массивный кусок мрамора скользнул по наклонившейся поверхности.

Голландец проснулся; я почувствовал, как он вскочил, и отчаянно шепнул ему, чтобы он зажег спичку. Я услышал скрежет и увидел вспышку. Со спичкой в руке он подался вперед, и мы стали всматриваться в бездонный колодец лестницы.

Мраморная глыба откатилась в сторону, и плита стала медленно подниматься.

Остальное было, как в бреду. Голландец пронзительно вскрикнул и выстрелил, и мы оба кинулись к верхнему люку. Я выскочил на лунный свет, как проклятая душа выскакивает из ада; помню, как я мчался с пеной на губах, как сердце мое выпрыгивало из груди. До сих пор у меня в ушах стоит крик Голландца: «Идол! Ходячий идол! Я видел его лицо! Это идол!»

Не знаю, как долго мы бежали, через какие жуткие рощи, по каким темным полянам. Знаю только, что, когда мы, почти полумертвые, упали на краю поющих скал, уже занималась заря. В лесу на нас никто не напал, и солнечный свет озарял безмятежную зелень неподвижных деревьев. Не сговариваясь, мы поднялись и двинулись к голубым холмам, высящимся за лесом. Не знаю, какое убежище мы надеялись там найти, но оставаться в этой части острова было просто невозможно.

Мы пошли не вдоль берега, а прямиком через лес. Продвигались мы осторожно, зная, что неведомое чудовище может наброситься на нас из ветвей или из-за стволов. Но нас вело такое отчаяние, что мы отмахивались от страха. Я даже хотел, чтобы чудище появилось днем, чтобы мы могли взглянуть, кто же так жаждет нашей гибели, а то и сразиться с ним лицом к лицу!

Огромные мрачные деревья раскинули могучие ветви, сквозь тяжелые, темные листья едва пробивались солнечные лучи. На странно упругом мху тяжелые шаги Голландца казались беззвучными. Все здесь было необычно. Я поймал себя на мысли, что уже не знаю, на какой планете нахожусь.

Мы двигались в полной тишине, лишь иногда нарушая ее немногими словами. Чем дальше, тем выше и гуще становились деревья, хотя подлеска под ними не было. Мы проходили через древние рощи, где деревья стояли правильными кругами или образовывали странные узоры. Голландец предположил, что этот лес был некогда обширным владением неизвестного короля, а я представлял себе нимф и дриад, танцующих среди языческих рощ под звуки дудочки Пана.

Все явственнее ощущался подъем, и, наконец, мы подошли к первому ряду широких, ступенеобразных плато, которые, несомненно, были огромными террасами во времена владычества неизвестных обитателей острова, создававших все его чудеса. По-видимому, террасы простирались во всю ширину острова, а глубина их была не менее мили. Когда-то к каждой террасе вели широкие каменные ступени, но теперь они превратились в груды замшелых камней. Края террас тоже разрушились и превратились в неровные склоны. Но на их ровных поверхностях по-прежнему росла густая трава, хотя молодая поросль уже нарушила пейзаж первобытной Аркадии со следами былой садовой планировки, с прямыми лучами аллей, расходящихся из центра во все стороны, и с аккуратными квадратами куртин.

Во многих рощах мы встречали родники, бывшие фонтаны и ручейки, но никаких развалин, кроме нескольких колонн, которые, наверное, поддерживали своды павильонов.

Перед нами уже маячили подножия холмов, но мы так устали, что решили переночевать на последней террасе, не желая продолжать путь в темноте. Мы забрались на самое высокое дерево и, устроившись в развилках его могучих ветвей, заснули крепким сном. В ту ночь на нас никто не напал, и я проснулся всего один раз. Над островом висела вечная тишина, рощи тонули во тьме, а за ними на фоне звездного неба возвышались гребни холмов. Фонтан внизу не журчал, и я снова задремал, размышляя, что за странные существа приходили к этому фонтану столетия назад.

Еще не взошло солнце, когда мы тронулись в путь, по дороге собирая плоды и набивая ими животы. После рассвета мы миновали последнюю террасу и стали подниматься на холм, на скалистом склоне которого остановились, чтобы оглянуться на землю, что оставили позади. Перед нашими взорами предстало зрелище сверхъестественной красоты: широкие, увенчанные деревьями плоскогорья, величественно простирающиеся от самого темного леса, а вдали, на холмах пониже, на другом конце острова — древние здания, разрушенные и печальные.

Подножия холмов превратились со временем в крутые склоны, по которым мы легко забрались наверх. По-видимому, мы шли по следам старинных дорог, почти исчезнувших с лица земли, мимо развалин еще более печальных, чем те, что попадались нам раньше (наверное, здесь постройки были более подвержены воздействию дождей). Холмы становились все выше, а склоны их — все круче. Кое-где торчали острые пики вершин, между ними росли редкие группы огромных деревьев.

Пробираясь меж скал, мы вышли на старинную дорогу, покрытие которой потрескалось, а кое-где и исчезло совсем, но дорога все равно угадывалась и ровной линией шла по холмам. Мы шагали по этой дороге — самой старой дороге на Земле — и думали, что за люди ходили по ней, когда она еще сохраняла свое великолепие?

А потом мы увидели над холмами странное сияние.

Мы поднимались все выше и выше, дорога уже шла серпантином, и, наконец, оказались на вершине, где остановились, изумленно озираясь. На западе в океан садилось солнце. Мы стояли на широком плато, со всех сторон окруженном грядами холмов. И на этом плато был город — во всяком случае, так нам сперва показалось — но, приглядевшись, мы поняли, что перед нами только тень древнего прекрасного города.

Мы осторожно пересекли плато и углубились в безмолвные улочки. От городской стены не осталось и следа. Улицы были мощеными, дома построены из камня. Каждый дом имел форму правильного полукруга, опирающегося на сторону квадрата большого, крытого двора, крышу которого поддерживали огромные колонны. Дверные проемы вели из двора в широкие комнаты. В центре города стояло колоссальное строение, ослепительно сверкающее в лучах заходящего солнца. Мы поняли, что именно его сияние и видели, приближаясь к городу. По внешнему виду оно напоминало теокаллу ацтеков, но, казалось, было построено целиком из металла, сохранившего свой блеск, несмотря на прошедшие века. Это невероятное строение возвышалось футов на триста, и его блеск слепил нам глаза.

И все же оно притягивало нас, как магнит. Приближаясь, мы с удивлением отметили, что к нему сходятся все улицы города, и каждая завершается огромными колоннами, напомнившими мне таинственные Мальтийские Залы Мексики.

Шагая по улице этого забытого города, проходя мимо безлюдных домов, приближаясь к сверкающей, невероятной пирамиде, мы чувствовали себя, как во сне.

Солнце уже зашло, ослепительный блеск превратился в мягкое мерцание, когда мы подошли к колоссальному строению и, прикоснувшись к его стенам, поняли: да, это металл. Голландец клялся, что это серебро, но я не верил ему, хотя блеск был похожим. На металле нигде, насколько хватало глаз, не было следа коррозии. И строение казалось глухим — ни дверей, ни окон.

Утомленные долгим восхождением, мы улеглись на угловой башенке, напоминавшей алтарь, и погрузились в сон, в котором нам не досаждали ни мысли о подкрадывающихся монстрах, ни размышления о том, что мы дремлем на богатстве, некогда принадлежавшем тысячам королей.

Мы проснулись на рассвете и поспешили вниз, пока восходящее солнце, отражаясь в металле, не начало резать глаза. Я спрашивал себя, как люди забытого города переносили великолепие этого ослепительно белого здания?

И тогда в душе моей зародилось сомнение в том, что здешние жители были людьми, в том смысле, в каком это понимает современный человек.

Мы везде находили свидетельства древнего великолепия: колонны, настенные рисунки, поблекшие краски которых говорили об их былой красоте, золотые и серебряные украшения. Все это медленно погибало.

Голландец, которого привело в восторг великолепие этого места, с удовольствием потратил бы большую часть дня на осмотр города, но я горел нетерпением исследовать остальную часть острова и выяснить, что расположено на южных склонах холма. Поэтому еще до полудня мы съели принесенный с собой плод манго, пересекли плато — и перед нами открылся вид на огромное пространство лесистых холмов и долин, постепенно спускающихся к синему морю, которое загадочно сияло в солнечном свете. Мы увидели старую дорогу, вьющуюся по холмам и прохладным зеленым долинам, но двинулись не по ее изгибам, а более прямым путем.

После полудня мы вошли в небольшую долину, и мне вдруг показалось, что место мне знакомо. Я начал задаваться вопросом, где и когда я его видел, как вдруг мы наткнулись на вход в большую пещеру. Голландец как-то странно на меня взглянул, и я почувствовал, как сердце мое застучало чаще — не от предчувствия таящейся опасности, а оттого, что и это место показалось мне знакомым. Без единого слова мы осторожно вошли в пещеру, держа оружие наготове, вошли очень медленно, чтобы дать глазам привыкнуть к тусклому освещению. Пол покрывал толстый слой пыли; ни животное, ни человек не ступали на него на протяжении многих столетий. Глаза Голландца как-то странно блестели в полумраке. Его шепот прозвучал призрачно, как шепот ветра, запутавшегося в ветвях:

— Я был здесь раньше!

Я испугался; в глубине моего сознания колыхались странные призраки, маячили тайны, недоступные для моего понимания.

Мы посмотрели друг на друга и двинулись вглубь пещеры в поисках неизвестно чего… Пока не нашли это в серой полутьме. Волосы у нас на головах встали дыбом от ужаса, когда мы склонились над покрытыми плесенью костями, пролежавшими здесь не одну тысячу лет. То были скелеты двух человек, один из которых был при жизни высокого роста, а другой — настоящим великаном. Между ребрами первого торчал длинный кремневый кинжал, в спинном хребте великана — грубой работы бронзовый меч.

Я выдернул меч оттуда, где он пробыл так долго. Деревянная рукоятка давно прогнила, но тяжелый клинок я поднял без труда. Мы с Голландцем посмотрели друг на друга, преследуемые видениями, которые не могли… не осмеливались облечь в слова.

Я показал на заднюю часть пещеры, укрытую более глубокими тенями.

— Там, в темноте, должно быть… — прошептал я.

— Копье… — договорил он, и его широко раскрытые глаза засверкали жутковатым блеском.

— Бронзовое копье, на котором вырезаны три перекрывающие друг друга окружности, — дополнил я, словно в трансе.

Рука об руку мы зашагали в заднюю часть пещеры. Там, в пыли, я нащупал бронзовый наконечник копья, сделанного первобытным человеком, — и на одной стороне наконечника увидел вырезанные на металле три перекрывающие друг друга окружности. Наконечник выскользнул у меня из рук и упал в пыль, где пролежал бог знает сколько столетий. У меня закружилась голова, как у человека, стоящего на краю утеса, под ногами которого простираются несказанные глубины и чудовищные пропасти, а в лицо дуют космические ветры. На меня вдруг нахлынуло ощущение всесильного Времени, гигантской бездны вечности, мириадов земель, веков и событий, поднимающих в душе туманную волну. Я ощутил все это почти физически.

Медленно я вышел на свет. Голландец с блестящим от пота лицом последовал за мной. Я остановился в двери пещеры и, когда он выступил из темноты, с моих губ невольно сорвался странный неистовый крик. Рука моя вскинулась, будто сама собой, метнулась назад, а потом быстро рванулась вперед, словно я метал копье. Голландец машинально и стремительно увернулся. Его лицо побелело.

— Ради бога, уйдем отсюда! — воскликнул я, как безумный, и мы в панике бросились бежать, и не замедляли бега до тех пор, пока не пересекли гребень долины и не оставили ее далеко позади.

Наконец Голландец нерешительно спросил:

— Янки… откуда… откуда ты знал, что там есть копье?

— Замолчи! — крикнул я. — А ты откуда это знал?

В ответ он лишь пожал могучими плечами. Мои мысли хаотически блуждали. Как покрытые плесенью кости оказались в той пещере, напоминая о варварских делах, творившихся на этом странном острове? Какое дьявольское колдовство таилось здесь? Отчего лицо Голландца, когда он появился из пещеры, так фантастически изменилось в тусклом неопределенном свете, что он напомнил мне давно забытого врага? Изменилось настолько, что в слепом порыве безрассудной ярости я закричал на неизвестном варварском языке, думая, что наношу ему смертельный удар? Ведь в то безумное мгновение мне казалось, что у меня в руках копье!

Ветер что-то шептал над гребнем холмов и слегка шевелил ветви деревьев.

Я содрогнулся.

Словно по взаимному согласию, мы отклонились от прямого курса и, наконец, вышли к старой дороге, безмятежно вьющейся по долинам. На некоторое время мы утратили желание обследовать безлюдные холмы. Нас охватило жуткое ощущение дремлющих здесь чудовищных тайн.

Приближались сумерки. Мы вышли на небольшое плато, почти лишенное деревьев, но поросшее густой травой. Мы напились из источника, поели плодов, сорванных с незнакомых деревьев, и приготовились вздремнуть. Было глупо оставаться без вахты, поэтому мы договорились, что я подежурю до восхода луны, а потом разбужу Голландца.

Когда стемнело, и Голландец мирно уснул на траве, я прислонился спиной к маленькому деревцу, вглядываясь в едва различимые тенистые склоны. Ветер не дул, и, как обычно, царила тишина. Пристально глядя вдаль, я видел беспорядочные группы росших невдалеке деревьев, свет звезд, блестевший на белых мраморных развалинах, и лениво размышлял о безымянном народе, некогда населявшем здешние таинственные земли. Затем я отогнал от себя эти мысли и разбудил Голландца.

Когда Голландец меня затряс, мне показалось, что я проспал всего одно мгновение.

— Лемурия! — говорил он. — Лемурия!

Я заморгал.

— Что? Моя вахта? Уже полночь?

— Нет, не полночь, но слушай, Янки! — Его глаза сверкали в лунном свете. — Здесь есть старые развалины, а в них — дворец с колоннами, испещренными иероглифами. Так слушай! При лунном свете я их прочел!

— Чушь, — издевательски засмеялся я. — На каком языке они написаны — на немецком?

— Нет, нет! — гневно жестикулировал он. — Слушай, я однажды целый сезон провел с профессором фон Кальманом на маленьком островке в Тихом океане. Все время шли дожди, и нам нечего было делать, только сидеть да слушать стук капель о крыши лачуг. Фон Кальман показал мне странный манускрипт, скопированный, как он сказал, с иероглифов, вырезанных на колонне на некоем острове, который исследовал он один. После многих лет упорного труда он расшифровал знаки, и ему почему-то захотелось поделиться своими знаниями со мной. Каждый знак есть символ, а каждый символ есть слово; характер слова определяется его отношением к ключевому символу. Мне понадобился не один месяц, чтобы усвоить эту науку, даже с таким отличным учителем, как фон Кальман. Так вот, те иероглифы были точно такими же, как здесь! Увидев их на развалинах на другой стороне острова, я с любопытством отметил это сходство. Сегодня я внимательно рассмотрел их и начал узнавать.

— И какая же раса ими пользовалась? — спросил я.

— Ты слышал что-нибудь о Лемурии? Нет? Но, конечно, слышал легенды об Атлантиде. Так вот, Лемурия для Тихого океана значит то же, что Атлантида — для Атлантики. Фон Кальман говорил, что Лемурия старше Атлантиды, что на ней была великая цивилизация в ту пору, когда жители Атлантиды были еще дикарями, и что это предки кромагнонов. Он говорил, что лемурцы создали идолов острова Пасхи, а когда их континент ушел под воду, как и Атлантида многие века спустя, выживших на других островах и колониях уничтожили дикари с архипелагов.

— По-моему, ты спятил, — сказал я, поднимаясь. — Покажи-ка.

Я последовал за ним через все плато к разрушенному храму, блестевшему в лунном свете на склоне холма. Колонны были покрыты глубоко и четко вырезанными фигурами, рельефно выделявшимися в серебристом свете.

— «Храм великого бога, — Голландец провел толстым пальцем по каждому иероглифу, очень медленно произнося слова и изо всех сил пытаясь сгладить свой акцент. — Властелин моря, неба и мира, Ксулта, который был, есть и будет вечной жизнью». Некоторые слова я не могу разобрать. А вот еще: «Властелин жизни и смерти, прими эту раку и благоприятствуй владычеству Найулаха, рожденного солнцем короля Му, вестника Ксулты». Какой-то король построил этот храм в честь некоего бога, — произнес Голландец и от возбуждения звучно хлопнул меня по спине. — Янки! Ты хоть понимаешь, какое открытие мы сделали? Камень Розетты не идет с этим ни в какое сравнение! Что скажет старик фон Кальман? Звание Почетных членов всех научных обществ — вот меньшее, что нас ожидает!

— А как люди узнают о нашем открытии? — не без сарказма полюбопытствовал я.

— Черт побери! — фыркнул он. — И правда… Может, мы застряли здесь навсегда.

Потом он снова принялся рассматривать колонны.

— Почему все развалины находятся именно здесь? — вслух размышлял он. — Этот остров, разумеется, был самым высоким холмом Лемурии. Почему люди строили дворцы и храмы на вершинах гор?

— Может, континент погружался постепенно, и людям приходилось уходить все выше и выше в горы, — предположил я.

— Может быть. Во всяком случае, я буду и дальше читать эти надписи.

— Ну и читай, — проворчал я. — А я снова отправлюсь спать. Когда устанешь, разбуди меня.

Я бросился на траву недалеко от колонн и вскоре заснул, а Голландец еще долго колдовал над иероглифами.

Когда я проснулся, солнце уже стояло высоко, а Голландец растянулся рядом со мной и мирно храпел.

— И это ты называешь вахтой? — спросил я. — Почему ты меня не разбудил?

— Я заснул, изучая надписи, — ответил он, зевнув. — Что будем делать теперь?

— Спустимся по склонам к южному берегу, — ответил я. — Заодно осмотрим остров.

Старая дорога шла вниз по краю плато, извивалась по сонным долинам и зеленым склонам. Сверхъестественная красота, волшебное великолепие побережья производили на нас захватывающее впечатление, очаровывая и околдовывая странной тишиной.

— Лемурия, — прошептал Голландец. — Лемурия. Говорят, по этой земле ходил сам Посейдон.

Я невольно вздрогнул, словно из голубого океана мог подняться гигантский морской бог со струящейся бородой, размахивая трезубцем. Люди не верят в богов минувших веков, и вчерашние божества сегодня становятся демонами.

Между тем мы вышли к еще одному зеленому горному плато и увидели перед собой гигантский храм. Это сооружение с огромными резными колоннами могло быть только храмом, святыней какой-то неизвестной фантастической расы. Но, в отличие от открытой колоннады, какие прежде встречались нам на этом острове, единственным входом в здание служили массивные двойные двери посередине глухого фасада. И этот храм не превратился в развалины, как остальные. По-видимому, он остался таким же, каким был в те дни, когда странные люди проходили через его порталы.

Затаив дыхание, мы смотрели на здание, словно ожидали, что оттуда появится какое-нибудь фантастическое существо.

— Думаешь, там есть люди, Янки? — спросил Голландец, начиная нервничать.

— Чушь, — язвительно ответил я, хотя в глубине души не был так уж уверен. — Люди, которые построили этот храм, умерли не меньше десяти тысяч лет назад.

Мы спустились по крутому склону, по густой зеленой траве, и остановились перед величественным древним строением. За огромными резными колоннами, украшавшими фасад здания по всей длине, мы увидели стену, по-видимому, очень толстую, с массивными бронзовыми дверями. По сторонам дверей через равные промежутки на недосягаемой для человека высоте было пробито несколько окон.

Пройдя между огромными колоннами, мы попытались открыть двери. Они оказались прочно вставлены в дверной проем, а порог покрывал толстый слой пыли. Каменный портик треснул в нескольких местах, и огромный храм — если это был храм — казался вблизи еще более древним, чем издалека. Гладкая поверхность дверей не имела ни ручки, ни засова. Мы толкали створки, но безрезультатно.

— На дверях что-то вырезано, — сказал Голландец, устав от бесплодных попыток.

— Скажешь тоже, — возразил я. — Они совершенно гладкие.

— А ты посмотри поближе, — сказал он, и, наклонившись, я увидел, что он прав: на дверях виднелись неясные, едва различимые линии.

— Странно, что я раньше их не увидел, — заметил я. — Они…

Я вдруг осекся, а Голландец отпрянул, подавив крик.

Резные изображения становилось все более четкими прямо у нас на глазах.

Как картинка, возникающая на экране из проекционного аппарата, когда его наводят на резкость, на загадочной поверхности таинственной двери рождался устрашающий рисунок.

На двери вырисовывался скелет — может быть, человека, но такого человека, каких земля не видела целую вечность. Отличия костей от человеческих в этом четком рисунке явно не были ошибкой неизвестного художника, а были присущи ужасающему оригиналу. Ребра выглядели слишком толстыми и тяжелыми, фаланги пальцев — слишком кривыми, подбородок — слишком скошеным внутрь, лоб — слишком низким, а кости рук — настолько длинными, что бесплотные руки свисали ниже узловатых коленных суставов, словно чудовище стояло, наклонившись вперед, как огромная обезьяна. Но даже человек, неискушенный в анатомии, сразу понял бы, что это не обезьяний скелет. Над рисунком сверхъестественным сиянием горел ряд иероглифов.

Голландец фыркнул, переведя надпись:

— «Входите, безумцы, ваша судьба предрешена!»

— Вздор! — недоверчиво засмеялся я. — Тот, кто это написал, давно превратился в прах.

— Вполне вероятно, — согласился Голландец. — Но, может, лемурцы, как и инки, оставили после себя то, что убивает любого, кто вторгнется на их землю.

— Сомневаюсь, что это загадочное орудие убийства действует через столько столетий. Посмотрим…

Во время спора мы отвернулись от двери, а потом я снова на нее посмотрел, замер и показал пальцем на пустую поверхность.

Рисунок исчез!

— Господи! — тяжелый вздох Голландца прозвучал, как призрачный шепот.

Я, не долго думая, провел рукой по гладкой поверхности. Мои пальцы не нашли никаких неровностей, но, вглядевшись, я увидел, что на двери снова возникает рисунок. Мы отступили при виде постепенно появляющегося на металле чудовищного скелета, словно плывущего сквозь бескрайние просторы синеватого океана.

Я пришел в ярость, но, справившись с собой, снова провел руками по двери и на этот раз нащупал чуть заметную выпуклость в центре ненормально широкой груди. Я нажал крепче… Под скрип древних петель дверь внезапно распахнулась. Мы с Голландцем инстинктивно отпрянули от зияющей черноты.

Со страхом вглядевшись внутрь, мы увидели сквозь пелену мрака гигантские фигуры и очертания каких-то титанических существ.

— Что ж, — сказал я, недовольный тем, как прозвучал мой голос в глухой тишине, — пойдем, посмотрим, что там.

— Лемурия! — прошептал Голландец. — Они вырезали на дверях скелет, который появляется, когда мы на него смотрим. Может быть, наложили на замок проклятие, и скелет должен нас схватить! К этому приложил руку Посейдон — лемурцы были его детьми и произошли от сверхъестественных морских существ, а не от обезьян, как все остальные. Их боги не были нашими богами, и они не были человеческими существами, в том смысле, в котором мы это понимаем.

— Чушь, — отрезал я.

Но я сам строил жутковатые предположения, так как одного взгляда на демоническую дверь было достаточно, чтобы человек послабее лишился рассудка.

— Если не хочешь входить, подожди здесь — и смотри, чтобы скелет не исчез с двери.

Но Голландец, сердито фыркнув, презрительно отодвинул меня в сторону и неуклюже шагнул через порог. Я последовал за ним, и мы оба с опаской огляделись, сжимая в руках оружие. Гигантские колонны поддерживали крышу такой высоты, что мы едва видели ее. Она парила высоко над нами, как темное полуночное небо.

Мы шли между рядами титанических колонн в знобящей тишине, которая показалась нам тишиной ожидания. Потом воспаленное воображение подсказало мне, что я слышу взмах гигантских крыльев и вижу мелькание зловещих теней. На меня нахлынуло ощущение ужасающего простора и невероятной высоты. Я почувствовал себя насекомым, ползущим по полу гигантского дворца. Зло затаилось и вокруг нас, и над нами, и под нами.

Теперь, когда мы оставили вход далеко позади, ряды колонн тянулись слева и справа, а впереди открывалось огромное пространство. Наши ноги глубоко зарывались в пыль, которую не тревожили многие века. Высокие ступени вели все выше, пока не исчезли в полумраке, и мы скорее почувствовали, нежели увидели колоссальную фигуру, маячившую в тени у нас над головами. Мы невольно остановились. Сердца наши учащенно бились, хотя мы понимали: это очередное изваяние.

Поднявшись по лестнице и проделав, как нам показалось, большой путь, мы с изумлением увидели, что лестница тянется гораздо выше и, может быть, вообще бесконечна.

— Лестница к звездам, — пробормотал Голландец. — К звездам ада.

Да, у меня тоже было такое чувство, будто мы поднимаемся среди звезд. Голова моя кружилась. Это было чудовищно, невозможно. Каким бы огромным ни казалось здание снаружи, ощущение простора и высоты внутри было кошмарным и неестественным. Это только моя галлюцинация или происходит взаправду?

— Ну и высота! — прошептал Голландец. — Выше любых гор. Именно такая высь мне и снилась.

Я содрогнулся. Кто не испытывал в кошмарах ощущения ужасающей, неземной высоты? Во снах я висел, как крупинка, в чудовищном ярко-синем небе и ползал, как муравей, по крышам огромных замков, уходящих к самым звездам. Неужели мы поднимаемся к слепым звездам смерти? Как в бреду, мне подумалось: может быть, мы покинули привычный мир и восходим к другому измерению?

Пока я предавался таким мыслям, мы дошли до плоского возвышения и остановились на нем с ощущением того, что стоим на огромном плато, а под ногами у нас бескрайний мрак космического пространства. Прошло много времени, прежде чем глаза мои привыкли к полумраку, и я смутно различил высоко вверху массивную тень. Мы так и не сумели разобрать, что это такое, но у меня сложилось впечатление, что это огромное антропоморфное чудовище, воздевшее гигантские темные щупальца. Размеры его не вписывались ни в какие человеческие стандарты; оно не было создано в соответствии с разумными, нормальными принципами. Больше ничего не могу сказать, кроме того, что при виде него я испытал то же чувство ничтожности перед гигантскими размерами, что и при виде всего устрашающего храма.

Перед чудовищем стояло нечто вроде колоссального алтаря, на котором лежал какой-то белый предмет. Не в силах совладать с любопытством, я с помощью Голландца вскарабкался на это сооружение и помог залезть ему, после чего стал рассматривать предмет, оказавшийся белым цилиндром. Я наклонился и ухватился за него, но он прилип к алтарю. Я с силой рванул, услышал над головой оглушительный треск, и тут же Голландец с криком врезался в меня. Мы полетели вниз головой с алтаря как раз в тот миг, когда идол ударил по нему гигантской рукой. Если бы не проворство Голландца, эта рука раздавила бы меня, как механический молот — муравья.

Эхо нашего падения гулким горным громом прозвучало в бескрайней пустоте, отдаваясь от колонн, а мы лежали, припав к алтарю, и дрожали, оглушенные грохотом, как пара насекомых, потерявшихся на краю земли. Я поймал себя на том, что все еще держу в руках цилиндр, хотя часть его была погублена убийственным ударом, так близко от меня пронеслась смертоносная рука.

— Ты спас мне жизнь, Голли, — прохрипел я. — Я это не забуду.

— Пора выбираться отсюда, — сказал он, содрогаясь от отвращения.

Мы помчались вниз по огромным ступеням с таким чувством, будто спускались по склону горы.

Когда через открытую дверь мы увидели тусклый свет, пробивающийся через первобытный лес застывших колонн, нас охватила слепая паника, и мы побежали, как люди, удирающие из ада. Эхо наших шагов отдавалось от колонн, пока не прозвучало скрежещущими скачками у нас за спиной. Однако, оглянувшись, я ничего не увидел. Мы добежали до двери, последним отчаянным усилием проскользнули в нее, и, движимые безотчетным страхом, захлопнули ее за собой. Петли издали скрип, похожий на демонический смех, и мы инстинктивно отпрянули, но не оглянулись: нам не хотелось еще раз увидеть жуткое изображение скелета.

Оглядевшись по сторонам, мы остолбенели. Когда мы входили в храм, солнце недавно взошло, а теперь золотой шар уже опускался в океан на западе. Неужели мы целый день блуждали среди лабиринта колонн? Нас снова охватила безотчетная паника, мы бросились вниз по склонам холма и бежали до тех пор, пока таинственный храм не исчез за деревьями.

Совершенно измотанные, мы опустились на траву в сгущающихся сумерках, и я повертел в руках цилиндр, который захватил с алтаря. Я уже хотел бросить его в темноту — ведь это из-за него мы попали в такой переплет, — но, подумав, заткнул за пояс. Теперь я понял, что цилиндр этот — свернутый в трубку пергамент, покрытый иероглифами. Однако читать в такой темноте было невозможно, и я отложил это занятие до восхода луны.

— Ну, Голли, что ты обо всем этом думаешь? — осведомился я.

— Что касается скелета, который появлялся на двери, стоило на нее посмотреть, и исчезал, когда мы отворачивались, лучше меня ответил бы фон Кальман. Он всегда придерживался фантастической теории… Кстати, ты видел невидимые чернила, которые появляются только тогда, их когда подержишь над огнем? Так вот, фон Кальман говорил, что возможно писать таким образом картины, чтобы полотно казалось пустым, и изображение появлялось только тогда, когда на него посмотришь. То есть глаз действует на изображение так же, как тепло — на невидимые чернила, понятно?

— Возможно, — кивнул я. — А как же звезды и иллюзия высоты?

Он беспомощно развел могучими руками.

— Не знаю. Может быть, древние люди обладали искусством гипноза, который способен воздействовать на места и на вещи, срабатывая, как руна или проклятие. Скорее всего, с нами случилось нечто подобное. Не зря же мы верим в проклятия и чары! Ты ведь и сам понимаешь, что храм не так велик, как нам причудилось. Таких огромных построек просто не может быть.

Наконец-то взошла луна, залив землю серебряным светом. Голландец склонился над пергаментом, хрустнувшим в его огромных руках, и, напрягая зрение, начал читать. Эту сцену я не забуду до конца своих дней.

Годы пролетят бесшумной чередой и смерть настигнет меня во мраке времени прежде, чем я забуду жутковатое холодное великолепие лунного света, серебрящего мраморные колонны и разрушенные святыни вокруг нас, блеск темного океана за безмолвными мрачными деревьями, монотонный несмолкаемый голос Голландца и потрясающие панорамы минувших веков, проносящиеся перед моим внутренним взором.

Пергамент рассказывал историю исчезнувшей расы, империи, превратившейся в прах. Голландец читал вслух, запинаясь на непонятных фразах и беспардонно коверкая английские слова. Я пересказываю это так, как мне запомнилось, опуская странный перевод Голландца.

История не имела начала, так как часть манускрипта была оторвана.

Тогда я, Найах Сияющего Города, властелин Найулаха Му, верховный жрец Ксулты, бежал в горы Валлы, которые подпирают звезды. Там я поселился и восстал против королей Му, жителей гор, отвергающих Посейдона и поклоняющихся Первому Богу, страшному, немыслимому Ксулте, обезьяно-богу. Сначала в пещерах, вырубленных из сплошного камня глубоко под землей, мы склонялись перед изображением Ксулты. Затем между королями Му начался раздор, и Найулах, узурпатор, восстал и захватил желтовато-зеленый трон Му. Он в самых возвышенных местах помещал изображения Ксулты, свергая фигуры вооруженного трезубцем Посейдона, ложного бога Карата. Высоко среди скал Валлы, зажигающего звезды, он построил свой город удовольствий, На-Хор, Город Полумесяца. Там он соорудил пирамиду женщине-Луне и посадил рощи в древнем порядке Му, который символизирует солнце, луну, звезды, планеты, движущиеся на небосводе и вечно вращающиеся вокруг солнца. Там он основал академии искусства и науки, магии и колдовства, в которых я, Найах, верховный жрец обезьяно-бога, постигал мистические учения и мудрость минувших веков. Прошлое открыло мне свои книги, и стихии воды и огня, земли и воздуха перестали быть для меня тайной. Мне нельзя было отказать в мудрости и в знаниях. Я проник в тайны мира, и мои жрецы отправились дальше, во все земли, в Валузию, в Семь Империй, к Островам Морей и к языческой земле Атлантиды. Они несли слово Найаха, вестника Ксулты, обезьяно-бога, и гробницы Ксулты возводились во многих землях, кроме древней Валузии, где люди поклонялись Змее, как юности земли. Затем Посейдон встал, тряхнул гривой и поднял моря против Му. Белогривые моря поднялись против земли Му, и земля разверзлась и погрузилась в воду под тяжестью коней Посейдона. Белые волны поглотили двадцать городов, и народ Му погибал тысячами и миллионами. Красного королевства Му не стало, белые акулы плавали среди потопленных храмов и исчезнувших гробниц. Уцелела только гробница Валлы, зажигавшего звезды, она возвышалась над зелеными океанами, как победитель возвышается над мертвыми. Шли годы. Со скал Валлы, превратившихся теперь в острова Му, перебирались дальше остатки народа Ксулты. Они шли на юг, на восток, на запад и на север. Они селились на островах и находили новые, незнакомые континенты, выброшенные из глубин. Затем с севера пришли дикари, и люди погибли, побежденные ими. И все же на скалах Валлы процветал На-Хор, город луны и звезд. Здесь в праздности и покое жили потомки народа Му. Здесь жил и я, маг Найах, потому что я выпил эликсир жизни, известный мне одному. Проходили века. Короли правили и умирали. Новые земли возникали из глубины и погружались в глубину. Раса Му, сынов зеленого моря, таяла, как снег, на высочайших вершинах Валлы. Остался только я — Найах, верховный жрец Ксулты, божественный и бессмертный. Проходили столетия. На земле Му никто не жил, кроме Найаха. Найаха и сына Ксулты, которому я даровал бессмертие в дни величия Му, Ксултара, последнего из сынов Ксулты.

Затем моря наполнились военными флотами северных варваров, разорявшими земли на востоке и западе, севере и юге. В океанах начались войны, и на скалах, над зелеными приливами я вырезал фигуры прекрасных женщин, а над ними — дыры в скалах, чтобы музыка заманивала диких моряков навстречу их судьбе. Была война на море, и суда с людьми, сражавшимися друг с другом, прорвались сквозь буруны и сели на мель. Акулы сожрали всех, кроме двоих, высадившихся на берег и заключивших перемирие, так как они были измучены битвой. Затем в темноте, пока они спали, сын Ксулты прокрался к ним и убил их.

Голландец вдруг замолчал и украдкой посмотрел на меня. При упоминании об этих двух людях каменного века, так давно отошедших в мир иной, мне тоже показалось, что я уже когда-то слышал эту историю. Меня снова посетили смутные, головокружительные воспоминания о безднах времени, океанах веков. Голландец продолжал:

Шли столетия. Моря снова заревели военную песню, и военные корабли столкнулись во время прилива. Огромный флот разбился вдребезги о буруны, а два человека были выброшены на берег.

У меня по спине поползли мурашки, и я увидел, что Голландец то и дело оглядывается и невольно дрожит.

Они заключили перемирие, как и раньше. И тогда я, втайне наблюдая за ними, узнал в них тех, которые приходили раньше. Я шел впереди них, когда они спустились в долину на южном склоне Валлы. Там, в пещере, они заснули.

Я подался вперед, напряженно слушая чтение. И снова вспомнил. Бездны времени и пространства, океаны веков, моря вечности. И все же я вспомнил!

Я подошел к ним и пустил в ход чары. Я их околдовал. Они проснулись и закололи друг друга мечом и кинжалом. Теперь я понимаю, что это судьба, потому что они будут приходить снова и снова, сквозь все века. Они придут снова и погибнут, потому что проклятие Ксулты лежит на них и их племени.

Снова Голландец бросил на меня взгляд, и снова мурашки побежали у меня по спине. Он продолжал читать:

Цепь судьбы привязывает их к острову Му, они и только они изо всех людей на Земле ступят на скалы Валлы. Потому что сыну Ксулты надоели плоды.

С уст Голландца сорвался испуганный возглас, по моему лбу потек холодный пот. Голландец между тем читал дальше:

Затем я вошел в тайные пещеры, где стоит идол Ксулты, на чьей гробнице я принес в жертву последних детей расы Му. Я создал морского дьявола, который скрывается здесь, чтобы пировать сыновьями людей и убивать на острове Му, сколько ему захочется. Все чудеса, которые я сотворил, я теперь записываю на пергамент и помещаю его в гробницу Неведомого Бога. В этом храме я сотворил огромное чудо, чудо, неизвестное сыновьям человеческого рода, и смерть ожидает здесь всех людей, потому что мудрость, которую я открыл, не для смертных. Я Найах! Сегодня прилив, и голос Посейдона звучит в небесах! Белогривые жеребцы скачут по скалам, и голоса богов Му ревом раздаются над зелеными волнами. Я Найах, и я бог! Я более велик, чем Валка, чем Хотат, Зукала или Посейдон! Я более велик, чем Ксулта, более велик, чем Неведомый Бог! Найах, бог морей.

Голландец положил пергамент и порывисто выдохнул. Луна краснела, садясь в океан на западе, и темнота, предшествующая ночи, расстилалась и по воде, и по земле.

— Ну, Янки, что ты обо всем этом думаешь?

— Думаю, старик под конец совсем спятил, — ответил я.

— Да, но ты же слышал. Эликсир жизни! Он еще жив, он где-то на острове. Это он пытался нас убить!

— Нет, — возразил я, озаренный внезапной мыслью. — Ксулта, идол в пещере… Боже мой, Голли, это сын Ксулты!

Он уставился на меня, разинув рот.

— Да, ты прав, — прошептал он. — Сын Ксулты! Живое изображение обезьяно-бога!

— Тогда это нечто вроде обезьяны, — сказал я. — В манускрипте ясно говорится, что Ксулта — обезьяно-бог, а идол в пещере был похож на гориллу.

Но, произнося эти слова, я почувствовал зашевелившийся червячок сомнения: слишком уж то существо напоминало человека.

— Обезьяна или дьявол, — прошептал Голландец, — это наш злой рок. Он убил нас много веков назад…

— Заткнись! — инстинктивно огрызнулся я.

Я боялся облекать в слова закравшиеся в мою голову мрачные мысли. Думая о возможности переселения душ, я часто задавал себе вопрос, почему человек, если его душа переселяется в кого-то другого, не может вспомнить свои прежние воплощения. Теперь я вижу, что прошлое покрыто мраком и ужасом, что в нем таится опыт, который повредил бы ум и душу человека, если бы на него нахлынули все эти бесчисленные воспоминания. Ум пошатнется и разрушится перед лицом незапамятных веков, морей времени…

Я посмотрел на восток, где как раз начала заниматься заря, и лениво провел пальцами по траве. Голландец затуманенными, налитыми кровью глазами снова впился в манускрипт.

— Янки, Янки, слушай! Боже мой! Тут сказано… Сказано, что эликсир жизни спрятан где-то на острове!

Я вздрогнул, а потом глубоко задумался над страшным смыслом слов Голландца.

— Янки! — орал он. — Эликсир! Мы его найдем, выпьем и будем жить вечно!

Меня стала бить нервная дрожь. В этом было что-то богохульное.

— Сейчас мне больше всего хочется спать, — отрезал я и, плюхнувшись на траву, крепко заснул.

Я уснул, когда солнце только начало подниматься над морем, а проснулся, когда день был уже в полном разгаре.

Голландец по-прежнему сосредоточенно изучал документ.

— Я пытался найти какой-нибудь ключ, который укажет, где спрятан эликсир, — ответил он на мой вопрос. — Знаешь, некоторые слова я все-таки не могу перевести.

— Ты сделал больше, чем некоторые ученые за всю жизнь, — успокоил я. — Кто ты, Голли? Ты не похож на обыкновенную морскую крысу.

Он характерным жестом беспомощно пожал гигантскими плечами.

— Да нет, Янки, я и есть морская крыса. Немножко побыл в колледже, немножко ухватил самоучкой — чуть-чуть поверхностных знаний, вот и все. Фон Кальман внушил мне, что любое учение имеет смысл.

Я кивнул, размышляя, почему люди склонны объяснять свои знания высоким происхождением и романтическим прошлым, раз известно, что настоящие титаны мысли происходят от обычных людей, отчаянно стремящихся вверх.

— Послушай, — произнес Голландец, складывая пергамент, — я ничего не могу здесь найти. Давай поднимемся на холмы и посмотрим. Я верю, что эликсир спрятан в каком-нибудь отдаленном месте, куда люди и не думают заглядывать.

— А как же чудовище, которое за нами охотится? — спросил я.

— Похоже, мы сбили его со следа, — ответил он.

— Дело не в том, чтобы от него убежать, — рассердился я. — Мы пришли сюда, чтобы убить его, если удастся встретиться с ним в открытую. Оно, должно быть, прячется в этих пещерах, вырезанных в скалах, хотя там и живет осьминог.

— Поднимемся на холмы, — упрямо повторил он.

В конце концов мы все же поднялись на холмы, постаравшись выбрать другой путь.

Весь день мы провели в бесплодных поисках, находя лишь привычные развалины, однообразие которых уже начало нас утомлять. Голландец прочел некоторые иероглифы — это в основном были посвящения разным богам. Мифология древнего Му, насколько нам удалось узнать, была сосредоточена сперва на поклонении Посейдону, потом — на поклонении Ксулте. Этим божествам подчинялось множество менее значительных богов, таких, например, как Луна и ее дочери-звездочки; Зукала, обладатель душ; Валка, бог плодородия и урожая; Хотат, бог войны.

Голландец сказал, что, судя по теориям фон Кальмана и надписям на колоннах, поклонение Посейдону предшествовало поклонению Ксулте. Жрецы Посейдона обладали глубоким знанием Солнечной системы, лунных циклов и приливов, и их религия была основана на причинах и следствиях приливов и отливов. Поклонение Ксулте означало шаг назад, возврат к более темной и первобытной форме религии, скопированной у какого-то более жестокого народа.

Причиной такого изменения, очевидно, был только жрец Найах. Он явно обладал более обширными познаниями в естественных науках, нежели жрецы Посейдона, и хотел воспользоваться в корыстных целях заведомо ложной и кровавой верой. Наверное, это был странный человек, безумный великан, совращенный гений. И мы с Голландцем чувствовали, что его злой дух все еще витает над островом, даже если самого жреца тут уже нет… Если.

Той ночью мы беззаботно спали на траве; вернее, один из нас, по обыкновению, караулил, пока другой спал. Когда пришла моя очередь уснуть, сквозь туман дремоты я отчетливо увидел какой-то странный образ. Передо мной возвышалась скала, и во сне я узнал в ней одну из скал на этом острове, хотя меня самого в сновидении не было. Волны ударялись о скалу, словно пытаясь схватить ее в объятия. На вершине скалы виднелся странный силуэт. Это был человек, но совершенно непохожий на людей, которых я встречал в реальном мире. Он отчаянно размахивал костлявыми руками, его белая борода развевалась на ветру. Стояла ночь, и море бурлило в порыве ярости. Я понял, что ночь полна гигантских звуков, чудовищных лиц и образов, и все они стремятся к этому человеку. Все прошлые века ярились на него, завывая в ветрах и волнах, и образы забытых богов глядели на него сквозь ночь. Потом с бешеным криком, который я во сне почувствовал, но не услышал, он вскинул руки и бросился со скалы. На мгновение его рука показалась из бушующего моря; потом в месте его гибели взметнулись и взревели волны.

Я проснулся, обливаясь холодным потом, и увидел спокойные, безмятежные деревья и неподвижные развалины. Голландец храпел на траве в нескольких ярдах от меня.

«Хорошо же он несет вахту!» — подумал я, вспомнив предыдущий опыт. Но человек имеет склонность расслабляться, когда кажется, что настоящая опасность миновала. Я не стал его будить. Не опомнившись до конца после страшных сновидений, я сел и заступил на собственную вахту.

Свидание в пустыне

Семья Эллисонов, по крайней мере, женская ее часть, совершала тур по Египту. Младший сын, Стив, единственный сопровождавший дам мужчина, покинул остальных в Александрии, чтобы осмотреть Хартум. Неторопливое путешествие в семейном кругу было для него слишком скучным.

Стив должен был в назначенное время встретиться с остальными в Асуане.

Спустя несколько недель после того, как они покинули Александрию, Стив, похудевший и загоревший под африканским солнцем, въехал в Асуан.

Первым членом семьи, которого он встретил, была его сестра Мэрион. Эта милая девушка позволила брату поцеловать себя и немедленно выложила новость, которая лишила Стива обычного душевного спокойствия.

— Кто бы мог подумать, что Хелен так романтична, — начала Мэрион. — Ты знаешь, что она сделала?

— Что же?

— В Каире мы встретили очень красивого мужчину, наполовину араба, наполовину француза, но с примесью испанской крови. Похоже, он какой-то принц! Он очень галантен, красив и богат, все женщины ходят за ним по пятам. И что же? Хелен в него влюбилась! Каково?

— Продолжай, — сквозь зубы сказал Стив.

— Он проводил с ней много времени и тоже влюбился. Однажды я увидела, как Хелен разговаривает через окно с двумя арабами. Она объяснила, что это — люди принца, которые явились за ней, чтобы проводить к нему в оазис в пустыне. В Каире у них уже все устроено! Хелен сказала, что принц хочет до свадьбы держать все в секрете, и я обещала ничего никому не рассказывать, но, думаю, она не будет возражать, если ты узнаешь об этом романе. Я хотела поехать с ней, но она запретила. Сегодня утром она тайно уехала с арабами. Ну, разве это не романтично?

Стив горько рассмеялся.

— Как же зовут этого джентльмена?

— Он действительно джентльмен, — ответила Мэрион. — Иначе мне бы не хотелось, чтобы Хелен мчалась к нему без оглядки. Она от него просто без ума! Он настоящий джентльмен, и зовут его сэр Ахмед Нарруди. Он — лорд!

— Ахмед Нарруди!

Стив повернулся к двери.

— Куда ты, Стив? — удивилась Мэрион.

— За нашей глупенькой сестрой!

Испуганная Мэрион вскочила.

— Ты хочешь сказать… Не хочешь же ты сказать, что… Что сэр Ахмед — нехороший человек?

В ее глазах читался страх.

Стив саркастически рассмеялся.

— Если через неделю я не вернусь, можешь обратиться к консулу или в правительство, а до тех пор никому ничего не рассказывай!

Хелен сидела в шатре и мечтательно любовалась пустыней. Двое арабов увели верблюдов в вади и с тех пор не возвращались. Она была одна.

Ахмед не встретил ее, но скоро он придет сюда со священником. Вскоре она окажется в его объятиях! Эта мысль приводила девушку в отчаянное волнение. Наверняка он пылкий любовник, может быть, даже слишком пылкий! Иногда она с трудом сдерживалась, чтобы не уступить порыву его страсти.

Ахмед был совершенно не похож на западных кавалеров. Одно его прикосновение заставляло ее трепетать, как и его клятвы в вечной любви. Несмотря на арабское имя, в нем, наверное, было не так уж много арабской крови. Ведь он был так красив! Кроме того, Хелен не чувствовала к нему расовой неприязни, которую, наверное, испытывала бы, будь он арабом. Ведь для нее, уроженки Юга, расовая принадлежность человека была не пустым звуком!

Хелен сидела и думала о том, что скажут люди о ее скоропалительном замужестве.

Вдруг она вскочила. По пустыне галопом скакал всадник. Ахмед? Что ж, такая скачка вполне в его духе!

Она заслонила рукой глаза. Нет, это был не Ахмед! Всадник приближался с той стороны, откуда приехала она, а Нарруди она ждала из Сиута. К тому же всадник был один и не такой высокий, как Ахмед.

Это… Нет, не может быть! Это ее брат Стив!

Стив мчался во весь опор, преодолев за день и ночь расстояние, которое они недавно неспешно проехали за два дня и одну ночь.

«Каким образом он узнал, что я уехала в оазис?! — подумала Хелен. — И как узнал, в какой именно? Ведь другой ближайший оазис находится на расстоянии двухсот миль отсюда!»

Родившийся и выросший в другой пустыне, Стив Эллисон, известный на мексиканской границе как «Дитя из Соноры», без особого труда сумел выдержать гонку на сильном и быстроногом бишарийском верблюде.

В пути Стив обдумывал, как убедить сестру вернуться вместе с ним. Он был уверен, что добровольно она не пойдет, но и помыслить не мог, чтобы прибегнуть к грубой силе. По натуре он был рыцарем и питал к сестре не только глубокое уважение, но и некоторое благоговение. Сестра была всего на год старше его, но дело было не в возрасте…

Приблизившись к шатру, он увидел, что Хелен одна. Значит, Ахмед еще не приехал. Стив испытал смешанное чувство облегчения и разочарования — значит, он не сможет убить араба. А Эллисон готов был расправиться с Нарруди без малейших угрызений совести! Когда Стив спешился, Хелен ласково улыбнулась. Она любила брата и нисколько его не боялась. Ни капли. Из всех возникавших между ними конфликтов она всегда выходила победительницей.

Она знала, что Стив побаивается ее, и, как все женщины, умело этим пользовалась. Он будет умолять ее вернуться вместе с ним. Она рассмеется и пригласит его на свадьбу. Хелен даже мысли не допускала о том, что брат попытается увезти ее силой.

— Здравствуй, Стив! Ну, как тебе понравился Хартум?

Все в Хелен дышало величием. Она была среднего роста, худенькой, но все равно смахивала на королеву. Из всех девушек семейства Эллисонов она была самой красивой, с волнистыми золотыми волосами и темно-фиолетовыми глазами.

— Хелен, — резко начал Стив, — неужели ты намерена выйти замуж за этого араба?

— Он не араб! — легкомысленно ответила она. — У него имя матери. Он скорее француз!

— Ты ответишь на мой вопрос?

Его тон напугал Хелен.

— Да, отвечу. Я выхожу за него замуж!

Стив рассмеялся скрипучим смехом.

— Маленькая дурочка! Думаешь, он привезет с собой священника? Этот трюк он проделывал уже неоднократно!

Краска залила лицо Хелен, она холодно отвернулась. Стив поймал сестру за руку.

— Погоди! — умолял он. — Хелен, ради Бога, подумай, что ты делаешь!

— Отпусти, пожалуйста, мою руку, — вот и все, что он услышал в ответ.

Стив тотчас же отпустил сестру.

— Хелен, прошу тебя, поедем со мной! — взмолился он.

— Ты должен остаться на мою свадьбу, Стив, — улыбнулась она.

Стив почувствовал себя совершенно беспомощным, на душе у него заскребли кошки.

— Мне некогда спорить с тобой, Хелен, — предупредил он. — Лучше сделай так, как я говорю. Мне не по душе применять силу, но, хочешь ты или нет, ты вернешься вместе со мной!

— Силу! — засмеялась она.

Стройный и гибкий, Стив был ненамного шире ее в плечах, и это вводило Хелен в заблуждение, как и многих других людей. Она никогда не видела, как силен ее брат.

— Силу! Ты не сможешь увезти меня силой. Думаю, я не слабее тебя!

Она поняла свою ошибку, когда серые глаза Стива внезапно заблестели. Юноша сделал шаг вперед и обхватил сестру руками. Хелен пыталась сопротивляться, но он крепко прижал ее к себе. Хелен вскрикнула от боли и страха. Руки Стива стиснули ее, как стальные обручи; еще никогда в жизни она не ощущала себя такой беспомощной. Сопротивляться было бесполезно. Мир поплыл перед ее испуганным взором, а Стив продолжал крепко ее сжимать.

— Стив! — закричала она, извиваясь в его объятиях. — Ты убьешь меня!

Ответа не последовало.

— Сжалься! — задыхалась она. — Ну пожалуйста, пожалуйста! Я подчинюсь тебе! Пожалуйста, отпусти!

Хватка Стива мгновенно ослабла, и девушка осела к его ногам. Она вдруг почувствовала страшную слабость; ноги отказывались ее держать, и, скорчившись на песке, она разрыдалась от страха. Стив наклонился над сестрой, но та отпрянула, подняв руку, словно заслоняясь от удара. Хелен дрожала; ее бледное лицо было покрыто потом. Никогда в жизни брат не обращался с ней так грубо.

— Ты вернешься вместе со мной? — спросил Стив, ненавидя себя.

— Да, да! — рыдала она. — Я сделаю все, что ты хочешь. Пожалуйста, Стив, не делай мне больше больно!

Он нежно поднял ее, поцеловал, пригладил по голове и поправил ее одежду.

— Мне очень неприятно причинять тебе боль и пугать тебя, детка, — виновато произнес он, — но я бы скорее убил тебя, чем отдал этому арабу! А теперь беги, переоденься в дорогу, пока я подготовлю верблюдов!

Некоторое время он держал сестру в объятиях, глядя в ее влажные от слез глаза, потом помог ей сесть возле шатра и зашагал по пустыне. Посмотрев брату вслед, Хелен вдруг увидела двух арабов, направляющихся к шатру, и широко раскрыла глаза, заметив у них в руках длинные винтовки. Стив тоже увидел их и медленно пошел им навстречу. И тут один из арабов вскинул винтовку к плечу и выстрелил.

Стив продолжал идти. Когда противники оказались на расстоянии пистолетного выстрела друг от друга, Стив остановился. Арабы продолжали стрелять. Стив быстро потянулся к бедру, и в ответ на винтовочный огонь прозвучали два пистолетных выстрела. Один из арабов вскинул руки над головой и упал лицом вниз. Второй покачнулся, выстрелил еще раз, но, когда пистолет Стива снова заговорил, развернулся и тоже рухнул.

Хелен припала к отверстию в шатре, белая и ослабевшая от страха. Но, живя на границе, она и раньше видела, как убивают людей, поэтому не потеряла сознание.

Потом она медленно переоделась в костюм для верховой езды, с тоской взглянув на свое красивое платье. Она надела его, надеясь понравиться Ахмеду!

Девушка начала собираться в путь и, когда Стив вернулся, была уже почти готова.

Эллисон выбрал того быстрого верблюда, на котором она добралась до оазиса, и разделил груз между ним и бишарийцем.

Пока Стив навьючивал верблюдов, девушка заметила, что рубашка на его правом плече окровавлена.

— Стив! — испуганно вскрикнула она. — Ты ранен?

— Царапина, — ответил он. — Пуля только задела кожу. Эти арабы очень плохие стрелки!

Однако Хелен настояла на том, чтобы перевязать ему плечо. Стив говорил правду, это действительно оказалась простая царапина. Закончив навьючивать верблюдов, он заставил их опуститься на колени и повернулся к Хелен.

Она задумчиво смотрела на брата.

— Ты хочешь отвезти меня в Асуан? — осведомилась она.

— Да.

Девушка вдруг рухнула перед ним на колени.

— Стив, прошу тебя…

— Хелен! — в ужасе воскликнул он, поднимая ее на ноги.

Она обняла его за шею, умоляюще заглядывая в глаза.

— Стив, пожалуйста, позволь мне остаться, — жалобно взмолилась девушка. — Пожалуйста!

Моля о милосердии, она призвала на помощь все свои женские чары. Она целовала брата, умоляя не забирать ее! Но Стив с бледным и утомленным лицом молча высвободился из ее объятий, поднял рыдающую девушку и посадил на верблюда…

На обратном пути он был немногословен, но старался, как мог, утешить убитую горем сестру.

Сонора Кид

История первая. Ковбой — дитя Соноры

Огаллала Брент, старший ковбой на ранчо «Юго-Запад», был довольно раздражительным человеком. Стояла жара, и какой-то негодяй, обнаружив его личные запасы ликера, использовал спиртное по назначению. Поэтому ковбой был не в настроении шутить, когда к ранчо подъехал стройный гибкий юноша, спешился и широкими шагами направился к крыльцу главного здания, в котором в отсутствие хозяев обитал Огаллала.

— Приветствую, красавчик, — начал юноша.

Старший ковбой что-то неразборчиво проворчал, подозрительно уставившись на него. Молодой человек ответил невинным взглядом.

— Хочешь нанять хорошего человека? — спросил он.

— Хочу, — ответил десятник. — Веди его сюда. Молодой человек проигнорировал сарказм.

— Тогда мы поладим, — весело заметил он. — У тебя есть работа, мне она нужна, а тебе нужен хороший человек, так?

— Ну и что с того? — ощетинился Огаллала.

— Да я и есть тот самый хороший человек! — сообщил потрясающий юноша, снимая сомбреро и садясь на веранде.

— Я с тобой с ума сойду, дьявол, — выругался старший ковбой. — Слушай, парень, что тебе надо, откуда ты, как тебя зовут и что ты умеешь делать?

Молодой человек встал и, глядя на Огаллалу, дотронулся до своего большого револьвера.

— Меня зовут Стив Эллисон! — доложил он. — Откуда я сейчас, тебя не касается, но родом я из Техаса. Мне нужна работа; я могу побить любого на этом ранчо, могу скакать на любом животном на четырех копытах, а еще кого угодно перепить или обыграть в покер!

Десятник осклабился.

— Вижу, ты малый не промах. А может, ты забыл упомянуть еще о каких-нибудь своих достоинствах?

— Да, забыл, — согласился мистер Эллисон. — Есть еще два: во-первых, я очень скромен, а во-вторых, всегда знаю свое место!

Старший ковбой оглядел его с головы до ног.

— Поверю тебе на слово, — кивнул он и закричал: — Эй, Большеногий!

Ему ответил бешеный рев, и вскоре к дому в окружении толпы ковбоев подошел дородный, невероятно уродливый малый с сильно выпяченной челюстью и маленькими свиными глазками. Он был среднего роста, хотя из-за крепкого сложения казался коротышкой.

— Ну, чего тебе? — прогрохотал этот любопытный тип.

— Сюда явился парень, который вообразил, будто может побить любого на нашем ранчо, — объяснил Огаллала, указывая на Эллисона.

— Этот сопляк? — Большеногий разинул рот от удивления. — Ха! Ха!

— Ха! Ха! — эхом отозвались ковбои.

— Я сказал, что он получит работу, если побьет тебя и прокатится на Циклоне, и он согласился, — невозмутимо продолжал старший ковбой.

— Согласился? Большеногий имел полное право изумиться. Он был лет на десять старше, на восемь дюймов выше и на семьдесят пять фунтов тяжелее Эллисона. Внимательно рассмотрев противника, мистер Эллисон пожалел, что так расхвалил свои умения.

Работа на ранчо начала терять для него свою привлекательность, но путь к отступлению был отрезан.

— Назови свое оружие, — предложил Эллисон. — Кулаки, нож или пистолет?

— С пистолетом я не в ладах, — ответил Большеногий, — а мексиканского ножа под рукой нет. Кулаки — вот оружие джентльмена.

Стив пожал плечами. Иного ответа он и не ожидал.

— Пройдемте в заднюю часть загона для скота, — предложил один из ковбоев по прозвищу Костлявый. — Здесь вы потопчете клумбы мисс Глэдис, а там и тень, и зрители могут рассесться на ограде.

В задней части загона Большеногий не спеша стянул рубашку, и Эллисон последовал его примеру, сняв сперва ремень с кольтом и протянув его Огаллале.

— Парень, мне стыдно, что я вынужден так с тобой поступить, — произнес Большеногий, сжимая огромный кулак.

— Слушай, глупая каланча, — огрызнулся Стив, горячо надеясь, что никто не видит струящийся по его лицу пот. — Мне ужасно не хочется убивать тебя, но ты сам виноват!

— Условия поединка, — сообщил старший ковбой со своего наблюдательного места на ограде, — это полное отсутствие правил! Вы можете молотить, толкать, бодать — словом, делать все, что захотите. Начали!

Большеногий тут же бросился вперед и нанес удар, уложивший бы мистера Эллисона на месте, попади он в цель. Но, благодаря невероятной ловкости Эллисона, кулак Большеногого просвистел мимо, хотя и разминулся с лицом молодого человека всего на дюйм.

Последовавшая засим схватка была шедевром чистых, наивных, примитивных действий и веселого игнорирования правил маркиза Куинсберри. Профессиональный боксер ругался бы от отвращения, но простые смертные вроде забравшихся на ограду загона ковбоев громко радостно кричали, пребывая в самом приподнятом настроении.

Эллисон действовал в пятьдесят раз быстрее Большеногого, и только это спасло его от поражения. Но как следует потрепать противника ему так и не удалось. Время от времени он наносил удары, свалившие бы с ног любого обычного человека, но Большеногому они были как слону дробина. Это напоминало поединок большого, свирепого серого медведя с гибким волком.

Наконец, кулак Большеногого сбил Эллисона с ног. Большеногий подпрыгнул с намерением приземлиться в футе от лица юноши, и тот подставил ему ногу. Большеногий повалился на спину, перевернулся и схватил Эллисона прежде, чем молодой человек сумел увернуться. Подтащив Стива к себе, Большеногий прижал его к груди и, не выпуская, встал. Ребра Эллисона трещали в медвежьей хватке.

Стив резким толчком поставил противника на колени и предпринял отчаянную попытку выдавить ему глаза. Большеногому ничего другого не оставалось, кроме как отпустить Стива, иначе он потерял бы глаз. Оттолкнув врага, он рванулся следом, и Эллисон сделал еще одну попытку нокаутировать противника, но только разбил кулаки о чужую небритую челюсть.

Затем, к бесконечному удивлению и недовольству зрителей, Стив повернулся и бросился бежать. На пути у него стояло дерево, и всем показалось, что Стив не успеет вовремя свернуть. Большеногий мчался за ним так быстро, как только позволяли мощные габариты.

— Он собирается спастись на дереве! — возбужденно завопил Костлявый. — Ах ты, жалкий трус!

Казалось, Костлявый прав, потому что, подбежав к дереву, Стив высоко подпрыгнул и обеими руками ухватился за нижнюю ветку, увернувшись в прыжке от крепких рук Большеногого.

Затем, на глазах у изумленных ковбоев, Стив раскачался и всем своим гибким телом нанес противнику сокрушительный удар. Тот оказался так силен, что от сапога Эллисона отлетел каблук, а Большеногий рухнул на землю, словно жеребец лягнул его копытом.

Эллисон спрыгнул на землю рядом с противником и бегло его осмотрел.

— Челюсть не сломана, — сообщил он ковбоям. — С ним все будет в порядке, если вы окатите его водой. Он просто нокаутирован.

— Боже правый! — изумился Огаллала. — Да ты классный боец, парень!

— Дайте мне рубашку, — потребовал Стив и, одевшись, приказал: — А теперь ведите меня к вашей бешеной скотине!

— Между прочим, эта скотина уже успела скинуть всех на ранчо. Всех, кто осмелился на нее забраться! — сообщил один из ковбоев.

Циклон оказался флегматичным жеребцом неопределенной масти. Пока наездник забирался в седло, конь мирно дремал, но Стив понимал, что его внешность обманчива.

Едва мистер Эллисон с трудом залез на коня, как ковбои бросились к ограде.

Благородный жеребец продолжал дремать.

— В путь, — сказал ему мистер Эллисон.

Конь словно не услышал.

Тогда Стив его пришпорил.

Жеребец ошарашенно повернул голову, одарил Стива долгим изумленным взглядом, но не сдвинулся с места.

— Черт бы побрал этих лошадей! — с отвращением воскликнул Стив. — Я сейчас слезу, если ты не…

Он осекся, когда конь снова повернул голову и бросил на него такой дьявольский взгляд, что у Стива волосы на голове встали дыбом.

Вот тут-то и началось светопреставление. Жеребец высоко подпрыгнул и понесся с головокружительной быстротой.

Эллисон потерял шляпу, но не натянул узду.

Конь попытался встать на дыбы, а в следующий миг высоко подпрыгнул и приземлился на вытянутые ноги. Эллисон с трудом удержался в седле.

Ковбои на ограде вопили от восторга.

Безуспешно перепробовав все лошадиные уловки, конь начал действовать по-другому. Похоже, из коня он превратился в тайфун! Он плясал. Он гарцевал. Он танцевал танго. Он грациозно выделывал пируэты на одной ноге. С радостным ржаньем он пустил в ход свою излюбленную уловку и остановился на полном скаку, чтобы посмотреть, куда приземлится мистер Эллисон. К его удивлению и неудовольствию, мистер Эллисон остался в седле. Отчаянно фыркая, жеребец отскочил назад, припал на передние ноги и перевернулся, но… Он приземлился на пустое седло, поскольку Стив вовремя спрыгнул.

И все-таки Эллисон не выпустил из рук поводья, и Циклон, снова очутившись на ногах, взбесился от ярости, потому что снова почувствовал в седле седока.

После нескольких рывков и попыток прижать наездника к ограде — попыток, которые мистер Эллисон пресек, чуть не выпав из седла на противоположную сторону, — конь вышел в центр загона и с угрюмым видом остановился.

Стив спешился и, слегка пошатываясь, подошел к ограде.

— Ну что, берешь меня на работу? — спросил он у старшего ковбоя.

— Беру! — ответил Огаллала, изумленно таращась на юношу.

История вторая. Дитя из Соноры побеждает

Над городом сгущались сумерки. По улице, распевая ковбойскую песню, ехал всадник.

Подъехав к окраине города, он услышал, как кто-то окликает его по имени, повернулся к небольшому домику и увидел на крыльце стройную девичью фигурку.

— Добрый день, мисс Мэрион, — поздоровался всадник, приподняв шляпу.

— Вы не знаете, где сейчас Стив? — осведомилась девушка.

— Последний раз я его видел на Маунтен-Роз, — задумчиво ответил ковбой. — Он, наверное, сейчас играет по-крупному. Перед тем как я ушел, он, не моргнув глазом, отхватил две тысячи долларов!

— Спасибо, Билли, — ответила Мэрион и вернулась в дом.

— Хорошо бы Стиву держаться подальше от этих игорных домов. Вот и сейчас он там, — сказала девушка пожилой женщине, готовившей ужин.

— Но он хоть выигрывает? — спросила та.

— Билли Бакнер сказал, что он только что выиграл две тысячи долларов.

— О, боже мой! Тогда почему ты ворчишь? Вот если бы он проиграл, тогда другое дело!

— Но я не хочу, чтобы он общался с этими картежниками и завсегдатаями салунов. Они такие неотесанные…

Тетушка засмеялась.

— Глупышка! Стив и сам не ангел! Кроме того, уж тебе-то не пристало бы ругать его за то, что он играет, ведь большую часть денег он обычно тратит на тебя!

Девушка не ответила. Она подошла к двери, выглянула на улицу, и глаза ее вспыхнули при виде человека, который шел по тротуару, позвякивая шпорами. Это был почти мальчик, стройный, среднего роста, с точеными чертами лица, одетый в традиционный костюм ковбоев; на бедре его покачивался тяжелый револьвер.

Поднявшись на крыльцо, он весело поздоровался с девушкой.

— Кушать приготовила, сестренка?

— Приготовила, — ответила девушка. — Где ты был?

— В Маунтен-Роз, помогал честным игрокам избавиться от честно заработанных денежек, — хихикнул юноша. — Как насчет нового шелкового платья, малышка?

С этими словами он сунул в руку сестре банкноту.

Она поколебалась, но все же оттолкнула деньги.

— Я не могу их взять!

— Почему? — удивился брат.

— Не могу и все! Это нечестно, это неправильно! Я хочу, чтобы ты перестал играть, Стив!

История третья. Сияющее солнце на сияющем небе

Сияющее солнце на сияющем небе отражалось в сияющей пустыне. Ничто не говорило о том, что раньше тут побывал человек, — ничто, кроме идола Джилы, жарящегося на солнце. Сияющая жара, безжалостная жара, жара пустыни!

По этой пустыне медленно ехали два всадника на крепких, выносливых, привычных к длинным переходам лошадях. Всадники были почти мальчиками. В простой, удобной одежде, одинаковых широкополых шляпах и сапогах со шпорами, они ничем не отличались от обычных ковбоев, разъезжающих по всей Аризоне. На бедре у каждого висел тяжелый черный кольт в тугой черной кобуре; у одного из юношей было даже два больших кольта с рукоятями, отполированными от частого применения. Каждая кобура для надежности была привязана к ноге владельца.

Всадники походили друг на друга, как два кольта: крепкого сложения юноши среднего роста с черными волосами и серыми глазами. Их можно было бы принять за братьев, но внимательный наблюдатель нашел бы, что между ними не так уж много сходства. Владелец двух револьверов был чуть выше своего спутника и немного стройнее. Его длинные узкие глаза могли отблескивать сталью. На лицах обоих читались решительность, мужество и недюжинное чувство юмора; с первого взгляда было видно, что эти мальчики чисты в своих поступках и помыслах. Всадник с двумя револьверами поерзал в седле и бросил взгляд на горы, чьи величественные зазубренные вершины возвышались на горизонте.

— Ну вот, мы почти у цели, — заметил он.

— Да уж, — отозвался его спутник. — Еще какие-то сто миль по пустыне — и нам предстоит удовольствие взобраться на эти горушки! Что за дурацкая идея пришла тебе в голову, Стив?

— Жажда новых знаний, Бак, — назидательно ответил Стив Эллисон, — которая постоянно ведет усталого путника к открытию новых миров! Вечное «почему», если ты понимаешь, о чем я толкую.

— Да уж, — насмешливо кивнул Бакнер. — Хорошо объяснил, яснее ясного!

Стив широко улыбнулся.

— Я же знаю, тебе не меньше моего хочется обследовать эти старые индейские деревеньки.

В ответ Билли Бакнер, по прозвищу Ворчун, лишь что-то неразборчиво буркнул. С тех пор, как Стив сообщил ему о покинутых деревеньках в горах, Билли и вправду загорелся желанием добраться до них и тщательно обследовать. Некоторое время они ехали в тишине, которую нарушали только скрип седел и стук копыт по камням.

— Бьюсь об заклад, Мигель Гонсалес скрывается где-то в этих горах, — заявил Ворчун. — Держу пари, он увидит нас прежде, чем мы его, и нападет из засады.

— Может, и так, — равнодушно ответил Стив.

— Он лучший стрелок во всей Мексике, — вслух размышлял Бакнер. — Те два игрока, которых он продырявил, между прочим, превосходно владели оружием!

— Нечего было подставлять его, стараясь лишить всех денег, — сказал Стив. — Дешевки они, вот что!

— Твоя правда, — согласился Ворчун.

Не прошло и часа, как всадники подъехали к горам. Гряда была дикая, крутая, с острыми, скалистыми склонами. Они поднимались все выше и выше, и, наконец, им пришлось спешиться и идти дальше пешком. Сперва они стреножили лошадей и оставили возле горного родника, на берегах которого росла густая трава.

— Вот и подарок для Гонсалеса. Теперь он запросто уведет наших коней, — заметил Ворчун.

— Они не подпустят к себе чужого, — успокоил друга Стив.

Он не лгал, потому что в свое время потратил немало сил, обучая этому своих лошадок.

Примерно через час друзья поднялись на уступ, с которого открывался вид на заросшую полынью широкую долину, окруженную высокими крутыми скалами. Долина казалась совершенно голой; сухая почва, вероятно, была щелочной, и здесь ничего не росло, кроме полыни.

— Зачем тебе понадобилось сюда ехать? — полюбопытствовал Бакнер. — Никаких индейских деревушек тут нет и в помине!

— Деревушки здесь есть, — упорствовал Стив.

— Что? В этой долине? Брось, Стив! Тут пусто, хоть шаром покати!

— А ты что, уже спускался туда? — поинтересовался Стив.

— Нет.

— А раньше сюда спускался кто-нибудь из белых?

— Нет. И зачем? Там сплошная пустыня, ни растительности, ни источника. Туда нет даже приличного спуска! С этой скалы до земли не менее ста пятидесяти футов, а с других скал и того больше. И склоны настолько круты, что забраться на них невозможно!

— Мы спустимся вниз, чего бы это ни стоило, — упрямо сказал Стив.

— Но, Стив, — возразил Бакнер, — с этого уступа видна почти вся долина. Будь там деревушки, мы бы их заметили!

— Они там есть, — не сдавался Стив. — Если не хочешь, я спущусь один!

Бакнер пожал плечами.

— Ладно, будь по-твоему.

Стив хихикнул и повернулся к канату, лежащему на камнях.

— В этой веревочке добрых сто футов, — сообщил он. — В аркане, который я заставил тебя захватить, футов сорок. Очень длинный аркан. Нам придется прыгнуть всего футов с десяти, а может, и того меньше.

— Держу пари, мы обдерем руки во время этого спуска, — заметил Бакнер. — А как мы потом поднимемся обратно?

— Очень легко, с помощью узелков на канате, — ответил Эллисон.

Он тщательно связал канат с арканом и примотал один конец к низкорослому дубу в нескольких футах от края скалы.

— Я пойду первым, — сказал Стив и, свободно обвязав канат вокруг пояса, стал спускаться по скале.

Путь был не из легких, потому что, хотя Стив и обладал ловкостью акробата или рыси, а на канате через определенные интервалы были завязаны узлы, скала в некоторых местах выдавалась вперед и свободный конец каната беспрестанно мотался из стороны в сторону. Стив часто останавливался, чтобы передохнуть, но все равно, спрыгнув на землю с высоты нескольких футов, чувствовал себя совершенно вымотанным.

Бакнер, пристально наблюдавший за этим героическим спуском, испытал немалое облегчение, когда его друг благополучно приземлился. Он вытянул канат, привязал к нему две винтовки и флягу и спустил Стиву, который, встав на валун, поймал свое снаряжение. Затем Бакнер тоже принялся спускаться, а Стив удерживал нижний конец каната, чтобы он не раскачивался. Успешно спустившись, Бак взял винтовку и флягу.

— Ну, показывай свои деревушки, — потребовал Ворчун.

Стив вдруг быстро посмотрел вверх.

— В кусты, скорее! — воскликнул он и, отскочив, укрылся в редком кустарнике.

Бакнер метнулся за ним, и друзья тут же услышали выстрел мощной винтовки и свист пули, пролетевшей недалеко от Стива. Стив тоже выстрелил, уловив легкое движение в кустах на скале.

Веревка заскользила вниз.

— Adios, senors! — раздался со скалы насмешливый голос.

— Гонсалес, чтоб его черти взяли, — выругался Бакнер, выстрелив на голос.

Эллисон тоже тихо выругался и осторожно приподнялся.

— Эй! — воскликнул Бакнер. — Идиот! Хочешь, чтоб тебя продырявили?

— Гонсалес уже ушел, — ответил Стив, выпрямился и направился к подножию скалы.

Бакнер встал и подошел к другу. Стив поднял канат.

— Смотри, он даже не перерезал канат, а только развязал, — заметил Стив. — Слава Богу. Эта веревочка нам еще пригодится.

— Хорошо, что он не перерезал канат, когда я спускался, — сказал Бакнер, а Стив разочарованно произнес:

— Вот тебе и индейские деревушки!

История четвертая. Горячее солнце Аризоны

Горячее солнце Аризоны еще не поднялось достаточно высоко, чтобы согреть чистый, холодный утренний воздух. Скалы по-прежнему укрывала тень, но пустыня уже начинала искриться в солнечном свете. Вдоль скалы бежала тропинка, по одну сторону которой зиял крутой обрыв. Скала становилась все ниже по мере того, как тропинка поднималась к высокому плато; оттуда тропа уходила круто вниз.

По тропинке ехали двое всадников. Один из них казался совершенно чуждым существом для этой дикой глуши. То была девушка — стройное, юное создание; по ее розовому, незагорелому лицу легко было угадать, что она не местная. Тем не менее она ехала верхом с непринужденностью, которая приходит только с опытом, и с грацией, свойственной жителям Запада. Девушка была красива редкой, свежей, живой красотой.

Ее сопровождал молодой человек среднего роста, легкий и гибкий, одетый в традиционный ковбойский костюм. Наряд его дополняли стетсоновская шляпа и сапоги со шпорами. Стальной блеск удлиненных узких глаз юноши, почти мальчика, притягивал взгляд, как магнит притягивает металл. Часто глаза его глядели совершенно равнодушно, но порой загорались, как пламя, или сверкали, как клинок кинжала. Нельзя было не заметить, что на каждом бедре всадника покачивается тяжелый кольт в черной кожаной кобуре.

Девушка и юноша явно состояли друг с другом в родстве. Это было видно при одном только взгляде на их носы и цвет глаз. Но на этом сходство заканчивалось. Между удлиненным подбородком и тонкими губами юноши и мягкими рубиновыми губками девушки и ее изысканной формы подбородком с соблазнительной ямочкой не было ничего общего. Взгляд девушки был мягче и нежнее, чем у ее спутника, но главное различие заключалось в волосах: у юноши они были черными и прямыми, а у девушки — шелковистыми, золотыми, вьющимися; в них красиво отражались солнечные блики. Пара ехала по тропинке, пока не оказалась на вершине плато. Там путники остановились.

— Вот мы и приехали, — сообщил юноша, сделав рукой широкий жест. — Ты хотела увидеть пейзаж. Что ж, вот он!

У девушки перехватило дыхание, она восторженно сцепила руки. На юг и на восток простиралась пустыня, исчезая в голубой дымке горизонта. На севере и на западе перед взором путницы предстало великолепное нагромождение скал, утесов и вершин, которые словно сперва собрали титаны, а потом хаотично разбросали по всему безграничному пространству. Казалось, люди не имеют никакого отношения к этому масштабному действу, но присутствие людей все равно ощущалось на высоких скалах и под выступающими утесами, где повсюду были видны следы жилищ доисторического человека, пещерного жителя. Эти пещеры и индейские деревушки превратились в безлюдные руины за бесчисленные столетия до того, как отважный генуэзец предавался мечтам о завоевании новых земель и первый конкистадор повернулся лицом к Западу.

Юноша видел все это уже десятки раз, для девушки же зрелище было в новинку. Она застыла в седле, ее нежные глаза горели удивлением и радостью. Шелковистые волосы, развевающиеся на утреннем ветерке, придавали ей неповторимое очарование.

— Какая прелесть! — вскрикнула она. — Горы, пустыня — все! Здесь все так величественно, а я так долго сидела в четырех стенах!

Юноша улыбнулся при виде ее восхищения и указал арапником на серебристую ленту, вьющуюся по опушке скудного лесочка.

— Рио-Гранде, — сообщил он.

— Кажется, это совсем близко, — заметила девушка.

— Двадцать миль, — рассеянно произнес юноша, устремив вдаль взгляд серых глаз.

— Похоже на лезвие арабской сабли, — пробормотала его сестра почти про себя.

Это повернуло мысли юноши в другое русло. Он забыл о девушке рядом. Он снова слышал фанатичные крики: «Эй, аллах иль аллах! Аллах акбар!», и снова видел убегающих людей, в руках которых сверкали лезвия ножей.

Пожав плечами, он повернулся к девушке.

— Когда ты сполна насладишься пейзажем, Хелен, — заметил он, — мы отправимся назад на ранчо, пока солнце не испортило твой цвет лица!

— Но не хватит и целого дня, чтобы налюбоваться такой красотой, — ответила девушка, поворачивая коня к тропинке.

Под звук конских копыт они тронулись в обратный путь. Хелен поминутно оглядывалась и не заметила, как ее спутник подался вперед в седле, схватившись за револьвер. Но мгновение спустя он убрал руку от кобуры, увидев появившегося из-за поворота высокого широкоплечего молодого человека на великолепном черном жеребце. Поравнявшись с нашими путниками, тот встретился глазами с Хелен и вежливо приподнял сомбреро. Едва понимая, что делает, Хелен повернулась в седле и долго смотрела ему вслед, пока он не исчез за выступом скалы. На губах ее все еще играла довольная улыбка, когда брат положил руку ей на плечо и мягко потряс.

— Ну-ну, — проворчал он. — Неужели в восточном колледже тебя научили смотреть вслед незнакомым джентльменам?

— Но у него такая красивая лошадь! — с притворной застенчивостью ответила девушка, покраснев до корней волос.

— А ведь и правда, — не без сарказма отозвался юноша. — Если хочешь, я верну его, и вы познакомитесь!

— С кем, с конем?

— Нет, с парнем.

— Как ты можешь! — с негодованием воскликнула девушка. — По-моему, ты переходишь границы дозволенного, Стив Эллисон!

История пятая. Стив Эллисон

Стив Эллисон удобно устроился в огромном кресле библиотеки нью-йоркского дома Эллисонов. Он снял с полки массивный, обтянутый кожей том под названием «Древнее ассирийское искусство» и приготовился приятно провести вечер.

Тело Стива Эллисона находилось в библиотеке его дома, в Нью-Йорке, но душа блуждала среди замков и улочек древней Ниневии. Появление младшей сестры вернуло его к реальности. Она явилась в библиотеку с явным намерением поговорить.

Стив не без усилия оторвался от тихого созерцания искусства древней Ассирии и уставился на стоящую перед ним девушку.

«А она хорошенькая», — невольно подумал он, глядя на стройную, грациозную фигурку, естественный блеск розовых губ и щек и очень мило растрепанные черные волосы.

Стив решил, что юбочка на ней коротковата, одежда слишком плотно облегает мягкие формы, а волосы подстрижены не лучшим образом. Что ж, если сестра хочет быть вертихвосткой, если это доставляет ей удовольствие, Стив Эллисон не будет ей мешать. Напротив, он всегда принимал ее сторону и защищал от остальных членов семьи, если Милдред из-за своих выходок попадала в трудное положение.

Стив знал, что сестра его — честная, порядочная девушка, и ее поведение можно истолковать как страстный протест бунтарской натуры против установленного порядка вещей или же просто как проявление веселого, жизнерадостного нрава. Девушка села на подлокотник кресла и недовольно фыркнула.

— Тьфу на тебя, Стив, — пожурила она брата. — Ну зачем ты закопался в старые, пыльные книги, когда все самое интересное происходит там, снаружи?

Стив засмеялся.

— То есть в парке, где можно покататься верхом, и на окраинных улицах, где и смотреть-то не на что, кроме вывесок?

— Вовсе нет, — возразила сестра. — В любом случае, снаружи лучше, чем здесь, особенно сейчас, летом!

— А ты и не сиди здесь, — быстро ответил он. — Ты очень похожа на дикую птичку пересмешника. Развивай свое тело, детка, а ум твой и сам разовьется. Такой хорошенькой девушке, как ты, большого ума и не надо!

— Ну, знаешь, Стив! — воскликнула девушка. — Ты просто чудовище, и я не желаю с тобой разговаривать!

Но не успела она соскользнуть с подлокотника, как Стив обнял ее за тонкую талию и удержал.

— Не улетай, маленький пересмешник, — сказал он и посадил сестру себе на колени.

— Пусти! — велела она.

— Только когда захочу, — ответил он, и девушка, поняв, что брат не шутит, положила голову ему на плечо и, вполне довольная, уютно устроилась у него на коленях.

Стив слегка провел пальцами по мягким темным волосам девушки. Он улыбался, вспоминая, какой переполох поднялся в семье Эллисонов, когда Милдред остригла волосы.

— Стив, — сказала Милдред, — ты знаешь смуглую женщину с черными глазами и черными волосами, гораздо чернее моих и даже твоих?

— Не могу сказать, — ответил Стив. — Во время путешествий я встречал много разных людей. А что?

— Женщина с такой внешностью спрашивала о тебе, — сказала Милдред. — Я ехала верхом по парку на встречу с друзьями, когда рядом со мной остановился огромный лимузин. Сидевшая в нем женщина окликнула меня и, когда я подъехала, спросила, не сестра ли я Стива Эллисона. Я ответила утвердительно. Тогда она пригласила меня прокатиться в лимузине, но мне не с кем было оставить лошадь. Она спросила, в Нью-Йорке ли ты, Стив, и сказала, что она твой друг!

— Как она выглядела? — осведомился Стив.

— Смуглая, как я уже сказала, — ответила Милдред, — с очень большими, немного косящими черными глазами. Стройная, но с довольно пышными формами, красивая какой-то скульптурной красотой. Но, несмотря на красоту, в ее лице есть что-то грубоватое.

Стив молчал с непроницаемым лицом. Милдред высвободилась из объятий брата и уселась поудобнее.

— Стив, — укоризненно произнесла она, — ты где-то встречался с этой женщиной?

Другой начал бы все горячо отрицать, но Стив просто покачал головой. Девушку это, похоже, удовлетворило.

— Как по-твоему, она иностранка? — вдруг поинтересовался Стив.

— Да, — мгновенно ответила Милдред. — Она говорила с легким акцентом, которого я раньше ни разу не слышала. И с виду она смахивала на иностранку. Скорее всего, с Востока.

— Да, именно с Востока, — рассеянно согласился Стив. Некоторое время он молчал, потом пожал плечами, словно изгоняя женщину из своих мыслей.

Он прижал к себе сестру, как ребенка, поцеловал и снял со своих колен.

— А теперь иди играй, как пай-девочка, — сказал он, и девушка, озадаченно взглянув на брата, вышла из комнаты.

Сначала Стив сидел спокойно, затем встал и лихорадочно зашагал взад-вперед. Снова рухнув в огромное кресло, он на несколько минут погрузился в глубокое раздумье. Его лицо, как всегда, даже когда он оставался один, было спокойным и безмятежным. Наконец, взгляд его остановился на двух кривых арабских саблях, висящих на стене.

Он встал и подошел к большой карте на противоположной стене. Внимательно оглядев карту, он остановил взгляд на Азии, а именно — на небольшом местечке в Туркестане под названием Яркенд.

Стив отошел от карты и снова заходил по комнате. Он как раз порывисто направился к двери, когда в широко распахнутое окно со свистом влетел какой-то блестящий предмет и ударился о противоположную стену.

Стив отскочил к стене; тяжелый пистолет, как по мановению волшебной палочки, появился в его руке.

Кнопка выключателя была поблизости. Стив быстрым движением нажал на нее и неподвижно застыл в темноте, держа наготове пистолет и положив большой палец на курок.

Так он простоял несколько мгновений, потом снова включил свет и отскочил в сторону. Комната была пуста, как и раньше. Снаружи не доносилось ни звука, если не считать шума оживленного движения в деловой части Нью-Йорка.

Насторожившись, приготовившись к чему угодно, Стив осторожно прошелся по комнате. Ничего не произошло. Тогда он с облегчением перевел взгляд на влетевший в комнату предмет.

Это был нож странной формы, на несколько дюймов воткнувшийся в дерево. Стив вытащил его и внимательно рассмотрел. Рукоятка, лезвие и стопор были сделаны из одного куска металла. Великолепное лезвие из прекрасной стали было длинным, чуть изогнутым, отлично заточенным. Рукоятку украшала удивительно искусная золотая инкрустация.

Лениво повертев нож в руке, Стив быстро принял решение, набрал телефонный номер и, услышав знакомый голос, торопливо сказал:

— Слушай, Бак. Не задавай вопросов, только слушай…

И он продолжал тихо, на диалекте индейского племени пима:

— Давай как можно скорее встретимся у Дельмонико.

— Разумеется, — услышал он ответ на том же языке.

Стив повесил трубку и повернулся к двери, спрятав нож под рубашку.

Через несколько мгновений он уже мчался в дорогом лимузине к знаменитому нью-йоркскому кабаре.

Красные клинки черного Катая

Глава I

Когда умолкнут звуки труб,

Туман вечерний скроет пики,

Штандарты с флагами падут,

Став прахом, скрыв погибших лики.

Все барды смокнут как один,

Когда империя погибнет,

Скует сердца веков мороз.

Но песнь о ней в холмах не стихнет,

Бессмертная, как запах роз.

Лишь всадник на дороге древней

Несется к утренней заре

С нагим клинком во имя славы…

Цветок Черного Катая

Мечи пели смертоносную песню в мозгу Годрика де Виллехарда. Кровь и пот заливали ему глаза, и в эти мгновения слепоты он почувствовал, как острие пронзило кольчугу и сильно кольнуло его в ребра. Отбиваясь в слепую, он почувствовал сильный удар, и, потеряв мгновение, откинул забрало и одним движением стер кровь с глаз. Годрик смог позволить себе только один взгляд: впереди неясной массой возвышались дикие, темные горы; группа закованных в сталь воинов, окруженные ордой волков в человеческом обличии. А посреди этой свалки между умирающим конем и умирающим воином застыла стройная фигура в шелковых одеждах. А потом, со все сторон, завывая, как сумасшедшие на него бросились волки пустыни.

— Христос и крест! — старинный клич крестоносцев, сорвавшись с пересохших губ Годрика, превратился в ужасное карканье. Изогнутые сабли врагов дождем обрушились на его шлем и щит. Взгляд Годрика скользнул по перекошенным темным лицам с длинными бородами. Он боролся с ними, словно во сне. Страшная усталость сковала его члены. В какой-то миг… казалось, это случилось давным-давно… тяжелый топор обрушился на его шлем и, скользнув в старую вмятину, разодрал кожу на затылке. Он тяжело поднял руку над головой и попал кулаком точно в бородатый подбородок.

— En Avant[1], Монтсеррат[2]!

«Мы должны прорубиться через эту толпу и разрушить ворота, — пронеслось в голове Годрика, несмотря на то, что он был оглушен. — Под таким напором мы простоим недолго, вот если бы мы добрались до города».

Нет. Это были вовсе не стены Константинополя. Годрик обезумел. Он словно видел сон — эти безымянные высоты были землей потерянной, — Монтсеррат, и его поход канул в небытие, затерялся во времени на просторах Святой Земли.

Конь Годрика вздыбился, а потом сбросили всадника, и тот полетел на землю с грохотом железа. Со всех сторон сыпались удары копыт и клинков, но рыцарю удалось высвободиться и подняться. Только при этом он потерял щит. Кровь сочилась изо всех щелей его доспехов. Покачиваясь, он вновь принял боевую стойку. Он сражался не только с окружающими его врагами, но и с усталостью после долгих изматывающих дней, что остались позади, — дней бесконечной скачки и непрерывных схваток…

Годрик ударил мечом, и очередной враг погиб. Ятаган царапнул по груди, но противник вылетел из седла, вырванный стальной рукой, и высыпал свои внутренности к ногам Годрика. Остальные нападавшие кружили рядом завывая, пытаясь понять, каким образом можно сокрушить гигантского франка, так как задавить его массой не получилось. И тут, среди этого ада звенящей стали прозвучал пронзительный женский крик. Неожиданно налетевший порыв ветра принес барабанную дробь копыт, а потом враги отступили, словно волна, отхлынувшая от берега. Сквозь красный туман притупленные глаза рыцаря разглядели, как волки пустыни оказались сметены потоком всадников, которые, стремительно налетев, рубили и топтали врагов.

А потом эти вновь прибывшие воины начали спешиваться, чтобы добить врагов. Они были одеты в блестящие серебряные доспехи и длинные шерстяные кафтаны. Рыцарь наблюдал за ними сквозь кровавый туман, застилающий взор. Один из странных воинов с тонкими свисающими усами, обратился к рыцарю на турецком языке, который рыцарь едва понимал, а то, что незнакомец говорил неразборчиво, делало его речь и вовсе непонятной. В итоге Годрик только головой покачал:

— Я могу тут стоять и дальше, — объявил рыцарь медленно, растягивая слова. — Де Монтсеррат ожидает моего доклада… И я должен… Поехать на восток… Найти королевство… Пресвитера Иоанна[3] … Я и мои люди… Ехали… И тут этот женский крик…

Неожиданно он замолчал. Он увидел своих людей мертвыми, изрубленными, погибштими точно так же, как жили, — лицом к врагу. Вдруг силы разом покинули Годрика де Виллехарда, и он рухнул, как подрубленное дерево. Красный туман обратился в багровые сумерки, но прежде, чем рухнуть в бездну беспамятства, рыцарь увидел уставившиеся на него большие, темные глаза, чей взгляд был необычайно мягок и светел. Это взгляд наполнил душу рыцаря непреодолимой тоской. Мир померк, и только эти глаза до последнего оставались реальностью. Вот это видение он и прихватил с собой в ужасный мир грез…

Возвращение Годрика к реальной жизни оказалось таким же резким, как и начало пути в мир грез. Когда рыцарь открыл глаза, перед ним открылась сцена экзотического великолепия. Годрик возлежал на шелковой кушетке у широкого окна, чей подоконник и рамы были из чистого золота. Шелковые подушки валялись на мраморном полу, и стены покрывала мозаика, инкрустированная драгоценными камнями и самородками серебра. Повсюду висели тяжелые шелковые, атласные и золотые гобелены. Потолок был высоким и отделанным ляпис-глазурью. С него на цепях свисал светильник, больше похожий на кадило, из которого струился слабый манящий аромат. Через окно ветерок приносил запахи специй, розы и жасмина. Но Годрик через окно видел лишь белесое азиатское небо.

Рыцарь попытался подняться, но рухнул назад на подушки. Откуда эта странная слабость? Рука, которую он поднял, была много тоньше, чем он помнил. И доспехи исчезли. Он с недоумением посмотрел на шелковые, едва ли не женские одежды, которые оказались на нем, и потом только вспомнил долгий, изматывающий бой, то, как погибли его братья по оружию. Его сердце сжалось, когда перед ним встали лица верных воинов, которых он привел на верную смерть.

Неожиданно в комнату вошел высокий тощий желтокожий человек с добрым лицом. Он вошел и улыбнулся, увидев, что рыцарь пришел в себя и находится в своем уме. Незнакомец заговорил с Годриком на нескольких языках, затем воспользовался грубым турецким диалектом, сильно похожим на отвратительный язык, который использовали франки, общаясь с туранскими народами.

— Что это за место? — спросил Годрик, ответив на приветствия незнакомца. — И долго я нахожусь здесь?

— Вы пролежали тут много дней, — ответил незнакомец. Меня зовут Ю Тай, я — лекарь императора. Вы находитесь в поднебесной империи Черного Катая. Принцесса Юлита сама ухаживала за вами, пока вы тут лежали и бредили. Только благодаря её помощи и вашей врожденной природной выносливости вы выжили. Когда принцесса рассказала императору о том, как вы с маленькой группой воинов вырвали её из лап сяньских бандитов, которые перебили её охрану, а её саму взяли в плен, то Избранный Небесами приказал сделать все, чтобы спасти вашу жизнь. Но кто же вы, великий воин? В бреду вы называли много неведомых нам народов, мест и сражений. А одежды ваши говорят о том, что вы пришли из далеких краев. Годрик рассмеялся, и горечь звучала в его смехе.

— Да, — подтвердил он. — Я явился издалека. Губы мои иссушили пустыни, ноги я стер, путешествуя по горам. В своих скитаниях мне удалось повидать Трапезунд, Тегеран, Бухару и Самарканд. Я побывал на берегах Черного и Вороньего морей. Я вышел из Константинополя, лежащего далеко на западе, больше года назад. Я — нормандский рыцарь, сэр Годрик де Виллехард.

— Я слышал названия некоторых мест, которые вы называете, — ответил Ю Тай. — Но многие из них мне неизвестны… А теперь, вам нужно покушать и отдохнуть. Вскоре к вам зайдет принцесса Юлита.

Так что Годрик отведал пряный рис и засахаренное мясо. Запил он все это бесцветным рисовым вином, которое принесла ему девушка-рабыня с плоским лицом и золотыми браслетами на лодыжках. Вскоре он уснул, и во сне его организм продолжал восстанавливаться…

Когда Годрик второй раз проснулся, он чувствовал себя много лучше и сильнее. А вскоре после того как он вынырнул из объятий Морфея, инкрустированные двери его комнаты открылись, и вошли люди, одетые в шелка. Сердце Годрика неожиданно забилось много быстрее, когда он встретился взглядом с взглядом больших нежных темных глаз. Но он тут же взял себя в руки: он был далеко не мальчиком, чтобы трепетать перед парой глаз… пусть даже глаз принцессы.

Долгое время единственные женщины, которых он видел, были скрытые за паранджой мусульманки.

И теперь румяные щеки Юлиты и её полные рубиновые губы стали для него оазисом в пустыне.

— Я — Юлита, — голос девушки оказался мягким, выразительным, музыкальным, как серебристый звон струй фонтана во дворе. — Я хотела поблагодарить вас. Вы храбрый, как Рустам. Когда бандиты напали на нас и смели мою охрану, я очень испугалась. Вы откликнулись на мои крики, так неожиданно и смело, словно герой ниспосланный из рая. Мне жаль, что погибли ваши отважные спутники.

— И мне тоже, — ответил Норман с прямотой своей расы. — Хотя это была их работа. Они не могли поступить иначе и не могли пожелать себе лучшей смерти.

— Но почему вы рисковали своей жизнью, чтобы помочь мне, я ведь даже не из вашей расы, и мы никогда раньше не видели никого вроде вас? — продолжала расспрашивать девушка.

Годрик мог бы ответить, что девять из десяти рыцарей отказавшись в подобном положении, постарались бы выполнить обет рыцарства, чтобы защитить слабого. Но так как Годрик был Годриком де Виллехартом, он всего лишь пожал плечами.

— Бог его знает. Я должен был предвидеть, что попытка остановить ту орду означает смерть для всех нас. На своем веку я видел много грабежей и насилия… Я вел своих людей на восток, пытаясь уйти от врагов… С первого взгляда я понял, что вы королевской крови, и в соответствии с кодеком рыцарей поспешил на помощь.

Девушка склонила голову на бок, внимательно разглядывая рыцаря.

— Прошу прощения.

— Не за что, — прорычал он. — Мои люди в любом случае погибли бы, сегодня или завтра, а теперь они обрели вечный покой. Мы более года скакали сквозь ад. Теперь же мои люди не страдают от палящего солнца и турецких клинков. — Присев в кресло, принцесса положила подбородок на руки, а локти на колени. Она наклонилась, чтобы посмотреть прямо в глаза больному. На мгновение нежные чувства захлестнули рыцаря. Взгляд принцессы скользнул по его телу, а потом их взгляды опять встретились. Тонкие губы, холодные серые глаза… Лицо Годрика де Виллхарда потемнело от солнца и ветра, оно было чисто выбрито. Лик рыцаря внушал доверие и уважение, но в нем не было ничего, что могло бы задеть сердце женщины. Норману еще не перевалило за тридцать, но черты его лица были резко очерчены. Скорее, чем красота, в Годрике женщин привлекала сила, сокрытая в его чертах, напоминавших волчий лик. У рыцаря был высокий, широкий лоб мыслителя, рот его был изогнут в благообразной улыбке, взгляд — мечтателя. Но теперь в его взгляде была горечь — горечь человека, который искал милосердия или дарил его.

— Расскажите, Годрик, откуда вы пришли, почему вы так далеко уехали с этими воинами?

— Долгая история, — ответил он задумчиво. — Я родился в другом конце мира, и рос мальчиком, полным высоких идеалов рыцарства. Я ненавидел эту саксонскую свинью, короля Джона[4]… А потом этот алкоголик Фулько из Нёльи[5] начал разглагольствовать и в итоге поднял крик о том, что все смерти и проклятия обрушились на нашу землю лишь потому, что Святая Земля под властью неверных. Он выл, пока не заразил энтузиазмом таких молодых дураков, каким был я, а тогда бароны начали вербовать тех, кто забыл, чем окончились другие Крестовые походы… Эрар де Бриенн[6] и темнолицый головорез Симон де Монфор[7] зажгли нас, молодых норманов, обещаниями спасения и добычей, которую мы наберем в Турции, и мы отплыли. Болдуин[8] был нашим предводителем. На всем пути в Венецию, наши вожди только тем и занимались, что строили козни друг другу… Потом венецианские торговцы отказались предоставить нам корабли, вынудив наших вождей опуститься на колени перед этими торговцами свининой. Они пообещали нам корабли, но потребовали столь высокую плату, что мы не смогли её заплатить. Ни у кого из нас не было денег, иначе мы не отправились в этот безумный поход. Мы вынули драгоценности из наверший наших мечей, выковыряли золото из наших пряжек и отдали последние деньги. Мы пообещали разграбить греческие города, чтобы расплатиться с перевозчиками. Папа Иннокентий III[9] бушевал, но ничего не смог поделать. Однако мы отправились своим путем, омыв наши мечи в христианской крови вместо крови неверных… Мы взяли Сплит[10] и Рагузу[11], Шибеник[12] и Зару[13]. Веницианцы получили сокровища этих городов, а мы заработали дурную славу, — тут Годрик печально усмехнулся. Девушка, пока он говорил, сидела, зачарованно глядя на него. Глаза у неё аж светились. Неожиданно рыцарю стало стыдно. — Ну, а потом молодой Алексей, который был изгнан из Константинополя[14], убедил нас, что божья работа посалить его на трон, вот мы и отправились дальше, — продолжал он. — Мы взяли Константинопль. Это было не так уж трудно, только вот старого Алексея[15] задушили. И тогда мы вынуждены были брать город заново. Нам пришлось наводить там порядок мечами… Потом де Монфор вернулся в Англию, и я сражался под знаменами Бонифация Монтсерратского, царя Македонии[16]. Однажды он вызвал меня и сказал: «Годрик, туркмены водят караваны, но торговля затухает из-за постоянной войны. Возьмите сто рыцарей и отыщите царство пресвитера Иоанна. Он тоже христианин, и мы, возможно, установим торговые контакты посредством туркмен», — так говорил он, будучи профессиональным лжецом. Только вот я видел его насквозь и отлично понимал: единственное его желание завоевать для себя это царство… «Только сто рыцарей», — с сомнением проговорил он. «Я не могу дать больше людей, — ответил он. — Иначе Болдуин, Дандоло[17] и граф Блуа[18] явятся и перережут мне горло. Так что вы должны обходиться тем, что есть. Добравшись до владений пресвитера Иоанна вы поможете ему и пошлете гонцов, чтобы известить меня. Быть может, тогда я смогу отправить вам ещё воинов». А потом он потупился. «Скажите только, где, хотя бы примерно, находится это царство?» — поинтересовался я. «Его легко найти, — заверил он. — Отправитесь на восток и с легкостью найдете его». Вот так и вышло, что я отправился в поход во главе сотни рыцарей-норманов, — тут лицо Годрика потемнело. — Во имя Сатаны. Мы проложили себе путь нашими клинками. Проезжая мимо Трапезунда нам приходилось с боем отвоевывать каждую милю. Мы разбили множество отрядов турок, персов и киргизов, а также боролись с природными врагами: жарой, жаждой и голодом. Со мной было много меньше сотни воинов, когда, услышав ваши крики, мы выехали из ущелья. Тела остальных разбросаны от холмов Черного Катая до берегов Черного моря. Однако мы забрали из стрелы, копья мечи — все, что смогли, и продолжали двигаться на восток.

— И все это во имя вашего сюзерена! — воскликнула Юлита, всплеснув руками. Глаза её сверкали: — Это звучит как сказка. Когда-то Ю Тай рассказывал мне о героях древнего Катая. У меня кровь начинает бурлить, когда я слышу такие истории. Вы тоже герой, как рыцари, которые жили во времена наших предков. Они были такими же мужественными и преданными!

От таких слов Годрик почувствовал боль в сердце.

— Преданность? — прорычал он. — По отношению к кому? К этому хитрому убийце Монтсеррату? Ба! Неужели вы считаете, что я готов был отдать жизнь, чтобы добыть ему царство? Он не дал бы мне ничего, если бы выиграл, и бросил бы на произвол судьбы, если бы я все потерял. Он выделил мне сотню рыцарей, ожидая получить неизмеримо большую выгоду. Если бы я проиграл, то он тоже был в выигрыше, так как избавился бы от неугодного вассала… А царство пресвитера Иоанна — мечта и фантазия. Я проехал многие земли в поисках этого мифического государства. Мечта, которая всякий раз отступала все дальше им дальше на восток, и едва не привела меня к гибели.

— А если бы вы нашли, то что тогда? — спросила девушка. Вытаращив глаза, она уставилась на рыцаря.

Годрик пожал плечами. Он не хотел отвечать на этот вопрос. Не в характере норманов было выставлять на показ свои тайные амбиции, однако эта девушка была исключением. Он был обязан ей жизнью, но ведь и он спас её в свое время… А еще что-то магнетическое было в её взгляде…

— Если бы я нашел царство пресвитера Иоанна, я захватил бы его для себя, — сознался Годрик.

Глаза Годрика сверкнули огнем истинного нормана — прирожденного завоевателя, принадлежащего расе, которая планомерно вырезала население Ближнего Востока.

— Посмотрите, — тут Юлита взяла Годрика за руку и указала на открытое окно в золотой раме. Ветер разметал шелковые занавески, открыв панораму высоких, далеких гор, которые словно подпирали синее небо. — За этими горами лежит земля, которую вы называете царством пресвитера Иоанна.

— Он и в самом деле живет во дворце с фиолетовыми куполами, стены которого отделаны золотом и драгоценными камнями? — с нетерпением спросил рыцарь. — И еще я слышал, что по обе стороны от трона Иоанна восседают чародеи и маги, которые могут творить чудеса со звездами и призраками знаменитых воинов. Так ли это? Говорят, что столица царства всегда скрыта в облаках, а шпили сверкают среди звезд, а сам пресвитер бессмертен и восседает на троне из слоновой кости, творя правосудие в комнате, вырезанной внутри огромного сапфира…

Принцесса покачала головой.

— Пресвитер Иоанн — Ван-хан, как мы называем его, — человек старый, но не бессмертный. Он никогда не бывал за пределами собственного королевства. Его подданные — христиане. Они и в самом деле живут в городах, только вот дома у них — землянки или шатры из козьих шкур, а дворец Ван-хана — грязная хижина в сравнении с этим дворцом.

Взгляд Годрика потух, казалось ему стало скучно.

— Моя мечта развеялась словно дым, — пробормотал он. — Вы должны были дать мне умереть.

— Вы сможете обрести новую мечту, — возразила девушка. — Можете мечтать о чем-то более достижимом.

Покачав головой, рыцарь посмотрел ей в глаза.

— Сны об империях преследовали меня всю жизнь, — задумчиво протянул он. — Да и сейчас тени этих снов давят на мою душу тяжким грузом. И это много большее разочарование, чем осознание того, что богатства царства пресвитера Ионна оказались сказкой…

Глава II

Неприступные обрывы, потаенные сады

Небеса черны и мрачны

И равнины словно сны

В царстве старца Иоанна

Что граничит с райским садом…

Честертон

Шли дни. Очень медленно гигантский норман восстанавливал свою силу. Часами он сидел в комнате с лазурным куполом или бродил по внешним палатам, где фонтаны музыкально звенели в тени вишневых деревьев и мягкие лепестки падали на землю красочным дождем. Покрытый шрамами многих битв воин чувствовал себя совершенно неуместно в обстановке экзотической роскоши, но был склонен отдыхать и умерить свою природу на какое-то время. Он не видел города Джахадура — стены дворца были очень высокими, и в какой-то момент он почувствовал себя пленником в золотой клетке. Он видел только Юлиту, рабов и Ю Тая. Он много говорил с последним. Большой Катай — империя, как вскоре понял Годрик, — породил многие из историй о царстве пресвитера Иоанна. Катай был разделен на три королевства: Китай, Чин и Санг.

Вскоре Ю Тай и Годрик стали говорить свободно.

— Император часто интересуется вашим здоровьем, — как-то сказал Ю Тай. — Но скажу откровенно, будет лучше, если ты не станешь попадаться ему на глаза. Ваша великая битва с сяньскими бандитами захватила воображение солдат, особенно старого генерала Руглы, который любит принцессу, считая её своей собственностью, поскольку, когда она еще была младенцем, он спас её — увез на луке седла, когда найманы[19], устроив рейд, пересекли границу. Чаму Хан боится всех, кто имеет отношение к армии. Он боится, что ты можешь оказаться шпионом. Как и любой император, он боится своего окружения. В том числе и принцессу Юлиту.

— Она не похожа на большинство девушек Катая, которых я видел, — в свою очередь заметил Годрик. — Лицо у неё не такое уж и плоское, и глаза не такие раскосые.

— В её жилах течет иранская кровь, — ответил Ю Тай. — Она — дочь правителя Черного Катая и персианки.

— Порой я вижу печаль в её взгляде, — вздохнул Годрик.

— Она выйдет замуж за принца Ван Иня — из императоров Цзиня. Чаму Хан обещал ему принцессу, ибо он стремиться завоевать благосклонность императора. Император боится Чингисхана.

— А кто такой Чингисхан? — печально поинтересовался Годрик.

— Предводитель монголов Якки. Он значительно усилил свою власть за последнее десятилетие. Его кочевники отчаянные воины, которые ведут столь тяжелую жизнь среди бесплодных пустынь, что умирают без возражения. Давным-давно их предки — хуны — были изгнаны в Гоби моими предками, катайцами. Тогда хуны были разделены на множество племен, но Чингисхану, кажется, удалось объединить их. Я даже слышал дикие истории о том, что он хочет отделиться от Катая и даже готов подняться против своего повелителя. Но это было бы глупо. Хотя между Чаму Хан и Якки лежат Ся и Кераиты. Тем не менее Чингисхан реальная угроза для этой империи. Черный Катай находится в стороне от всех неприятностей. В течение многих веков у него не было сильного врага. Жители этой страны ныне больше не турки и не китайцы, а представляют собой отдельную нацию со своими традициями. Они никогда не нуждались ни в каких союзах для защиты, но прошло слишком много времени, и за долгие годы мира они выродились. А Чаму отлично осознает свои слабости и ищет союза с Чиной Катая.

Годрик задумался, глядя в пустоту.

— А мне казалось, что это Джахадур — ключ к Черному Катаю. Монголы должны захватить город. Нет сомнения, что тут толстые стены, на которых могут собраться толпы копейщиков и лучников.

Ю Таи беспомощно развел руками.

— Ни один человек не знает, что на уме у Чаму Хана. В городе всего полторы тысячи воинов. Чаму Хан послал большую часть воинов на западные границы, воевать с турками. Почему он так поступил, никто не знает. И я прошу вас, не рвитесь к нашему повелителю, пока я вам не скажу. Чаму Хан считает вас шпионом Чингисхана, а посему не спешит знакомиться с вами.

Однако Чаму Хан вскоре сам призвал Годрика. Император устроил ему аудиенцию не в тронном зале, а в небольшом зале, где Чаму Хан, подобно огромной жирной жабе, восседал на шелком диване. Рядом с ним, словно башня, возвышался черный немой раб с двуручным ятаганом. Гордрик, стараясь ничем не выказать свое презрение, с терпением отвечал на вопросы Чаму Хана о своем народе и своей стране. Он удивлялся нелепости большей части этих вопросов, а также очевидному невежеству императора и его глупости. На аудиенции присутствовал и старый Ругла — усатый генерал. Выглядел он настоящим дикарем и во время беседы рыцаря с императором не проронил ни слова. Но взгляд его метался, словно генерал постоянно сравнивал жирного беспомощного императора, высокомерно восседающего на подушках, и высокого широкоплечего франка, лицо которого украшали шрамы. В свою очередь император, который был не таким уж и дураком, краешком глаза наблюдал за генералом. Император словно заискивал перед Годриком, но норман, привыкший иметь дело с правителями, чувствовал, что неприязнь Чаму Хана смешивается с непосильной императорской ношей — обязанностями правителя, и к этому еще добавлена изрядная доля страха. А потом Чаму Хан, словно невзначай, спросил рыцаря о Чингисхане, и внимательно наблюдал за его реакцией. Искренность ответа Годрика, видимо, убедила императора, так как на пухлом лице правителя появилось выражение облегчения. В конце концов норман решил, что император должен был отнестись с подозрением к появлению незнакомца, особенно такого бесстрашного воина, каким был норман.

В завершение аудиенции Чаму Хан собственноручно возложил на шею Горика золотую цепь. Потом Годрик вернулся в свою комнату с лазуритовым куполом, и вновь гулял по цветущему саду, неспешно беседуя с Юлитой.

— Мне кажется странным, что вы покинули эту благословенную землю, отправившись в путешествие, — сказал он принцессе в один прекрасный день. — Иногда я не могу представить вас в иной обстановке, кроме как среди эти цветущих деревьев, где, словно в грезах, поют фонтаны и вдали на фоне неба поднимаются горы Черного Катая.

Принцесса затаила дыхание и отвернулась. Словно рыцарь задел какую-то больную струну в её душе.

— Да, в Катае круглый год цветут вишнёвые деревья, — проговорила она, не глядя на него. — Фонтаны бьют в небо, а дворцы — прекраснее не найдешь…

— И нигде нет таких гор, — ввернул рыцарь.

— Нет… — её голос стал совсем тихим. — Нет таких гор… Нет…

— И?

— Нет фракийского рыцаря, который спас меня от бандитов, — выпалила она и неожиданно рассмеялась.

— И я долго тут не пробуду, — мрачно проговорил Годрик. — Скоро придет пора отправиться дальше. Я из людей беспокойной породы и слишком долго уже торчу здесь.

— И куда же вы, Годрик, отправитесь? — принцесса затаила дыхание в ожидании ответа.

— Кто знает? — в голосе рыцаря звучала горечь, какая порой звучала в голосах его предков-викингов. — Весь мир открыт предо мной… Но далеко не весь мир с его сверкающими лигами моря или песка может утолить мой голод. Мне надо ехать, и я буду ехать, пока не упаду где-то, подарив воронам свои кости… Может быть, я даже проеду по пути обратно через эту страну, когда отправлюсь назад к Монтсеррату, чтобы рассказать, что его мечта о восточной империи лопнула, как мыльный пузырь. А потом я, скорее всего, вновь отправлюсь на восток.

— Не на восток, — покачала головой принцесса. — На востоке собираются вороны, и красное пламя вскоре разгорится там с такой силой, что ночь станет днем. Ван-хан и его кераиты падут, прежде чем всадники Чингисхана обрушатся на них. Боюсь, что Черный Катай тоже обречен, если только Чина не придет им на помощь.

— Расстроитесь, если я погибну? — с любопытством поинтересовался рыцарь.

Принцесса не сводила с него взгляда.

— Расстроюсь ли я? Я расстраиваюсь, даже если умирает собака. Разве я могу остаться равнодушной, если умрет человек, который меня спас?

На это рыцарь только пожал плечами.

— Вы добрая. Сегодня я снова сел в седло. Мои раны долго исцелялись, но теперь я снова могу взять меч в руки. А благодаря вашей помощи, я силен, как никогда раньше. Здесь у вас настоящий рай, но у меня — беспокойная душа. Моя мечта о царстве рухнула, и мне пора ехать дальше. От рабов я много слышал о Субэтэй[20] и Джэбэ-нойоне[21]. Так вот, я решил предложить свой меч этому самому Чингисхану.

— И тогда ты выступишь против моего народа? — поинтересовалась она.

Взгляд рыцаря встретился с взглядом принцессы.

— Неприятная ситуация, — пробормотал он. — А вы что хотите? Я солдат, я боролся за и против одних и тех же правителей, пока ехал на восток. А наемник всегда должен быть на стороне победителей. Вот и Чингисхан… Судя по тому, что рассказывают о нем, он будет победителем.

Её глаза полыхнули огнем.

— Катай пошлет армию и разгромит его. К тому же Чингисхан не сможет взять Джахадур. Что смогут сделать его пастухи в шкурах с городскими стенами?

— Мы были разобщенной ордой, когда добрались до стен Константинополя, — пробормотал Годрик. — Но нас вел голод, и город пал. Чингисхан и его люди голодны. Я видел людей такой породы. Ваши люди жирные и ленивые, а Чингисхан поведет их за собой, как овец.

— И вы поможете ему, — вспыхнула она.

— Война — мужская игра, — грубо объявил он, и стыд зазвучал в его голосе. Эта стройная, проницательная девушка, была настолько невинна и невежественна! В голове у неё были лишь старые мечты идеалистического рыцарства, которые Годрик давно потерял, столкнувшись с суровой реальностью. — Что вы знаете о войне и мужском коварстве? Воин должен поступать так, как ему выгодно. Я устал бороться невесть за что и получать в ответ только жестокие удары судьбы.

— Что еще я спрошу у вас… попрошу вас? — выдохнула она, подавшись вперед.

Неожиданная волна безумия нахлынула на него.

— Для вас я бы в одиночестве отправился к юртам монголов, — взревел Годрик, словно раненый лев. — Я раздавил бы их и привез бы назад головы Чингиса и остальных ханов, гроздью притороченными к луке седла! Принцесса отшатнулась, так как не ожидала такой неожиданной демонстрации чувств рыцарем, но он машинально подхватил её, не дав рухнуть наземь. Люди его расы любили так же, как ненавидели: яростно, беспредельно. Но он не посмел бы оставить синяки на нежной коже принцессы, даже за все золото Катая… И в этот миг перед ним появился старый Ругла, тяжело дыша.

— Моя принцесса… придворные Великого Катая ждут вас… — с трудом смог выдохнуть он.

Принцесса побледнела, в миг став холодной, словно статуя.

— Я готова, Ругла, — прошептала она.

— Готова, дьявол побери! — взревел старый солдат. — Только трое добралось до ворот Джахадура, и те, истекая кровь! Вы же не собираетесь выйти замуж в Катае за Ван Иня. Не сейчас по крайней мере. И вам очень повезет, если вас за волосы не потащат в юрту Субэтэя. Холмы вокруг города кишат монголами. Они перерезали горло всем часовым в ущельях и устроили засаду на придворных Катая. Через час эта орда будет у ворот Джахадура. Чаму Хан, словно безумный шершень, мечется по своим покоям. Теперь мы даже отослать вас не сможем. Скорее всего, воины Чингисхана уже перекрыли все дороги. Западные тюрки смогли бы предоставить вам убежище, но вам до них не добраться. Единственное, что остается нам, попробовать удержать город! Но с этими жирными, вечно пьяными собаками, которые называют себя солдатами, нам очень повезет, если город не захватят с первого же удара.

Юлита, потупив глаза, повернулась к Годрику.

— Чингисхан у наших ворот. Ступайте к нему! — а потом, быстро повернувшись, вышла из комнаты.

— Что все это значит? — с удивлением поинтересовался старый Ругла.

Годрик прокашлялся.

— Принесите мою броню и меч. Поеду, поищу Чинисхана, но только не для того, о чем она подумала.

Ругла усмехнулся, кивнув. Он удивился порыву этого внешне совершенно равнодушного человека.

— Ну что брат-волк! — взревел он. — Дадим Чингису бой! Мы отправим его назад в пустыню зализывать раны, и пусть в нашей армии останется только три воина. Троих вполне хватит, чтобы подавать нам мечи и топоры, когда мы сломаем свои, а мы сложим пирамиду из мертвых монголов такой высоты, что женщины, стоя на городской стене, будут смотреть на нас снизу — вверх!

И тогда Годрик широко улыбнулся.

Глава III

Так выпьем смерти эль,

Пустив флягу по кругу

На старой, завоеванной земле.

Пусть все леса сгорят — бушует смерти вьюга…

Смерть — лучший эль,

Смерть — лучший эль.

Скорей свой эль допей!

Честертон

Броня Годрика была очень хорошо начинена. Назатыльник и шлем были соединены с таким искусством, что не было заметно никаких прежних повреждений. Доспехи рыцаря были чрезвычайно крепкими и очень тяжелыми. Клинки, которые ранили его в битве, пробили дыры, там, где раньше были вмятины. Теперь же броня стала как новая. Тяжелая кольчуга была усилена твердыми стальными пластинами на груди, спине и плечах. Шлем, который раньше был просто колпаком, теперь стал чем-то большим. Он твердо покоилась на плечевых стальных пластинах. Вся броня была вычищена и обновлена. Годрик почувствовал свою силу, когда на грудь ему лег знакомый вес кирасы, а пальцы коснулись изношенной рукояти длинного двуручного меча. Томная, призрачная мечтательность последних недель исчезла — он снова стал завоевателем из расы завоевателей. Со старым Руглой он подъехал к городским воротам. Вокруг царило настоящее столпотворение. Ужас охватил горожан. Мужчины и женщины бегали по улицам, крича, что скоро появятся монголы. Некоторые вязали вещи и грузили на ослов, выкрикивая упреки солдатам, собравшимся на стенах, которые, похоже, были такими же испуганными, как горожане.

— Трусы! — ощетинилась борода старого Руглы. — Им нужна война, чтобы стать мужчинами. Вот теперь началась война и им придется сражаться.

— Всегда можно бежать, — насмешливо ответил Годрик.

Они подошли к городским воротам. Там уже собралась толпа воинов. У одних в руках были пики, у других луки и стрелы. Увидев генерала и рыцаря, солдаты отчасти взбодрились. Многие слышали рассказ о том, как норман бился с разбойниками. Но Годрик был удивлен, отметив как мало воинов собралось у ворот.

— И это все ваши воины?

Ругла покачал головой.

— Большая часть армии сейчас находится на Перевале Черепа, — прорычал он. — Это — единственная подмога, которую может получить Джахадур. В прошлом мы легко защищали город от всех, кто пытался нас захватить. Но эти монголы — настоящие дьяволы. Я всегда оставлял в городе достаточно людей, чтобы мы смогли защититься от любых мерзавцев, которые могли бы спуститься со скал…

В итоге они выехали из ворот и отправились вниз по извилистой горной тропе. С одной стороны возвышалась отвесная стена высотой в тысячу футов, с другой — бездонная пропасть. Им пришлось проехать почти милю, прежде чем они добрались до перевала Череп. Здесь тропа раздваивалась, выходя на возвышенность, но прежде проходила между двумя высокими стенами. Там собралась тысяча воинов в ярких, серебристых доспехах, высоких кожаных сапог, и с оружием, отделанным золотом. Их остроконечные шлемы украшали перья. У них были длинные копья и ятаганы с широкими клинками. Так что выглядели они вполне воинственно. Они были здоровыми, но явно нервничали, находясь в полной растерянности.

— Во имя дьявола, Ругла, — отрезал Годрик. — Это все воины, что у вас есть?

— Отряды разбросаны по всей империи, — ответил Ругла. — Я просил Чаму Хана собрать тут всех воинов империи, но он отказался это сделать. Почему? Один Эрлик знает! — тут генерал поднялся в седле. — Люди Черного Катая, вы меня давно знаете! Но вот рядом со мной человек, о котором вы слышали… великий воин Запада, который сегодня станет сражаться с нами. А теперь приготовьтесь, и когда придет Чингис со своими воинами, вы должны показать, что воины Черного Катая могут умирать как мужчины!

— Не так быстро, — проворчал Годрик. — Это ущелье выглядит многообещающим. Могу ли я подсказать как лучше организовать оборону?

Ругла развел руками.

— Несомненно.

— Тогда пусть воины восстановят эти баррикады, — отрезал Годрик, указывая на неровную линию наполовину осыпавшейся каменной кладки посреди ущелья. — Постройте баррикаду как можно выше. И пусть лучшие лучники встанут за первую линию из камня. А за спинами их воинов с копьями, мечников и воины с топорами…

Длинный жаркий день тянулся бесконечно. Наконец где-то далеко-далеко прозвучал громкий звон литавр, а потом гром копыт мириадов коней. Затем на плато высыпала оромная орда. Годрик ожидал дикой, неорганизованной массы варваров, который хлынут в бой без всякого порядка и системы. Однако кочевники двигались, образовав компактные отряды, по тысяч и воинов в каждом.

Стяги, штандарты из хвостов яков развевались над их головами. Когда Годрик увидел их упорядоченные ряды и решительность движения, он почувствовал, как сжалось его сердце. Эти воины были готовы к ожесточенной борьбе, и числом они превосходили своих противников раз в семь. Как норман мог рассчитывать противостоять им? Годрик от души выругался. Несмотря ни на что он надеялся выжить в этой заварухе, безумной схватке, которая ему предстояла. Единственное, в чем он был уверен, что прежде чем умрет, он нанесет врагу столько вреда, сколько сможет.

Теперь рыцарь вышел на переднюю линию укреплений и с любопытством смотрел на наступающих кочевников — коренастых воинов на низкорослых лошадях, с квадратными плоскими лицами, лишенные юмора и сострадания, чьи доспехи были из прокаленной кожи, лака и железных пластин, прикрученных друг к другу. Он поморщился, разглядев, что у каждого воина короткий тяжелый лук и множество стрел. С первого взгляда рыцарь понял, что эти стрелы пробьют обычную кольчугу, как бумагу. Еще у каждого всадника было копье, боевой топор с короткой ручкой, булава и изогнутая сабля, которая была много легче, чем двуручные ятаганы катайцев.

Ругла, стоя за плечом рыцаря, указал на гигантского всадника, скакавшего перед воинством.

— Субэтаэй, — прорычал генерал. — Воин из ледяной тундры с сердцем холодным, как его родная земля. Он может скрутить железное древко копья петлей голыми руками. Высокий красавчик, который скажет рядом с ним — Джэбэ-нойон. У него серебряная кольчуга и плюмаж из перьев цапли. И, во имя Эрлика, там сам Кассар Могучий — оруженосец хана. Ну… если самого Чингисхана тут нет, то он вскоре появится, потому как он никогда не выпускает Кассара далеко из поля зрения. Потому как оруженосец хана — дурак, всегда полагающийся только на свою физическую силу. Он опасен только в ближнем бою.

Взгляд холодных серых глаз Годрика уставился на гиганта Субэтэя. Рыцарь чувствовал, как в нем растет ненависть к этому воину, не реальная ненависть, а та жажда боя, которую чувствует воин, столкнувшись с равным себе по силе. Сначала Годрик собирался вступить в переговоры, но, очевидно у монголов были совершенно иные планы. Они затопили плато, словно поток, хлынувший из ада, а впереди неслись отряды конных лучников.

— Вниз! — взревел Годрик, резко опустив правую и левую руки. — Прячьтесь за скалы! Пикейщики и меченосцы ложитесь на землю! Лучники, ответный огонь.

Ругла повторил приказ, и стрелы защитников ударили по наступающим. Но усилия оказались явно недостаточными. Вид наступающей орды превратил защитников Джахадура в камень. А Годрик никогда не видел, чтобы воины стреляли с седла, как делали это монголы. Они едва достигли расстояния полета стрелы, а защитники Катая уже начали падать замертво. Рыцарь почувствовал, что воины струсят и бросятся в рассыпную перед безумной слепой яростью монголов, когда на них обрушатся передовые отряды тяжелой кавалерии монголов. Воин рядом с Годриком взревел и упал навзничь со стрелой в горле, крик ужаса пронесся по рядам защитников Катая.

— Глупцы! — разбушевался Годрик, что есть силы ударив кулаком левой руки по ладони правой. — Всадники никогда не смогут прорваться в город, если вы выстоите! Стреляйте из луков! Сражайтесь, черт побери!

Лучники монголов свернули в разные стороны, и в щель между ними хлынули воины. Теперь самое время было разбить строй нападавших, но лучники Джахадура были или слишком испуганы, чтобы точно стрелять, или бросились бежать. Старый Ругла кричал, рвал волосы, проклиная тот день, когда родился, но ни один из монголов замертво не выпал из седла. Даже на таком расстоянии Годрик, стоя на баррикаде, видел широкую улыбку на лице Субэтэя. Выкрикнув очередное проклятие, рыцарь вырвал копье из руки воина, стоявшего рядом, и метнул его во врага, вложив в это бросок всю силу своих рук. Для обычного копейщика расстояние между рыцарем и монголом было слишком велико, но монгол, скакавший рядом с Субэтэем упал, пронзенный насквозь. Воины Черного Катая разом победно взвыли. Этих всадников, в конце-концов можно убить! К тому же ни один смертный не мог метнуть копье на такое расстояние! Годрик же, стоя на вершине баррикады в своих тяжелых доспехах напоминал ожившего человека из железа — сверхъестественное, непобедимое создание. Как можно победить их, когда их ведет такой воин? Огонь жажды битвы вспыхнул в их сердцах, и они неожиданно обрели утерянное мужество.

С криками хлынули они назад к каменной баррикаде, и на монголов обрушился ливень стрел. И на таком расстоянии промахнуться было невозможно. Длинные стрелы пробивали щиты и кольчуги, пронзая тела монголов. И нападающие не выдержали. Ливень стрел не сломил ряды монголов, но заставил их, развернуться, описав полукруг, помчаться назад. Дикий вопль триумфа пронесся по рядам защитников Джахадура, потом они стали, потрясая копьями, выкрикивать насмешки.

Старый Ругла был в восторге, но Годрик только прорычал что-то невнятное себе под нос, а потом усмехнулся. По крайней мере, ему удалось вернуть мужество воинам Черного Катая. Но с другой стороны, он отлично понимал, что и он, и Ругла, и все защитники города погибнут до конца дня. И Юлита… Но сейчас он не мог позволить себе думать о ней. В итоге он выругался, пытаясь разогнать кровавый туман, затянувший его взор.

Хвосты яков развевались, литавры забили совершенно в ином ритме. На этот раз монголы ехали осторожнее. По приказу Годрика его люди не стреляли в ответ, прячась за баррикадами. Сам он стоял распрямившись, доверившись крепости свой брони. Он стал главной целью, но стрелы отскакивали от его щита или раскалывались, ударившись о его кольчугу.

Всадники подъехали ближе, уже устав натягивать тяжелые луки, и тогда Годрик отдал приказ ответить им. Короткая перестрелка почти в упор оказалась яростной, но краткой. Легкая кавалерия повернула назад, и многие седла были пустыми, но Годрик отлично понимал, что настоящую угрозу представляет тяжелая кавалерия. Эти всадники направились к защитникам быстрой рысью, не обращая внимания на стрелы — они летели вперед, словно болты, выпущенные из арбалетов.

Проливной дождь стрел обрушившийся на нападавших и расстроил их ряды, но всего в ста футах от баррикад. Один всадник прорвался к баррикаде, и перед Годриком выросла окровавленная фигура. Когда монгол поднялся на стременах, пытаясь достать рыцаря, десяток копий, вылетев из-за спин лучников, пронзили его.

И вновь монголы отступили. Но в этот раз потери их были серьезными. Теперь все плато оказалось усеяным телами убитых и умирающих.

Монголы понесли слишком большие потери. Они не привыкли к такому. Но по тому, как кочевники приготовились к третьей атаке, Годрик понял: в этот раз стрелы их не остановят. Отчасти он восхищался их мужеству.

Стрелы были на исходе. Черный Катай, как и во всем, относящемся к войне, пренебрегал производством стрел. Большая часть стрел в колчанах воинов оказалась охотничьими. Они были хороши только на небольшом расстоянии. На этот раз не было перестрелки между лучниками. Лучники Субэтэя смешались с первыми рядами копейщиков и мечников, и, когда враги приблизились, их встретил поток стрел.

— Держите копья! — проревел Годрик, сжав топор, который забрал у одного из защитников. — Лучники, назад. Копейщики, на стену!

В следующий момент стремительно несущаяся орда красной волной захлестнула баррикаду. Очевидно, монголы не рассчитали крепость каменной стены, не зная насколько она крепка, особенно после того как её укрепили… Они не могли скакать по развалинам.

Лошади налетели на баррикаду, ломая кости, и нападавшие были поражены. Без сомнения, монголы были готовы пожертвовать первой линией нападающих, но бойня оказалась больше, чем они могли рассчитывать. Вторая линия, несущаяся по горячим следам первой, завязла у стены в извивающихся останках, а третья понеслась по ним. Вся линия баррикад превратилась в единое кровавое месиво. Дико ржали лошади, вопили обезумевшие люди, умирающие кричали, в то время как те, кто был жив, залитые кровью, яростно рубили друг друга.

Задние ряды безжалостно топтали своих умирающих товарищей. Земля была завалена убитыми и ранеными. Тем не менее некоторым из монголов удалось добраться до линии защитников, а потом они предприняли отчаянную попытку, перебраться через стену. Они умерли словно крысы, загнанные в ловушку, и это воодушевило воинов Черного Катая.

Один из нападающих, гигант с жестоким лицом, осадив коня, снес железной булавой голову копьеносца-защитника. С обеих сторон послышался крик:

— Кассар!

— Кассар, говоришь! — проворчал Годрик, сделав шаг на край баррикады. Гигант приподнялся на стременах, и когда его булава качнулась в замахе, боевой топор в правой руке Годрика обрушился на его остроконечный шлем. Топор и шлем разлетелись на куски, конь упал на колени. А потом конь повалился на бок, подминая под себя мертвого всадника.

Годрик отшвырнул разбитый топор и подхватил булаву противника, которая упала на камни. И тут старый Ругла закричал:

— Богда! Богда! Богда! Гургаслан!

И все защитники разом подхватили его крик. Вот так Годрик приобрел новое имя, которое в переводе значило «Лев», и кровь окрестила «новорожденного».

Монголы вновь стали медленно отступать, и тогда Годрик взмахнув булавой закричал:

— Будьте мужчинами! Сражайтесь смело! Вы уже перебили врагов вдвое больше, чем вас!

Однако рыцарь знал, что самые серьезные испытания еще впереди. Монголы были деморализованы. Всадники от рождения, они наконец поняли, что верхом никогда не смогут захватить стены, которые защищают эти сумасшедшие. Теперь, вооружившись кривыми саблями и щитами, они спешились и выстроились. Словно черная волна прокатилась по равнине, заваленной трупами, и обрушилась на стену, ощетинившуюся копьями. Небольшие группы стрелков стреляли с флангов. Воины Черного Катая уже опустошили свои колчаны, а монголы только того и ждали.

Мгновение, и баррикады превратились в кровавый ад. Копья защитников ломались точно также, как кривые мечи нападавших. Монголы лезли на стену и падали замертво, образуя лестницу из мертвых тел. Большинство из нападавших были убиты копьями защитников, а те немногие монголы, кто пробился через барьер были перебиты мечниками.

Кочевники наступали волнами и откатывались назад. Их напор поражал. Не нужно было ни криков, ни команд, чтобы подгонять их. Годрик увидел Джэбэ-нойона, который вместе с монголами сражался пешим.

Волна за волной обрушивалась на барьер, постепенно разрушая её. Монголы несли чудовищные потери. Годрик был поражен их решимостью и желанием захватить малозначимое горное королевство. Но он понимал, что все будущее Чингисхана, как завоевателя, зависит от того, удастся ли ему искоренить оппозицию у себя в тылу. И великий монгол готов был дорого заплатить за это.

Стена рушилась. Монголы буквально растаскивали её на куски. Они не могли подняться на неё, но, вбивая копья между камнями, они ослабили кладку, а потом выламывали камни голыми руками. Они умирали, и их товарищи, шагая по их трупам, продолжали их работу.

Субэтэй спрыгнул с коня, снял с седла тяжелую изогнутую саблю и присоединился к пешим воинам. Он нацелился в центр стены и стал разваливать её голыми руками, не замечая ударов копий, которые отскакивали от его шлема и доспехов. В стене появилась брешь, и монголы лавиной хлынули туда.

Годрик отчаянно закричал и прыгнул, чтобы остановить эту волну демонов, хлынувшись в дыру в стене. Работая булавой, Субэтэй расчищал себе дорогу. Годрик закричал, призывая защитников отступать, и только тогда увидел, как Ругла парировал удары изогнутой сабли Джэбэ-нойона.

Старый генерал уже имел глубокую рану на бедре, и когда норман бросился на помощь, клинок монгола разрубил кольчугу, во все стороны брызнула кровь. Ругла медленно осел на землю, и Джэбэ-нойон резко развернулся, чтобы отразить яростный удар рыцаря. Монгол вскинул меч, чтобы отразить свистящую булаву, но гигантский норман нанес удар изо всех сил — удар, от которого нельзя было защититься ни с помощью искусства фехтовальщика, ни с помощью доспехов. Ятаган монгола разлетелся, шлем разъехался, а сам он рухнул на землю, словно оглушенный бык.

— Медведь Ругла, назад! — взревел Годрик, прыгнув вперед и размахивая булавой, готовый добыть врага, как порой человек добивает ядовитую гадину. Но, когда булава устремилась вниз, вперед выпрыгнул один из монгольских воинов. Широко раскрыв руки, он попытался закрыть павшего вождя, приняв удар на себя. Булава размозжила ему голову. Его труп упал на Джэбэнойона, а потом группа монголов стала теснить Годрика. В то время как защитники города, унесли сильно раненного Руглу за следующую стену, монголы вынесли из боя Джэбэ-нойона.

Отчаянно отбиваясь, Годрик отступил, окруженный приземистыми врагами, молча и отчаянно сражаясь за свою жизнь. Он добрался до следующей стены, за которой спрятались защитники, и на мгновение замер, прижавшись спиной в каменной стене, в то время как вокруг него сверкали копья и кривые сабли ломались о его доспехи. Пока броня спасала его, хотя на лодыжках у нормана были глубокие порезы, а от сильного удара по кольчуге отчасти онемела левая рука.

Тут защитники Черного Катая, перегнувшись через стену, расчистили местечко копьями и, подхватив рыцаря подмышки, подняли его на стену. Но битва продолжалась. Копья защитников раскалывались и ломались. Стрелы давно закончились. Половина защитников оказалась мертва. Большая часть остальных была ранена.

Но понимая, что отступать некуда, они сражались отчаянно, размахивая затупившимися топорами и ятаганами, словно битва только началась, и только смерть могла остановить их. В конце концов они были одной крови с непобедимыми демонами с равнин Гоби.

Вторая стена рухнула, и защитники отошли к последней линии обороны. Но на этот раз на голову монголов посыпались камни, однако прежде чем они смогли отступить, Годрик и еще пятьдесят человек, прикрывавшие отход, оказались отрезанными. Защитники решили вернуться через стену, чтобы помочь арьергарду, но полчища монголов не дали им пробиться к Годрику и остальным.

Люди Годрика сгрудились вокруг него, отчаянно сражаясь, словно загнанные волки, убивая и умирая без стонов и криков о помощи. Их тяжелые кованные ятаганы буквально сметали врагов, но коренастых монголов было слишком много, и порой они буквально разрывали защитников города короткими, кривыми саблями.

Кольчуга и доспехи спасали Годрика от случайных ударов. А его огромная сила и удивительная быстрота делала его непобедимым. Он давно отшвырнул в сторону свой щит. И схватив тяжелую булаву обеими руками размахивал ей, как бог смерти. Кровь и мозги расплескивались как вода, щиты, шлемы и доспехи монголов разлетались на куски. А потом за спинами врагов Годрик увидел огромного Субэтэя, который на голову выше своих воинов. С проклятием норман метнул булаву, но Субэтэй во-время пригнулся и, просвистев в воздухе, словно смертоносный снаряд, та врезалась в лицо одного из монголов, превратив его лик в кровавое месиво. Тогда Годрик впервые за время боя выхватил двуручный меч — длинный прямой клинок, который благословил сам Иноккентий III. Он сверкал, словно живое существо, синими волнами западного моря.

Это был тяжелый меч, изготовленный, чтобы разрубать толстую кольчугу и стальные пластины брони, которая во много раз тяжелее, чем те, которые носило большинство восточных воинов, которые, как правило, предпочитали легкую броню добротной кольчуге. Годрик с такой же легкостью держал этот меч в одной руке, как большинство мужчин — двумя. В левой руке он сжимал кинжал — смертоносное оружие для тех, кто смог поднырнуть под длинный клинок. Норман встал спиной к груде мертвых. Он погрузился в кровавое марево безумия. Через пару минут у ног Годрика возвышалась гора мертвых. Он разрубал черепа, рассекал тела до позвоночника, сносил головы, перерубал ноги и бедра противников, пока противники не отступили от него в страхе и, застыли, глядя на рыцаря, как охотники глядят на раненого тигра.

А Годрик смеялся над ними, дразнил их, плюнул в лицо. Столетия влияния французской цивилизации исчезли, перед монголами был неистовый викинг, который встал на тропу войны. Он был ранен, но не чувствовал слабости. Огонь ярости полностью затопил его разум. А потом гигант бросился вперед, разбрасывая противников словно бумажных солдатиков. Субэтэй замер, оказавшись лицом к лицу со своим врагом. Мгновение, и Годрик оказался перед человеком, с могучими грудью и плечами. В руках у него был огромный клинок, которым он мог рассечь человека пополам, что уже делал не раз во время битвы.

— Назад! — взревел Субэтэй. Его свирепый взгляд встретился с взглядом светло-голубых глаз Годрика. Волосы монгола были рыжими, и родом он был из далекой тундры, где арийская кровь смешалась с туранской… — Назад! Дайте нам место! Никто кроме меня, Субэтэя, не сможет убить этого воина!

Где-то в глубине ущелья раздался звон литавр и застучало множество копыт, но Годрик, едва ли услышал их. Он видел, как расступились монголы, освобождая пространство. Он услышал, как Джэбэ-нойон, до сих пор неуверенно стоявший на ногах, уже в новом шлеме, выкрикивал приказы воинам, которые лезли на стену. А потом схватка прекратилась, и взоры всех сражающихся обратились на двух полководцев, которые сжимая огромные мечи, бросились друг на друга, Годрик знал, что его броня не выстоит против удара огромного меча, который покачивался в правой руке Субэтэя. Норман метнулся вперед и стал наносить удары, как тигр, вкладывая в них всю свою нечеловеческую силу и нанося их со сверхчеловеческой быстротой. Его тяжелый прямой клинок разрубил лакированный щит Субэтэя, который тот поднял над головой, и обрушился на остроконечный шлем. Он разрубил сталь, и на смуглое лицо Субэтэя хлынул поток крови. Монгол постарался нанести ответный удар, обезглавив врага, но Годрик быстро присел. Франк злобно выругался, но Субэтэй воспользовавшись паузой, нанес еще один удар. Годрик отскочил, но не смог полностью избежать его. Огромный клинок монгола ударил под мышку, хрустнул на кольчуге и глубоко впился в ребра северянина. Тут же вся левая сторона тела Годрика онемела, его кольчуга переполнилась кровью.

Впав в безумие от боли, Годрик парировал ятаган, а потом схватил Субэтэя. Монгол в ответ сжал противника, и потянулся за кинжалом. Теперь они стояли, сжимая друг друга в объятиях и, покачиваясь, старались сломать друг другу позвоночник или дотянуться до кинжала. Оба кинжала обагрились кровью одновременно, проскочив через щели в броне впились в плоть, и вновь потекла кровь, но ни один из противников не мог перебороть другого, и высвободить руку, чтобы нанести смертельный удар.

Годрик задыхался, но чувствовал, что огромные руки монгола вот — вот раздавят его. Но и Субэтэй находился не в лучшем положении. Норман видел, как капельки пота выступили на лбу его противника, он слышал, его тяжелое дыхание, и неожиданно его охватила радость дикаря.

И тут Субэтэй попытался приподнять врага, но Годрик изо всех сил вцепился в противника. Монгол приподнял рыцаря, но Годрику снова удалось опуститься на обе ноги. А потом он неожиданно выпустил запястье Субэтэя, и прежде чем кинжал глубоко впился в его плоть, рыцарь со всего маху стальной рукавицей врезал по лицу противника.

Годрик нанес удар со всей силы, так что тот напоминал удар дубиной. Кровь брызнула во все стороны, и голова Суботая откинулась назад, словно на шарнирах, и в этот момент он вонзил кинжал глубоко в мышцы Годрика.

Норман ахнул, пошатнулся, а потом с последним всплеском силы отшвырнул прочь монгола. Субэтэй растянулся в полный рост и медленно поднялся, двигаясь из последних сил. Мгновение простояв на ногах, он без сил рухнул на землю. Взмахом рук он отогнал воинов, которые бросились было ему на помощь, и покачал головой, как бык, готовый снова броситься в бой.

Годрик подобрав брошенный меч, приготовился вновь встретить врагов. Он замер, широко расставив ноги, а потом чуть отступив, прижался спиной к обломкам стены — к тому времени сражение оттеснило его к одной из последних баррикад защитников. Вот так он и встретил монголов, словно раненный лев, опустив голову на могучую грудь. Его ужасные глаза сверкали из-под стального козырька. Обе руки его сжимали окровавленный меч.

— Давайте! — бросил он вызов, ощущая, что жизнь уходит из его тела с каждым ударом сердца. — Может, я и умру, но при этом убью семерых вас, прежде чем умру. Приходите, и я выпотрошу вас как свиней, неверные!

А потом позади израненных отрядов монголов на плато появились тысячи новых воинов. Могучий, бородатый воин выехал вперед и осмотрел ряды безмолвных, измотанных битвой монголов и каменный оплот с последними окровавленными защитниками. Годрик сразу догадался, что это и есть сам великий Чингисхан, и пожалел, так как отлично понимал, что не сможет броситься вперед и прорубиться через ряды врагов, чтобы сбросить хана с коня. Он слабел с каждой минутой.

— Хорошо, что я явился сюда со всей Ордой, — язвительно заметил Чингисхан. — Кажется, защитники Черного Катая выпили вино и стали настоящими мужчинами. Они убили больше монголов, чем все племена пустынь вместе взятые. Кто вел в бой этих надушенных женщин?

— Он, — ответил Джэбэ-нойон, указав на окровавленного рыцаря. — Кажется, сегодня эти воины и в самом деле выпили кровь и стали настоящими мужчинами. А франк — настоящий дьявол. Моя голова до сих пор гудит после того, как он нанес мне всего один удар. Кассар пытается прийти в себя после удара топора франка, а теперь и Субэтэй…

Чингисхан направил коня вперед, и Годрик напрягся. Если предводитель монголов подъедет достаточно быстро, чтобы нанести отчаянный удар… Если бы Годрик смог, то забрал бы с собой хана в царство мертвых, тогда франк погиб бы не зря.

Чингисхан уставился на рыцаря, оценивая его силу. Глаза у предводителя монголов были серыми, глубоко спрятанными, глазницах за нависающими бровями.

— Ты из той же стали, что и мои богатыри, — объявил Чингисхан. — Я хочу, чтобы ты был моим другом, а не врагом. Но ты не из тех мужчин, кто может прийти и служить мне.

— Я плохо слышу в этом шлеме, — ответил Годрик, покрепче сжав рукоять меча и напрягая усталые мышцы. — Я не могу тебя понять. Подойди ближе, чтобы я мог услышать, что ты там бормочешь.

Чингисхан позволил своему коню сделать еще несколько шагов и улыбнулся, словно понимая, что задумал франк.

— Может, станешь служить мне? — настаивал он. — Я сделаю из тебя полководца.

— А что станет с ними? — Годрик махнул в сторону защитников Черного Катая.

Чингисхан пожал плечами.

— Что мне делать с ними? Видимо, они должны будут умереть.

— Тогда убирайся к дьяволу! — прорычал Годрик. — Я принадлежу к тому народу, который не продает свои клинки за золото. Мы не шакалы, которые могут повернуть свои мечи против тех, с кем раньше сражались бок о бок. Эти воины и я перебили ваших воинов много больше, чем нас, да и раненых у вас много больше, чем нас осталось. Нас еще человек триста, и у нас есть крепкая баррикада. Мы перебили больше тысячи твоих волков, и если ты попробуешь войти в город, то тебе придется идти по трупам своих собак. Конечно, ты победишь, зато сможешь посмотреть, как могут умирать настоящие воины.

— Но ты не обязан сохранять верность Черному Катаю, — продолжал гнуть свою линию Чингисхан.

— Я обязан Чаму Хану жизнью, — отрезал Годрик. — Меня с ним многое связывает, и я буду служить ему с такой же верностью, как если бы я служил самому Папе.

— Ты — дурак, — откровенно объявил Чингисхан. — Мои люди уже давно шпионили в этом городе. А Чаму Хан готов был пожертвовать и городом, и всеми, кто в нем живет, ради того, чтобы спасти собственную шкуру. Вот почему он отказался ввести в город больше солдат. Главные силы он собрал на западной границе. Он планировал бежать тайным ходом через скалы, как только я нападу на город. Он так и сделал, но мои воины последовали за ним, — усмехнулся Чингис. — Он преподнёс мне дары, и я отпустил его. Пусть идет куда пожелает. А ты хочешь увидеть тот дар, что преподнес мне Чаму Хан?

И монгол замер ухмыляясь. Годрик начал сыпать проклятия:

— Лжец, предатель и трус, хотя он король, хан по вашему… Давай заканчивать. Клянусь, когда вам удастся перемахнуть через эту стену, вам придется пробираться с ней по трупам ваших воинов.

Чингисхан задумавшись замер в седле. Субэтэй подошел к нему и широко улыбаясь, заговорил на ухо. Хан кивнул.

— Поклянись служить мне, и я пощажу твоих людей. Я присоединю Черный Катай к своей империи и не позволю его разграбить.

Тогда Годрик повернулся к своим людям.

— Вы слышали. Я скорее умер бы здесь на груде мертвых врагов… Но я хочу услышать, что вы скажете.

А потом послышались крики.

— Хан нас предал! Почему мы должны умирать, если Чингисхан дарует нам мир? Разрешите нам присягнуть, и мы будем служить вам.

Чингисхан поднял руку:

— Быть по сему!

Годрик стер кровь и пот с глаз и прорычал, горько усмехаясь.

— Кукольный король на картонном троне, танцующий под дудочку монгола? Нет! Поищите кого-то другого.

Чингисхан нахмурился и вдруг выругался:

— Будь проклят Эрлик! Я уже сделал сегодня больше уступок, чем делал за всю свою жизнь! Ты что, хочешь, чтобы я отдал тебе свой скипетр?

Чингисхан осмотрел людей, которые его окружали, как если бы обдумывал что-то, а затем усмехнулся. Эти люди степей были откровенны, в их сердцах не было восточного коварства, присущего народам Ближнего Востока.

— Для того, чтобы ты и твои воины сражались на моей стороне, я сделаю то, чего раньше делать не собирался, — спокойно проговорил Чингисхан. — Ты достоин идти со мной рука в руку. Я дарю тебе Катай, и ты станешь править им так, как захочешь. Я только хочу, чтобы ты помогал мне в моих войнах в качестве равноправного союзника. Мы станем двумя царями, которые будут править бок о бок и помогать друг другу в борьбе с врагами.

Тонкие губы Годрика скривились в улыбке.

— Справедливо.

Монголы разом взревели, а окровавленные защитники города выстроились на обломках последней баррикады, чтобы поцеловать руку своего нового правителя. Годрик не слышал, как Чингисхан сказал воину, который нес в мешке отрубленную голову Чаму Хана.

— Проследи, чтобы череп отделали серебром и поставь в ряд с черепами ханов племен, которых я покорил. И помни, я бы хотел, чтобы моему черепу относились с таким же уважением.

А потом неожиданно Годрик почувствовал, как его коснулась чья-то рука. Он поднял голову и уставился на Субэтэя, ощущая волну дружелюбия, которая исходила от этого человека, — такое же сильное чувство, как ярость и ненависть, которая исходила от него несколько минут назад.

— Да хранит тебя Эрлик! — объявил монгол. — Мы еще станем добрыми товарищами. Но во имя богов, дружище, ты здорово изранен! Ты сейчас рухнешь… Снимайте его броню, и осмотрим его раны. Шевелитесь, или вы хотите чтобы он умер?

— И не надейся на это, — усмехнулся Джэбэ-нойон, пытаясь разогнать головокружение. — Такие, как он, умирают от стали… Подождите, снимайте доспехи осторожнее, иначе он прямо тут и умрет. Я пригоню сюда местных евнухов. И если с ним, что-то случится, пока меня не будет, я вам всем горло перережу. Пусть они приведут ту самую девушку…

И опять как в тумане Годрик увидел ангельское лицо… Опять почувствовал прикосновения её мягких рук, услышал, как она нашептывает что-то неразборчивое ему в ухо.

— Ну, Юлита, — прошептал он как во сне. — Теперь, в конце концов, я служу Чингисхану.

— Ты спас Черный Катай, мой царь, — рыдала она, прижав свои губы к его. А потом, когда у него закружилась голова, губы сменил кубок, наполненный терпким вином. Первый же глоток этого напитка привел рыцаря в себя.

Чингисхан наклонился над израненным рыцарем.

— Ты уже нашел свою царицу? — улыбнулся он. — Ну… А что до твоих ран. Ближайшие несколько месяцев мне твоя помощь не понадобится… Женись на своей царице. Проведи реформы в своем царстве… И помни, большая армия на западной границе теперь будет подчиняться тебе. Западные соседи могут попытаться оспорить твое восшествие на трон. Но в случае неприятностей я пошлю свое слово и своих всадников. А весной, когда зацветет пустыня, мы отправимся дальше на запад.

Хан резко повернулся и зашагал прочь, а Годрик усталой рукой обнял стан Юлиты.

— Ван-хан долго будет ждать своей невесты, — пробормотал он, и смех Юлиты, звучавший как звон серебристых фонтанов в вишневых садах Джахадура, заглушил эти слова. Погрузившись в сон, Годрик де Виллехард из Восточной империи знал, что когда проснется, у него начнется новая жизнь.

Примечания

1

Вперед (франц.).

2

Монтсеррат — заморская территория Великобритании, находящаяся на одноимённом острове, входящем в архипелаг Малые Антильские острова (Здесь и далее прим. переводчика).

3

Пресвитер Иоанн, в русской литературе также царь-поп Иван, — легендарный правитель могущественного христианского государства в Центральной Азии. Сам Иоанн и его королевство являются, скорее всего, вымышленными, хотя многие исследователи находят его возможные прототипы.

4

Иоанн (Джон) Безземельный (1167–1216) — король Англии с 1199 года и герцог Аквитании из династии Плантагенетов, младший (пятый) сын Генриха II и Алиеноры Аквитанской. Его правление считается одним из самых катастрофических за всю историю Англии — оно началось с завоевания Нормандии французским королём Филиппом II Августом и закончилось гражданской войной, почти свергшей его с трона (за свои поражения он получил ещё одно прозвище «Мягкий Меч»). В 1213 году он признал Англию вассалом папы римского, чтобы закончить раздор с католической церковью, а в 1215 году восставшие бароны заставили его подписать Великую хартию вольностей, за что Иоанн наиболее всего и стал известен. Некоторые историки считают, что правление Иоанна было не лучше и не хуже царствований Ричарда I и Генриха III. Тем не менее, репутация Иоанна была настолько плоха, что с тех пор ни один английский монарх не называл своих наследников этим именем (оно впоследствии стало считаться несчастливым также в правящих династиях Шотландии и Франции).

5

Фулько из Нёльи (Нейльский) (умер в 1201). Священник из Нёльи-сюр-Марн, ставший бродячим проповедником. Он ходил по Нормандии, Пикардии, Бургундии, бесстрашно обличая пороки своего времени (лично он никого не трогал, но грешник-то и обличение греха принимает на свой счет). Его простые, горячие проповеди собирали множество людей. Не раз его бросали в тюрьму местные власти, которые тоже принимали на свой счет многие из слов проповедника. Окружающих особенно впечатляло то, что в век моды на аскетизм он сознательно ел все, что предлагали, ночью спокойно спал, не затевал чрезвычайных постов. Зато при встрече с королем Ричардом Львиное Сердце отец Фульк предсказал ему скверную смерть, если тот не избавится от трех своих распутных дочерей. Король заметил, что дочерей не имеет, на что проповедник бросил: «Их зовут Гордость, Алчность, Разврат». В 1198 году по просьбе Папы Иннокентия III Фульк стал проповедовать на севере Франции о необходимости нового крестового похода, и более двухсот тысяч человек откликнулись на его призыв. Он и сам уже был готов отправиться в путь, но скончался.

6

Эрар II де Бриенн (ум. 8 февраля 1190/1191) — граф де Бриенн, участник Третьего крестового похода. Вместе с братом Андре отправился в Третий крестовый поход в составе передового отряда графа Роберта II де Дрё. Андре погиб в бою с войсками Саладина 4 октября 1189; Эрар в этом сражении спасся бегством, но умер во время осады Акры.

7

Симон IV де Монфор (1160/1165 — 1218) — военный лидер крестового похода против альбигойцев, сеньор де Монфор-л’Амори с 1187 года, 5-й граф Лестер с 1204 года, виконт Безье и Каркассона, сеньор Альби и Разеса с 1211 года, герцог Нарбонны, граф Тулузский, виконт Безье и Каркассона с 1216 года.

8

Балдуин I Фландрский (1171–1205) — первый император Латинской империи с 1204 года, граф Эно под именем Бодуэн VI де Эно и граф Фландрии под именем Балдуин IX Фландрский с 1195 года, видный фламандский феодал, объединивший под своим скипетром Фландрию и Эно; крестоносец.

9

Иннокентий III (в миру — Лотарио Конти, граф Сеньи, граф Лаваньи, ок. 1161–1216) — папа римский с 8 января 1198 по 16 июля 1216 года.

10

Город в Хорватии.

11

С 1918 Дубровник — порт на Средиземном побережье.

12

Город в Хорватии.

13

Город в Турции.

14

Алексей IV Ангел (ок. 1183–1204) — Византийский император в 1203–1204 годах. Сын Исаака II и его первой жены Ирины. После ослепления своего отца и узурпации власти его дядей Алексеем III в 1195 году проживал в Константинополе на положении пленника. В марте 1202 года с помощью своего воспитателя бежал к своей сестре Ирине, жене короля Филиппа Швабского (его тайно перевезли два купца из Пизы). В конце июня 1203 года крестоносцы прибыли к столице Византии. Алексей III встретил их у городских стен с 70-тысячным войском, которое было разбито в ходе дальнейшего сражения. Алексей III пробовал договориться с крестоносцами, предлагая им покинуть его владения, а взамен предоставить провизию и денежное обеспечение. Но европейцы настаивали на передаче власти его племяннику Алексею. Началась осада города, в ходе которой европейцы смогли захватить Галатскую башню и разломать цепь, закрывавшую проход в бухту Золотой Рог. В июле гарнизон совершил удачную вылазку, но басилевс не воспользовался её итогами. Вызвав своими действиями волну народного недовольства, 18 июля Алексей III бежал из столицы в Адрианополь, забрав с собой 10 кентинариев золота и дочь Ирину.

15

19 июля 1203 года отец Алексея IV Исаак был освобождён горожанами из темницы и переведён во дворец. Крестоносцы настояли на том, чтобы императором был и сам Алексей. 1 августа отец и сын были провозглашены соправителями. Однако отношения с европейцами начали быстро ухудшаться. Исаак II понимал, что сумму, которую пообещал им его сын, императорская казна дать не в состоянии. Алексей IV пытался вернуть долг крестоносцам. Для уплаты долга он обложил экстраординарным налогом всех, конфисковал имущество сторонников Алексея III, велел переплавлять украшения и изымать церковную утварь. Немного помог захват нескольких городов во Фракии в ходе войны с Алексеем III. Кроме того, по его настоянию патриарх Иоанн Каматир был вынужден пойти на ряд уступок папе. В августе 1203 года крестоносцы отправились грабить мусульманский квартал, из-за этого начались стычки с городскими дружинниками. В итоге разгорелся пожар, за два дня нанёсший серьёзный урон ремесленным кварталам, ипподрому и Большому дворцу. К осени правительству удалось собрать половину суммы — 100 000 марок. Деньги не удовлетворили европейцев, и был подписан договор, по которому они оставались ещё на год, дожидаясь выплаты всей суммы. Но к этому времени знать и простой народ ненавидели Ангелов из-за тяжёлой экономической ситуации и присутствия крестоносцев. В декабре 1203 ненависть между гражданами Константинополя и крестоносцами вырвалась наружу насилием. Разъяренные толпы хватали и жестоко убивали любого иностранца. Крестоносцы, в свою очередь, считали, что Алексей IV не выполнил данных им обещаний. В итоге Алексей прямо сказал им: «Я не буду делать больше, чем я сделал». Проблемы начались и с ещё одной, неожиданной стороны: ослеплённый Исаак II был недоволен тем, что приходится делить власть с сыном, и начал распространять против него всякие слухи, обвиняя его одного не только в сложившейся ситуации, но и в расточительном образе жизни и даже в сексуальных извращениях. Так, например, он пустил слух, что Алексей общается с «развращенными мужчинами». Сам Алексей не смог открыто выступить против крестоносцев, как этого от него требовали жители. В начале января 1204 года он попытался поджечь 17 кораблей крестоносцев, но попытка не удалась. 25 января 1204 года в соборе Святой Софии оба соправителя были низложены горожанами. Узнав об этом, Алексей IV приготовился ввести войска латинян в свой дворец и хотел послать на переговоры с крестоносцами протовестиария Алексея Дуку Мурзуфла. Однако тот сам имел имперские амбиции. 28 января он приказал схватить Исаака и Алексея и бросить в тюрьму. Он дважды пытался отравить его, а затем приказал задушить Исаак умер, не выдержав известия о гибели сына.

16

Бонифаций I Монтсерратский или Монферратский (1150–1207) — лидер Четвёртого крестового похода, первый король Фессалоники. По происхождению — маркграф Монферратский, сын Вильгельма V Старого и Юдифи Австрийской, брат Вильгельма по прозвищу Длинный Меч и Конрада Монферратского. В 1191–1193 годах воевал на стороне императоров Фридриха I и Генриха VI против Ломбардской лиги, в 1194 году — против Сицилии. В 1201 г. в Суассоне был избран предводителем Четвёртого крестового похода, который закончился взятием и разграблением Константинополя.

17

Энрико Дандоло (1107 или 1108 — май 1205) — 41-й венецианский дож. Среди других глав Венецианской республики его выделял девяностолетний возраст и слепота, которые не помешали ему быть избранным и оставить заметный след в истории, в том числе повлияв на исход Четвёртого крестового похода и разграбление Константинополя.

18

Людовик де Блуа (фр. Louis de Blois; 1171 или 1172 — 14 апреля 1205) — граф Блуа, Шартра и Шатодена с 1191 года, граф Клермона (по правам жены). Сын Тибо V Блуаского и Алисы Французской — дочери короля Людовика VII. Племянник Филиппа II Августа и Ричарда Львиное Сердце.

19

Найман (от монг. «восемь») — группа племен тюркского происхождения. Происходят, возможно, от киданей, которые, перейдя в Западную Монголию, после падения династии Ляо образовали союз родов или племен Найман.

20

Субэтэй был сыном кузнеца Чжарчиудая из племени урянхаев. Пришёл к Тэмуджину по примеру своего старшего брата Джэлмэ, уже находившегося у того на службе. Участвовал во всех основных монгольских походах первой половины XIII века — на северный Китай (Империю Цзинь), меркитов, государство Хорезмшахов. Во время похода на Кавказ и Восточную Европу совместно с Джэбэ руководил монголами в битве на Калке (1223). В 1224 году монголы Джэбэ и Субэтэя двинулись на восток, против волжских булгар. Не достигнув успеха, они через степи Казахстана вернулись в Монголию. Субэтэй был фактическим командующим в Западном походе Бату (1236–1242).

21

Джэбэ-нойон (Чжебе от монг. «джэбэ», «стрела»; собственное имя — Джиргоадай) (ок. 1181 — ок. 1225 или 1231) — монгольский военачальник, темник, один из лучших полководцев Тэмуджина-Чингисхана.

Content

Роберт Говард
Долг стрелка

Долг стрелка

Барабаны заката

Глава I. Происшествие

Глава II. Тайна

Глава III. История девушки

Глава IV. Кровавый след

Глава V. Грохочущие скалы

Бурные воды

Дикая вода

Западная башня

Король забытого народа

Она дьявол

Остров вечности

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Свидание в пустыне

Сонора Кид

История первая. Ковбой — дитя Соноры

История вторая. Дитя из Соноры побеждает

История третья. Сияющее солнце на сияющем небе

История четвертая. Горячее солнце Аризоны

История пятая. Стив Эллисон

Красные клинки черного Катая

Глава I

Глава II

Глава III

Примечания