Стейнар Бьяртвейт

Одиссей

Маттиасу и Филипу

© Vigmostad & Bjørke AS, 2016

© Воробьева Е., перевод, 2018

© Орлова И.В., оформление, 2018

© «Прогресс-Традиция», 2018

* * *

Предисловие

Эта книга была написана в пути. Я выражаюсь буквально, так как работал над ней в Кашкайше, Риме, Венеции, Флоренции и на Капри, а еще, разумеется, дома, так как без дома не бывает и путешествий. Кроме того, я выражаюсь фигурально, поскольку весь последний год я переживал серьезные перемены и находился в движении. Оставлял то, что мне было дорого, начинал новое. Я был мятущейся душой.

Эта книга рассказывает о путешествии. «Одиссея» – наивысшая форма путевых заметок. Многие считают «Одиссею» лучшей из когда-либо написанных книг. Рассказы о долгом возвращении Одиссея с Троянской войны многих вдохновляли и трогали за душу. И не без причины, потому что это история не отдельно взятого мужчины, но человека вообще. Путешествие – это повесть о движении и его причинах. Истории простираются дальше, чем любые другие описания. Поэтому эта книга посвящена «Одиссее», но прежде всего она будет говорить о человеке. С помощью психологии, философии и позднейших трактовок путешествия Одиссея я попытаюсь предложить читателю глубокий анализ тех тем и дилемм, которые затрагиваются «Одиссеей». Это будет не совсем обычная книга по психологии. Я отталкиваюсь от самого текста, поскольку выдающиеся литературные произведения говорят нам нечто очень важное о человеке. Психологические модели помогают объяснить происходящее в «Одиссее» и сами становятся понятнее благодаря этому тексту. Я пользуюсь в первую очередь методами конструктивизма и нарратологии, но в некоторых местах психологических моделей оказывается недостаточно, и тогда я прибегаю к философии, особенно к трудам Кьеркегора, Ницше и Макинтайра. Это позволяет достичь более глубокого понимания и неожиданных озарений. Но за рулем всегда остается Одиссей, и мы последуем за ним во всех перипетиях его истории.

Эта книга написана для путешественников. В первую очередь, конечно, для исследователей и студентов, но кроме того – для руководителей и коллег, друзей и возлюбленных. Хорошая книга всегда сообщает вам нечто новое о вас самих. Поэтому «Одиссея», лучшая книга для всех, кто находится в пути, может стать источником настоящих откровений, и я надеюсь, что мне удастся это донести. Я также надеюсь, что рассказанные в этой книге истории, приведенные параллели, иллюстрации и сам ее формат подарят вам нечто большее, чем просто информацию. Книги должны доставлять тактильное удовольствие, радовать глаз и служить хорошими попутчиками.

В некоторых местах я сознательно прибегаю к упрощениям. Так, неизвестно, кто на самом деле был автором «Одиссеи». Гомер мог быть одним человеком, группой людей, а мог и вовсе никогда не существовать. Но для простоты я везде называю его автором. Неоднозначность в этом вопросе ни в коей мере не умаляет достоинств самого произведения. «Одиссея» была блестяще переведена на норвежский язык Петером Эстби в 1922 году[1]. Однако некоторые формулировки могут показаться слишком туманными для современного читателя, поэтому я позволил себе немного изменить их, чтобы сделать более доступными. При этом я старался держаться как можно ближе к оригиналу и другим переводам. Имена приводятся обычно в узнаваемом и общепринятом варианте. Одиссея я иногда называю латинизированным вариантом его имени – Улисс, если таковым пользовался автор цитируемого произведения. Ахейцев и аргейцев я для простоты везде называю греками.

Я хочу сказать большое спасибо Хильде за то, что она всегда поддерживала, помогала и подгоняла меня в работе над книгой. Не знаю, когда я закончил бы рукопись и закончил бы ее вообще, если бы не она. Она уникальный, превосходный редактор. Еще более я благодарен Лауре за то, что отпустила меня в это путешествие. Когда я оказываюсь в пузыре, где существует только текст и весь окружающий мир на какое-то время исчезает, со мной не так-то просто ужиться. Она всю дорогу поддерживала и направляла меня. Она знает меня лучше всех и дарит мне тот покой и то беспокойство, которые мне необходимы. Домой и из дома, внутрь и наружу – этим путем движемся мы все.

Дома, 16 сентября 2016 года. Стейнар Бьяртвейт

Глава 1

Где Одиссей?

Человек

Боги, герои,

нимфы тенистые —

не за горами

их вечности местные —

ясно, капризно

в смертных объятиях

их вечной жизни

длилось проклятие.

А есть еще века,

где нам – какое дело,

что ненависть легка,

что близость пустотела,

где детской простоты

бесхитростно коварство,

где олимпийцев рты

умели целоваться[2].

Муза, скажи мне о том многоопытном муже… Начало «Одиссеи» предельно ясно. Первое предложение – самое важное в любом произведении. Оно задает тон всему повествованию, и чаще всего в нем содержится вся суть книги. В «Одиссее» достаточно и первого слова: в оригинале это andra – человек[3]. Да, это история многотрудного возвращения Одиссея домой с Троянской войны. Да, это величайшее в мире произведение в жанре «фэнтези», в котором элегантно перемешаны боги и чудовища. Да, это повесть о том, как смекалка побеждает грубую силу. Но прежде всего это рассказ о человеке. Сквозь время и пространство мы узнаем историю человека, который никогда не сдается, которому есть что сказать любому из нас, независимо от того, в какой эпохе и стране нам выпало жить. Эта история обладает такой силой, что она задала тему и направление многим великим рассказчикам – от Данте и его Вергилия до Джеймса Джойса и Хорхе Луиса Борхеса. Самое невероятное, пожалуй, заключается в том, что такую историю вообще могли выдумать. Мы даже не знаем наверняка, кто это сделал. Молва твердит, что это был Гомер, но неизвестно, жил ли вообще на свете такой человек[4]. Тем не менее ходят слухи: за 800 лет до рождения Христа слепой поэт сидит на берегу соленого Адриатического моря и вглядывается в самого себя, рассказывая миру историю о путешествии через море. Немногие сумели увидеть дальше, чем этот слепец. Борхес говорит, что если вечность существует, то с человеком может произойти все что угодно, и тогда, «в условиях бесконечного времени и бесконечной смены обстоятельств, невозможно представить себе, чтобы “Одиссея” не была написана по крайней мере один раз»[5]. Andra moi ennepe, Mousa – Муза, скажи мне о том многоопытном муже. Речь идет об одной из муз Аполлона, которые вдохновляли людей заниматься искусством. И вот слепой Гомер стоит на границе моря и суши и взывает к помощи богини, чтобы рассказать историю человека.

«Одиссея» – история путешествия. Все великие произведения в жанре путевых заметок рассказывают о двух путешествиях – внешнем и внутреннем. Внешнее путешествие может увлечь читателя кульминациями и краткими передышками на американских горках сюжета, но вместе с тем его приглашают и в другое путешествие. Внутреннее путешествие развивается параллельно и приводит к даже большим открытиям и откровениям. Поэтому Данте отправляется в свои божественные скитания в поисках утраченного пути. Поэтому Гёте отправляется в Италию, чтобы найти там то место, которое так необъяснимо притягивает его. И поэтому Фродо отправляется к Ородруину – ради чего-то большего, чем просто бросить кольцо в жерло огненной горы. Внешние события служат отражением внутренних. В следующий раз, когда отправитесь в путешествие, возьмите с собой ручку и блокнот, не довольствуйтесь дежурными отпускными селфи, выложенными на «Facebook». Путешествия всегда подталкивают к самоанализу, а сделанные в пути наблюдения иногда становятся источниками неожиданной мудрости. Как в случае с Одиссем, который возвращался на Итаку, но, прежде чем вернуться домой, вынужден был скитаться по миру десять лет, чтобы узнать нечто важное о себе и человеке в целом. Другими словами, его путешествие – отнюдь не античная версия средиземноморского круиза. Он метит гораздо выше, и на этом пути его сопровождает слепой поэт, который может смотреть только внутрь себя. Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который, странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен, многих людей города посетил и обычаи видел.

Дома

«ЕЛЕНА» по Эсхилу значит «ПЛЕН» —

все на коленях у ее колен.

Услада мира и Эриний мера —

она – немая спутница Гомера

незрячего.

Остров Итака находится у западного побережья Греции. Здесь дом Одиссея. Он царь Итаки. Но никто не знает, где Одиссей. Он не был дома уже двадцать лет, с тех пор, как уехал на войну. Братья Агамемнон и Менелай позвали его в поход на Трою. Троянский принц соблазнил и похитил красавицу-супругу Менелая, Елену, и такое оскорбление греки стерпеть не могли. Братья послали гонцов ко всем царям и принцам Эллады. Многие поклялись им в верности, в том числе Одиссей. Честь Менелая необходимо восстановить, а Елену вернуть домой. Одиссей неохотно покидал дом, куда лишь недавно привел молодую жену, Пенелопу, и та родила ему сына по имени Телемах. (См. ил. 1. Рафаэль, «Парнас» – группа с Гомером.)

Но слово есть слово, так что Одиссей отправляется за море вместе с знаменитыми воителями Акиллом и Аяксом – в Трою. Поход, задуманный как маленькая победоносная война, превратился в десятилетнюю осаду. Герои погибали, насилия и разруха царили на открытых всем ветрам окрестностях Трои. Ярость и смерть, обрушившиеся на этот прекраснейший из городов Античности, будут воспеваться тысячелетиями. В конце концов Троя была взята – не силой, но хитростью, и Одиссей сыграл главную роль в этом стратегическом маневре. Именно у него родилась идея построить деревянного коня, именно он стоял во главе отряда, спрятавшегося в его брюхе. Именно он открыл ворота Трои и стал причиной ее разрушения. Город сравняли с землей. Кровь лилась рекой, творились постыдные дела. Менелай нашел свою беглую жену, и греки отправились домой. Но многие так и не вернулись. Боги карают за ненужную жестокость, а в этом греки сумели отличиться. Одним из пропавших был Одиссей. Десять лет прошло после падения Трои, а он все еще не вернулся домой.

И теперь его дому угрожают враги. Пенелопа долго сдерживала их натиск, Телемах вырос и стал мужчиной. Но свято место пусто не бывает, Пенелопа все еще красива, а должность царя вакантна. Многим мужчинам начинает казаться, что это неплохой шанс. Первая красавица Итаки снова свободна, и к ней прилагается весьма достойное приданое. И к дому стекаются женихи. Поначалу осторожно, затем все настойчивее и в конце концов попросту нагло. Они не дарят цветов, не приносят даме маккиато из кофейни на углу и не приглашают в ресторан. Они заявляются к ней домой и оккупируют двор, гостиную и кухню. Греческое гостеприимство обязывает обращаться с гостями хорошо, но женихи просто-напросто разоряют дом. По вечерам они расходятся, чтобы отоспаться в собственных кроватях, но к обеду снова тут как тут. Они опустошают кладовые и винные погреба, требуют развлечений и помыкают слугами. В дом заявляются все новые и новые женихи – со всей Итаки и близлежащих островов. Некоторые происходят из хороших семей, другие – просто искатели легкой наживы. И всем хочется урвать свой кусок пирога. Кому помогут головы варваров на кольях у ворот, с такими-то гостями?

Женихи буквально объедают семью Одиссея. Обжорство, поглощение пищи – одна из сквозных тем всей поэмы[6]. Поведение женихов отвратительно – оно примитивно и здорово смахивает на каннибализм. В каждом человеке живет глубоко запрятанный первобытный страх быть съеденным. Умереть – одно дело, но быть съеденным – совсем другое. Человеческое начало уступает животному. Пиры женихов позднее звучат отголоском в историях о циклопах, которые пожирают спутников Одиссея, и лестригонов, которые варят себе бульон из костей мертвецов. Таким образом они пожирают саму человечность. Поэтому безудержное обжорство женихов выглядит как варварский пир над мертвым телом Одиссея. «Это легко: пожирают чужое без платы, богатство мужа, которого белые кости, быть может, иль дождик где-нибудь мочит на бреге, иль волны по взморью катают», – в отчаянии выговаривает Телемах. Они преследуют нас всю дорогу – чавкающие, рыгающие и истекающие слюной. Невозможно читать о них, не преисполнившись отвращения. Они вгрызаются прямо в душу. Поговорка «мой дом – моя крепость» верна во многих смыслах. Одиссей далеко, и в его отсутствие падальщики бесчинствуют. Эта тема прослеживается по ходу всей истории: дом Одиссея приходит в упадок, потому что сам он сбился с пути. В разрушении виноваты женихи и их ненасытная жадность, но виноват и Одиссей, который мог бы помешать им, если бы был дома. И если Одиссей не вернется домой, если он не очнется, где бы он ни был, не вырвется из плена, он погибнет. Падальщики сожрут его душу и уничтожат все человеческое.

Женихи требуют от Пенелопы выбрать нового мужа. Они в своем праве, здесь ничего не поделаешь. Одиссей исчез, Итаке нужен царь. И кому какое дело, что она не хочет выходить замуж, что надежда на возвращение Одиссея еще жива в ее душе. Чем больше проходит времени, тем настырнее становятся женихи, уверенные, что хозяин не вернется домой. Пенелопа всячески тянет время: она обещает выбрать себе нового супруга, когда закончит ткать саван для старого свекра, Одиссеева отца. Женихи недовольно вздыхают, но соглашаются. В конце концов, она дала им надежду. В общем, днями Пенелопа ткет саван, а ночами тайком пробирается к станку и распускает все, что успела соткать днем. Таким образом ей удается пудрить женихам мозги целых три года, но в конце концов они ее раскрывают и требуют своего. Что может быть естественнее, чем прийти в праведное негодование за себя и за товарищей? Они требуют созвать общий совет. «Три совершилося года, уже наступил и четвертый с тех пор, как, нами играя, она подает нам надежду всем, и каждому порознь себя обещает, и вести добрые шлет к нам, недоброе в сердце для нас замышляя». Другими словами – нечестная игра против всех греческих мужчин и во вред всему обществу. Теперь совет должен положить конец этому притворству и заставить Пенелопу выбрать одного из претендентов. Сколько же можно терпеть ее увертки! Под конец они добавляют, что даже если Одиссей и вернется домой, что весьма маловероятно, он погибнет ужасной смертью от рук многочисленных противников.

У богов нездоровое чувство юмора. Подобно тому, как греки разрушили Трою, женихи разрушают дом Одиссея. (См. ил. 2. Джон Роддэм Спенсер Стенхоуп, «Пенелопа».)

Возвращение на родину

Оставленный залогом

того, что в оный час

преобразится в слово

вся эта кровь и грязь,

в незыблемое пение,

в античные стихи,

запоминает Фемий,

как гибнут женихи.

В античной литературе имелось специальное слово для произведений в жанре «Одиссеи». Они назывались nostos – возвращение на родину[7]. Это понятие включает в себя само прибытие домой, а также повествование о путешествии. Nostos также может означать возвращение к свету и к жизни. Это слово знакомо нам по понятию ностальгии, которое происходит от nostos и algea, что означает «боль». Ностальгия – это болезненно-сладкая тоска по дому[8]. Кроме того, в современном греческом есть слово nostimos, которым пользуются для того, чтобы описать необыкновенно вкусную еду – «как домашняя»[9]. Грегори Надь убежден, что слово nostos – ключевое для понимания всей «Одиссеи». Ведь после Троянской войны не у одного Одиссея возникли трудности с возвращением. Прибытие домой греческого военачальника, Агамемнона, было неоднократно описано в античной литературе. Он был убит на пороге собственного дома в Микенах – в этом смысле его возвращение, пожалуй, противоположно Одиссееву. Брат Агамемнона, Менелай, тоже долго скитался по пути в родную Спарту. Не только сама Троянская война, но и истории возвращения с нее дали богатейший материал для художественных произведений вплоть до наших дней. Поскольку, как справедливо отмечает Надь, nostos – это не просто путь домой, это еще и путь к самому себе.

Вся история философской мысли проходила под девизом: познай самого себя. В древности эти слова были высечены над входом в храм дельфийского оракула: gnothi seauton. Сократ довольно быстро пришел к известному выводу: «Я знаю, что ничего не знаю», но, тем не менее, всю жизнь продолжал искать ответ. И он был не одинок в своем поиске. Пожалуй, самое невероятное в чтении древней литературы – это узнавание собственных мыслей в этих произведениях. Просто попробуйте. Почитайте стихотворения Горация или размышления Марка Аврелия. Я гарантирую вам, что вы узнаете в них себя. Разумеется, вы будете вкладывать в прочитанное свои проекции, как происходит при толковании пятен в тесте Роршаха. Разумеется, они жили в совсем других условиях, мыслили и понимали многие вещи иначе. Но вместе с тем они думали так же, как мы. Они размышляли над теми же вопросами. Не все человеческое определяется средой. В нас заложены склонности к определенным действиям, переживаниями и мыслям. Многие из этих склонностей даже древнее античных произведений. На этом основана вся эволюционная психология, не говоря уже о литературе и философии. Некоторые вещи просто имманентны человеческой природе, в частности потребность понять себя и найти свое место в мире.

Именно поэтому «Одиссея» все еще трогает нас. Она рассказывает историю возвращения к самому себе и к жизни. Мы узнаем этот мотив во многих современных шедеврах искусства и кинематографа, включая фильмы «Начало» и «Матрица». Если герой не проснется и не вернется к себе, его тело и сознание канут в небытие. Перенесите эту тему из сказок и научной фантастики в реальную жизнь – и ничего не изменится. Проблемы будут те же самые. Датский философ Сёрен Кьеркегор только об этом и писал. Он боялся, что человек проживет свою жизнь как пассажир, лишь наблюдающий из окна за происходящим. Как если бы он смотрел на себя со стороны. И жил свою жизнь, на самом деле не проживая ее. Иногда и мне интересно, когда же жизнь начнется по-настоящему. Я прожил уже довольно долго и чувствую, что прошел базовые уровни и преодолел последние препятствия. Я забрался довольно высоко – уровня этак до 77-го, так что я уже совсем готов. Жизнь может начаться. Я все еще чувствую себя молодым, просто более мудрым и опытным, чем 10–20 лет назад, другими словами, я готов начать жить по-настоящему. Вместе с тем меня не оставляет подозрение, что где-то за углом прячется главный злодей, который вот-вот выскочит на меня со словами: «Game over! Игра окончена». И что же я делал все это время? Хммм. Не только Одессей заблудился и этим подверг свой дом опасности.

Кьеркегор подходит к этой проблеме очень оптимистично, но, к сожалению, ее не решает. Просто потому, что он не предлагает готового курса, который приведет нас домой. Его ответ неоднозначен. Главная задача человека – осмелиться быть субъективным, утверждает Кьеркегор, тем самым отправляя в топку все книги по саморазвитию.

Потому что готового рецепта не существует. Что значит жить, что значит быть субъективным – это каждый должен решить сам. «Со всемирно-исторической точки зрения индивидуальный субъект, конечно же, – всего лишь пустяк, однако… с этической точки зрения индивидульный субъект бесконечно более значим»[10]. В этом вопросе не существует объективных истин, только субъективные. Поэтому Сократ может с искренней убежденностью заявлять, что ничего не знает. Он знает то, что недоступно объективному знанию: он знает, кто он есть.

Когда Кьеркегор пишет, он жонглирует словами, почти как авторы детских считалок. Шалтай-Болтай и Шишел-Мышел. Но Кьеркегор иногда совсем перегибает палку. Его необходимо читать с максимальным усердием, и желательно иметь под рукой пару специалистов по датскому языку образца двухсотлетней давности. Он и сам признает, что его изыскания ненаучны – и в слух насмехается над любыми объективными системами. Его истина субъективна, а не объективна. Истина искренна, а объективное безразлично к искренности. То, что истинно для меня, и является истиной, и только это имеет значение. Истина отвечает не на вопрос «что?», а на вопрос «как?». Как я отношусь к самому себе, своей жизни и тому, что считаю реальным и истинным. Что хорошего в том, чтобы отыскать истину, которая не вызывает у нас никаких эмоций? «Не является ли отсутствие внутреннего тоже своего рода сумасшествием?»[11]. Потому-то Кьеркегор считает, что Дон Кихот куда нормальнее профессора, который в одном абзаце с тридцатью библиографическими ссылками и тремя оговорками сможет объяснить, что такое человек. Потому что в процессе он и сам забудет, что является человеком. А Дон Кихот? В своем буйном помешательстве, с тазиком для бритья на голове и ветряными мельницами во взгляде, он изменит человечество, потому что он так искренне и полно отдается тому, что делает. «Решающим фактором становится страсть бесконечного, а вовсе не содержание, ибо содержанием здесь как раз и будет такая страсть. Таким образом, субъективное “как” и сама субъективность оказываются истиной»[12].

Кьеркегор знает, в чем заключается противоположность субъективной истины: в мещанской обыденности. Общественное пространство, которое мы заполняем сугубо прекрасным и политически корректным содержанием, представляет собой полюс, противоположный субъективности. Многие из нас кивнут с пониманием. Мещанство – это зло. Мы все согласимся с этим, и в тот же момент превратимся в то, что Кьеркегор презирает всеми силами души. Ведь он критикует не мещанство – но объективность, обыденность. Тех, кто без раздумья соглашается с любым утверждением – «полностью согласен!» и «да, не правда ли?», тех, кто всегда наступает на пятки самым модным и популярным членам общества, тех, кто знает, что сейчас принято критиковать, а чем восхищаться, кто поет в унисон с церковным хором сегодня и присоединяется к толпе, кричащей «Распни его!», завтра. Так что поостерегитесь осуждать людей за то, что они не понимают Кьеркегора. Вполне возможно, что самый эксцентричный маргинал в своей сумасбродности гораздо ближе к кьеркегоровской субъективности, чем вы.

Если субъективность есть истина, значит, главная задача человека – стать субъективным. Мы теряемся в толпе. Мы путаемся в том, как правильно думать и как правильно жить. В нашем коматозном существовании жадные прихлебатели пожирают нас изнутри, а вездесущие всезнайки по кусочку откусывают от нас снаружи. Одиссей должен найти путь домой, пока не стало слишком поздно.

В поисках

Посмотри сквозь Ахиллеса,

Агамемнона послушай

речи мертвые, и, если

не затопчут тебя души,

ты спроси кого попало —

безызвестности не бойся —

там ли Элиот и Паунд,

нет ли там такого – Джойса?

Свою версию «Одиссеи» – роман «Улисс» Джеймс Джойс тоже начинает с прихлебателей[13]. Его юный Телемах, перенесенный на две тысячи лет вперед, обитает в небольшой квартирке в Дублине. За жилье платит он, но у него постоянно живет его друг по имени Бык Маллиган. Он занимает место, постоянно навязывается и даже приглашает в квартиру своего приятеля. Всего-то и нужно, что сказать нет. Но Бык весь светится и окатывает своим шармом, своим стилем и красноречием. Он одновременно весел и снисходителен. Он все время одалживается у Стивена Дедала, он требует собственный ключ от квартиры. Он вечный рубаха-парень и даже дразнит ирландского Телемаха за его немногословность и угрюмый нрав. Первая глава «Улисса» заканчивается одним-единственным словом, практически стоном, вырывающимся изо рта Стивена Дедала: «Захватчик!»

Таковы были женихи в прежние времена, таковы они и теперь. Они существуют не только в сказках и метафорах. Они похожи на друзей или родственников, которые, получив подарок, говорят: «Спасибо, а можно еще один?» И со временем подарки превращаются в вашу обязанность. Дружеский обмен любезностями превращается в грубую эксплуатацию. Такие люди встречаются даже в самом тесном кругу друзей. Они обижаются, когда их пытаются выгнать, заявляют, что их неправильно поняли и несправедливо обидели: «Что ты сказал, Телемах, необузданный, гордоречивый? Нас оскорбив, ты на нас и вину возложить замышляешь?» Так выступили женихи, прикрываясь идеалами братства, хотя их настоящие идеалы скорее напоминают мораль Скруджа Макдака, которой он делится со своим племянником Дональдом: «Все твое – мое, все мое – тоже мое». Им свойственна приятельская манера Быка Маллигана: они могут взять тебя за руку, дружески подмигнуть и пригласить тебя пировать за твой же счет. Они лгут, искажают и умалчивают. Они воруют и паразитируют на других. Что характерно, Бык Маллиган зарабатывает на жизнь продажей произведений искусства, а сам ничего не создает. Он не отступает, пока не получает ключ от квартиры. В какой-то момент Телемах и у Гомера, и у Джойса понимает, что его жизни угрожает опасность. Когда враги или друзья откусывают от тебя по кусочку, нужно поскорее уносить ноги. И Телемах отправляется в путь.

Сына навешают двое отцовских друзей. Первый, Ментес, уговаривает его не терпеть творящуюся несправедливость. Встать на защиту себя и своей семьи. Созвать совет. У семьи еще остались друзья. А если Телемах не получит поддержки, Ментес советует ему отправиться на поиски отца. Другой друг предлагает себя в попутчики. Его имя – Ментор, и оно превратилось в нарицательное обозначение опытного мужа, который помогает выпестовать юный талант. (См. ил. 3. Жак-Луи Давид, «Прощание Телемаха и Эвхариды».)

Оба имени – Ментор и Ментес – означают «тот, кто установил контакт с твоим умом»[14]. Ментор сопровождает Телемаха в путешествии, куда он отправляется с целью найти отца. Они решают навестить старых друзей и соратников Одиссея, которые сумели вернуться из Трои. Кто-то должен знать, куда подевался Одиссей.

По дороге Ментор дает юноше советы и делится мудростью. Есть мнение, что Телемах отправляется в первое в истории образовательное путешествие, и некоторых исследователей оно интересует даже больше, чем странствия Одиссея. Франсуа Фенелон решил развить эту историю в «Приключениях Телемаха» (Les Aventuresde Télémaque), а Джойс вкладывает некоторые собственные черты в собственного Телемаха, Стивена Дедала. В поездке Телемаха можно выделить несколько слоев смысла. Ей посвящены первые песни «Одиссеи». Телемах не найдет своего отца, но, как это нередко случается в путешествиях, он познает самого себя. Эта поездка нужна ему, а не Одиссею. Отправляясь в путь, он оставляет позади детство и дом, где он вырос. Он даже просит старую служанку обождать несколько дней и не рассказывать матери, что он уехал. Служанка здесь играет роль типичных обеспокоенных родителей и спрашивает, как это ему в голову взбрело уехать. Он не должен выходить в полный опасностей внешний мир, ему лучше остаться дома в безопасности. А Телемах отвечает ей то, что все дети всегда отвечают родителям: он должен ехать.

Путешествие подарит ему новые знакомства и новые знания. К тому же у него есть спутник. Образ Ментора очень убедителен и полон поразительного достоинства. Грегори Дэвид Робертс, который сам убежал из дома и отправился в путешествие в довольно юном возрасте, пишет в романе «Шантарам»: «Судьба дарует нам в нашей жизни трёх учителей, трёх друзей, трёх врагов и три большие любви. Но все двенадцать предстают в других обличьях, и мы никогда их не распознаем, пока не влюбимся, не бросим и не сразимся с ними»[15]. Он произносит эти загадочные слова в путешествии, о смысле которого мы можем только гадать. И они в полной мере касаются Ментора. (См. ил. 4. Густав Климт, «Афина Паллада».)

В его взгляде отсвечивает голубая сталь. Крылья со свистом рассекают воздух. Нечто подобное мы чувствуем и в присутствии Ментеса. Когда он говорит, Телемах чувствует, как его ум проясняется и появляется решимость. Он знает, что ему надлежит делать. Как будто эта встреча принесла ему благословение и ясность, но принесла с собой и опасность.

«Одиссея» начинается с того, как сын отправляется на поиски пропавшего отца. Удивительное начало. Если я когда-нибудь собьюсь с жизненного пути, я надеюсь, что мои сыновья отправятся меня искать. Хотя бы они. Потому что ребенок – это отец мужчины, а Телемах – альтер-эго самого Одиссея. Эти двое путешественников следуют друг за другом по дороге домой. Сын отправляется на поиски. И хотя он не находит Одиссея, он приводит мир в движение. Что-то случается в тот момент, когда Телемах направляет свой корабль прочь от Итаки – если не на земле, то на небесах.

Превращения

Осквернительница ложа.

Царского добра воровка.

Корень брани. Отчего же

Менелай ее столь робко

пощадил? – Краса нетленна:

заповедан этот рай

и для гнева, и для плена,

оттого свою Елену

не ревнует Менелай.

Телемах отправляется в Пилос и Спарту. Он навещает старых друзей отца и попутно заводит собственных. Когда вы совсем юным отправляетесь в путь и встречаете ровесников, часто завязывается крепкая дружба. И даже если впоследствии вы не общаетесь так уж часто, такая дружба обычно длится всю жизнь. Как вы понимаете, это произошло и с Телемахом. В Пилосе он познакомился с Нестором, чье имя тоже прославлено в веках, – самым мудрым из греческих военачальников в Троянской войне. Сын старого воителя становится другом Телемаха и сопровождает его в дальнейших странствиях. Но Нестор немногое может рассказать. Ему удалось вернуться домой, боги ему не помешали. Но он не знает, куда подевался Одиссей. Так что Телемах едет дальше, в Спарту. Там по-прежнему правит Менелай, а с ним Елена, чей побег в Трою положил начало войне. Ни одна женщина в истории не могла сравниться красотой с Еленой Прекрасной. Именно о ней Кристофер Марло впоследствии скажет: «Так вот краса, что в путь суда подвигла». Ее отцом был Зевс, а матерью Леда, во время ее зачатия лебеди, по легенде, склонили головы. Она сразу понимает, кто стоит перед ней. Сын Одиссея. Елена с Менелаем осыпают Телемаха дарами и рассказывают ему множество историй о его отце. Но и они не знают, где он. Хотя…

Менелай говорит, что и сам с трудом вернулся домой. У него был свой nostos. Его корабль вынесло на мель у острова Фарос недалеко от египетских берегов. Боги не давали ему пройти дальше. Но он нашел способ. В окрестных водах обитало морское божество по имени Протей. Он долго жил, и ему было ведомо прошлое, будущее и то, что творится в отдаленных краях. Он был морским старцем. Протей наверняка знал, как уплыть с Фароса. Но сначала его нужно было поймать, а это было ох как непросто. Протей умел менять обличье и принимать все мыслимые формы, поэтому на него нельзя было поставить западню и его было трудно удержать в руках. Менелай и его люди устроили засаду, спрятавшись в стаде тюленей и накрывшись их шкурами – так, чтобы даже бог не заподозрил подвоха. Наконец морской старец вышел из волн и прилег отдохнуть среди своих друзей-тюленей. Менелай с товарищами молниеносно сбросили тюленьи шкуры и схватили Протея. Он тут же обратился во льва, и некоторые из ловцов отпрянули. Менелай крикнул, чтобы они не отпускали добычу, но тут лев оборотился шипящей змеей. Охваченные ужасом, они, тем не менее, крепко держали его, наблюдая, как он принимает формы различных объектов флоры и фауны: пантера, кабан, родник и дерево с пышной кроной. Все закончилось лишь тогда, когда старик утомился и идеи у него иссякли. После этого он рассказал Менелаю, как добраться до дома, и настоятельно советовал принести богам жертву по дороге. Менелай пообещал так и сделать, но не отпустил Протея. Ведь тот знал так много. Расскажи мне, просит Менелай, все ли греки добрались домой или их «постигнула злая судьбина»? Протей неохотно рассказывает ему, что знает сам. Многие погибли по дороге домой. Из предводителей двое умерли, а один оказался в плену на острове в бескрайнем море. Первым из погибших был Аякс, дерзкий юнец, осквернивший храм Афины в Трое. Вторым был брат Менелая. Так Менелай услышал страшную повесть о том, как его любимый брат был убит собственной неверной женой Клитемнестрой и ее любовником. Их дочери Электре удалось спасти маленького сына Агамемнона – Ореста, но сама она осталась в рабстве у злодейки-матери и отчима. Менелай оплакал своего брата горькими слезами. Но третий, кто же он? Кто еще жив? «Это Лаэртов божественный сын, обладатель Итаки».

Первое и единственное свидетельство того, что Одиссей жив, исходит от бога, который беспрестанно меняет свой облик. От его имени образовано английское прилагательное protean – изменчивый. Если вы назовете так человека, это будет означать, что он умеет приспосабливаться, а еще – что он непостоянен. В каком-то смысле неуловимый – наполовину хамелеон, наполовину флюгер. Эти качества полезны, чтобы выйти сухим из воды. Они отлично послужат тем, кому нужно выжить в суровом и обманчивом мире. Но это не то, что нужно, если вы решились быть субъективным. За Кьеркегором последовали теоретики социальной драматургии вроде Ирвина Гофмана, который вообще сомневался, что у человека есть какая-то субъективная сущность[16]. Скорее мы идем по жизни, играя различные роли. Сегодня ты авторитетный эксперт, смотрящий на все со здоровым скепсисом, на выходных – заботливый отец семейства, отлично проводящий время с дорогими людьми, в пятницу вечером – душа компании с бутылкой пива в одной руке и тройкой карт в другой, весело хохочущий над удачной шуткой. Вообще-то мы можем переключаться между этими ролями в течение одних суток, а если повезет, можем добавить к ним еще секс-атлета в спальне, когда гаснет свет. Гофман считает, что разные ситуации предъявляют к нам различные требования, и жизнь заключается в разыгрывании тех ролей, которые нам достались. Но где есть сцена, там есть и бэкстейдж. Подумайте об этом в следующий раз, когда будете на работе или кутить в кругу друзей. Мы все играем роль на сцене, разве нет? Когда мы в «дцатый» раз рассказываем одну и ту же историю с прежним воодушевлением. Или когда вежливо смеемся над чьей-то посредственной шуткой. В действительности большую часть дня мы проводим в гримерке, прежде чем выйти на сцену и разыграть свою роль. Зачем вы, по-вашему, так тщательно приводите себя в порядок каждое утро? Находиться на сцене очень долго утомительно – спросите любого актера или политика. Если, конечно, вы не думаете, что вы и есть ваша роль. С некоторыми артистами так и случается, и, если верить слухам, ужиться с ними невозможно. Нам всем нужно закулисье. На работе мы в крайнем случае можем уединиться в туалетной кабинке. Дома у нас есть укромное место, наше гнездо, где можно отбросить все притворство. Но это длится лишь краткий миг, а потом мы сбрызгиваем лицо водой, щиплем себя за щеки, чтобы освежить румянец, и выходим на сцену играть следующий акт.

Многим подобные рассуждения покажутся унизительными или по крайней мере угнетающими. Как будто их обвиняют в фальши. Но большинство все же ощутит нечто вроде дежавю. Ведь мы переживали нечто подобное, разве нет? И дело тут не в обвинениях, скорее в признании очевидного. Наша жизнь по большей части проходит в том, что Гофман называет самопрезентацией (impression management), то есть в попытке повлиять на то, как нас воспринимают окружающие. Представьте только, как сильно зависят от самопрезентации флирт, собеседования, светские беседы, президентские выборы и ток-шоу. Весь мир – театр, а люди в нем актеры. И зачастую играть роль гораздо проще, чем быть самим собой. И в этом нет ничего зазорного. Но страстный и отчаянный призыв Кьеркегора к субъективности проникает в наше сознание, и лишь немногие согласны ограничиться кривой нормального распределения и остаться скромными обывателями. Образ Протея очень современен – и очень человечен. Он мог приспособиться к любым требованиям окружающей среды. Пригласите Протея на вечеринку – и он станет гвоздем праздника. Он всех развеселит. И если он еще не находится в центре внимания, будьте уверены – он просто выжидает подходящего момента. Он будет всегда менять обличья и мнения, он всегда будет общителен и популярен. Потому что Протей подчиняется внешней доминанте. Если вы слишком увлечетесь игрой, можете закончить как примадонна или примо-уомо в роскошном особняке, чья единственная забота – красивый фасад. Субъективность давным-давно сбежала через заднюю дверь. Поэтому Протей извивается как одержимый, когда люди пытаются удержать его в попытке добиться от него субъективной истины. Вы не можете требовать такого от оборотня.

Если nostos, возвращение домой, заключается не только в том, чтобы проложить верный курс, но и в том, чтобы завоевать право на то, чтобы быть собой и вернуться, качества Протея скорее станут помехой. Встреча Менелая с Протеем не случайна. Морской бог во многом служит предвестником трудностей самого Одиссея. Особенно учитывая, что как раз в это самое время Одиссей назвался Никем. Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который, странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен, многих людей города посетил и обычаи видел. Тому, что странствия Одиссея длились целых десять лет, есть и внешние, и внутренние причины.

Телемах получил то подтверждение, которого искал. Он обнимает сына Нестора, который отправляется назад в Пилос. Ментос внезапно исчезает. Телемах понимаем, что он должен вернуться домой и подготовить все к возвращению отца. Потому что тот еще жив. Просто никто не знает, где он.

Глава 2

Остров Калипсо

Далеко на западе, посреди моря

Одинокий на утесе

одиноком сел.

Глядя, как волну уносит,

думал Одиссей:

у богинь бесследны лица —

вечность невзначай

всё стирает… Ты ж, царица,

постарела, чай.

Так где же Одиссей? Телемах ищет, Пенелопа ждет, женихи грозят ему смертью. Никто из его боевых товарищей не знает его местонахождения. Он словно сквозь землю провалился или, точнее, сквозь море. Самое правдоподобное объяснение состоит в том, что его погубили разгневанные боги. Афина была в ярости после мародерства, которое греки устроили в Трое, – она не простила им осквернения своего храма. Посейдон долго бушевал, и даже Зевс метал свои молнии в корабли, на которых греки возвращались из Трои. Так что Одиссей, скорее всего, погиб, проглоченный морской пучиной Посейдона или стертый в порошок ударами Зевсовых молний. Его не спасет былое покровительство Афины. Вслед за Агамемноном, Аяксом и многими другими он впал в немилость, и лишь богам известно, где он теперь.

Эту тайну боги хранили много лет. Одиссей настроил их всех против себя, в особенности Посейдона, но Афина не забыла своего любимца. Однако боги забросили его далеко от родной Итаки, на остров, лежащий посреди моря, на западе, среди бескрайних водных просторов. Там Одиссея удерживает в плену дочь Атлантаса, грозного титана, который несет небесный свод на своих плечах. Этот великан стоит, сгорбившись, возвышаясь из морских глубин, и тяжелая ноша омрачает его чело все больше с каждым проходящим тысячелетием. Неудивительно, что со временем он сделался немного сварливым. А вот у его дочери совсем другой нрав. Атлант мрачен, а Калипсо исполнена сострадания и симпатии. Атлант скрипит зубами и рычит от натуги, а Калипсо поет своим медовым голосом, и ее песня летит над волнами в наполненном ароматами цветов воздухе. Великан груб, мускулист и угловат, а Калипсо наделена кошачьей гибкостью и грацией, ее кожа нежна, как шелк. Разумеется, она нереальна. Гомер выдумал ее ради своей истории. О ней не упоминается ни в одном сказании и легенде. Она так прекрасна, что впору усомниться: действительно ли Одиссея удерживали на острове силой?

Одиссей провел на острове Калипсо семь лет. После десятилетней Троянской войны и двухлетнего, полного опасностей путешествия он был вынесен на берег и оказался в плену. Условия его содержания соответствовали самым современным стандартам гуманного обращения с пленными. Остров Калипсо отнюдь не похож на голую скалу посреди моря, лишенную всякой растительности. Он покрыт буйным, роскошным лесом. Рощи кипарисов и тополей перемежаются с виноградниками, увешанными сладкими душистыми гроздьями. Четыре источника бьют по четырем сторонам света, давая начало чистейшим ручьям, журчащим в зеленых лугах, украшенных россыпью фиалок и васильков. В кронах деревьев вечно щебечут птицы, чисто и звонко, как голос самой первозданной природы. Даже боги теряют дар речи, оказываясь на этом острове. Он символизирует их собственный рай, сад Гесперид, где Зевс и Гера заключили брак. Или Элизий – благословенный край, куда попадают после смерти достойные люди. Таков остров Калипсо, где Одиссея удерживают в плену.

В центре острова располагается грот Калипсо, а у входа в него горит вечный огонь, распространяющий вокруг аромат кедра и цитрусов. Там стоит Калипсо, прелестная и восхитительная. Гомер несколько раз называет ее прекраснокудрой нимфой. Ее прическу вы можете додумать сами, текст оставляет простор для фантазии. Калипсо – необычная богиня. У нее нет могущества Геры и коварства Цирцеи. Она не ведьма, но и не принцесса. Ей присуща божественная природа, но она проявляется в ней довольно странным и опасным образом. Калипсо очаровывает, и многие произведения искусства заимствовали ее образ. (См. ил. 5. Хендрик ван Бален, «Одиссей и Калипсо».)

В фильме «Пираты Карибского моря» Калипсо превращается в загадочную прорицательницу по имени Тиа Дальма, живущую в дебрях болот. Когда герои Киры Найтли и Орландо Блума обращаются к ней за помощью, она отвечает им, коверкая слова на свой необычный манер: «Согласны ли вы отправиться на край света и дальше, чтобы спасти красавчика Джека Воробья и его драгоценную “Жемчужину”?» Но и эта Калипсо оказывается двуликой. Поначалу она кажется по-детски милой, а под конец – всеохватно эгоцентричной. Сюзанна Вега в песне «Kalypso» описывает ее более текучей и хрупкой: «My name is Kalypso, my garden overflows. Thick and wild and hidden is the sweetness there that grows. My hair it blows long as I sing into the wind»[17]. Ее невозможно однозначно отнести к светлой или темной стороне. Калипсо – это Калипсо, она несравненно соблазнительна, привлекательна и необъяснимо опасна. Она живет на западном краю мира, открытом всем ветрам.

И здесь Гомер впервые показывает нам Одиссея. Он ждал четыре с половиной главы, до середины пятой песни, прежде чем представить его нам. И вот он – более или менее пленник на райском острове. По ночам он усердно и страстно любит Калипсо, по утрам просыпается под осторожное щебетание птиц среди росистых лугов, а днем сидит на скалах у моря, вглядывается в горизонт, и по щекам его текут слезы.

Моменты счастья

У богинь бесследны лица милые —

то бессмертье тела и души:

вечным знаньем помыслы их хилые,

как колена, кто-то сокрушил.

Всё у них, как и у смертных бестий —

истерия, страсть ли, тело, лоно ли —

только слезы абсолютно несоленые —

пресные, как будто дождь небесный.

Счастье – сомнительная цель, но что, если не оно? Этот вопрос мучает Одиссея, застрявшего на острове Калипсо. Человек всегда считал счастье целью всей жизни. Многие сочли бы, что Одиссей должен благодарить богов за предоставленную возможность. Он оказался в настоящем раю, ему предложено все, о чем только можно мечтать. И подобно тому, как волны выносят Одиссея на берег райского острова, люди всю жизнь дрейфуют в направлении счастья. Счастье обычно скрывается за любыми другими формулировками конечной цели. Если цель жизни заключается в богатстве, скорее всего оно нужно для того, чтобы ни о чем не беспокоиться и покупать все, что захочется. Но почему это важно? Потому что это делает человека счастливым. Если цель жизни – видеть, как дети вырастают и становятся сильными и счастливыми людьми, о которых можно не волноваться, – зачем это нужно? Чтобы быть счастливым, разумеется. И так далее. Даже если счастье не является непосредственной целью, хотя именно так чаще всего и бывает, оно является конечным итогом любых других целей. Высшей инстанцией. Счастье не требует никаких дальнейших обоснований, оно не вызывает никаких вопросов. Счастье оправдывает себя как цель. Проверьте свои жизненные цели. Рано или поздно в иерархии ваших мотиваций встретится счастье, потому что счастье и есть высшая цель жизни. Впрочем, вскоре мы увидим, что это рассуждение образует порочный круг.

Итак, что же мы считаем счастьем, если Одиссея на острове Калипсо можно назвать счастливым лишь с большой натяжкой? В последние двадцать лет тема счастья вызывала у исследователей бурный интерес. Из весьма маргинальной области научных исследований счастье превратилось в одну из главных тем. Одним из главных экспертов по счастью стал Даниэль Канеман, который выделяет две формы счастья[18]. Первая форма связана с радостью текущего момента, а вторая скорее коренится в общей удовлетворенности жизнью. Канеман убежден, что существует разница между непосредственно испытываемым счастьем и счастьем в воспоминаниях. Первое вы ощущаете здесь и сейчас, а второе растягивается на весь период, который вы оцениваете и обдумываете. Он называет эти формы «благополучием в ощущениях» (the well-being of the experiencing self) и «благополучием в воспоминаниях» (the well-being of the remembering self). Канеман вообще испытывает пристрастие к подобным дихотомиям – позднее он и мыслительную деятельность разделит на две формы: быструю и медленную.

Первая форма счастья по Канеману – это то, что называет счастьем большинство из нас. Это мимолетная кульминация чувств, которая не оставляет никаких сомнений и, к сожалению, длится крайне недолго. Самое интенсивное ощущение счастья у меня связано именно с такими моментами. Для этого не нужен особый повод. Хорошая песня в динамиках автомобиля, гармонирующая с пейзажем, изгибом дороги и скоростью движения. Солнечное утро на пьяцце перед отелем в Риме, с кофе и утренней сигаретой – в те времена, когда я еще курил. Широкая и бесхитростная улыбка, с которой мои дети встречают любую радость. Послевкусие, оставшееся на языке, или вид горных вершин. Первая форма счастья содержится в столь многом. Как датский поэт Бенни Андресен описывает девушку, беззвучно скользящую на коньках по замерзшему пруду: «Губы, созданные для поцелуев, широко раскрытые глаза – она так близко. Но вот она стремительно заворачивает за угол бытия и исчезает. Но и без коньков понятно, что это было счастье: так недолго оно длилось»[19]. Он же откидывается в кресле и умиротворенно повторяет: «…кофе вот-вот будет готов» в стихотворении под названием «Счастливый день Сванте». Это чувство счастья приносит острую радость – именно потому, что это чувство, о нем не нужно раздумывать, его не нужно оценивать и измерять. Оно просто есть. Это все равно что проснуться поутру и обнаружить в своей постели Калипсо во всем ее великолепии. Да еще и кофе вот-вот будет готов. Эти моменты счастья очень интенсивны – счастье становится вашей базовой эмоцией наряду со страхом и гневом. Такое счастье утверждает само себя, оно не требует дальнейших изысканий. Все мы без раздумий принимаем за чистую монету восклицания вроде «Аллилуйя!» и «Ах, я так счастлив!». Сойдет и сдавленный стон, и восторженный визг. Счастье говорит само за себя.

Потому-то мы так стремимся к нему. Мы тоскуем по эмоциональному опьянению, которое даруют нам моменты счастья. Для некоторых эти редкие моменты и становятся главной целью жизни. (См. ил. 6. Герберт Джеймс Дрейпер, «Водяная нимфа».)

Если вы не испытывали их – вы и не жили вовсе. Их должно быть как можно больше. Наши современники просто одержимы этим видом счастья – подобно героиновым наркоманам, которые все время проводят в поисках новой дозы, они постоянно нуждаются в новых «уколах счастья». Нашим девизом стала фраза «жизнь здесь и сейчас», потому что лишь здесь и сейчас можно испытать счастье. Таблоиды пестрят выверенными списками и испытанными рецептами идеального семейного отпуска или совместного досуга, на который так сложно найти время в суматохе будней. Но таким образом легко остаться в дураках. Алеющий закат наедине с возлюбленной будет испорчен, если счастье не наступит в тот самый момент, когда солнце коснется горизонта. Счастлив ли я? Да… или… нет? Черт побери! А ведь нам так хотелось ощутить легкий укол радости в душе. Он так краток и приносит такое блаженство. И я бы не сказал, что это недуг современного западного общества, избалованного благополучием. Вспомните девиз всех охотников за счастьем: Carpediem. Его придумали отнюдь не сегодня, а 2000 лет назад: «Лови текущий день, не веря в остальное!»[20]. Человек всегда ценил моменты счастья.

И все же что-то не так с этим счастливым опьянением – как будто до нас доносится отголосок старых преданий. На этом празднике жизни и свободы мы неожиданно испытываем страх. Некоторые героиновые наркоманы утверждают, что никакое счастье не сравнится со священным героиновым кайфом. Наверное, не стоило мне этого писать, чтобы бывалые ловцы счастья не кинулись со всех ног искать ближайшего дилера. Впрочем, именно этим они и занимаются всю жизнь. Издавна существуют предприятия, продающие людям счастье по сходной цене: от гладиаторских боев в Колизее до спа-салонов в укромных уголках земли. Ведь вы этого заслуживаете. Так отчего же Одиссей несчастлив в языческом райском саду на западном краю мира? Ведь никогда еще птицы не пели ему так сладко.

Фрейд отчасти понимал эту проблему, описывая принцип удовольствия: человек руководствуется инфантильным желанием испытать как можно больше радости и как можно меньше боли. Представьте себе Криштиану Роналду в лучшие моменты футбольного матча – и вы поймете, о чем речь. Для Фрейда принцип удовольствия находился в вечной оппозиции принципу реальности, который устанавливал границы и препятствия на пути следования принципу удовольствия. Человек должен научиться поддерживать равновесие между ними. Вы не можете съесть все сладости накануне праздника. Сначала нужно сделать уроки, а потом можно пойти поиграть в футбол. Такие слова автоматически вылетают изо рта у любого взрослого, который пытается внести разумное начало в воспитание ребенка, который во всем подчиняется своим импульсам. Детей, как собак, нужно научить терпеть и откладывать удовлетворение потребностей до тех пор, пока окружающий мир не подаст им сигнал. Если бы не это, мы жили бы в мире, где дети подобны собакам – метят каждый столб и с лаем бросаются на прохожих. В цивилизованном обществе это совершенно неприемлемо.

Впрочем, в последнее время кое-что изменилось. Мы стали бояться лишить детей радости. Какой же праздник без липких от сладостей детских ручонок – да и взрослым иногда нужно радовать себя. Наше время нередко называют веком гедонизма. Поколение Х вышло на сцену на рубеже тысячелетий со своими амбициями и великими идеалами – только для того, чтобы вскоре уступить место еще менее приятным представителям поколения Y. В философии гедонизма поиск удовольствий – главная движущая сила человеческого поведения[21]. В наше время бал правит принцип удовольствия, а принцип реальности вынужденно отступил в тень. Удовольствие, конечно, не равно счастью, но они родственники, и даже не двоюродные. И поскольку удовольствие ощущается в текущем моменте, мы часто путаем его с первой формой счастья. Можно сказать, что такая подмена понятий стала приметой нашего времени. Оковы мещанства и обывательской морали пали, и ничто больше не мешает нам следовать принципу удовольствия. Человек имеет право на счастье, мы обязаны вырастить детей счастливыми. Все эти строгости вроде «переоденься и вымой руки, прежде чем сесть за стол» были позабыты в тот самый миг, когда Пеппи Длинныйчулок вышла на сцену со своими нахальными выходками. Теперь мы равняемся на нее и на Рони, дочь разбойника, чей победный клич стал нашим девизом. Но в облаке пыли, поднятой лошадью, на которой Пеппи Длинныйчулок уносится из школы, мы не можем не задаться вопросом: счастье ли это?

В попытке поставить знак равенства между удовольствием и счастьем мы столкнемся с двумя парадоксами. Первый, классический, заключается в том, что сиюминутное удовольствие может привести к долговременному несчастью[22]. Слопайте все запасы сладкого сегодня – и будете толстым и несчастным завтра. Приведите домой толпу пьяных друзей после вечеринки – и ваша вторая половина будет долго дуться. Сорвите овацию – и расплатитесь за это завистью коллег. Удовольствие далеко не всегда приводит к счастью. Здесь можно провести параллель с портретом Дориана Грея, который становится уродливее с каждым удовольствием, пережитым реальным Дорианом. Именно этот тревожный отзвук мы слышим во многих песнях и шедеврах литературы: краткий миг наслаждения может разрушить счастье. Одиссей уже сталкивался с этим в своих странствиях. Однажды он оказался в стране лотофагов. Трое его спутников отведали сладких плодов лотоса, и их божественный вкус и подаренное ими опьянение были так приятны, что они позабыли о намерении отправиться домой и отдались этому мимолетному блаженству. Поэтому истинный охотник за счастьем не пустится в погоню за сиюминутным удовольствием. Это может прозвучать чересчур консервативно и по-пуритански, но по дороге от сингла «Relax» к синглу «Pleasuredrome» группа «FrankieGoestoHollywood» так увлеклась, что забрела слишком далеко от дома.

Второй парадокс заключается в стремлении гедонистов к максимальной интенсивности удовольствия. Если цель заключается в максимальном удовольствии, значит, удовольствие – не абсолютная величина, а относительная. Кульминация удовольствия является таковой по сравнению с другими ощущениями. Счастливые моменты существуют именно потому, что они отличаются от всех остальных. А если нет, то это не счастливые моменты, а обычное состояние. Счастливое утро Сванте так хорошо именно потому, что оно мимолетно, что оно не всегда бывает таким. Едва ли Сванте описывает обычный хмурый ноябрьский день, когда пишет, как его Нина выходит к нему на лужайку прямо из душа, вся мокрая, и целует его в губы. В поцелуе Нины нам чудится Калипсо. Если все дни будут солнечными, то что в них особенного?

Одиссей не находит счастья на острове Калипсо. Если бы он был гедонистом и искателем удовольствий, он наверняка порадовался бы, что вытянул счастливый билет. Остров сулит ему бесконечные удовольствия, но в самой формулировке заключается ее невозможность. Интенсивность отдельного момента зависит от серых будней, которые его окружают. Счастье уникально – и познается в сравнении. А непрерывное мелодичное журчание ручьев и вечное благоухание уже не трогают Одиссея. Он отказывается от счастья, о котором нам остается только мечтать. Чего ради?

Счастливая жизнь

Где водяные

холмы средиземные,

там и поныне

их тени оседлые —

боги ли лютые —

что за фигуры!

Люди – прелюдии

и увертюры.

Когда Калипсо понимает, что Одиссей не хочет оставаться с ней, она спрашивает, не рассчитывает ли он найти где-то большее счастье: «Хочешь немедля меня ты покинуть – прости! Но когда бы сердцем предчувствовать мог ты, какие судьба назначает злые тревоги тебе испытать до прибытия в дом свой, ты бы остался со мною в моем безмятежном жилище». Забудь все счастливые моменты – пора всерьез подумать о том, в чем заключается истинное счастье.

Вторая форма счастья по Канеману заключается в удовлетворенности жизнью в целом. Принимая во внимание все факторы, насколько вы довольны своей жизнью по шкале от 1 до 10? Подумайте хорошенько. Именно этот вопрос задают людям, когда проводят Всемирный обзор ценностей (World Values Survey)[23]. Большинство из нас не затруднится с ответом. Скорее всего, вы назовете цифру от 7 до 9 – по крайней мере так делают скандинавы[24]. Одиссею следовало бы оценить свое пребывание на острове Калипсо на твердую десятку.

Удовлетворенность жизнью? Что это вообще такое? Это то, что вы подумаете о своей жизни, если остановитесь и задумаетесь о ней. Если первая форма счастья укоренена в эмоциях, то вторая скорее основана на размышлениях. Здесь играют роль совсем другие факторы. Как пишет Толстой в начале романа «Анна Каренина»: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Это означает, что некоторые вещи имеют принципиальное значение для того, чтобы признать свою жизнь счастливой. Доход важен, особенно если вы можете оценить его увеличение в процентах[25]. Чем сильнее вырос ваш доход, тем вы счастливее. Деньги не очень важны для первой формы счастья, но когда мы оцениваем, насколько мы удовлетворены своей жизнью, они играют большую роль. Равно как и здоровье, занятость и брак: хорошо иметь работу и быть экстравертом[26]. Если вы можете отметить галочками эти пункты, вы почти наверняка довольны своей жизнью. Особенно если вы живете в одной из скандинавских стран. В международных рейтингах они традиционно занимают высокие места – вероятно, это означает, что условия существования являются одним из главных факторов удовлетворенности собственной жизнью[27]. Итак, вот оно, счастье? Может, остров Калипсо на самом деле находился где-нибудь у берегов Швеции? (См. ил. 7. Ньюэлл Конверс Уайет, «Одиссей и Калипсо».)

Таково счастье банков и страховых обществ: достойная жизнь, уверенность в завтрашнем дне, дом, дача и безопасность для себя и своих близких перед лицом бушующей стихии. Звучит душновато, но ведь именно к этому мы все стремимся, не так ли? Выбирая между шумной пьянкой и многообещающей карьерой, мы все понимаем, что скорее приведет к счастью. Впрочем, много лет назад я знал кое-кого… Замените шумную пьянку на весеннее солнце в пасхальный день – смысл останется прежним. Счастливая жизнь гораздо важнее пасхального солнца, с куличом или без. Именно к голосу разума взывает Калипсо, когда Одиссей собирается покинуть ее. Она даже наносит точно выверенный удар ниже пояса: «Сердцем ты жаждешь свиданья с верной супругой, о ней ежечасно крушась и печалясь. Думаю только, что я ни лица красотою, ни стройным станом не хуже ее; да и могут ли смертные жены с нами, богинями, спорить своею земной красотою?» Если рассудить здраво, богиня Калипсо может рассчитывать на 10, тогда как ваша смертная жена потянет в лучшем случае на 8, не так ли? Щебетанье птиц умолкает, когда в дело вмешивается здравый смысл.

Когда вы оцениваете свою жизнь в целом, вы думаете не об отдельных моментах, но о состоянии, которое растянуто во времени. Речь идет не о благой жизни, а о благополучной. В английском языке используются выражения «lifeevaluation» (оценка жизни) и «lifesatisfaction» (удовлетворенность жизнью). Но мы-то сразу понимаем, что нас дурят. Ведь о счастье здесь речи нет – по крайнем мере о том счастье, которое можно испытать в спа-салоне. Конечно, можно было бы решить, что общая удовлетворенность жизнью рассчитывается как среднее арифметическое из отдельных моментов и мы имеем дело с рациональной оценкой счастья. Вот только это не так. Мы, люди, существа иррациональные и у нас плохая память – особенно когда мы оцениваем свою удовлетворенность жизнью. Мы судим о ней исходя из контекста, и наша память – плохое подспорье в вычислении среднего значения.

Спросите у человека, насколько он доволен жизнью – но перед этим попросите его снять копию с одного документа. И пусть кто-нибудь забудет на ксероксе купюру среднего достоинства. Если отвлечься от навязанных требований морали и вопроса о том, имеет ли он право взять эти деньги, и представить себе, что он их взял. Повлияет ли это на его ответ? Такой эксперимент действительно проводился, и оказалось, что купюра значительно повышает удовлетворенность жизнью – при том, что решающего влияния на материальное благосостояние она, конечно же, не оказывает[28]. Да, мы именно настолько примитивны. Нами правит контекст. Более того, у нас проблемы с памятью. Когда людей просят оценить, насколько они были счастливы в определенной ситуации, они оценивают не сумму и не среднее значение, а только кульминацию и развязку. В одном известном эксперименте испытуемых просили в течение минуты держать руку в воде с температурой 14 градусов (поверьте, это очень холодно!)[29]. Во втором туре эксперимента они снова целую минуту держали руку в 14-градусной воде, а затем должны были выдержать еще 30 секунд, но температура воды повышалась на один градус (попробуйте, и вы заметите разницу). Затем их спрашивали, какой вариант они предпочтут в третьем туре. Очевидный ответ – первый, ведь он короче и температура воды в первую минуту не отличается, но большинство испытуемых предпочли второй вариант, поскольку неприятные ощущения в обоих случаях одинаковые, но во втором варианте их интенсивность снижается к концу. Звучит безумно, но попробуйте провести этот эксперимент на своих домашних – и не говорите, что не думали об этом, пока я не предложил.

Канеман называет эту форму счастья «благополучием в воспоминаниях». Он не сомневается, что есть разница между переживаемым счастьем и памятью о нем. «В войну все было лучше», как говорил норвежский поэт Уле Паус. Звучит как ложь или самообман, но суть в том, что в воспоминаниях действительность искажается. Всем людям свойственно создавать нарративы – истории о самих себе. От них не требуется точности и правдивости – только цельность. Отдельные события важны, но мы помним их не совсем верно. Может быть, праздничный обед не был таким уж упоительным, но кто-то отпустил пару удачных шуток, да и гости разошлись очень вовремя – и вот вы уже считаете, что праздник удался! По крайней мере в ваших воспоминаниях он будет именно таким. Мы сами обманываем себя в том, как вспоминаем и оцениваем различные ситуации. Канеман осознает, что его работы носят чисто дескриптивный, а вовсе не нормативный характер. Он просто отмечает, что и как мы принимаем во внимание, оценивая нашу жизнь как счастливую – независимо от того, правда ли это и является ли такая форма счастья целью жизни.

Забавно, что мало кто оценивает свою жизнь на 10 по десятибалльной шкале[30]. Никто не готов признать, что достиг наивысшего счастья, мы словно хотим оставить себе задел на будущее. И действительно: большинство из нас уверены, что в будущем станут счастливее. Как правило, надежды не оправдываются. Мы часто ошибаемся в своих предположениях о том, как будущие события повлияют на наше счастье. Мечты – одно дело, реальность – совсем другое. С учетом того, что наши расчеты всегда оказываются неверны, мы никогда не бываем полностью удовлетворены тем, что имеем. Дэниел Неттл считает, что так устроен человек[31]. Другими словами, Толстой был неправ. Все несчастливые семьи несчастливы одинаково: они никогда не станут совершенно счастливыми. Абсолютное счастье может быть только мимолетным, только переживаемым здесь и сейчас. Мы запрограммированы стремиться к вещам, которые должны принести нам счастье. Но если бы мы достигли абсолютного и полного счастья, мы остановились бы в своем движении, прекратили развиваться и скорее всего исчезли бы с лица земли. «Don’t worry, be happy»[32] – это тоже неправда. Это готовый рецепт деградации. Волнуйся, не успокаивайся, жизнь всегда может стать еще счастливее. Невротики наследуют землю, гедонисты взорвутся, как Монти Пайтон, набивающий рот последними крошками лакомства.

Потому-то Одиссей и не может остаться с Калипсо, хотя едва ли где-то найдутся условия лучше. Полная удовлетворенность жизнью – не только конечная цель, но и конечная станция. Смысл жизни не в том, чтобы достичь абсолютного счастья, но в том, чтобы всю жизнь к нему стремиться. И поэтому Одиссей отправляется в путь.

Небеса подождут

Как воск, податливый покой.

Калипсо средь своих волос.

Но средь разлуки окружной

ты – одиночества утес.

На волны сядет альбатрос,

и взор его сонлив и пуст,

как расстояния разброс…

Но то, что было, будет пусть.

Одиссей не купился ни на разумные доводы Калипсо, ни на указанные ею очевидные преимущества богини перед земной женщиной. Он отдает ей должное: «Я довольно знаю и сам, что не можно с тобой Пенелопе разумной, смертной жене с вечно юной бессмертной богиней, ни стройным станом своим, ни лица своего красотою равняться; всё я, однако, всечасно крушась и печалясь, желаю дом свой увидеть и сладостный день возвращения встретить».

Калипсо разыгрывает последний козырь. Она обещает ему беспроигрышный вариант счастья. Со свойственной ей точностью и жестокостью она бьет прямо в больное место, в тот страх, который мешает нам быть безмятежно счастливыми. Она знает, чего каждый человек боится всю свою жизнь. Она предлагает Одиссею бессмертие: «Ты бы остался со мною в моем безмятежном жилище. Был бы тогда ты бессмертен». Она готова избавить его от страха смерти, страха старости и страха потери близких. Одним своим словом она готова исполнить самую заветную мечту любого смертного. Для такого предложения нет места на десятибалльной шкале. Насколько вы довольны своей нынешней жизнью? Очень доволен, спасибо. И тут происходит невероятное. Одиссей отказывается. Как такое может быть? Если счастье – высшая цель жизни, то что может сравниться с её предложением? И как его можно отвергнуть?

Старая легенда гласит, что Зевс однажды рассказал Гермесу, посреднику между богами и людьми, что люди получили дар, которого лишены боги. Гермес никак не мог угадать, что же это такое. Ведь у богов есть все: им принадлежит земля, им все подвластно. Чего еще можно пожелать? К его удивлению, Зевс ответил, что люди смертны. Вот каков их дар. Богам это недоступно, боги никогда не умирают. Они обречены на вечную жизнь. Зевс решил, что, вероятно, именно поэтому люди так ценят жизнь.

Многие согласны с ним. Автором лозунга Сarpe Diem был на самом деле не Гораций, а греческий философ Эпикур. Именно его философия вдохновила Горация на знаменитую оду, именно его идеи о жизни и смерти породили крылатые слова «лови текущий день». Эпикур считал, что человек не может искренне наслаждаться жизнью, и причиной тому вовсе не занятость или нехватка времени, но страх смерти[33]. Звучит абсурдно, но вместе с тем мы понимаем, о чем он говорит. Беспокойство и огорчение от того, что все это рано или поздно закончится, мешают нам жить счастливо. Каждому хотелось бы получить предложение Калипсо. Но тем самым мы попытаемся обмануть жизнь и бросить вызов самому мироустройству. Мы не предназначены для того, чтобы жить вечно. Смиритесь – и тогда у вас, может быть, получится стать счастливым. Эпикур был уверен, что не существует никакой загробной жизни. Когда мы умираем, все заканчивается. Именно поэтому нужно жить сегодняшним днем. А смерти боятся не стоит – ведь пока мы живем, смерти нет, а когда наступает смерть, уже нет нас.

Есть и третья форма счастья. Она отличается от первых двух – момента счастья и счастливой жизни. Они связаны в первую очередь с гедонистической традицией и ориентированы на приоритет удовольствия над болью – или положительных эмоций над отрицательными. Третья форма счастья связана с понятием эвдемонии (eudaimonia)[34]. Это понятие восходит к античной философии, в особенности к трудам Аристотеля. Это слово можно перевести как счастье, но точнее будет говорить о самореализации. Счастье, связанное с получением удовольствия, отходит на второй план – в данном случае погоня за удовольствиями и наслаждениями скорее будет сочтена наиболее примитивной формой существования. (См. ил. 8. Герард де Лересс, «Гермес велит Калипсо отпустить Одиссея».)

Вы становитесь рабом своих желаний. Слово daimon, от которого происходит понятие эвдемонии, обозначает живущего в нас доброго духа. Оно родственно слову «демон», но не имеет ничего общего с Дэмиеном из фильма «Омен» или демонами в аду Данте. Греческое daimon скорее следует понимать как внутренний голос, который помогает нам выполнить наше истинное предназначение.

В самом конце «Государства» Платон рассказывает, как человек получает своего деймона[35]. Солдат по имени Эр погиб в бою и двенадцать дней пролежал мертвым. Когда же его возложили на погребальный костер, он очнулся и рассказал о том, что видел в царстве мертвых. Он видел души, направлявшиеся на землю, выбравшие себе жизнь, которую им надлежит прожить. Вариантов было великое множество, и некоторые делали удачный выбор, другие торопились и выбирали неудачную жизнь. Как бы то ни было, каждая душа отправлялась на землю с выбранной жизнью и какой-то миссией. Последней остановкой в дороге была равнина Леты, где царит страшный зной. Чтобы утолить жажду, души пьют воду из реки Амелет, что переводится как «не знающий забот», и теряют память. Попадая на землю, они ничего не помнят о своей миссии, но, к счастью, накануне они выбирают себе деймона – хранителя, который будет присматривать за ними в земной жизни и следить, чтобы они выполнили свою миссию. И если вы вдруг чувствуете, что с вашей жизнью что-то не так, что вы сбились с пути, если вы тоскуете по чему-то и сами не знаете, по чему, это ваш деймон шепчет вам, что вы слишком отклонились от той жизни, которую выбрала себе ваша душа. Большинству из нас знаком этот шепот. Не так давно я и сам его услышал. Я не знал, где оказался и куда должен идти. И я наверняка услышу его еще не раз. Почти каждому из нас знакомо чувство, что жизнь свернула куда-то не туда. Дело не в судьбе, не в звездах и не в мистике – таково свойство нашей психики, мы просто знаем себя и свои экзистенциальные потребности. В «Государстве» Платона эту историю рассказывает Сократ, который и сам обращался к теме деймона и бога в своей апологии. Он знал, что может избежать приговора, если прекратит заниматься философией и перестанет задавать людям неудобные вопросы на главной площади Афин, но Сократ решил до последнего оборонять свой бастион со словами: «Желать вам всякого добра – я желаю, о мужи-афиняне, и люблю вас, а слушаться буду скорее бога, чем вас»[36]. Для Сократа важнее было следовать своей миссии, чем избежать боли и смерти.

Третья форма счастья предполагает, что человек должен принять свою истинную сущность и жить в согласии с ней и своим деймоном[37]. В том же русле лежат идеи Мартина Селигмана о подлинном счастье и размышления Михая Чиксентмихайи о потоке[38]. Все направления мысли, укладывающиеся в рамки позитивной психологии, исходят из тех же предпосылок. Некоторые из работ весьма туманны, путаны и отдают шарлатанством, другие же основаны на авторитетных психологических исследованиях. Вероятно, слово «счастье» в данном контексте не вполне уместно. С тем же успехом можно говорить о смысле жизни, об ощущении ее целостности и осмысленности. Аристотель в своей «Метафизике» использует яркую метафору: в желуде уже содержится взрослый дуб[39]. Аналогичным образом смысл и цель жизни человека – не в сиюминутном счастье или общей удовлетворенности жизнью, но в том, чтобы прожить предназначенную ему жизнь и полностью реализовать свой потенциал.

Именно поэтому в предложении Калипсо нам чудится что-то тревожное. Кто эта прекраснокудрая нимфа, выдуманная Гомером? Ее имя происходит от древнегреческого глагола kaluptein – скрывать[40]. Это слово часто использовали на похоронных церемониях, говоря о том, чтобы прикрыть, скрыть от глаз тело усопшего, так что в некотором смысле имя Калипсо синонимично похоронам. Что Гомер хочет этим сказать? Райский остров, лежащий далеко на западе, посреди моря, предлагает Одиссею бессмертие и вечное счастье. Это напоминает и другие истории, в которых герою обещан подобный приз, вот только такое счастье может быть лишь после смерти, оно недостижимо в мире живых. Если вы при жизни достигли подобного состояния, в котором все идеально и счастью нет конца, вы все равно что умерли. Потому что не будет стремлений, не будет страданий, не будет и горя. Прекрасная Калипсо на райском острове сулит не только вечное счастье, но и вечную погибель.

Как уже говорилось в начале главы, счастье – сомнительная цель. Говоря, что цель жизни есть счастье, мы оказываемся заключены в порочный круг: счастье – цель жизни, потому что цель жизни – счастье. В основе этого порочного круга лежит аргумент, что мы стремимся к любым другим целям в жизни потому, что они сделают нас счастливыми. Змея кусает свой собственный хвост. С этой точки зрения любое хорошее переживание, даже любое трудное или болезненное переживание может быть оправдано счастьем, которое маячит в конце: «Ты сделал это потому, что рано или поздно это принесет тебе счастье!» Даже сам Канеман дает мимолетному счастью весьма расплывчатое определение: это любое положительное чувство, имеющее максимальную интенсивность в текущий момент времени[41]. Под конец он и сам не вполне уверен, можно ли это чувство с полным правом называть счастьем. Таким образом, получается, что любые жизненные цели сводятся к счастью и счастье есть цель жизни. Круг завершился, у контраргументов нет никаких шансов. Но даже эта несокрушимая оборона все-таки дает трещину. Когда я, обливаясь потом, заканчиваю тяжелую тренировку, я, конечно, рад, что она позади, но затевал я ее вовсе не ради этого. Контроль, преодоление себя и здоровье – не менее законные поводы. И если я трачу время на воспитание детей и прежде времени седею, когда они преодолевают очередные возрастные кризисы, то я делаю это из чувства родительского долга, а вовсе не ради семейного счастья. А если я пожертвую жизнью, чтобы спасти друзей, – едва ли я смогу в момент смерти оценить свою удовлетворенность жизнью на 10 баллов и навряд ли это будет моим главным мотивом. Счастье – это еще не все, и Одиссей должен отправиться в путь.

Калипсо – счастье, и Калипсо – смерть. Подумайте только, как изобретательно! В предыдущей главе мы говорили о том, что история Одиссея – это история возвращения домой, его nostos. Упоминал я и о том, что это слово также может означать возвращение к свету и к жизни. Именно это делает Одиссей, отвергая предложение Калипсо. Она – квинтэссенция счастья. Она готова подарить бесчисленные моменты счастья и вечную удовлетворенность жизнью, но Одиссей отказывается от всего этого. Боги на его стороне, они вернули ему свою благосклонность. Поддавшись на увещевания Афины, они велели Калипсо отпустить пленника, как будто поняли, что человек не рожден для такого счастья. Одиссей знает, что путешествие, в которое он отправляется, принесет ему многие невзгоды. Он сам говорит об этом Калипсо: «Если же кто из богов мне пошлет потопление в темной бездне, я выдержу то отверделою в бедствиях грудью: много встречал я напастей, немало трудов перенес я в море и битвах, пусть будет и ныне со мной, что угодно Дию». Трудности не останавливают его, напротив. Одиссей отвергает вечную жизнь и соглашается умереть человеком, тем самым соглашаясь и на человеческую жизнь. Небеса подождут.

Глава 3

Кораблекрушение

Крушение надежд

Всё одновременно:

люди, звери, боги.

Одиссей из пены

вышел одинокий.

И пока пирует

странник окаянный,

рыбы пожирают

всю его команду.

Где оказывается человек, покинувший рай? Как правило, в отчаянии. И Одиссей – не исключение. После дерзкого и самонадеянного программного заявления о том, как много значат для него дом и семья, он отправляется прямо ко дну. Ну, почти. Одиссею не суждено так просто добраться до Итаки.

Потратив четыре дня на постройку плота, Одиссей покидает остров Калипсо и берет курс на восток. Он ориентируется по звездному небу, Плеяды и Волопас указывают ему путь, а ручка ковша Большой Медведицы смотрит строго на север. Через семнадцать дней его обнаруживает Посейдон. Когда Афина созвала богов на совет, где уговорила их простить Одиссея, она немного схитрила. Посейдон никак не мог явиться на этот совет, поскольку гостил у праведного и богоугодного народа эфиопов далеко на востоке. Так что решение было принято единогласно – в отсутствие морского бога. Афина не впервые обвела старика вокруг пальца. Когда они с Посейдоном устроили шуточное соревнование за то, кто станет покровителем нового греческого полиса, морской бог решил подарить его жителям источник – и ударил трезубцем в скалу, вот только источник оказался соленым. Афина легко превзошла его, преподнеся горожанам дерево оливы, которое и по сей день растет на вершине Акрополя в Афинах. Посейдон недолюбливает эту богиню и на дух не переносит Одиссея. На каждого из нас наверху кто-то точит зуб, вот и Посейдон не хочет, чтобы Одиссей вернулся домой. Более того, он мечтает отомстить ему за его проделки. Так что он с помощью трезубца устраивает на море шторм, меняет восточный ветер на южный, и над плотом Одиссея сгущаются недобрые тучи. В отчаянии Одиссей восклицает: «Горе мне! Что претерпеть, наконец, мне назначило небо! С трепетом вижу теперь, что богиня богинь не ошиблась мне предсказав, что, пока не достигну отчизны, я в море встречу напасти великие: все исполняется ныне».

Плот разбивается в щепы, и Одиссея проглатывает морская пучина, но и тут его спасает божественное вмешательство. Левкотея, которая в земной жизни звалась Ино и бросилась в море с малолетним сыном, чтобы спастись от жестокости своего обезумевшего мужа, приходит Одиссею на помощь. Своими несчастьями она заслужила милость богов, и после смерти они сделали ее богиней морских глубин, где она нашла вечное убежище от гнева супруга. Получив помощь богов сама, она не оставляет в беде нашего путника. Снова и снова он доказывает способность вызывать у богов покровительственные чувства. И люди, и боги сочувствуют Одиссею и оказывают ему посильную помощь. Так получается и на этот раз. «Бедный! – восклицает Левоктея. – За что Посейдон, колебатель земли, так ужасно в сердце разгневан своем и с тобою так упорно враждует? Вовсе, однако, тебя не погубит он, сколь бы ни тщился». Она бросает Одиссею свое покрывало и велит обвязаться им – и следующие два дня его носит на волнах разбушевавшегося моря, пока он, вконец измотанный, не выбирается на берег. И только тогда он возвращает Левкотее ее покрывало.

Кораблекрушение – мощный образ. Он символизирует не только внешнюю, но и внутреннюю катастрофу, какой-то надлом в жизни, когда мы переходим от одного этапа к другому. Когда прежняя жизнь потерпела крах, мы начинаем новую. Многие известные истории начинаются с крушения – и «Одиссея», и «Путешествия Гулливера», и даже популярный сериал «Остаться в живых». «Родиться – значит потерпеть кораблекрушение», – пишет Джеймс Мэтью Барри, автор книг о Питере Пэне, в предисловии к роману «Коралловый остров»[42]. Крушение учит нас чему-то. Мы многое теряем, но и приобретаем тоже. Крушение заставляет нас узнать нечто новое. Гулливер смог другими глазами посмотреть на свое общество после путешествия в страну лилипутов, выжившие герои «Остаться в живых» переоценили собственные жизни, а что же Одиссей? Он должен познать отчаяние, прежде чем вернется домой. Потому что в его истории есть вещи, которым не место в развлекательных путевых заметках.

Кораблекрушение – это отчаяние. Мы привыкли бояться отрицательных эмоций и всеми силами стараемся их избегать. Нам кажется, что они разрушительны, что они мешают нам жить. На самом деле это не так. Возьмем хотя бы счастье, о котором мы говорили в предыдущей главе. Канеман определяет моменты счастья как мгновения, когда положительные эмоции достигают максимальной интенсивности – большей, нежели отрицательные[43]. Он не говорит, что для счастья необходимо отсутствие отрицательных эмоций. Мартин Селигман подчеркивает, что положительные и отрицательные эмоции не исключают друг друга[44]. Они могут сосуществовать. Вы можете переживать трудности в жизни и вместе с тем ощущать глубокое удовлетворение. Или вы можете пребывать в приподнятом настроении и одновременно скорбеть. Отчаяние вполне может соседствовать с подлинной и искренней радостью. По крайней мере так считал Сёрен Кьеркегор. Датский философ многих восхищал и выбивал из колеи. Его идеалом было отнюдь не безоблачное существование. Напротив, Кьеркегор был уверен, что тому, кто никогда не испытывал отчаяния, нечем хвастаться. Это означает, что вы жили в столь жестких рамках, что ни разу не оказывались на грани. Вы никогда не сталкивались с трудностями, которые непременно предлагает жизнь. Вероятно, вы ни разу даже не останавливались на секунду, чтобы заметить тот простой и основополагающий факт, что вы – отдельное живое существо, проживающее свою короткую жизнь в одиночестве и вместе с другими в мире, который существовал до вас и будет существовать после. И в этот краткий миг вы осознаете всю прелесть бытия и весь ужас его конечности, забвения и смерти. Человек находится между жизнью и смертью, охваченный неизбывным отчаянием.

В потрясающей небольшой книжке «Болезнь к смерти» Кьеркегор с большой психологической точностью изображает различные формы отчаяния[45]. Название книги основано на библейской истории о воскрешении Лазаря, когда Иисус говорит безутешным родственникам, что эта болезнь не к смерти. И Кьеркегор задается вопросом: а какая болезнь к смерти? Та болезнь, от которой мы не умираем, но от которой не можем излечиться, пока не умрем? Отчаяние – вот болезнь к смерти. Оно преследует нас всю жизнь, как бы мы ни хотели от него избавиться. Но отчаяние – это еще и преимущество, это возможность вырасти над собой. Не будет отчаяния – не будет и такого шанса. Не думайте, что наша цель заключается в том, чтобы с годами степень нашего отчаяния уменьшалась. Вместе с отчаянием заканчивается жизнь. От него не сбежишь. Оно останется с нами до самой смерти.

Не все идеи Кьеркегора остаются настолько актуальными по сей день – ни в психологическом, ни в религиозном смысле, но он был непревзойденным знатоком человеческих душ, включая и свою собственную. Идея поверхностного счастья так же чужда ему, как плот Одиссея чужд райскому острову Калипсо. Для Кьеркегора отчаяние – лучший способ познать самого себя, стать самим собой. Любое отчаяние связано с необходимостью честной рефлексии. Его источники – нежелание быть собой или же, напротив, отчаянное стремление наконец стать собой. Столкнувшись с отчаянием, мы испытываем боль. Это неугасимый огонь, который не пожирает вечности. Потрясающая метафора, которую можно буквально ощутить физически.

Даже величайший герой античности не мог избежать отчаяния. Пожалуй, наивысшей точки его отчаяние достигло на острове Калипсо. У него есть все, что только можно пожелать, но свои дни он проводит в одиночестве на морском берегу, со слезами вглядываясь в горизонт. Но после отъезда с острова Одиссей как будто ныряет в бездну отчаяния – во время кораблекрушения, а также дальнейших событий. Давайте рассмотрим четыре формы отчаяния, которые выделяет Кьеркегор. Если предыдущая глава была посвящена авторам, пишущим о счастье, то в этой мы отдадим должное певцу отчаяния. (См. ил. 9. Зевс или Посейдон.)

Отчаявшийся, не сознающий своего Я

На островах Блаженных,

где сажа столь бела,

томятся без движения

роскошные тела.

Бесплодно чаять, влечься,

и яств безвкусен яд.

Сознанья корчи вечные.

Воспоминаний ад.

Самая распространенная форма отчаяния по Кьеркегору настигает нас в суматохе будней: мы попросту не осознаем того, что мы отчаялись. Мы смотрим на себя со слишком близкого расстояния и не можем оценить собственное понимание себя. Как если бы мы смотрелись в зеркало и держали его так близко, что видели лишь блеск зрачков и подрагивание ноздрей. Большинство читателей тут же подумают: ну, это не обо мне. Но пусть жюри присяжных, которое вы же сами и назначили, не торопится с вердиктом. Кьеркегор имеет в виду отнюдь не пустышек, которые живут во лжи. Скорее тех, кто полностью отдался своей социальной роли: «Ибо человек непосредственности не знает самого себя, – он буквально знает себя лишь по платью, он не узнает своего Я… иначе как сообразно своей жизни»[46]. Иногда вы, и правда, становитесь тем платьем, что на вас надето, настолько, что даже не можете понять, где заканчивается оно и начинаетесь вы. Я – это мой костюм и моя кожаная куртка. Это отражают некоторые комплименты: «Вот это настоящий ты!» – и теперь в них чудится что-то пугающее. Мы говорим, конечно, не о самих вещах, но о тех ролях, которые они символизируют: отличный учитель, душа компании, успешный карьерист, интеллектуальный критик или идеальная мать. В лотерее всеобщего отчаяния любой билет – счастливый.

Итак, отчаяние есть, но вы его не замечаете. Напротив, вас может распирать от жизнеутверждающих лозунгов: «Мысли позитивно! Не бывает проблем, бывают задачи. Если тебе больно, подумай о чем-нибудь другом. Что толку расстраиваться!» Все это ложь. Иногда проблемы действительно бывают, и не признавать этого – значит замалчивать правду. Проблема не исчезнет оттого, что вы мыслите позитивно. Посмотрите на ведущих популярных ток-шоу – они настоящие герольды отчаяния. Некоторые ток-шоу полностью основаны на высмеивании участников. Самое невероятное во всем этом то, как ведущие умудряются переворачивать все с ног на голову и выдавать издевки за нечто положительное, даже когда участник выбывает. Посмотри, говорят они, твои родные в студии бешено аплодируют, ты просто великолепен, а твое красное платье – лучшее из всех, чьи подолы когда-либо подметали наш танцпол. Участники от такого впадают в ступор – эмоции зашкаливают, им в лицо суют микрофон, и они, запинаясь, бормочут что-то вроде того, что многое узнали о себе в ходе съемок и очень благодарны за это. Exit and fade out[47]. Итак, кто же здесь отчаявшийся? Выбывший участник? Разумеется, нет – это сам ведущий, с сияющей улыбкой и утешительным похлопыванием по плечу, натужно убеждающий самого себя и окружающих, что все было восхитительно.

Мы не любим отрицательные эмоции и болезненные переживания – в основном чужие, так как они напоминают нам, что мы и сами можем оказаться в таком положении. Счастье – наш символ веры, а вечная жизнь на острове Калипсо – наша мечта. Кто-то очень убедительно объяснил нам, что цель жизни заключается в счастье. И здесь нет места теням и ночному мраку. Чистый воздух, вечерний моцион – вот что нам нужно. Мы даже уверены, что отчаиваться опасно, как будто одна негативная мысль порождает множество других, и эти мысли могут утянуть нас в бездонную пропасть. Кьеркегор предельно ясен: «Непосредственность в основе своей не имеет никакого Я, не осознает себя, – как же она могла бы узнать себя?»[48]. Приятного моциона! В следующий раз, когда кто-нибудь пожалуется вам на свои несчастья, прислушайтесь к себе. Почему вам так трудно выносить это? Дело не в вас, а в вашем собеседнике. Почему вам так хочется побыстрее завершить разговор дежурным «все будет хорошо» или вымученным комплиментом? Отчаяние доставляет дискомфорт, а отчаяние другого в каком-то смысле бросает вызов вашему счастью и спокойствию.

Кьеркегор считает, что жизнь без отчаяния – бездуховная жизнь. Цель жизнь состоит отнюдь не в том, чтобы на вашем надгробии написали: «Он никогда не отчаивался», словно вы на всю жизнь задержали вдыхание и лишь в самом конце с облегчением выдохнули: «Получилось!» Бездуховным не рождаются, это приобретенное незнание. Там, где отчаивающийся уязвим, бездуховный человек будет скользким, как мыло, с него все скатывается, как с гуся вода. Отчаяние не может крепко вцепиться в того, кто не осознает его, и мы не сразу понимаем, что имеем дело с бездуховностью. Ведь она может настигнуть не только легкомысленного мещанина, но, как ни парадоксально, даже критика-интеллектуала или исследователя творчества Кьеркегора. Можно даже читать лекции о Кьеркегоре и быть начисто лишенным духовности и вовлеченности. «Бездуховность вполне может говорить то же самое, что произнес истинный дух, – вот только говорит она это не силою духа. Будучи определенным бездуховно, человек стал говорящей машиной, и этому нисколько не мешает то, что он с одинаковым успехом может обучиться философским высокопарностям или же знанию веры и политическому речитативу»[49]. Это все равно что считать себя экзистенциалистом, вызубрив наизусть какую-нибудь экзистенциалистскую считалочку. Снова и снова рассказывать одни и те же заученные истории. Звучит как откровение, а на самом деле слова вылетают изо рта, даже не затрагивая сознания. Бездуховность встречается гораздо чаще, чем мы думаем. В конце концов, это самая распространенная форма отчаяния.

Немногие признаются, что страдают от него. Только не я – кто угодно, но меня это не коснулось. Кьеркегор приводит метафору дома, хозяин которого живет в подвале. Он как будто не осознает, что в доме есть и другие этажи и комнаты – более уютные, светлые, куда лучше подходящие для жизни. «Человек не просто предпочитает жить там, ему это нравится настолько, что он гневается, когда ему предлагают этаж хозяев – всегда свободный и ожидающий его, – ибо, в конце концов, ему принадлежит весь дом»[50]. Таков отчаявшийся, не осознающий своего отчаяния, что весьма унизительно – и в свете этого считать счастье целью жизни наивно и нелепо. Ведь можно прожить судорожно счастливую жизнь, так и не выйдя из подвала – в точности как описывает Кьеркегор. (См. ил. 10. Франц Роберт Ричард Брендамур, «Одиссей и Левкотея».)

Отчаявшийся, желающий быть кем-то другим

Вышли надежды,

прибыла убыль,

когда однажды

тебя пригубил

и на плачевный

мир полупьяный

через плечо твое

смуглое глянул.

Если вы не узнали себя в предыдущих описаниях и уверены, что вам не грозит такое бездумное существование, вероятно, вам покажутся знакомыми более осознанные формы отчаяния, которые описывает Кьеркегор. Следующая ступень – это отчаянное желание быть кем-то другим. Желание стать новым человеком. Вы можете быть недовольны тем, чем одарила вас природа, или боги, или родители, или – если у вас все хорошо с рефлексией – тем, чего вы добились сами, и вы хотели бы начать все заново, с другими вводными данными. И вы мечтаете стать кем-то другим.

С кем такого не бывало? Кто-то в детстве мечтал стать знаменитым футболистом или рок-звездой, а некоторые взрослые все отдали бы за то, чтобы оказаться не месте Мишель Обамы, Стива Джобса или Шерил Сэндберг[51].

Мальчишкой я любил гулять с собакой – не ради собаки, но ради разворачивавшихся в моей фантазии историй о том, как я становлюсь профессиональным футболистом, чья карьера увенчается решающим голом в финале чемпионата Европы на стадионе Сан-Сиро в Милане. Но потом мою мечту украл Уле Гуннар Сульшер[52]. Не то чтобы я себе не нравился, но чужие жизни кажутся более увлекательными, а некоторые – такими, что просто дух захватывает. Многие из нас иногда потихоньку примеряются к чужой жизни. Мы играем в любимых персонажей, мы подражаем им. Ведь иногда гораздо проще притвориться кем-то другим, чем выступать в роли самого себя. Порой мы просто испытываем гипотетические версии себя. Как у известных художников, у меня есть свои «периоды» – голубой, розовый, кубистский и сюрреалистский. Сегодня я глубокомысленный писатель, завтра перекати-поле, летом гостеприимный хозяин, а зимой любитель пожить на широкую ногу. Кьеркегор считает, что мы строим воздушные замки, мы живем чужой жизнью, и с каждым потенциальным Я, которое мы примеряем, мы все больше превращаемся в безземельного короля. Потому что пытаемся править не своим королевством.

Теперь-то вы сумели себя узнать? Кьеркегор рассказывает историю крестьянина, который пришел в город босой и купил себе чулки и башмаки, да так удачно, что еще и напиться денег хватило. И вот он пьяный отправляется домой, но на дороге падает и засыпает. Утром мимо проезжает карета, и кучер кричит крестьянину посторониться, чтобы ему не отдавило ноги. Не до конца протрезвевший крестьянин открывает глаза и, не узнав свои ноги в новых чулках и башмаках, кричит в ответ: «Поезжайте, это не мои!» Эта история, с одной стороны, смешная, а с другой – показывает всю глубину отчаяния человека, который хочет быть кем-то другим. Кьеркегор приводит два примера. Молодой парень хочет стать Цезарем и вслед за Цезарем берет себе девиз: «Aut Caesar, aut nihil» – «Или Цезарь, или ничто». И когда у него ничего не получается, он отчаивается, но не оттого, что не стал Цезарем, но оттого, что с таким треском провалил попытку исполнить свою мечту. «Однако здесь присутствует и иной смысл – то, что, не став Цезарем, ему же невыносимо быть самим собой. В глубине души он отчаивается не в том, что не стал Цезарем, но в этом своем Я, которое не сумело им стать»[53]. Другой пример – молодая девушка, которая поставила все на любовь, была влюблена в саму идею любви. И когда отношения не сложились, она осталась ни с чем, так как всю себя вложила в эту любовь и был отвергнута. Она отчаивается не в любви, но в себе, и не может смотреть на себя без отвращения.

Это весьма точное психологическое наблюдение. Мы со стыдом узнаем в нем свои черты. Ведь каждый хоть раз мечтал стать лучшей версией себя. Почему мы восхищаемся другими? Какой-нибудь не в меру усердный, отчаявшийся ведущий ток-шоу наверняка торопливо скажет, что всем нам нужно за кем-то тянуться. Кьеркегор на это ответит, что тянуться надо исключительно за самим собой.

Отчаявшийся, не желающий быть собою

Бороды твоей монисто

и чело склонились низко,

и скитаний дальний вид

тяжко веками прикрыт.

Волны пляшут, приседая.

Цену славы и молвы

знает грудь твоя седая,

знает пепел головы.

Описанные две формы отчаяния едва ли можно отнести к Одиссею. Он очевидно осознает свое отчаяние. Не раз в течение поэмы мы видим его глубоко отчаявшимся, и причиной тому вовсе не внешние обстоятельства. Нет у него и желания быть кем-то другим. Одиссей, каким его описывает Гомер, всегда отличался от остальных греческих героев. Его антиподом был Ахилл – настоящий греческий богатырь, полный силы, мужества и намерения кратчайшим путем идти к цели. У Одиссея больше смекалки, нежели силы, больше ума, чем мужества. Другими словами, он нетипичный герой. И он отчаивается. С этим отчаянием он столкнется и после кораблекрушения. Он оказывается на острове, где живет народ, любезный Зевсу. Он встретится с королевской четой, которой, может, и недостает его смекалки, зато они далеко превосходят его мудростью.

Одиссей выбирается на берег из бушующих волн, спасенный от утопления, но холод и дикие звери могут отнять у него едва теплящуюся в нем жизнь. Поэтому он заползает под оливу с раздвоенным стволом: один ее ствол дик и буен, другой прям и усыпан плодами. Он зарывается в груду опавшей листвы – как путешественник прикрывает пеплом остатки углей, чтобы сохранить огонь, так и Одиссей укрывает себя листьями. И Афина, сжалившись, посылает ему сон, который успокоит боль и усталость, смежив его веки долгожданным покоем.

Нам дали немало подсказок, что сон Одиссея после кораблекрушения – импровизированные похороны, практически смерть, но остатки углей возродят огонь к жизни на следующий день. Данте позднее помашет Одиссею рукой, когда в начале «Божественной комедии» расскажет, что очутился в сумрачном лесу, пройдя земную жизнь до половины, «и словно тот, кто тяжело дыша, на берег выйдя из пучины пенной, глядит назад, где волны бьют, страша»[54].

В первых двух формах отчаяния есть нечто поверхностное. Самое страшное происходит тогда, когда ты увидел себя, понял себя, но не можешь смириться с тем, что увидел. Ты отчаиваешься в собственной слабости. Первые две формы начинались с какого-то толчка, что-то происходило с тобой – удар судьбы, как называет это Кьеркегор, что-то вмешалось в твое представление о себе и нарушило стройность картины. А теперь ты видишь не просто слабые стороны, которые можно чем-то прикрыть или поправить. Ты видишь, что ты слаб весь целиком, и тебе это совсем не нравится. И ты отчаянно не хочешь быть собой. Ты просто не хочешь иметь дело с собственной слабостью. И ты отметаешь то, что понял, пытаешься не думать об этом. Но ты не настолько примитивен, такое нельзя просто забыть. Кьеркегор описывает это с помощью еще одной яркой метафоры: Я сидит за дверью, забранной решеткой, и наблюдает за самим собой.

Ты знаешь себя вдоль и поперек. Ты достаточно умен, чтобы понять это, и достаточно глубок, чтобы признать. Но ты не можешь с этим жить. Ты похож на участника учебной программы для руководителей, который после долгих часов групповых дискуссий, наполненных откровениями, радостными и не очень, ощущает себя опустошенным и пока не понимает, что ему со всем этим делать. Потому что получил множество знаний, которые у тебя не получается встроить в свою картину мира. И ты отгораживаешься от них, так что твое Я сидит за зарешеченной дверью и наблюдает за тобой. И ты это знаешь. Окружающие видят в тебе заботливого и одаренного человека: «Это воспитанный человек, женатый, отец семейства. Деятель будущего, почтенный отец, приятный в обхождении, весьма нежный с женою, крайне чуткий к детям»[55]. Ты не выносишь банальных разговоров о жизни. Ты смотришь гораздо дальше. Кьеркегор пишет, что такой человек редко ходит в церковь, потому что большинство священников не понимают, о чем говорят. В переложении на современный мир можно сказать, что ты терпеть не можешь агитационных речей и задушевных бесед. Разве что с одним-двумя людьми, у которых есть что-то за душой, но с ними разговаривать страшно, потому что они слишком легко могут задеть тебя за живое.

Так что изоляция становится твоим способом выжить. Только так у тебя получается удерживать отчаяние в границах. Хотя время от времени тебе хочется уединиться и подумать. Ты устаешь от пустых разговоров. Тебе нужно одиночество, но в одиночестве тебя поджидает тоска по утраченному. В какой-то момент изоляция может стать невыносимой, и она прорывается изнутри. Ты бросаешься в жизнь, как в омут, потому что шум внутри слишком громкий, и чтобы заглушить его, нужно окружить себя еще большим шумом. У тебя всегда полно дел, проекты выстроились в очередь, один важнее другого, или же ты пытаешься забыться в развлечениях, переживаниях и чувственных удовольствиях. Beenthere, donethat[56]. Мятущаяся душа в поисках чего-то, что поглотит все ее внимание и заглушит шум внутри.

Если бы только был человек, с которым можно поговорить. Тогда можно было бы открыть зарешеченную дверь и показать, как трудно иметь дело с Я, которое прячется за ней. Но будьте осторожны. Мгновение искренности может обернуться вечностью, полной сожалений. То, что вы так долго прятали, окажется выставленным на обозрение. Отчаявшийся, не желающий быть собой, не может вынести этой мысли. Кьеркегор сравнивает его с цезарем или тираном, который делится своими сокровенными мыслями с доверенным лицом. Советником или шутом, как Сенека у Нерона или Ятгейр у ярла Скуле[57]. Отчаявшемуся приходится убить того, кому он открыл свою слабость. Какой элегантный парадокс: «мучительное противоречие демонической личности, неспособной ни обойтись без доверенного наперсника, ни вынести существование такового»[58].

Отчаявшийся, идущий наперекор себе

Не странности, не страсти и не войны,

но странной безысходности приволье

влекло меня в античных теней лоно

с незримой силой гравитационной,

чтоб ночь изречь легко и неподдельно

с божественною легкостью паденья.

В каком-то смысле Одиссей – вечный скиталец. Как и многие до и после него, Данте придумал свою версию его истории, и его Одиссей так и не возвращается на Итаку, но плывет по морю до самой границы мира. А там он уговаривает своих спутников пересечь эту границу и плыть еще дальше[59]. Бог наказывает его за такую дерзость и отправляет его корабль вместе со всем экипажем на дно, а Одиссея помещает в круг Ада, предназначенный для лукавых советчиков. У Данте Одиссею не удается преодолеть отчаяние и вернуться домой. Его судьба становится издевательской пародией на историю, которую рассказывает Гомер: он обречен на вечные скитания и вечный ад.

В этом и заключается самая страшная форма отчаяния – быть искаженной версией самого себя, идти себе наперекор. Без сомнения, это звучит довольно странно, но погодите немного, и вы увидите, что хуже и быть не может. Это отчаяние так сильно потому, что вы увидели и приняли самого себя. Вы не прячете свое Я за дверью, но и преодолеть отчаяние вам не удается. Вы стали свидетелем глубоко травмирующего события, которое невозможно исправить, бесполезно отрицать и трудно забыть. Кьеркегор много раз приводит в пример героя, страдающего именно такой формой отчаяния. Это Ричард III, как его изображает Шекспир в одноименной пьесе[60]. Мы видим хитрого и изворотливого горбуна, по головам прокладывающего себе дорогу к трону. Но при ближайшем рассмотрении он оказывается совершенно отчаявшимся человеком, чьи физические недостатки заставляют его чувствовать себя отверженным и неуместным в свете. Поэтому он опирается на самые темные стороны своей личности. В монологе, с которого начинается пьеса, герой говорит: «Мне сердцееда не пристала роль, не для меня и праздных дней забавы, – вот почему избрал я роль злодея…»[61].

Кьеркегор использует образ «жала во плоти», с явной отсылкой к апостолу Павлу. Хотя в его случае уместнее бы говорить не просто о жале, а о настоящем копье. Вытащить его нельзя. И я злюсь на него, злюсь на себя, злюсь на весь мир. Моим кредо становится: если вы видите меня таким, то такого меня вы и получите! Если я не могу быть сердцеедом, стану злодеем. А сильнее всего я ненавижу тех, кто пытается меня пожалеть за мои слабости. Потому что это не слабости – это неотъемлемая часть меня самого! Все вокруг превращается в пытку. Я отчаянно пытаюсь стать хозяином в собственном доме. Я хочу создать себя – стать себе богом или дьяволом, еще не понимая, что для того, чтобы обрести себя, я должен от себя отказаться. Я пока еще не готов. Лучше уж быть злодеем. (См. ил. 11. Уильям Блейк, «Улисс в пламени Ада».)

Я начал писать от первого лица. Иногда, нечасто. И это не случайно. Я с грустью узнаю себя в описанном выше типе отчаяния, но именно это последнее упрямое отчаяние охватывает меня в кульминационные моменты. Когда коллеги, возлюбленная, друзья или сыновья понимают меня слишком уж хорошо. Я вижу это и проклинаю их за правильные и оттого несправедливые выводы. Черт побери. Так вот каким вы меня видите? Вы меня еще не знаете! Я могу дойти до самого дна в моей одинокой ярости. В такие моменты проще спустить на тормозах, чем сохранить самообладание. Так алкоголик поддерживает в себе опьянение из страха протрезветь[62]. Я уже не могу остановиться. Моими мыслями и действиями руководит выпущенный на волю демон. Неугасимый огонь, который не пожирает вечности.

Неужели вы и в этом описании не узнали себя? Да бросьте. Кьеркегор очень точен в описании того, как мы замыкаемся в своей инаковости и по-своему понятой справедливости. Это во много раз проще, чем оказаться в свободном падении в своей слабости и хаосе, который она создает. Кьеркегор в своих произведениях неоднократно возвращается к образу «жала во плоти». Он рассказывает историю греческого воителя Эпаминонда, который в пылу битвы не стал вытаскивать попавшую в него, чтобы не истечь кровью. Так и люди иногда опасаются что-либо менять, потому что в противном случае есть риск умереть от кровопотери. Особенно если кажется, что стрела попала в самое сердце. В таком виде отчаяния есть что-то хрупкое. Но и что-то упрямое, суровое и ожесточенное. В книге «Или-или» Кьеркегор доводит метафору стрелы/жала до логического завершения: «…и только когда человек затвердевает и ожесточается в нем в конечном смысле, он наносит вред своей душе… ибо тогда он закрывается в себе, тогда разумная его душа мучается, а само он превращается в хищного зверя, который не гнушается более никаким средством, ибо для него все является законной самозащитой»[63].

Подобное ожесточение свойственно не только чудовищам и тиранам. Кьеркегор считает, что между ним самим и Ричардом III есть нечто общее[64]. Он и сам испытывал страдание, от которого можно было ожесточиться, многие думают, что он описывал свою собственную боль, но сам он утверждал, что на этом сходство заканчивается. Ричард губит свою душу, Кьеркегор обретает вечное спасение. По крайней мере так думал сам Кьеркегор. Но часть пути они все-таки прошли вместе. Шекспир показывает нам краткий миг просветления, который случается у Ричарда накануне битвы. В кошмарном сне к нему приходят все, кого он убил, и шепчут ему обвинения. Он просыпается в холодном поту и пытается прийти в себя. Это был лишь сон, фантазия. Бояться нечего. В странном диалоге с самим собой он достигает новые глубины отчаяния: «Я весь дрожу от страха… Кого боюсь? Себя? Здесь я один. Но Ричард Ричарда так крепко любит! Мне ль не любить его – ведь это я. Как! Здесь убийца! Нет!.. Да, я убийца. Тогда бежать! Как? От себя? От мести? Кто ж будет мстить? Я? Самому себе? Но я люблю себя… Увы, за что же? Что доброе я сделал сам себе?» Этот необыкновенный разговор завершается уже знакомым выводом: «Я изверг!» Но на этот раз это скорее похоже не на девиз, а на признание. За которым следует еще более глубокое признание: «Я изверг… Нет, я лгу – не изверг я»[65]. На какой-то момент Ричарду III удается прорваться сквозь отчаяние, когда он понимает, что он – нечто более сложное, чем карикатурный злодей-горбун.

«Игра престолов» основана на истории войны Алой и Белой розы и Ричарда III. Герои известного сериала основаны на многих исторических персонажах, включая и отчаявшегося Ричарда. Он превратился в карлика – происходящего из знатной семьи, но ненавидимого и презираемого даже своими родственниками. Его изъян – жало во плоти. И Тирион весь отдается роли пьяницы, охотника за юбками и маргинала, хотя и понимает, что в нем заключено нечто большее. В момент наивысшего унижения, когда его судят за преступление, которого он не совершал, в своей оправдательной речи он восклицает: «Да, я виновен! Виновен в том, что я карлик!» Неужели и это отчаяние вам незнакомо? Тогда возьмем еще одного отчаявшегося монарха, нового Ричарда и нового Кьеркегора: британского короля Георга VI в фильме «Король говорит». Его жало во плоти – заикание, и оно заставляет его ожесточиться. Он мрачен, суров и неприятен с теми, кто хочет предложить ему помощь. Упрямый, отчаявшийся, травмированный. Однако в конце концов ему удается прорвать круг отчаяния в одной из самых впечатляющих сцен современного кинематографа и самых искренних военных речей в истории Второй мировой. И когда его логопед, счастливый и ободряющий, после речи сообщает ему, что он все еще немного запинается на букве «в», король отвечает: «А иначе никто бы не поверил, что это, правда, я». Такой настоящий и такой отчаявшийся.

Так что отчаивайся!

Как всякий пес, я сразу чую бога.

Лишь человек при боге глух и слеп.

Хозяина и в рубище убогом

узнаю я и через двадцать лет.

Служанки бьют, и сам себе я в тягость,

подстилкой мне – слежавшийся навоз,

а он меня узнает: «Аргус, Аргус,

эк обветшал и обовшивел пес!»

Кьеркегор указывает на связь между крушением и отчаянием, но он опасается, что человек может не справиться с отчаянием и погибнуть окончательно. Замыкаясь в себе, ты ожесточаешься и погибаешь. Тебе не удается пробиться сквозь отчаяние, ты не готов потерять себя, чтобы обрести себя. Это очень тревожный знак. Это означает, что ты заключил свое отчаяние и боль в капсулу, и со стороны все может выглядеть замечательно – прическа волосок к волоску, улыбка до ушей, но изнутри тебя пожирает отчаяние. И Кьеркегор спрашивает: «Какая польза человеку, если он приобретет мир, а душе своей повредит?» Забудьте библейское происхождение этого вопроса. Это глубоко экзистенциальный вопрос. Если вы получите все, чего только можно желать: богатство, карьеру, восхищение и репутацию, никто не уличит вас в ошибках и слабостях, но при этом повредите своей душе – что в этом хорошего? А если вы потеряете все, что имели, но душу свою сбережете – что тогда? Этот вопрос лишь отчасти риторический: что важнее?

Вот так отчаяние создает человека. Отчаяние подталкивает вас вперед. Оно поддерживает вас в бесконечной жизненной борьбе. Оно не дает вам остановиться, стать поверхностным, отвердеть. Отчаяние никогда не перестает, оно длится до самой смерти. Чтобы победить, нужно проиграть, чтобы получить, нужно потерять. (См. ил. 12. Жан Вебер, «Одиссей и Навсикая».)

«Так что отчаивайся, и твое легкомыслие более никогда не принудит тебя бродить подобно неприкаянному духу, подобно привидению среди руин мира»[66], – пишет Кьеркегор так, словно думает в этот момент об Одиссее. Одиссее, который потерпел крушение и погрузился в отчаяние, едва вырвавшись с острова Калипсо. Представьте себе Одиссея, заползающего в свое укрытие в кустах. Никогда он не был так подавлен, никогда он не был ближе к Итаке.

Наутро Одиссей просыпается от смеха девушек на берегу реки. Они пришли сюда, чтобы постирать белье. С ними королевская дочь Навсикая. В ее имени слышится море и корабли. Одиссей выходит из своего укрытия – обросший, грязный и изможденный, и пугает подруг Навсикаи до смерти. Они разбегаются, но Навсикая остается стоять и приветствует незнакомца. Не в ее правилах отвергать нуждающегося в помощи. Она гораздо мудрее, и она наделена властью. Она берет странника во дворец, чтобы представить своим родителям – царю и царице феаков.

Глава 4

Ядро истории

Принцесса и лягушка

Спит, как эпос, Навзикая.

Долго ждать ее прихода.

Холод в душу проникает,

словно меди смертный холод.

Буря в берег бьется гневно

столь же чуждый, сколь скалистый.

Одиссей, заройся в листья

и явись во сне царевне.

Встреча Одиссея и Навсикаи волновала многих писателей. В напряжении, возникшем между юной гордой красавицей и многое повидавшим, многое вынесшим мужем, есть нечто глубоко архетипическое. Гёте придумал свою версию этой истории, когда сам отправился в образовательное путешествие. Сидя на скалах на сицилийском берегу, он представлял себе, как прекрасная принцесса могла увлечься странным незнакомцем и его рассказами[67]. Многие юноши сватались к Навсикае, но лишь Одиссей вызвал у нее чувства. Но ее влюбленность оказывается несбыточной и безответной. Одиссей стремится домой, и в финале Навсикая сводит счеты с жизнью. Гёте утверждал, что ему и самому знакома притягательность, которой обладают для юных девушек зрелые мужчины. Впрочем, вероятно, лучше всего понимал всю подоплеку рассказанной Гомером истории другой зрелый мужчина – Ницше, находивший во встрече Одиссея и Навсикаи неизъяснимую прелесть. По его мнению, вся соль истории именно в том, что эти отношения не получают развития. В их несбыточности и заключается красота: «Нужно расставаться с жизнью, как Одиссей с Навсикаей, – более благословляющим, нежели влюбленным»[68].

История Навсикаи похожа на сказку. Взгляните только, как она просыпается поутру. В ее голове еще крутятся остатки ночного сна, в котором речь идет о замужестве. В этом сне лучшая подруга рассказала ей, что грязным бельем жениха не привлечешь, и Навсикая просыпается с готовым планом. Она собирает своих подружек, испрашивает разрешения у своего добродушного отца – и отправляется на реку стирать белье ради удачного брака, о котором она мечтает. Тут все фрейдисты разом падают в обморок – для полноты этой античной идиллии не хватает только черного, отливающего сталью локомотива, с грохотом несущегося по темному туннелю. Все фрейдисты испытывают неловкость, когда речь заходит об игрушечных паровозах и расписаниях поездов. Как бы то ни было, Навсикая отстирывает свое исподнее дочиста.

Закончив дела, девушки принимаются играть в мяч на берегу реки – есть мнение, что это первое упоминание об играх с мячом в европейской литературе. После неловкого броска мяч улетает в кусты, где спит Одиссей[69]. И он поднимается во весь рост, словно древнее чудовище. Его тело обожжено солнцем и выдублено морем. Калипсо хорошо кормила его, пока он был у нее в плену. Его кожа покрыта сетью шрамов, оставленных многочисленными боями. Он прикрывает срам веточкой оливы. Неудивительно, что подружки Навсикаи с визгом бросаются наутек. И лишь Навсикая не двигается с места, храбро глядя на незнакомца, пока в ее уме разыгрываются разные фантазии. И Одиссей обращается к ней вежливо и уважительно, сообразно ее положению: «Из блаженных блаженнейшим будет тот смертный, который в дом свой тебя уведет». Он сравнивает ее с богиней-охотницей Артемидой – быстрой, сильной и безжалостно красивой. Не с пышной Афродитой, которая своим сонным взглядом напоминает Мерилин Монро. Нет, Навсикаю можно сравнить лишь с недостижимой Артемидой.

Навсикая зовет обратно своих подруг и просит их отмыть этого роскошного мужчину. Одиссей благодарит и отвечает, что с этим он справится и сам, – и погружается в реку, откуда, умаслив свое тело божественным елеем и одевшись в одно из выстиранных платьев Навсикаи, выходит совершенно новым человеком. Она уже успела размечтаться: как чудесно было бы иметь такого мужа. Не какой-то слюнявый щенок, но практически полубог. Зрелый мужчина, воитель, странник. Не хватает только поцелуя, чтобы чужестранец из лягушки превратился в прекрасного принца. (См. ил. 13. Фредерик Лейтон, «Навсикая».)

Ведь так и бывает в сказках. Этот сюжет знаком нам по сказкам братьев Гримм: мяч падает в воду, его находит лягушка, принцесса целует ее, и лягушка превращается в принца, который женится на принцессе[70]рия о красавице и чудовище, о безумных вылазках за границы известного и дозволенного, которые в конце концов заканчиваются счастливым браком. Вот и Одиссей мог бы счастливо прожить остаток своих дней в одном из самых известных произведений европейской литературы.

Но Одиссей не готов удовольствоваться второстепенной ролью в чужой истории. Он должен найти свою собственную. Поэтому встреча не оканчивается свадьбой, она заканчивается продолжением пути. Навсикая отводит Одиссея к своим родителям, чей брак благословлен богами. Именно встреча с ними позволит Одиссею обрести себя и отыскать дорогу домой. Прощальные слова, которые Навсикая говорит Одиссею перед тем, как он покидает землю феаков, таковы: «Радуйся, странник, но, в милую землю отцов возвратяся, помни меня; ты спасением встрече со мною обязан».

Более благословленная, нежели влюбленная.

Рассказы

Дело тут не в Телемаке

и – клянусь – не в Пенелопе —

от Итаки до Итаки

рыба грезит об улове.

И в ущерб страстям, пиратству

оттого стремился так он

в свое каменное царство,

в сокровенную Итаку.

В том, что происходит дальше, важную роль играют рассказы. Песни с 6-й по 12-ю занимают особое место в произведении. Они образуют собой своего рода книгу в книге, ядро, из которого вырастает все остальное. Это глаз бури, и все остальные события и рассказы расходятся вокруг него концентрическими кругами. Все, что предшествует этим главам, развертывается после них в обратном порядке. Книга начинается на Итаке, дома у Одиссея, осаждаемого женихами, с сына, который отправляется на поиски пропавшего отца, затем рассказывает об отце, который заточен на райском острове, а затем уплывает с него и терпит крушение. Зеркальное отражения этих событий мы наблюдаем после того, как Одиссей прощается с феаками. Он отплывает с их острова и в одиночестве оказывается на Итаке, где вскоре воссоединяется со своим сыном, вместе они противостоят женихам и в конце концов отвоевывают свой дом. Действие развертывается и свертывается – элегантно и стремительно. А в центре событий оказывается остров феаков. Остров полон рассказов – как в буквальном смысле, так и метафорически. Первым делом Одиссей ловко выпутывается из истории про принцессу и лягушку, давая понять, что его собственная история куда сложнее и глубже. Затем его принимают как гостя во дворце Алкиноя, где ему приходится выслушивать чужие толкования событий Троянской войны и его собственных поступков. И наконец ему задают вопрос: «Кто ты?» И тут ему приходится рассказать свою историю, включая знаменитые приключения с циклопами, Цирцеей и сиренами. Остров феаков полностью пропитан рассказами. Это «пьеса внутри пьесы». Почему эта интермедия так важна? Зачем нужен этот рассказ в рассказе?

Аласдер Макинтайр – автор теории нарратива, или теории повествования. В своей революционной книге «После добродетели» он раз за разом подчеркивает: только повествование делает действия осмысленными, это необходимая предпосылка для понимания действий[71]. Без повествований мир оказывается бессвязным и раздробленным. Вы и сами увидите, когда столкнетесь с чем-то, что невозможно понять. Вы сразу попробуете вписать непонятное в какую-нибудь историю. Представьте, что вы стоите на остановке и человек, стоящий рядом с вами, внезапно выкрикивает: «Сливки и мускат!» Звучит как бессмысленный возглас в постмодернистском аду. Но попробуйте поместить это высказывание в какой-нибудь контекст. Например, остановка находится рядом с психиатрической лечебницей. Ну конечно! Или у ног мужчины стоят пакеты, в которых вы можете разглядеть молодой картофель, так что для картофельной запеканки как раз не хватает сливок и мускатного ореха. Разумеется. Повествование освещает, повествование объясняет, оно заполняет пустоты.

Две вещи помогают нам понять действия других людей: намерение и контекст. Если вы понимаете контекст отдельного действия – психиатрическая лечебница или пакеты с продуктами, – вы можете достроить историю, которая объясняет действие. Но нам необходимо знать также и намерение, лежащее в его основе. Нам гораздо комфортнее с историей мужчины, который забыл купить сливки и мускатный орех для приготовления обеда, нежели со сбежавшим пациентом психушки, который внезапно издает страшный вопль на кулинарную тему. Мы должны знать, почему люди совершают свои поступки. Поэтому безумие всегда пугает, а забытые пункты из списка покупок успокаивают. Попробуйте провести небольшой эксперимент. Пройдитесь по улице и запишите пять случайно подслушанных фраз из разных разговоров. Зайдите в ближайшее кафе, сядьте за столик и громко произнесите эти пять фраз в течение трех минут. Вы заметите, что вокруг вас образовалась пустота. Вы показались людям странным и непонятным – не загадочным в хорошем смысле, а попросту подозрительным. По крайней мере до тех пор, пока не объяснили им, что просто выполняете эксперимент, о котором прочли в книге по нарратологии. Тогда вы сразу станете более понятным и заслуживающим доверия. Хотя, пожалуй, чуточку странным.

Макинтайр бросает вызов критическому и фрагментарному мышлению постмодернизма, которое доминировало в 1960–70-х гг. Жизнь – это не серия отдельных, никак не связанных друг с другом событий, похожих на список дел в ежедневнике. А вы – не актер, который переключается с одной роли на другую в течение дня: от папы к банкиру, потому к адепту фитнеса, затем к просиживателю дивана и наконец к любовнику. Жизни требуется цельность, смысл и направление. Именно для этого нужен нарратив. Мое Я живет в повествовании, которое связывает рождение с жизнью, а жизнь со смертью. Как любой рассказ имеет начало, середину и конец, так они должны быть и у жизни. Я – это нарратив.

Более того, мы и окружающий мир воспринимаем как повествование. Уберите рассказы – и мир превратится в винегрет из случайных фактов. Взгляните хотя бы на газетные репортажи. В заголовке и подзаголовке всегда содержится факт, но лишь полный текст статьи помогает нам понять его. Текст рисует живописное полотно, которое сводит разрозненные факты в цельную картину. Факты толкуют, пересказывают и связывают воедино. Журналисты – величайшие рассказчики наших дней. Нам только кажется, что они пассивные ретрансляторы новостей. Но именно благодаря им некоторые новости трогают нас сильнее других. Просто потому, что их превратили в хороший рассказ. Если повествование содержит в себе основные драматические элементы, оно лучше подходит для первой полосы. Есть мнение, что людей особенно привлекают некоторые архетипические истории: охота на чудовище, гадкий утенок или падение великих[72] чем-то, мы нередко прибегаем к одному из таких сюжетов. Я клоню не к тому, что журналистам нельзя доверять. Отнюдь, просто они сообщают факты в форме историй, потому что только истории придают фактам смысл. Есть теория, что чем больше аудитория, тем проще должно быть повествование[73]. Этому не раз находились подтверждения в мировой истории. Отдельные черно-белые комиксы могут дать фору многим живописным полотнам. Мы мыслим историями, а не отдельными фрагментами информации. Кто увидит смысл в наборе разрозненных фактов?

При этом повествование не обязано быть правдивым. Смысл бьет правду в абсолютном большинстве случаев[74]. Действительность сложна, и мы упрощаем ее каждый раз, когда сочиняем историю. Любой нарратив – это некое толкование хаотичной действительности. Победители всегда пишут историю, и когда вы сочиняете свой нарратив, вы становитесь сами себе господином. Я не говорю, что вы сознательно искажаете истину или подтасовываете факты. Вы просто отыскиваете смысл. Вопрос об истинности повествования всегда остается открыт в силу неопределенности будущего[75]. Мы не знаем, чем закончится история. Повествование задает цель и направление, но до тех пор, пока неизвестен конец, и начало может измениться. Через год пройдут выборы в норвежский парламент, и лишь тогда станет ясно, сумеет ли Юнас Гар Стёре увенчать свою блестящую политическую карьеру должностью премьер-министра. Станет ли он самым мудрым и успешным в ряду норвежских премьер-министров? Или он проиграет выборы и запомнится людям надменным и невосприимчивым к критике? Обе возможности пока открыты. И в ближайшую тысячу лет каждая из них может реализоваться. И лишь тот, кто прочтет этот текст через несколько лет, будет знать, чем завершились выборы. И все, что произошло за это время, повлияет на то, как будет переписана вся предшествующая этому история. Будущее – это смотровая площадка, с которой мы обозреваем прошлое.

Наш мир пронизан нарративами. Мы видим их в политике, на работе и в семейной хронике. Наши сны, наши надежды, наши сплетни, наши объяснения, наши ссоры и планы – это все истории. Факты канут в прошлое, действия прекратятся, воспоминания угаснут, но истории будут жить. Именно их мы помним, потому что они придают всему смысл. И поэтому в середине «Одиссеи» мы находим рассказ внутри рассказа. В ядре истории Одиссей должен взять на себя ответственность за свое повествование и за тот смысл, которые оно несет. Потому что речь здесь идет не о развлекательной истории. На кону жизнь самого Одиссея.

Моя песня

Под столом собаки дремлют.

Кубки на пол повалились.

Ключница задвинет двери —

ни в разлив и ни на вынос.

Время дышит еле-еле.

Кончен пир. Белеют кости.

Утомились, захмелели

Гнедич и Жуковский.

Истории объясняют действительность, а самые важные из них объясняют нам нас самих. Недостаточно просто прожить жизнь – нужно еще сочинить рассказ о ней. Карл Уве Кнаусгор[76], Ханс Егер[77] и популярные блогеры знают, о чем речь. Но нельзя сначала прожить жизнь, а потом сочинить ее историю. Они разворачиваются параллельно. Жизнь и повествование тесно переплетены. Наша жизнь – «одноактный драматический нарратив»[78], по словам Макинтайра. Каждый раз, когда меня спрашивают, кто я, почему я женился или развелся, почему выбрал ту или иную работу или погладил сына по голове, я рассказываю историю о своей жизни. Более или менее осознанную, более или менее завершенную. (См. ил. 14. Лоуренс Альма-Тадема, «Чтение из Гомера».)

Мне нужен нарратив обо мне самом. Если повествование – это основной способ понять окружающий мер, то же, без сомнения, верно и для моего собственного мира. Благодаря нарративу я понимаю себя, свое прошлое и планы на будущее. Без него я распадаюсь на части, как сгоревшая бумага распадается на частички пепла, если взять ее в руку. Человек не может этого вынести. Мне нужен крепкий белый лист, на котором написана моя история. Психотерапия нередко заключается именно в том, чтобы написать историю, с которой мы можем жить. В этом смысле никогда не поздно получить счастливое детство. Мы все ищем повествование, которое можем назначить официальной версией самих себя.

В моей истории я – главный герой[79]. Не обязательно герой в традиционном понимании, как персонаж диснеевской сказки, в которой все всегда кончается хорошо. Я скорее протагонист – тот, вокруг кого строится сюжет, благодаря кому действие развивается. Другие действующие лица появляются как второстепенные персонажи – при этом, как ни удивительно, в своих собственных историях главными героями являются они. Мой нарратив – это мой персональный миф. Моя песня. Муза, скажи мне… Неудивительно, что величайшие рассказчики античности были певцами. История и песня всегда были связаны: Yoursong, Mysong, Myway, Michiamano Mimi[80]. Такой песне даже текст не нужен, музыки вполне достаточно. Композиция Кита Джарретта «Mysong» вошла в репертуар многих исполнителей, которые услышали в ней глубокое отражение собственного самоощущения – именно потому, что эта мелодия без слов всегда берет за живое. Веками люди рассказывали свою историю с помощью нот и мелодий. Подумайте, есть ли у вас такая песня. Какая мелодия достигает самых дальних, потаенных уголков вашей души – так, что вы даже краснеете? Музыка имеет божественную природу. Она помогает нам сочинять свой нарратив. И даже когда пафосный оперный певец уморительно носится туда-сюда по сцене, он берет нас за живое, когда безукоризненно выводит последнюю строку арии «Nessundorma»: «All'alba vincero» – «С зарей мне побеждать!» В этот момент большинство слушателей ощутят мурашки на своей коже, потому что эта ария говорит нам о том, что надежда есть всегда, какой бы безнадежной ни казалась ситуация. Когда забрезжит рассвет и наступит новый день, я одержу победу. И моя история закончится хорошо.

Тут мы подобрались к самой сути личного нарратива. Он описывает не только прошлое и уже совершенные действия. Повествование указывает на некую цель впереди. Макинтайр написал свою книгу с намерением вернуть телеологическое мышление из мглы забвения. Греческое слово telos значит «цель». Телеология исходит из того, что человек направляет свою жизнь на достижение определенных целей. Эти цели, вероятно, присущи человеческой природе, а может быть, у них есть и высший смысл. В наше время телеологическое мышление подверглось развернутой критике. Всем чудится в нем фатализм и религиозное содержание. Многие полагают, что человека раздирают на части время, ситуации и противоречивые мотивы. Человек, как лебедь, рак и щука, стремится во всех направлениях сразу, и стрелка компаса дрожит и указывает на все стороны света одновременно. Никакой цели не существует, и жизнь – это не гонка по заданному маршруту по направлению к финишу. Телеологическое мышление очень быстро списывают со счетов. Но Макинтайр считает, что человек неизбежно живет в свете будущего. Происходящее в настоящем подвергается влиянию наших мыслей о будущем. К будущему относятся задачи, которые мы ставим перед собой, амбиции, которые хотим реализовать, и трудности, которых хотели бы избежать. Все эти возможности обретают форму цели – телоса. Таким образом, человек ориентирован на цель. Бессмысленно отрицать это. Это отчетливо видно в человеческих нарративах. Любое повествование направлено к цели, оно не останавливается на середине без всяких причин. Где-то впереди ждет последняя глава. All'alba vincero.

Порой эти цели принимают форму надежд. Надежда всегда устремлена в будущее. В моменты глубочайшего отчаяния я боюсь, что моя история развалится на части. Все, чем я, как мне казалось, был, и все, чем надеялся стать, может быть уничтожено одним болезненным разговором или чередой отказов. Иногда все может разрушить простая случайность – словно боги оттачивают на мне чувство юмора. В такие моменты легко и даже, пожалуй, утешительно позволить себе погрузиться во тьму. И слушать скорее «Riders on the storm» Джима Моррисона, чем песню «Tomorrow» в исполнении кучки зеленых юнцов. И если что-то может вытащить вас обратно к свету, то это остатки вашей истории, которые все еще ждут впереди. Даже гитарный риф Моррисона со временем приедается. Легенда гласит, что Пандора открыла свой ящик из пустого любопытства и выпустила в мир множество бед и несчастий, но в последний миг успела захлопнуть крышку, как раз вовремя, чтобы не позволить надежде вылететь из него и исчезнуть навсегда. С зарей мне побеждать.

Так что мое повествование – это тетива, натянутая между неопределенным будущим и целью. Именно здесь можно увидеть перекличку с рассуждениями Кьеркегора об отчаянии. Человек отчаивается в своей неуверенности, в недостижимости своей цели. Для Кьеркегора это напряжение между конечным и бесконечным, между необходимым и возможным[81]. Он выражается довольно странно, но если обдумать его формулировки, покатать их на языке, в них можно увидеть смысл. Существует данность, существует конечность и необходимость – это то, чего мы не можем изменить. Мы – те, кто мы есть с нашими склонностями, нашим происхождением и нашим прошлым. С этим приходится смириться. Саморефлексия всегда крутилась вокруг слов, высеченных над входом в храм дельфийского оракула: gnothi seauton – познай самого себя. Но ведь я – это еще и возможности, заложенные в будущем, это бесконечное стремление к прекрасному, к добру. Любое саморазвити – это попытка реализовать собственный потенциал. Мы можем создавать самих себя. Гуманисты эпохи Возрождения верили: все возможно[82]. «Человек может достичь всего, если захочет», – говорил великий ученый, писатель и гуманист Леон Баттиста Альберти. Поэтому Микеланджело стал художником, скульптором, архитектором, инженером и поэтом – универсальным человеком, uomo universale, реализовавшим все свои способности, идеалом Ренессанса. В противостоянии между необходимым и возможным, конечным и бесконечным, и человеческое Я, считает Кьеркегор. Мы отчаиваемся, если просто принимаем все как есть, и мы отчаиваемся, если решаем, что можем создавать себя без всяких ограничений. В диалектике и напряжении между этими полюсами и находится Я, стремящееся к своей цели.

Также я вижу здесь связь с эвдемонией – высшей формой счастья. Эвдемония – это реализация заложенного в нас потенциала. Эвдемония подразумевает цель, telos, которая заключается в том, чтобы стать лучшей из возможных версий себя. Эта цель не достигается путем бездумного удовлетворения своих желаний и потребностей. Неправильно понятая эвдемония может превратиться в эгоцентричную погоню за удовольствиями и личным счастьем. Истинная цель эвдемонии заключается скорее в том, что Макинтайр называет «нарративным квестом»[83]. Английское слово quest плохо поддается переводу. Во-первых, у него есть цель, поиск добра, для человечества и для самого себя. Во-вторых, эта цель не стоит на месте, как сундук с сокровищем, которое мы должны отыскать. Сама погоня за целью, преодоление опасностей на этом пути, борьба со своими внутренними демонами отчасти и есть цель. Цель – это сам путь, а не его конечная точка. Как в случае с путешествием Фродо в Мордор или блужданиями Стивена Дедала по дублинским улицам. В процессе поисков вы узнаете, какова их цель и кто вы есть. В этом путешествии, благодаря тем добродетелям, которые вам помогают, вы познаете добро. Макинтайр приходит к удивительному закольцованному выводу: благая жизнь есть жизнь, проведенная в поисках благой жизни. Конечной цели не существует, но в поисках этой несуществующей цели человек достигает цели! Как у Кьеркегора, который говорит, что свобода – это волшебная лампа, которую человек трет так усердно, что ему является Бог. Вера двигает горы – даже для атеистов. В поисках возникает цель, даже если ее нет. Таков telos жизни, и ваше повествование – это история борьбы за его достижение.

Слезы Одиссея

Из-за тебя мы погубили град.

Ты – Немезиды дочь, но, впрочем,

кто не сын ей?

Нет, ты была дика, как виноград,

и как вино – прозрачна и невинна:

вина прозрачный ток размерен, тих,

покуда не достигнет уст людских.

Воители и мужи,

сидящие в коне,

вам голос мой не нужен,

так пусть же в тишине

ночного Илиона

завороженных вас

окликнут ваши жены,

в Елену воплотясь.

Оказавшись во дворце, Одиссей первым делом бросается в ноги матери Навсикаи и просит помочь ему вернуться домой. Царицу зовут Арете, и это означает «добродетель». Одиссею посоветовали добиться ее расположения, и он достаточно умен, чтобы понять, что означает ее имя. Отца Навсикаи зовут Алкиной, что переводится как «сильные корабли». Он обещает Одиссею корабль, на котором тот сможет добраться до дома. Феаки любезны богам. Они живут на границе мира смертных и мира богов. Они словно эльфы, которые помогают заблудившимся путникам вернуться на родину. Но их помощь еще нужно заслужить. Поэтому Одиссей не обращается напрямую к царю, который символизирует силу и практичность. Он преклоняет колена перед царицей, прося ее о добродетели и силе духа. Лишь при условии ее благосклонности Алкиной окажет ему необходимую помощь.

Царь устраивает большой пир в честь чужеземца. Он не знает его имени, но это его не останавливает. На пир приглашают всех знатных феаков. Столы ломятся от яств, вино льется рекой, и среди гостей появляется гордость острова, слепой певец Демодок. Боги отняли у него зрение, но в обмен наградили его даром пения. (См. ил. 15. Франческо Хайес, «Одиссей при дворе Алкиноя».)

Демодока проводят за руку через залы дворца и усаживают среди пирующих. На его боку висит лира, готовая к музыке, готовая рассказать историю. Немногие персонажи поэмы трогали Одиссея за душу сильнее, чем этот слепец. И неудивительно. Согласно легенде, Гомер и сам был слеп, так что многие исследователи проводят параллели между Демодоком и ним самим. Словно Гомер вышел на сцену в середине своей поэмы. Автор вызывает самого себя, чтобы призвать главного героя к действию и самопознанию. Слепой певец играет в произведении двойную роль. Он пересказывает рассказы Гомера об Одиссее, но вместе с тем он вызывает такую бурю в душе последнего, что тот решается рассказать свою историю сам. Демодок – рассказчик в рассказе рассказчика, который рассказывает рассказы, не рассказанные рассказчиком ранее. Он вслед за Гомером описывает события Троянской войны, включая и несколько таких, которые входили в «Илиаду». Первым делом Демодок рассказывает историю ссоры Одиссея с его заклятым другом Ахиллом. Оба они были величайшими героями Троянской войны, и их стычка символизирует внутренние противоречия, раздиравшие греческое войско. Пока Демодок поет, а феаки, как зачарованные, слушают его, никто не замечает реакции чужеземца. Между тем Одиссей отнюдь не радуется наряду с остальными. Он рыдает, но изо всех сил пытается это скрыть. Натянув на голову капюшон, он прикрывает лицо, чтобы никто не увидел его слез. Когда певец останавливается, Одиссей отирает слезы и открывает лицо. Но как только песня продолжается, Одиссей снова склоняет голову, и по его щекам текут слезы. Только король замечает, что с гостем что-то не так.

Король решает дать Одиссею передышку. Он предлагает юным феакам устроить соревнование. Они должны испытать свои силы в различных умениях для увеселения царя, народа и чужеземного гостя. Вскоре участники предлагают и Одиссею померяться силами – сначала вежливо, потом поддразнивая и под конец откровенно насмешливо. Одиссей принимает их вызов и тут же бьет все олимпийские рекорды в метании диска. Подобные испытания никогда не составляли для него трудности. Его беспокоят совсем другие вещи. Царь признает за Одиссеем первенство и урезонивает феаков, которые пытаются лезть на рожон. Он осыпает его дарам, предлагает ему вино и просит Демодока исполнить для него песню. На этот раз Одиссей слушает слепого певца бесстрастно, так как тот повествует о том, как Арес соблазнил Афродиту. Одиссей аплодирует его мастерству, делится с ним мясом и чувствует себя настолько уверенно после победы в состязаниях, что решает поиграть с огнем. Он просит певца сочинить историю о деревянном коне, которого храбрый Одиссей построил, чтобы обмануть троянцев и проникнуть в город с отрядом, разрушившим Трою до основания. Если слепой певец и об этом сумеет рассказать так же живо и правдоподобно, Одиссей признает, что он действительно получил свой дар от богов. Дерзкий и заносчивый. Типичный Одиссей. Разумеется, эта просьба выходит боком ему самому.

Демодок поет о хитрости Одиссея. Он рассказывает о ничего не подозревающих троянцах, которые затаскивают коня в Трою, своими руками приводя врага в свой дом. Ведь конь – этот вовсе не прощальный подарок. Он полый, и внутри сидит отряд лучших греческих воинов. Демодок живописует ужасный момент, когда греческие воины выскакивают из укрытия и безжалостно разрушают прекраснейший город на земле. И пока песня летит и сцены насилия заполняют пиршественную залу, по щекам Одиссея снова текут слезы.

«Так сокрушенная плачет вдовица над телом супруга, падшего в битве упорной у всех впереди перед градом, силясь от дня рокового спасти сограждан и семейство. Видя, как он содрогается в смертной борьбе, и, прижавшись грудью к нему, злополучная стонет; враги же, нещадно древками копий ее по плечам и хребту поражая, бедную в плен увлекают на рабство и долгое горе; там от печали и плача ланиты ее увядают. Так от печали текли из очей Одиссеевых слезы».

Каждый, кто читал «Илиаду» или знает историю Троянской войны, понимает, кого имеет в виду Гомер. Это не просто какая-нибудь плачущая вдова. Описание столь точно, столь детально, что не оставляет сомнения: речь идет об Андромахе, супруге Гектора. Ее муж, самый храбрый и способный из троянских воителей, пал жертвой гнева Ахилла. Его храбрость была воспета в веках. Гектор был единственным, кому удалось сохранить честь и достоинство в Троянской войне, хотя и не удалось сохранить жизнь.

Андромаха оплакивает Гектора, которому пришлось сойтись в поединке с самым жестоким воином греков, Ахиллом, безжалостным убийцей, который жаждал отомстить за смерть любимого племянника. Тот был убит Гектором в пылу битвы, поскольку надел доспехи самого Ахилла, и троянец думал, что встретил его дядю, а не неопытного мальчишку. Трагическая, нелепая случайность. Для Ахилла это не играло никакой роли. Он задумал для Гектора ужасную смерть. Он зарубил его под стенами Трои, а затем надругался над его телом, протащив его вокруг города за своей колесницей – прямо на глазах у Андромахи, которая умоляла мужа не выходить на этот бессмысленный и жестокий бой. Ее жизнь разбивается на куски. Ее любовь, ее защитник и опора был уничтожен слепой ненавистью. Но на этом несчастья Андромахи не заканчиваются. Той же ночью греки, обманом проникнув в Трою, устраивают в городе мародерство, и нож проворачивается в нанесенной ей ране, причиняя еще большую боль. Враги врываются во дворец и находят ее и Астианакта, их сына, последнее свидетельство их с Гектором любви. Греки видят в нем лишь угрозу будущей мести. (См. ил. 16. Жак-Луи Давид, «Андромаха, оплакивающая Гектора».)

Никто из родных Гектора не должен выжить, всех необходимо уничтожить. Греки бросают младенца со стен Трои, и он разбивается о скалы. Во многих рассказах о Троянской войне говорится, что это сделал именно Одиссей. Гомер не рассказывает об этом эпизоде, но все, кто знают историю, знают и об этих слухах. Гомеру нет нужды упоминать о них. Достаточно намека. Но и это еще не все. Андромаху обменивают на сына Ахилла, Неоптолема, и она становится вещью, трофеем, рабыней, которую увозят далеко от родины и той счастливой жизни, которой она однажды жила. И Одиссей плачет, как плакала она. Стыдясь тех вещей, которые он совершил, отчаявшись в самом себе, тоскуя по родине и по объятиям, которые могли бы его поддержать.

И снова один Алкиной замечает слезы Одиссея. Он обещал отпустить Одиссея домой. Он осыпал его дарами и оказал ему должное гостеприимство. И теперь он просит кое-что взамен, но не ради себя. Боги не без причины так покровительствуют этой супружеской чете. Они видят глубже, чем большинство людей. Царь останавливает слепого певца и объясняет всем гостям, что происходит: чужеземец не прекращал плакать с того момента, как сел за стол. Что-то огорчило его, какая-то печаль гложет его сердце. Алкиной больше не готов оставаться в неведении относительно личности гостя. Он призывает чужестранца рассказать свою историю: «Ты же теперь, ничего не скрывая, ответствуй на то мне, гость наш, о чем я тебя вопрошу: откровенность похвальна. Имя скажи мне, каким и отец твой, и мать, и другие в граде твоем и отечестве милом тебя величают… Ты же скажи откровенно, чтоб мог я всю истину ведать, где по морям ты скитался? Каких человеков ты земли видел?»

Одиссей много лет провел в одиночестве на острове Калипсо. Его одинокое путешествие закончилось крушением у острова феаков. Он чуть не закончил свои дни второстепенным персонажем в народной сказке о принцессе и лягушке. Он слушал, как слепой певец рассказывает ему историю его же собственной жизни. Не пора ли ему наконец взять слово?

Глава 5

Герой нового типа

Многохитрый

ОДИССЕЙ:

Будь я хоть трижды герой,

всё же мне мнится порой,

что в этом душ подземелье,

хоть я и вышел оттуда,

душа моя незаметно,

кинув меня, как Иуда,

влилась, как легкий глоток,

в общий бесплотный поток

тенью безгрудой.

Эй, Одиссей Лаэртид, воитель гневный —

он же соратник богов, богинь сожитель —

всех служанок-блудниц связал, как хворост,

и, словно хворост, зажег он всю вязанку,

чтоб полыхали они, как гнев, как похоть,

чтоб со стыда за них сам огонь сгорал бы.

По мнению Ханны Арендт, то, что происходит дальше, представляет собой важнейшую веху в истории субъективности: это первая развернутая автобиография[84]. Одиссей, не колеблясь, отвечает Алкиною: «Я Одиссей, сын Лаэртов, везде изобретеньем многих хитростей славных и громкой молвой до небес вознесенный. В солнечносветлой Итаке живу я». Уже из этого становится ясно: он не обыкновенный герой. Он не похож на персонажа из боевика, как другие греческие воины. Он всегда был другим.

Первая строка «Одиссеи» всегда сопротивлялась попыткам перевода. Как я упоминал в первой главе, большинство переводов не отражают того факта, что первое слово поэмы – andra, человек. На пятом месте также стоит сложное для перевода слово – polytropon. Это первое прилагательное, которым Гомер характеризует Одиссея. В подстрочном переводе первая строка поэмы выглядит так: «О человеке скажи мне, Муза, polytropon, о его многих скитаниях». Исходная форма этого прилагательного – polytropos. Что оно означает? Сколько переводов, столько и ответов. Буквальное его значение – нечто вроде «много-обратный»[85]. Ни в русском, ни в немецком, ни в английском языке похожих слов нет[86]. Это может означать многие путешествия, отсылая к долгому пути героя домой. Но может значить и нечто большее, указывая на то, что Одиссей был сильным человеком, имевшим в запасе множество уловок. Кроме того, это прилагательное можно понимать как указание на много образов или лиц, которые он показывал окружающим. Сдается мне, отнюдь не случайно первое и главное прилагательное, описывающее Одиссея, не подается переводу. Оно, как и Одиссей, многолико.

Один из лучших переводов слова polytropos предложил переводчик на английский язык Роберт Фейглз: «the man of twists and turns»[87]. В нем схвачены многие оттенки значения оригинала, в нем схвачен и сам Одиссей – буквально и метафорически. Потому что Одиссей много скитался, он был мятущейся душой. Но кроме того, он обладал хитростью и смекалкой – его невозможно было застать врасплох. И Одиссей не скрывает это, рассказывая свою историю во дворце царя Алкиноя. Напротив, он с этого начинает: «…изобретеньем хитростей славных и громкой молвой до небес вознесенный». Неожиданно, учитывая, что это качество предостерегает слушателей от излишней доверчивости. Как бы то ни было, молва о его хитростях достигла небес, и его рассказ это подтверждает.

Одиссей рассказывает, как отплыл из Трои на кораблях со своими людьми. Война окончена, трофеи погружены на борт. Но далеко им уплыть не удалось. Боги послали ветер, который унес корабли к земле циклопов. Это жуткие великаны с единственным глазом, дикие и не знающие закона и порядка. Они жестоко обращаются с женами и детьми и не заботятся друг о друге. Одиссей с небольшим отрядом сходит на берег, чтобы добыть припасов: местность богата злаками, виноградом и мелким скотом. А еще он хочет посмотреть, как живет здешний народ. Он встретится с самым большим и злобным из циклопов, Полифемом. Он вошел в историю как символ варварства и жестокости. Когда Примо Леви переосмыслил «Одиссею» в своих воспоминаниях о Холокосте, циклоп предстал в образе фашизма, лишенного всякой жалости и сострадания[88]. В фильме братьев Коэнов «О, где же ты, брат» Джон Гудман изображает циклопа чавкающим, отвратительным продавцом Библии с повязкой на глазу. Одиссей и его отряд забираются в пещеру циклопа. Она пуста, и в ней полно провизии. Внутри стоит звенящая, пугающая тишина. Что-то страшное должно случиться. Хозяин пещеры может вернуться в любую минуту. Спутники умоляют Одиссея набрать припасов и поспешить на корабль, но Одиссей зашел так далеко не только ради еды: он хочет увидеть циклопа. И он его увидит. Одноглазый великан вваливается в пещеру со своим стадом. Он загораживает выход огромным камнем и усаживается доить овец. И тут он замечает непрошенных гостей. Он внимательно разглядывает их, злобно усмехается и спрашивает, где их корабль. Одиссей угадывает его недобрый умысел и сочиняет байку о том, как корабль разбился о скалы и они одни остались в живых. Если циклоп уважает законы гостеприимства, он должен накормить их, богато одарить и отпустить с миром. Но циклопу нет дела до приличий и заповедей, он изрыгает проклятия в адрес Зевса. Циклопы и без него достаточно сильны: они дети Посейдона и не боятся громовержца и его молний. Затем он хватает двух спутников Одиссея, разбивает их головы о каменный пол, так что мозги обрызгивают пещеру, отрывает им конечности и проглатывает их вместе с потрохами. Запивает домашним вином, ложится на спину и, громко рыгнув, засыпает.

Одиссей и его товарищи сидят в пещере, объятые ужасом. Выбраться они не могут. Даже если они осмелятся напасть на циклопа, едва ли это поможет: они погибнут в пещере, потому что отодвинуть валун, загораживающий вход, им не под силу. Но в противном случае он сожрет их одного за другим, пока они выжидают шанса совершить побег. «Многохитрый» Одиссей так и этак обдумывает ситуацию, в которой они оказались, и у него рождается план. Утром циклоп неизбежно проснется и съест еще двух его товарищей, но потом, пока он пасет стадо, Одиссей и его люди наточат бревно, найденное в пещере. К вечеру циклоп вернется, запрется в пещере и съест на ужин еще двух людей. И тут Одиссей преобразится: вместо сурового воина перед циклопом окажется услужливый подлиза. Не желает ли добрейший циклоп выпить немного вина, которое греки привезли из странствий? Отчего же нет. Циклоп вольет в себя три больших бокала сладкого и довольно крепкого напитка. Вскоре язык его начнет заплетаться, в глазах станет двоиться, и он спросит Одиссея: «Как тебя зовут?»

И Одиссей ответит: «Я называюсь Никто; мне такое название дали славный отец мой и мать, все вокруг меня так величают». И спросит, какой подарок ему сделает циклоп, на что тот отвечает, что он будет съеден последним. После чего его стошнит человеческим мясом и вином, и он уснет тяжелым сном. Всё проходит по плану. Когда циклоп засыпает, Одиссей и его люди обжигают заостренное бревно на огне, так что его кончик пылает, как уголь, и вонзают его в единственный глаз спящего циклопа. Раздается шипение, как если бы раскаленную сталь погрузили в холодную воду. Циклоп подскакивает и начинает звать на помощь. Его сородичи сбегаются к пещере. Стоя снаружи, они спрашивают, что случилось и кто его обидел. Полифем кричит им в ответ: «Никто! Но своей я оплошностью гибну; Никто бы силой не мог повредить мне». На это циклопы отвечают, что если никто, то нечего было их беспокоить, и возвращаются в свои пещеры. Ослепший великан мечется по своему жилищу. Он пытается поймать кого-то из людей, но его руки хватают лишь пустоту. В конце концов он отодвигает валун и садится у входа, чтобы никто не мог пройти мимо него, хотя бы и лишившегося зрения. Он ощупывает всех овец, проходящих мимо него на пастбище, проводя руками по их спинам. У Одиссея моментально рождается блестящая идея. Каждого из своих спутников он привязывает к брюху крупной овцы, а по бокам привязывает еще двух, чтобы циклоп не заметил контрабанду. Сам Одиссей цепляется за брюхо самой крупной овцы, Крепко ухватившись за ее шерсть, он незамеченным проскальзывает мимо разъяренного великана, охраняющего вход. Оказавшись на воле, он возвращается на корабль. (См. ил. 17. «Ослепление Полифема».)

Обратите внимание на историю, которую выбрал Одиссей. Это первое приключение, о котором он рассказывает феакам. Разумеется, слушатели околдованы – как тогда, так и во все последующие столетия. В рассказе Одиссея присутствует общечеловеческое начало, достойное всяческого восхищения. Чтобы победить чудовище, ему не требуется помощь богов или сверхъестественные способности. Победу ему приносит самое человеческое из всех качеств – смекалка. Не знания отличника и не академический ум, но здравый смысл и практичность. Наверное, поэтому Одиссей вызывает у нас восхищение. Ведь это качество доступно каждому. Можно сказать, это отличительная особенность человека, которая выделяет его среди животных и ставит на ступеньку выше.

Именно этим Одиссей отличается от других греческих героев. Ахилл – его явный антипод. Он поражает своим мужеством и силой, ни один воин не может с ним сравниться. Бросьте его в самую гущу битвы – и он моментально расчистит место своими мощными ударами. Зальет землю кровью и завалит ее телами врагов. Мускулы и кожа, сталь и пот. Когда Брэд Питт сыграл Ахилла в фильме «Троя», многие зрители были вполне довольны кастингом: именно так должен выглядеть и вести себя греческий герой. Публика истосковалась по старым добрым героям. Но Одиссей не таков. Это не гора мускулов, а скорее сплошной мозг. Он никогда не идет напрямик, всегда находит обходные пути. Берет не силой, а словом. Он – «многохитрый». Так возникает герой нового типа. В «Илиаде» Гомер рассказывает о силе и мужестве Ахилла и о том, как ярость ведет его к гибели. «Одиссея» – это поэма о том, как смекалка и хитрости Одиссея приводят его домой.

Лис Макиавелли

Отдайте море всем ветрам на слом!

Судьба волос твоих еще коснется.

Младенческой душе еще не снится,

как тесен мир между добром и злом.

Ударь, гребец, по глубине веслом!

И знаешь ли, хитрец голубоокий —

в Элладе даже зло творили боги,

чтоб люди говорили: поделом.

Тип героя, воплощенный в «Одиссее», встречается в легендах и сказках и обозначается исследователями как трикстер[89]. Это хитрец и порой даже плут, отлично знающий людей и понимающий правила социальной игры. Трикстер – ловкач и манипулятор. Он может быть добрым или злым, но главное: он – серый кардинал, который приводит остальные фигуры в движение. Он – шахматист, разыгрывающий свою партию. К трикстерам можно отнести бога Локи из скандинавских мифов, Иакова из Ветхого Завета и лиса из народных сказок. Карл Густав Юнг считал трикстера одним из архетипов, врожденных образов, с помощью которых мы понимаем мир[90]. Мы видим в окружающих трикстеров точно так же, как видим мудрецов и мадонн. Этот архетип нередко встречается в современных произведениях литературы и кинематографа – например, кролик Багз Банни или одиннадцать друзей Оушена.

Но Одиссей извлекает трикстера из списка ролей второго плана и становится главным героем своей истории. Он становится новым героем, который говорит «прощай» оружию и героическим сражениям и символизирует победу разума и цивилизации.

У Николо Макиавелли трикстер становится идеалом правителя. В своем провокационном шедевре «Государь» Макиавелли отказывается от прежних представлений о лидерстве[91]. Он насмехается над наивными представлениями о том, что человек по своей природе добр, и даже заявляет, что боится правителя, руководствующегося подобными идеалами. Они приносят больше вреда, чем пользы. Не то чтобы Макиавелли считает, что человек по своей природе зол. Для него человек одновременно и добр, и зол, но прежде всего – недальновиден и эгоцентричен. Человек может трудиться на благо общества, но думает в первую очередь о собственной выгоде. И лидер должен принимать это во внимание. Именно поэтому Макиавелли считают отцом реальной политики[92]. Но мне кажется, что это не совсем справедливо. Основной вопрос, который Макиавелли задает в «Государе»: «Если таков человек, то как им править?»[93]. И предлагает следующий ответ: правитель должен быть кентавром – наполовину человеком, наполовину конем. Эта метафора сложнее, чем кажется. Человеческая половина символизирует гуманистическую философию Возрождения. Макиавелли не отвергает ее. Но в человеке должно присутствовать и животное начало, чтобы не стать жертвой тех, кто не следует идеалам добра. Макиавелли выбирает двух животных, воплощающих в себе качества, которые пристали лидеру: льва и лиса. Образ льва понятен каждому. Лидер должен быть храбрым и сильным. Мы не хотим подчиняться трусам или слабакам, которые упускают все хорошие возможности. Людям всегда нравились гордые львы и львицы, царящие над животным миром и внушающие трепет своим громким ревом. Лев – прекрасный символ правителя, взгляните только на королевские гербы. Но почему лис? Нечасто увидишь королевский замок, украшенный хитрой рыжей мордой и пушистым хвостом – разве что в виде живописных полотен с изображением охоты. Но здесь большинство ошибается, утверждает Макиавелли. Охотиться на лиса нужно не для того, чтобы разорвать его на клочки, но для того, чтобы обрести его качества. Потому что пока лев изматывает самого себя и окружающих громким ревом и однообразной прямолинейной тактикой, лис добивается результата. Лев скорее похож на Ахилла, погубленного собственной яростью. Лев нужен нам, чтобы отпугнуть волков, но нам нужен и лис с его хитростью, похожий на Одиссея, чья смекалка помогает ему избежать опасностей по дороге домой.

Лис Макиавелли – вылитый Одиссей. Именно Одиссей был идеалом Макиавелли, а вовсе не Чезаре Борджиа, которого часто упоминают[94]. Посмотрите оперу Монтеверди «Возвращение Улисса на родину», и у вас не останется никаких сомнений. Улисс/Одиссей всех превосходит смекалкой и хитростью. «Многохитрый» муж удовлетворяет всем лисьим критериям Макиавелли. В конфликтной ситуации он чувствует себя как рыба в воде, его не назовешь ни упрямым, ни наивным. Он полон здорового скепсиса и не принимает на веру все, что ему говорят. Как отмечает сам Макиавелли, увидеть дано всем, а потрогать руками – немногим[95]. «Многие хитрости» Одиссея говорят о гибком и адаптивном подходе к трудностям. У него нет рецепта успеха, который он применял бы в любой ситуации, нет и принципов, возведенных в ранг божественных заповедей. Как и лис Макиавелли, Одиссей глубоко прагматичен. Не все возможно, но возможно многое, если выбрать момент оптимального соотношения между обстоятельствами и собственными возможностями. (См. ил. 18. Якоб Йорданс, «Одиссей в пещере Полифема».)

Поэтому нужно, подобно лису, иметь несколько вариантов в запасе и иметь терпение, чтобы дождаться того времени, когда действия принесут желаемый результат. Любопытно, что современная литература о лидерстве тоже отошла от представления о лидерах-визионерах с великими целями. На сцену все чаще выходит лидер-прагматик[96]. Ему нет дела до золотой эры и громких слов, он нацелен на решение проблемы здесь и сейчас – как герой Харви Кейтеля в фильме «Криминальное чтиво». Он стучит в дверь к персонажам, которых играют Сэмюэл Джексон и Джон Траволта, и успокаивает их парой коротких фраз: «Я Уинстон Вулф. Я решаю проблемы». Вот так просто. Почти как Одиссей.

После многотрудных странствий Одиссей попадает на остров Эи. По дороге он теряет все корабли, за исключением одного, своего собственного. Его люди изнемогают от страха и усталости. Они сходят на берег острова, который показался им необитаемым, но после короткой рекогносцировки замечают дым вдалеке. Одиссей отправляет туда отряд, но обратно возвращается только один человек. Он рассказывает жуткую историю. В глубокой чаще они нашли дворец, вырубленный в скалах. У входа дремали прирученные львы и волки. Они терлись об их ноги, словно домашние кошки. Изнутри доносилась необыкновенно красивая песня. Мужчины прокричали приветствие, и к ним вышла самая прелестная из всех женщин, каких они когда-либо видели, – Цирцея. Скорее чувственная, нежели красивая. Она предложила путникам еду, питье и кров. Кто бы отказался? Один из них, несколько менее доверчивый, нежели другие, так и поступил, и он единственный сумел вернуться, чтобы рассказать, что было дальше. Едва его товарищи переступили порог дворца, у них в руках оказались чаши с каким-то напитком, и, произнеся приличествующие случаю здравицы, они опустошили их до дна, после чего ощутили во в рту странный привкус. Цирцея злорадно усмехнулась и вытащила палочку, но не дирижерскую, а волшебную. Этой палочкой она легонько ударила каждого по плечу, прошептала несколько слов, и все гости превратились в свиней. Она отвела их в хлев и накормила гнилыми фруктами и овощами. Так они стали вегетарианцами поневоле.

Услышав эту историю, Одиссей поник. Его чело омрачилось заботой, и он надел перевязь с мечом. Он решил отправиться на выручку к своим товарищам. Остальные умоляют его не ходить – какие у него шансы против могущественной Цирцеи? Легенда гласит, что она рождена дочерью солнца и моря. Никто с ней не совладает. Но Одиссей не слушает: им движут долг и любопытство. В лесу его останавливает Гермес. Подумайте только, как уместно. Бог, которого можно назвать эталонным трикстером, встречает «многохитрого» героя. Для чего? Чтобы помочь ему выйти победителем. Гермес вырывает из земли корень, на котором растет белый цветок. Если Одиссей съест этот корень, колдовской напиток не подействует на него. Но он должен воспользоваться минутным замешательством Цирцеи, приставить меч к ее горлу и добиться от нее признания. И что же она ответит тогда? Она будет зазывать его к себе на ложе и обещать, что потом все исправит. В этот момент мы видим, как Одиссей задерживает дыхание. Гермес бросает на него испытующий взгляд. Отказываться от такого предложения богини нельзя, но сначала она должна поклясться, что не причинит ему вреда. И тогда можно отправляться с ней в спальню. Одиссей тяжело вздыхает. Чего не сделаешь ради товарищей!

Два трикстера разрабатывают план спасения в лесной чаще. Разумеется, Одиссей блестяще реализует этот план. Ему удается обхитрить Цирцею. У нее не осталось в запасе хитростей. В наши дни смекалку Одиссея и лисью хитрость, описанную в «Государе», называют макиавеллианским интеллектом[97]. Это не IQ и не способности к учебе. Это уличная мудрость, то, что по-английски называют streetwise. Этот практический интеллект выражается в поговорке «хочешь жить – умей вертеться». И он, разумеется, гораздо важнее, чем те качества, которые обычно называют умом. Зачем человеку нужна эта уличная мудрость? В эволюционной психологии макиавеллианский интеллект ценится очень высоко. Мы стали умнее не для того, чтобы строить мосты и конструировать автомобили, а для того, чтобы понимать правила социальной игры. Людей становилось больше, они начинали теснее взаимодействовать, и появилась необходимость понимать, когда нас обманывают и когда есть шанс обмануть других. Звучит невероятно – но посмотрите на своих детей. Они приобретают эту уличную мудрость задолго до того, как идут в школу. И первыми жертвами становятся родители: они точно знают, как надавить на нас и добиться своего. Они знают, на что нужно просить разрешения у мамы, а на что – у папы. Они знают, каким выражением лица можно разжалобить нас в минуту слабости. С лисьей и Одиссеевой хитростью они раз за разом получают желаемое. Лучше всего это удается младшим из нескольких детей: они прошли школу жизни и научились у старших братьев и сестер. Когда они маленькие, это выглядит мило и смешно, но мы поддаемся обаянию и взрослых лисов. Каждый знаком с парочкой таких. Они очаровательны и дружелюбны. Они скрасят любое общество своим присутствием. Они отличные рассказчики и умеют, когда надо, посмеяться над собой. Они говорят правильные слова, они прячутся, они выглядят открытыми и бесхитростными – и они всегда получают то, чего хотят. В этом суть лиса Макиавелли. И в этом суть Одиссея.

Взгляните, как изящно и гибко действует Одиссей. Он понимает, как добиться своего, в самой сложной ситуации. Он с благодарностью принимает совет и корректирует свои планы. Ему удается сохранить себя там, где его товарищи себя теряют. Любопытно, что метаморфозы, изменение физического облика могут символизировать потерю цельности и личной идентифности[98] Одиссея превращаются в свиней, они теряют не просто свой человеческий облик. Они теряют свою личность. (См. ил. 19. Джон Уильям Уотерхаус, «Цирцея».)

Одиссей же, напротив, может менять свой облик подобно лису, и его идентичность остается неприкосновенной. Цирцее не удается превратить Одиссея во что-то иное. Таким образом, Одиссей – прообраз современного цивилизованного человека. Он спасает себя. Он спасает своих спутников. Цирцея возвращает им человеческий облик. Позднее Плутарх напишет свою знаменитую историю о том, что один из них скорее предпочел бы остаться свиньей[99]. Смекалка Одиссея снова выручает его. Лис празднует победу. Он остается на острове Цирцеи и в ее постели еще целый год, прежде чем отправиться дальше.

Любимец Афины

Нас богиня обратила

из свиней во человеки

и сидела среди пира,

говоря: «Пируйте, греки!»

А хитрец наш, хоть нетрезвый,

уж склоняется над ней:

«Кто глаза твои надрезал?

О, никто б не мог точней!»

Одиссей начинает рассказ о себе с утверждения, что он не такой, как другие. Он отличается от своих боевых товарищей. У него свои пути. В такой самопрезентации есть что-то ницшеанское. Слезы, которые бежали по его щекам, пока его историю рассказывали другие, высохли. Взяв слово, Одиссей предстает перед нами человеком, у которого хватает воли создавать самого себя. Он рассказывает о себе с гордостью. Ницше немного – не очень сильно – напоминает Кьеркегора. Но ему удается то, что не удалось последнему. Он сжигает дотла утешительные рассуждения Кьеркегора о всеобщей любви. Кьеркегор находит утешение в Боге, Ницше же провозглашает, что Бог умер. Но их роднят искренность и отчаяние. Просто Ницше заходит гораздо дальше и признает хаос и поражение. Человек есть мера и ценность всех вещей[100]. Он не должен утонуть в море других людей. Как и Кьеркегор, Ницше презирает мещанство, обывательство и правила. Именно поэтому его привлекают трагические античные герои, жившие тысячи лет назад – прежде, чем появились адепты самопознания и все испортили. Ницше не нужна разумная жизнь, которая заключается в достижении целей и имеет счастливый конец. Он воспевает страстную, пламенную волю. Людей, сражающихся с ветряными мельницами, бросающих вызов богам и погибающих. Пора человеку превзойти самого себя. Человек должен иметь волю создавать самого себя, достигать большего. И каждый день человек должен преодолевать себя. «И вот какую тайну поведала мне сама жизнь. “Смотри, – говорила она, – я всегда должна преодолевать самое себя”»[101]. Это размежевание с обыденностью Ницше называет волей к власти. Но не в привычном понимании, а так, как в немецком языке, Macht, от глагола machen – делать, создавать что-то. Не перепутайте. Это не призыв к героическому подвигу под гремящую музыку Вагнера. Ницше было плевать на то, приведут ваши действия к выдающемуся результату или нет. Он неоднократно упоминает людей, возвращающихся ни с чем. В своей необычной версии Нагорной проповеди он высказывает парадоксальную мысль: «Я люблю того, кто карает своего Бога, так как он любит своего Бога: ибо он должен погибнуть от гнева своего Бога»[102]. Воля, безудержное желание создавать что-то – вот что делает человека человеком. Лишь это позволяет нам познать себя. Чтобы найти себя, надо сначала себя создать. Как найти то, чего нет? Так что, если вы хотите ничего не создавать, быть правильным и в точности походить на других, поэтический призыв Ницше не для вас. Большинство обывателей он пугает до смерти. Но одной-единственной строчкой он может вызвать слезы у самого сурового циника.

Именно таким Одиссей изображает себя. Человеком, у которого достаточно воли и сил, чтобы создать себя. Ему нет нужды подстраиваться под идеалы эпохи. Он нарушает условности, вечно покидает фарватер, но не ради бравады или пустого хвастовства. Он спокойно и взвешенно выбирает курс, которому должен следовать. И он вовсе не презирает нормы и обычаи – напротив, он относится к ним с уважением. Он всегда отдает должное богам, вождям и традициям. Он мудр и хитер, и он умеет приспосабливаться к обстоятельствам – однако не идет у них на поводу.

К нему благоволит богиня Афина. В «Илиаде» она еще присматривается, но в «Одиссее» это уже ясно, как день. Он ее фаворит, она его покровительница. Во время Троянской войны Одиссею удается заслужить ее милость. Он превосходит всех греческих военачальников своим стратегическим и тактическим мышлением. Пока остальные издают боевые кличи и бьются головой о неприступные стены Трои, Одиссей оценивает ситуацию и ее участников и находит другие решения. Греческие львы морщат нос от Одиссеевых уловок – какой герой будет прятаться внутри деревянного коня. Львы предпочитают завтракать кровавым стейком и пренебрегают углеводами. Одиссей же вовсе отказывается от завтрака и встречает новый день с ясным умом. Афина радуется каждой его удаче. А как же еще. Она и сама превосходит других богов мудростью и смекалкой. Кому еще ей покровительствовать? Аяксу? Или, может, Гектору? Да бросьте, Афина не такая простушка.

Гораздо позднее, когда Одиссей уже сойдет на берег Итаки, он встретит Афину. Он не уверен, что она покровительствует ему, поэтому, когда она просит его представиться, он наскоро сочиняет историю о том, как он бежал с Крита, где его преследовали за совершенное убийство. В конце концов, слушая его, Афина не сдерживается. Она улыбается, треплет его по щеке и восклицает: «Должен быть скрытен и хитр несказанно, кто спорить с тобою в вымыслах разных захочет; то было бы трудно и богу». Она обожает Одиссея. Если и есть человек, похожий на нее, обладающий теми же качествами, что и она, то это Одиссей. «Мы оба любим хитрить. На земле ты меж смертными разумом первый, также и сладкою речью; я первая между бессмертных». (См. ил. 20. Джон Уильям Уотерхаус, «Цирцея предлагает чашу Улиссу».)

Афина всегда оберегала Одиссея. Ей приходилось соблюдать осторожность, чтобы не поссориться с Посейдоном, но она постоянно присматривала за своим любимцем. Одиссею повезло, что на его стороне оказалась самая светлая голова Олимпа. Ей не нужна грубая сила Ареса или гнев Посейдона, хотя и она может выйти на поле боя, как она делала под Троей. Но чаще она действует хитростью, как и ее протеже. Она уговорила совет богов велеть Калипсо отпустить Одиссея. Она приняла облик Ментора и Ментеса, чтобы направить юного Телемаха. Она помогла Левкотее спасти Одиссея от утопления. Она отмыла Одиссея дочиста водами реки на острове феаков. Всякий раз, когда Одиссей оказывается в беде, Афина незаметно и изящно выручает его.

Уильям Беделл Стэнфорд подчеркивает, что Афина помогает Одиссею, так как он обладает тремя важными качествами[103]. Она сама говорит об этом на Итаке, когда Одиссей спрашивает, не лишила ли она его своего покровительства. Все три слова, обозначающие эти качества, не имеют точного эквивалента. Первое из них – epētes – означает быть цивилизованным. Одиссей заботлив, добр и дружелюбен по отношению к другим людям. Несмотря на свою хитрость, он отнюдь не беспринципен. В этом он похож на Аскеладда, героя норвежских народных сказок. Готов разделить свою пищу с голодными и помочь тем, кто оказался в беде. Благородный троянский принц, Гектор, тоже был таким. В безумии, поразившем воюющие стороны, ему удалось сохранить ясный ум и не поддаться охватившему всех варварству. Второе качество – anchinoos – подразумевает меткость. Не в стрельбе из лука, но в поступках, причем даже тогда, когда нет времени обдумать и взвесить все варианты. Anchinoos – это своего рода интуиция, выручающая человека в сложных обстоятельствах, помогающая моментально оценить ситуацию и проявить гибкость в поведении. Это редкое качество, но Одиссей обладает им. Третье – echephron – означает самообладание. Оно описывает человека, который может контролировать себя и свой ум, не позволяет возобладать своим импульсам и внезапным порывам. Такой человек не даст воли ни пустому бахвальству, ни бурлящему гневу. Он не поддается на провокации и не позволяет выманить себя на тонкий лед. Он всегда говорит и действует взвешенно. Это наивысшая форма самоконтроля. По мнению Стэнфорда, и образ Афины, и сам Гомер сообщают читателю, что лишь сдержанность помогает Одиссею выйти из схватки с жизнью победителем.

Стэнфорд выделяет в Одиссее как маскулинные, так и феминные черты. Это необычно для греческого героя. По сравнению со своими боевыми товарищами он действительно какой-то странный. Он не боится ни мужского, ни женского начала в себе. Напротив, благодаря их сочетанию он побеждает. Иногда он жесток и даже суров, но при этом он – мастер взаимоотношений и первоклассный знаток человеческих душ. Он знает, что движет людьми, и знает, куда надо надавить. Разумеется, он использует это в своих целях, но при этом проявляет заботу. На протяжении всей истории он вступает в отношения с разными женщинами. И он умудряется покидать их так, что они не превращаются в разгневанных фурий, мечтающих о мести. Они даже помогают ему. Они могут печалиться о его выборе, как Калипсо, могут даже быть безутешны, как Навсикая, но никто из них не проклинает его, никто не пытается чинить препятствия у него на пути. Они доверяют Одиссею и считают его равным себе, он завоевывает их уважение. Сочетание в нем мужских и женских черт не случайно, учитывая, кто их богов ему покровительствует: это Афина, богиня-сорванец с Олимпа.

Вот каким представляется Одиссей двору царя Алкиноя. Как ницшеанский сверхчеловек, он создает себя уникальным и непохожим на других. Он – не жалкая копия кого-то другого, он совершенно новый персонаж. По просьбе царя Алкиноя он рассказывает свою историю, опровергающую все, что известно феакам о легендарном Одиссее. Он создает новую историю о себе, захватывающую и увлекательную, какой они никогда еще не слышали. Он уже совсем не тот человек, что безутешно плакал, когда слепой Демодок пел о судьбе Андромахи и трагической гибели ее маленького сына. Он элегантно огибает острые углы в своем рассказе. И хотя он представляет себя хитрым героем своей собственной истории, порой в его речи проскальзывают более глубокие откровения – очень может быть, что невольные. Созданный им уникальный образ так же раздут и непрочен, как слава любой восходящей звезды. Похоже, он не очень-то впечатлил царицу Арете.

Глава 6

Царство мертвых

Лживый дьявол

Согласно предсказанию

гребцов лишившись всех,

без мысли, без сознания

подумал Одиссей:

«Обманчивая легкость,

присущая челну,

заслышав бури клекот,

легко идет ко дну».

Если вы хороший лис, вас могут упрекнуть в фальши. Лис непостоянен по определению. Он предстает во многих формах и обличьях. Он не доводит свои рассказы до конца, вечно меняет стратегию и собственную внешность. Все это не способствует цельности, в том числе и у Одиссея.

Ахилл однажды обвинил Одиссея в неискренности. Не открыто, но намек был весьма прозрачным. В девятой песне «Илиады» Одиссей пытается уговорить Ахилла вернуться под стены Трои, а тот отказывается. Он обижен на главного военачальника, Агамемнона, и вернуться ему не позволяет честь. Агамемнон поручил Одиссею, известному своим красноречием, привести Ахилла обратно на поле боя. И он обращается к Ахиллу с красивыми и мудрыми словами. Не все, что говорил Одиссей, было правдой, но обычно его речи были убедительными. Только не на этот раз. Ахилл смерил Одиссея взглядом и ответил: «Тот ненавистен мне, как врата ненавистного ада, кто на душе сокрывает одно, говорит же другое». Очень меткая и очень болезненная реплика. Ахилл непопулярен в наше время. Гора мускулов, никаких мозгов. Пылающая ярость и полное отсутствие самоконтроля. Даже красавчик Брэд Питт в роли Ахилла под конец превратился в настоящего подонка, полным ходом движущегося к саморазрушению. Но у него имелись некоторые качества, которых недоставало Одиссею. Он держал свое слово, на него можно было положиться. И он открыто высказывал свое мнение прямо в лицо Агамемнону. Зачем нам воевать с троянцами? Почему трусов и уклонистов награждают наравне с храбрыми воинами, не жалеющими себя? Одиссей же не задавал неудобных вопросов и был лоялен к начальству.

Вот и Аякс, еще один великий греческий воин, недолюбливал Одиссея. Софокл сочинил пьесу об их поединке[104]. После смерти Ахилла греки устроили состязание за его доспехи – шедевр, к созданию которого приложили руку сами боги. Одиссей и Аякс были главными претендентами, и Одиссей одержал победу благодаря помощи своей покровительницы Афины. Аякс разгневался, обвинил противника в нечестной игре и потребовал повторного поединка, но Агамемнон не удовлетворил его просьбу. Аякс был очень зол на военачальника и Одиссея. Он угрожал убить их. Тут вмешалась Афина и наслала на Аякса временное помешательство, которое заставило его обрушить свой гнев на стадо овец. Аякс порубил их на мелкие кусочки, залив землю кровью. В безумии он выкрикивал свои обвинения, полагая, что сражается со своими врагами. Когда к нему вернулся рассудок, унижение оказалось так велико, что он не смог его вынести. Он обвинил во всем Одиссея: «О Лаэртов сын, ты, что все свершить, всех орудьем зол быть готов всегда, ты, что всех людей в кознях превзошел! Сколь громким смехом эту весть ты встретишь!» После чего он кончает с жизнью. Если вы однажды окажетесь в Трое, с городских укреплений вы увидите вдалеке два кургана. Легенды гласят, что там покоятся Ахилл и Аякс – два величайших греческих воина, ненавидевшие Одиссея за его неискренность.

Потомки тоже знали за Одиссеем эту черту, и далеко не всем она нравилась. Римский поэт Вергилий недолюбливал Одиссея и наградил его эпитетами «лютый» и «коварный»[105]. Неудивительно, учитывая, что его поэма посвящена судьбе последнего троянца, Энея, бежавшего в Италию и основавшего Римскую империю. Ведь это Одиссей предложил построить деревянного коня, послужившего причиной гибели Трои. Шекспир тоже осуждает уловки Одиссея, рассказывая историю Троила и Крессиды[106]. Но больше всего ему достается от его же соотечественников, Еврипида и Софокла, авторов классических трагедий о Троянской войне: «Гекуба», «Ифигения в Авлиде», «Филоктет» и уже упомянутый «Аякс». Они изображают блестящего оратора и хитроумного стратега, но прежде всего – холодного и беспринципного циника. Одиссей всегда добивается своего. Его безупречная логика не знает преград, и он идет к цели, не гнушаясь любыми средствами. Нам открывается неприглядная сторона идеала Макиавелли – умелый манипулятор, который постоянно прибегает к известному кулинарному аргументу о том, что нельзя приготовить омлет, не разбив яиц. Хотя Одиссей едва ли хоть раз бывал на приличной кухне, да и на завтрак у него обычно не было времени. Но бить яйца он был мастер.

Большая часть нелестных для Одиссея историй не включена в гомеровскую «Илиаду». Они относятся к многочисленным апокрифам о Троянской войне[107]. Знал ли их Гомер, когда сочинял «Одиссею» и «Илиаду»? Троянская война длилась десять лет. В «Илиаде» показан лишь небольшой эпизод в самом ее конце. И Гомер умышленно опускает некоторые подробности. Возможно, Гомер описывал своих героев такими, какими знал их сам. Но скорее он немного приукрасил действительность и сознательно умолчал о неприятных моментах, чтобы они служили неявным фоном. Речь идет, в частности, о том моменте, где он сравнивает Одиссея с плачущей Андромахой. Во всех некрасивых поступках мы узнаем черты Одиссея – лиса, реального политика, следующего за неопровержимыми аргументами до самого конца, каким бы ужасным он ни был. Эти неназванные эпизоды образуют контекст, сообщающий читателю о скрытых мотивах и важных качествах персонажа.

Одиссей совершил над Троей подлость. Не в естественном ходе войны, которая неизбежно уносит жизни. Нет, он совершал постыдные вещи, не прячась за высокими целями и идеалами. С его подачи Ифигения была принесена в жертву богам. Он настоял на убийстве всех пленных мужчин после завершения войны, чтобы исключить возможность будущей мести. Есть мнение, что это он убил царскую дочь Поликсену в отместку за смерть Ахилла. И многие уверены, что именно он сбросил сына Гектора и Андромахи с городской стены. Римский философ и поэт Сенека вкладывает в уста Одиссея циничную и холодную речь, убеждающую Андромаху добровольно отдать свое дитя[108]. Каждое слово вонзается в сердце, словно кинжал: «Сама размысли-ка – и нас простишь, коль воин, что состарился за десять лет и зим, войны пугается, и новых сеч, и Трои, не поверженной, как должно». Он словно просит мать пожертвовать своим сыном ради будущего мира и для блага общества. Даже сам Одиссей обливается слезами, когда Демодок начинает рассказывать феакам эту душераздирающую историю.

Вслед за «Илиадой», описывающей лишь самый конец Троянской войны, «Одиссея» рассказывает нам о последней стадии скитаний Одиссея. Остальное остается в тени до тех пор, пока сам Одиссей при дворе царя Алкиноя не рассказывает нам, что произошло. В этом заключается парадокс. «Многохитрый» герой, polytropos, лис, рассказывает правду о своих приключениях. С чего мы должны ему верить? Подобно шекспировскому Яго, который открыто заявляет, что он не тот, кем кажется, и не стоит принимать не веру все его слова[109], так и Гомер первым делом сообщает, что Одиссей – polytropos. Как будто хочет предупредить, что Одиссей может и приврать, и несколько раз Гомер показывает нам, как именно это его герой и делает. Единственный раз, когда Гомер не ставит слова своего героя под сомнение, – это когда он сам берется рассказать свою историю. Но никто из тех, кто мог бы подтвердить его слова, не выжил. И на самом деле никто не знает, как все было. Верить ли сказкам о циклопах, Цирцее, лотофагах и прочих диковинных созданиях – решать нам самим. (См. ил. 21. Эксекий. Черная амфора с Ахиллом и Аяксом, играющими в кости.)

Но он рассказывает так живо и увлекательно! И хотя он хитер, он умеет добиваться своего. Впрочем, как раз с этим Одиссею не везет по дороге домой. Он теряет людей не меньше, чем пало в боях под Троей. Одиссей отплывает домой на двенадцати судах. В дороге он теряет и корабли, и всех спутников. Единственным выжившим оказывается он сам, их предводитель. Подобные истории редко кончаются хорошо. Разве его спутники не сами виноваты в своей гибели? Лишь некоторые из них. Большинство поплатились жизнью за любопытство и упрямство Одиссея, не говоря уже о его ошибках. Он должен был отвечать за благополучие своих людей. Он принимал решения, он нес бремя командования, а вместе с ним и полагающиеся руководителю почести и привилегии. И в этом путешествии Одиссей показывает себя неэффективным лидером. Его макиавеллианский интеллект не помогает ему. Его люди гибнут все до единого. А он в конце концов рассказывает свою историю праведному народу, который награждает его аплодисментами и восхищением.

Фундаментальная потребность в смысле

Время столь одушевленно,

а пространство столь бездушно,

и на острове бездонном

дней чужих считать не нужно:

вечность дремлет безразлично.

Спит Елена. Нестор вянет.

И отца напрасно ищет

Телемак средь расстояний.

Даже гибельного пенья

гибель славная условна.

Иль всё впрямь одновременно,

и в начале – только Слово?

Перепеть Сирен Орфею

удалось, и полудевы

гибнут… Глядь, и Одиссея

снова губят их напевы.

Теория нарратива исходит из идиллической предпосылки, гласящей, что повествование имеет цельность, которая отражает переживаемую нами действительность[110]. Другими словами, мы должны найти Историю с большой буквы «И». Если у нас получилось, значит, жизнь удалась. Планеты выстроились в одну линию. Божественный telos осенил ваш творческий источник. Неудивительно, что радикальные постмодернисты осыпали теорию нарратива насмешками. Даже в рамках самой теории эта предпосылка нередко вызывает критику. Самый убийственный аргумент против нее заключается в следующем[111]. Повествование о моей жизни имеет начало, середину и конец. Эти части составляют целое. И только целое имеет смысл, который заключается в том, как эти части соотносятся друг с другом. Но есть одна проблема: я не пишу последнюю главу. Моя жизнь заканчивается, и у меня нет возможности дописать свою историю после этого. Между тем именно финал зачастую определяет смысл целого. Я вроде как ухожу из кинозала незадолго до конца фильма. Я догадываюсь, чем он закончился, но могу упустить решающие детали. Например, вращающийся волчок в «Начале» или признание в «Бойцовском клубе». Мне не хватает последней точки, с которой я могу оглянуться назад, связать все нити воедино и написать «конец». Как метко выразился Кьеркегор, «…потому что нет ни одного момента, когда я мог бы достичь полного покоя и оглянуться назад»[112].

Получается, что мою историю допишут другие. Они сделают это на моих похоронах – страх и ужас! – или в воспоминаниях обо мне после. Мои дети вечно будут гадать, какая история заключалась в хаосе, который представляет из себя моя жизнь. Представьте – «правду» обо мне расскажут мои дети, когда я уже умру! Еще страшнее и ужаснее. Но дети всегда так делают. После смерти моих родителей мы нашли несколько связок старых писем, которые они писали друг другу, и записку: «Уничтожить после нашей смерти». До чего же любопытно! Какие важные факты, какие пикантные подробности содержались в этих письмах? Мы сожгли их немедленно – не ради родителей, но ради нас самих. С некоторыми историями не шутят. И финал всегда дописывают потомки.

Я же никогда не смогу завершить свою историю, написать последние слова, которые все объяснят и придадут картине целостность. Это совсем не то, что писать настоящую книгу. Работая над этим текстом, я не пишу первую главу, пока не напишу последней – ведь я должен знать, чем все закончится, прежде чем рассказать, как оно начиналось. Но литература и жизнь – разные вещи. Мы пишем в прошедшем времени, а живем в настоящем. Поэтому одна из важнейших дискуссий о нарратологии следующая: как соединить нарративное время с феноменологическим?[113] Как объединить то, что я рассказал о прошлом, осмыслив его, с хаотичностью того момента, когда я его переживал? Ведь мой рассказ о произошедшем отличается от моих впечатлений в тот момент, когда это непосредственно происходило. Эти две точки зрения очень настойчиво пытаются свести в одну. Но это, вероятно, лишнее. Зачем пытаться соединить несоединимое?

Судя по всему, идея нарративной целостности ошибочна. Моя жизнь и мой опыт – это не огромная головоломка, в которой каждый кусочек идеально подходит к соседним, так что вместе они образуют картину. Стоит приложить немного усилий – и каждая деталь встанет на свое место. Некоторые аспекты моей жизни действительно образуют целое, в то время как другие – лишь разрозненные фрагменты, прячущиеся в темном углу или на периферии самосознания. Кто я и что из себя представляю – скорее миска салата, нежели пазл. Жак Лакан утверждает, что человека охватывает стыд, когда он смотрит в зеркало и видит целостный образ себя, потому что этот образ не соответствует тому сумбуру, который царит у него внутри[114] Я – это хаотичная смесь потребностей и желаний, впечатлений и попыток самовыражения, неоконченных мыслей и закостенелых предрассудков. Видимая цельность нашего теля обманывает нас и внушает нам стыд, поскольку производит впечатление, не совпадающее с нашим самоощущением. Кроме того, она внушает нам чувство острого противоречия между нами самими и тем, что снаружи. Однако внешний мир на самом деле в той же степени и внутренний, поскольку он явлен нам в ощущениях, окрашен нашими трактовками и преломляется в наших оценках.

Дисциплина под названием «теория хаоса» подчеркивает именно фрагментированность бытия[115]. Не в том смысле, что оно хаотично, а в том, что оно сложно. Совсем небольшие изменения могут привести к весьма значительным последствиям – этот феномен известен как «эффект бабочки»[116]. Так, взмах крыльев бабочки в Бразилии может вызвать торнадо в Техасе, или одна упавшая костяшка домино может обрушить целый замок, выстроенный из таких костяшек. Кроме того, существуют уникальные события. Они случаются нечасто, их невозможно предсказать, но их влияние огромно. Нассим Талеб называет такие события «черными лебедями»[117]. Обычно лебеди белые, но однажды среди них появляется черный и переворачивает все с ног на голову. Это может быть рассерженный торговец фруктами, чье самосожжение положило начало арабской весне, или греческий кризис, обрушивший экономику Евросоюза, или успешный американский бизнесмен, прокладывающий себе дорогу в Белый дом. Уже позднее мы сочиняем истории о том, почему это просто обязано было произойти. Политические комментаторы и ведущие ток-шоу наследуют землю.

В этом отношении конструктивизм мыслит свободнее и смелее, чем нарратология[118]. Эти теории во многом схожи, но конструктивизм не считает, что различные точки зрения обязаны сойтись в одну. Напротив, наша жизнь может быть очень фрагментарной с точки зрения смысла.

Она похожа на выпуск новостей, сведенный небрежным редактором и напоминающий винегрет. Сообщения, из которых он состоит, не обязаны строиться на одинаковых ценностях и принципах. В одном отрезке нам показывают мытарства беженцев, в другом настаивают, что, принимая беженцев без ограничения, мы теряем свою культурную самобытность. В третьем осыпают похвалами парнишку из иммигрантской семьи, забившего решающий мяч в национальном футбольном первенстве. Это вполне возможно – и вполне понятно. Но эти новости должны быть четко разграничены. И если вы посмеялись над тем, как непоследовательны могут быть люди, не забывайте о том, что это и вас касается.

Идея конструктивизма в том, что мы пытаемся выделить смысл в неразберихе и хаосе, из которых состоит жизнь. Невозможно помыслить мир, в котором мы не стремимся к смыслу. Посмотрите вокруг себя. Попытайтесь никак не понимать это. Не выйдет. Всякий раз, когда что-то происходит, вы ищете в этом смысл. Это заложено в человеческую природу. Мы созданы для того, чтобы понимать, искать во всем намерение[119]. Такова эпистемологическая основа бытия, фундамент нашей познавательной деятельности. В отсутствие смысла нас охватывает страх[120]. Страх всегда поджидает там, где больше ничего нет. Если мы не можем увидеть смысл, нам становится страшно. Страх приходит и тогда, когда смысл разваливается и наступает хаос. В этом сходятся психология и экзистенциализм. Страх подталкивает нас к смыслу.

Смысл – основа бытия. Смысл порождает жизнь. Человек – хищник, который охотится за смыслом. Но конструктивизм не утверждает, что наши смыслы, наши идеи должны образовывать единое целое. В нас вполне могут уживаться самые разные убеждения. От нас не требуется ретроспективной нарративной целостности – важно лишь то, какой смысл мы видим в данный момент. Наличный смысл может конфликтовать с другими нашими убеждениями, но он перекрывает их в текущий момент. Здесь и сейчас нам важна истина, которую мы познаем когнитивно и аффективно – и только эта истина имеет смысл. Моменты – это капсулы, в которых заключается прошлое, настоящее и будущее. Это единственное пространство, в котором мы можем жить. Важно то, что истинно сейчас. В праздничных речах и памфлетах превозносится рациональная оценка и целостная картина, но лишь мгновение длится вечность. Поэтому мы можем позволить себе противоречить сами себе. И это вовсе не мешает нам жить.

Таким образом, конструкция Я одновременно сиюминутна и долговечна. Разумеется, у меня есть убеждения, которые простираются за пределы текущего момента. Но их может легко перекрыть смысл, актуальный в данный момент. Как говорит Кьеркегор: «Жизнь можно понять, лишь оглянувшись назад… но жить можно только вперед»[121]. Подобно тому, как Канеман выделяет моменты счастья и общую удовлетворенность жизнью, существует различие между конструкцией Я в данный момент и той конструкцией, которую мы выстраиваем в течение жизни. Это соответствует различию между феноменологическим и нарративным Я.

Конструкция Я – сиюминутная или долговечная – включает в себя то, чем я являюсь, а также кое-что из того, чем я не являюсь, и никогда не включает в себя всего. Она похожа на след, оставленный на земле. Когда мы пытаемся наступить в оставленный нами отпечаток ноги и в точности воспроизвести его, мы никогда не попадаем на 100 %. Это и есть конструкция Я. И ее состав может меняться от одного момента к другому. (См. ил. 22. «Одиссей». Греческая мраморная скульптура.)

Я вполне могу с этим жить. Я могу смириться с отклонениями, с тем, что она постоянно меняется. Я могу даже принять неизбежные инженерные ошибки. Чего я не могу вынести, так это отсутствия смысла в моей конструкции. Когда мне не удается понять, в чем смысл меня и окружающего мира, остаются лишь отдельные фрагменты лесов. Меня охватывает отчаяние, потому что я ни в чем не вижу убедительного смысла. Я теряю веру в свою конструкцию, и тогда она становится совершенно бессмысленной. Именно это отчаяние описывает Кьеркегор, и оно становится сильнее и болезненнее с каждой новой фазой. Крушение Одиссея – это история потери смысла. Он настолько «многохитрый», настолько polytropos, что его конструкция Я становится шаткой. Если ты постоянно меняешь обличье, как можно увидеть твое лицо? Если ты без конца приспосабливаешься к обстоятельствам, где во всем этом твоя собственная сущность? Конструкция может сломаться, если вы заметите, что ее различные части плохо скреплены между собой. Можно жить в блаженном неведении об этих нестыковках, но если вы их осознали, забыть уже не получится. И когда вас накрывают эти противоречия и защитные механизмы не срабатывают, конструкция ломается в местах сочленений. Вы уже не можете отрицать то, что видите, и вытеснять это из сознания, даже самые замысловатые отговорки и рационализации звучат глупо и беспомощно, противоречия становятся слишком явными, чтобы их можно было проигнорировать. Как если бы внезапно обратили внимание на фоновый шум. Пока вы его не осознавали, он не мешал, но теперь он становится невыносимым. Мораль такова: не ходите на курсы саморазвития, коучинг и психотерапию – они заставят вас отчаиваться в вещах, о которых вы раньше и не думали. Вы можете внезапно обнаружить, что ваша конструкция не имеет смысла.

Именно это заставляет Одиссея плакать. Хитроумный Одиссей, который может адаптироваться к любой ситуации, обнаруживает противоречия в самом себе. В этот момент сталкиваются и обнажаются две стороны его натуры – сообразительный герой и скользкий циник – и проливаются слезы. Многие пытались соединить эти две противоречащие друг другу традиции в изображении Одиссея, пытались и опровергнуть одну традицию, поддержав другую. Стэнфорд защищает Одиссея до последнего и пытается объяснить или оправдать любую ошибку, совершенную его героем[122]. Местами это выглядит почти комично. Ведь вся соль именно в том, что Одиссей – polytropos, у него так много образов, что их просто невозможно свести воедино. В какой-то момент это обнаруживает и сам Одиссей. По всей видимости, это происходит тогда, когда его мытарства окончились, опасность миновала и он наконец смог вздохнуть с облегчением. А может, дело было в том, что его как будто вынули из тела и поместили в историю, рассказанную слепым певцом. Противоречия проявились настолько отчетливы, что конструкция зашаталась. Но в конце концов Одиссей восстановил самообладание и сам рассказал свою историю. Правдива ли она? Он очень старался, его рассказ живет уже не одну тысячу лет. Его слава превзошла славу самого Гомера. И все-таки в его истории есть что-то незавершенное, болезненное. Многие писатели задумывались над тем, как Одиссей представился циклопу: меня зовут Никто. Хитро, ничего не скажешь, но вдруг здесь скрыт более глубокий смысл? Ведь тем самым он признает, что у него нет имени, нет личности, нет смысла. И когда он, спасшись, возвращается на корабль, он пытается вернуть себе имя и кричит Полифему: «Если, циклоп, у тебя из людей земнородных кто спросит, как истреблен твой единственный глаз, ты на это ответствуй: царь Одиссей – городов сокрушитель, героя Лаэрта сын, знаменитый властитель Итаки мне выколол глаз мой». Лучше бы он этого не делал. Спутники просят его молчать, но Одиссей в гневе выкрикивает свое имя снова и снова. Вернуть себе имя ему не удастся – вместо этого он потеряет всех своих людей и обречет себя на вечные скитания. Циклоп просит своего отца, Посейдона, наказать Одиссея и не позволить ему вернуться домой, а если и вернется – чтобы это произошло слишком поздно и не принесло ему счастья. Морской бог внял просьбе сына, и боги Олимпа не помешали ему. Даже Афина промолчала. Потому что Никто не может вернуться домой опустошенным. Сначала он должен вернуть себе имя. Поэтому Одиссей в конце концов отправляется в царство мертвых.

Стыд

ОДИССЕЙ:

Будь я хоть трижды герой,

всё же мне мнится порой,

что в этом душ подземелье,

хоть я и вышел оттуда,

душа моя незаметно,

кинув меня, как Иуда,

влилась, как легкий глоток,

в общий бесплотный

поток тенью безгрудой.

У стыда плохая репутация. Незаслуженно плохая, я бы сказал. Терапевтическое сообщество превратило стыд в порок, от которого надо избавляться всеми средствами. Как будто стыд – это болезнь. Как будто он связан исключительно с морализаторством. Мы слышим слово «стыд» и представляем себе свойственный западу пиетизм, и на горизонте маячит белый силуэт молельни. Вечерние молитвы с глазами, устремленными в потолок, и заботливые учителя катехизиса внушили нам это представление. Стыд угнетает душу и подавляет позитивное мышление. Поэтому стыд нужно изгнать, словно беса, которым он и является. Идеал психотерапии – свобода от стыда.

В этом психологов поддерживают социоантропологи. Рут Бенедикт проводит различие между культурами вины и культурами стыда[123]. Общество, в котором доминирует идея стыда, вооружено целым набором внешних санкций.

Провинившегося выставляют на всеобщее поругание или исключают из достойного общества. Его честь поругана. Вспомните японскую культуру самураев, в которой стыд просто уничтожает человека. В подобных обществах стыд ориентирован на внешний мир. Это не внутренняя нравственная оценка, которая появляется лишь с развитием культуры вины. И тогда центральными понятиями становятся вина и грех. Вы боитесь сделать что-то плохое, неправильное и предосудительное. Это беспокоит вас, направляет вас и причиняет вам страдания. Взгляните на католические общины Южной Европы. Записывая эти строки, я сижу на улице в Риме и слышу, как звонят к мессе колокола. Добрые католики устремляются в свои храмы за отпущением грехов. И все же с точки зрения культурологии это прогресс, потому что центр моральной оценки смещается внутрь – так появляется совесть. Стыд поверхностен и связан со страхом потерять лицо. А вина, так или иначе, связана с внутренней оценкой. Так что долой стыд! (См. ил. 23. Посмертная маска Агамемнона.)

В худшем случае наше общество станет бесстыдным. Нашу эпоху обвиняют в гедонизме и нарциссизме, так что у стыда нынче мало шансов. Вина тоже стала понятием относительным. Это не обязательно означает прогресс, и с профессиональной точки зрения речь вообще идет о подмене понятий. Критики не согласны с тем, как Рут Бенедикт понимает стыд[124]. Многие исследователи считают, что психологи напрасно вычеркнули слово «стыд» из своего терапевтического вокабуляра[125]. Стыд не так прост и завязан не только на внешнюю оценку. Вероятно, точнее всего это понятие схвачено в литературе. Писатели всегда интересовались темой стыда – от Гомера до Салмана Рушди, и далеко не все считают стыд уродливым и разрушительным чувством. Стыд заставляет нас переживать. Он заставляет нас шевелиться. Он предупреждает об опасности.

Одним из писателей, для которых тема стыда имела центральное значение, был Шекспир. У него стыд связан не с честью и потерей репутации, но с внутренним потрясением. Слово «стыд» (англ. shame) встречается в его произведениях целых 344 раза[126]. Его герои – будь то Ричард II, Антоний или Гамлет, часто переживают стыд. Юэн Ферни пишет, что самое яркое изображение стыда у Шекспира мы видим в образе Ричарда II[127]. Он был сыном знаменитого английского короля по прозвищу Черный Принц, но сам не годился на роль правителя. Унаследовав престол, он моментально отрекается от него в пользу другого претендента, объявив, что не способен править, и вынужден жить дальше с чувством глубокого стыда. Это чувство нарушило целостность того образа себя, который он имел раньше. Не то чтобы он видел себя королем. Нет, ему причиняют боль его собственные действия, а точнее – бездействие. Не став королем, Ричард теряет свое Я. Он вздрагивает, увидев свое отражение в зеркале, и разбивает его о землю: «Ну вот, оно лежит, в куски разбито»[128]. Он разбивает самого себя, и в этом смысле стыд равен смерти. Я разбивается на множество осколков. Лакан утверждал, что отражение в зеркале пугает нас, потому что его цельность не соответствует хаосу, царящему у нас внутри. Вот и Ричард разбивает зеркало, потому что ему невыносимо видеть свое отражение. Но вместе с тем стыд пробуждает его. Стыд показывает ему, кто он есть на самом деле. И прежде всего стыд дает ему шанс заново создать себя.

Стыд – это ощущения самоуничижения или распада личности[129]. Мы не дотягиваем до собственной планки. Мы оказываемся не тем человеком, которым хотели бы быть. Мы теряем себя и свою идентичность. Поэтому стыд ощущается как грязь. Да и на вкус он не очень. Он привлекает внимание, делает нас видимыми. И мы испытываем желание прикрыться, как Адам и Ева, вкусившие запретный плод. Мы хотим провалиться сквозь землю – что угодно, лишь бы избежать стыда. От гнева мы бледнеем, а от стыда краснеем. Стыд всегда попадает в цель – для этого даже не обязательно самому совершить проступок. Достаточно, чтобы это сделала группа, к которой мы себя относим. Мы можем стыдиться за свою семью, за свою фирму и даже за свою страну, но наш стыд принадлежит нам. Это нашу личность он разрушает. И в этом смысле стыд направлен внутрь, а не наружу.

Такое понимание стыда было близко античным авторам. Аристотель не считал стыд чем-то ужасным, но и к добродетелям его не относил, для него это было просто чувство[130]. Лучшие люди избегают совершать поступки, порождающие стыд. Но если вы неспособны испытывать стыд, хуже и быть не может. Тогда вы бесстыдны, и вам ничего не стоит совершать дурные вещи. Вы легко нарушаете слово и не останавливаетесь перед тем, чтобы солгать. Ваши моральные устои шатки и относительны. Перед лицом окружающих вы можете оправдывать себя с помощью различных теорий или объяснений, в которых вы даже не узнаете себя, но глубоко в душе вам просто все равно. Как пишет Аристотель: «Пусть будет стыд – некоторого рода страдание и смущение по поводу зол, настоящих, прошедших или будущих, которые, как представляется, влекут за собой бесчестье, а бесстыдство есть некоторого рода презрение или равнодушие к тому же самому»[131].

Аристотель считает, что стыд возникает по трем причинам: определенное действие, недостаток характера, выраженный этим действием, а также дурная слава, которой оно сопровождается[132]. Если вы подвели друга, солгав ему, не оказав ему поддержку или промолчав, когда надо было говорить, эти действия свидетельствуют о свойственной вашему характеру неверности. Вы прослывете предателем и плохим другом. Получается, Аристотель смешивает понятия стыда и вины. У греков не было отдельных слов для этих понятий. Вина возникает, потому что вы совершаете дурной поступок, а стыд – потому, что вы тем самым подводите самого себя. Вас словно застают со спущенными штанами. Стыд – в глазах смотрящих, особенно значимых других, чье мнение важно для нас. Вам небезразлично, что они видят, смотрят ли они на вас со слезами или отвращением. Их взгляды словно прожигают в вас дыры. И вам стыдно перед своим нравственным Я, потому что совершенный поступок неэтичен. Характер по-гречески – ethos.

Одиссей отправляется в царство мертвых, чтобы увидеть слепого пророка Тиресия, который расскажет ему путь на Итаку. Но гораздо важнее оказываются две другие встречи: с погибшими под Троей товарищами и с матерью. Обе встречи заставят Одиссея пролить слезы и почувствовать стыд. Первый из погибших товарищей, которого встречает Одиссей, – военачальник Агамемнон. Могучий, честолюбивый Агамемнон, одержавший победу в затянувшейся войне, но не переживший возвращения домой. Пока он воевал, его жена завела любовника, и они устроили вернувшемуся супругу ловушку. Они пригласили Агамемнона и его друзей на пир, и пока те отдыхали от долгого и трудного похода и наслаждались вином, неверная жена и ее любовник перебили их, как скот на скотобойне. Гордый, несправедливый Агамемнон посеял много ненависти, раздоров и злобы. И вот он пал жертвой неверности и цинизма той, которой он должен был доверять безоговорочно. Крики друзей метались под сводами пиршественной залы. Один за другими падали они на залитый кровью пол, а предводитель наблюдал за этим угасающим взглядом. Кровожадного, жестокого Агамемнона постигла та же судьба, которую он уготовил многим жителям прекрасной Трои. Он с горечью рассказывает Одиссею о своей судьбе. Даже старожилы царства мертвых внимательно слушают его историю. Одиссей же оплакивает своего военачальника и самого себя.

Тут появляется Ахилл, пораженный тем, как Одиссею хватило духу спуститься в подземное царство. Откуда у него такое мужество? Его провокационный вопрос задевает «многохитрого» мужа, известного своими уловками и выдумками. Уклонившись от обвинений, Одиссей спешит воспеть мужество Ахилла. Он первый среди воинов при жизни мог сравниться с богами, а теперь правит в царстве мертвых. Ахилл отмахивается от его лести и отвечает: «О Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся, лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле, службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный, нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать, мертвый». Даже самый храбрый из воинов готов отказаться от всех почестей и величайшей славы, чтобы снова оказаться в стране живых. Что толку в победах, если ты потерял себя? В конце концов Ахилл задает вопрос о последнем, что осталось от него на земле, – он спрашивает о своем сыне. Для него это важнее всех царств в мире.

Вдалеке стоит Аякс. Одиссей видит его, но душа умершего не желает с ним разговаривать. Аякс все еще злится на Одиссея за уловки в битве за доспехи Ахилла. Одиссей и его покровительница Афина выставили его на посмешище перед всем греческим войском. В гневе он изрубил на куски целое стадо овец и умылся их кровью. Даже Одиссей ощутил укол в сердце, став свидетелем его первобытной ярости. Не желая больше жить, Аякс бросился на собственный меч. Встретив его в царсте мертвых, Одиссей просит прощения: «Сын Теламонов, Аякс знаменитый, не должен ты, мертвый, доле со мной враждовать, скорушаясь о гибельных, взятых мною оружиях; ими данаям жестокие боги зло приключили». Но Аякс не слушает его и не хочет с ним говорить. Некоторые вещи нелегко простить. Он поднимается и исчезает во тьме.

Боевые товарищи делят друг с другом ночлег, еду и вино, горести и победы. Только будущее знает, останутся они врагами или друзьями. Как бы то ни было, они становятся частью тебя. Как обгоревшая на солнце рука, хромота или старый шрам от слоновьего бивня. Их судьбы перекликаются с твоей и заставляют тебя соответствовать поставленной планке. Их проступки ощущаются как твои собственные. Они напоминают тебе о твоих падениях, о твоем бесстыдстве. Путешествие в царство мертвых – это всегда встреча с самим собой. (См. ил. 24. Иоганн Генрих Фюссли, «Тиресий перед Одиссеем».)

И все же сильнее всего потрясает Одиссея встреча с матерью. Каждый, кто потерял любимых родителей, хотел бы хоть ненадолго встретиться с ними в вечности.

Представьте – бесконечные шестьдесят минут, когда время остановилось, и секунды проносятся мимо, и ты видишь лица и слышишь голоса, по которым тосковал долгие годы. Ты встречаешь их именно такими, какими надеялся встретить. Они гладят тебе по голове и отирают с твоего лица слезы радости. На краткий миг ты снова стал целым и окутанным любовью, которую помнишь с детства. Они знают тебя, как никто другой, и любят тебя так, как никто никогда не полюбит – безусловно и бесконечно. И в этот драгоценный миг время остановится, как оно остановилось для Одиссея. Он встречает мать в царстве мертвых. Он ошарашен, ведь он не знал, что его мать умерла.

Он разражается рыданиями, увидев ее. Как она оказалась здесь? Болезнь или несчастье? Или ее поразили стрелы старости, выпущенные Артемидой? Мать тоже обескуражена. Что привело Одиссея в царство мертвых? Что так задержало его по дороге из Трои? Почему он до сих пор не вернулся на Итаку, к Пенелопе, которая верно ждет его? Упрек за упреком. Стыд за стыдом. Он не выполнил свой долг отца и мужа. Годами он следовал совсем иным желаниям. Новый поворот, новый виток уводили его все дальше и дальше от Итаки. Он не видел, как его младенец сын стал мальчиком, отроком и мужем. Пенелопа упрямо верила в его возвращение. Но он не мог – да, пожалуй, и не хотел – вернуться домой. Если не стыд, то его проступки удерживали его вдали от дома.

А потом мать уязвит Одиссея еще глубже. Она расскажет ему, что отец Одиссея стал отшельником и живет в небольшой пещере, спит в рубище на постели из опавших листьев. Его тяготит старость и тоска по пропавшему сыну, каждый вечер он тяжело вздыхает, и его сердце разрывается от горя. Это горе и убило его мать: «И моя совершилась судьбина. Но не сестра Аполлонова с луком тугим Артемида тихой стрелою меня без болезни убила, также не медленный, мной овладевший недуг, растерзавши тело мое, из него изнуренную душу исторгнул: нет; но тоска о тебе, Одиссей, о твоем миролюбивом нраве и разуме светлом до срока мою погубила сладостно-милую жизнь». Одиссей не может вынести этого упрека – что-то в его душе надламывается, что-то обнажается. Трижды пытается он обнять мать, но его руки хватают лишь воздух. Ведь она – не живой человек, а бесплотная душа, принадлежащая царству Аида. Момент миновал, время потекло дальше, и Одиссей должен вернуться в царство живых. Мать шепотом произносит последнее напутствие: «Ты же на радостный свет поспеши возвратиться».

В античной мифологии путешествие в царство мертвых обозначалось особым словом: katabasis[133]. Такие путешествия предпринимались с определенной целью – вернуть себе нечто утраченное, нечто важное. Орфей хочет привести назад свою умершую возлюбленную, Геркулес – отыскать старого друга. Лишь немногим героям дозволено отправиться туда. Некоторым удается задуманное, большинство же возвращается ни с чем. Ни сила, ни ум не играют решающей роли. Важно иметь особое мужество – мужество заглянуть в самого себя и признать свои слабости и недостатки. Патнэм называет это психологическим мужеством и говорит, что это мужество встретиться со своими демонами[134]. И хотя в царстве мертвых героев ожидают жуткие картины, настоящая битва разворачивается у них внутри. Царство мертвых – это не фильм ужасов, где за каждым углом притаился монстр. По-настоящему страшно становится тогда, когда ты задерживаешь дыхание, закрываешь глаза и внимательно смотришь на себя. Для этого потребуется психологическое мужество, ведь от мертвых не отделаешься пустыми отговорками. Придется вытерпеть печаль и смириться со своей уязвимостью, принять свой стыд и свое отчаяние. Два самых знаменитых путешествия в царство мертвых в античной литературе именно таковы. И отчаявшийся Эней, и пристыженный Одиссей возвращаются из царства мертвых благодаря психологическому мужеству. Оба попадают туда после разорения Трои. Ни один из них не сыграл решающей роли в боях, но они пережили эту разрушительную войну. Каждый сражался на своей стороне. Один хочет отыскать дорогу домой, другому нужен новый дом. Им приходится отправиться в царство мертвых, чтобы достичь своей цели, но они ищут там не маршрут пути. Им нужно отыскать нечто гораздо более важное, чтобы им позволили продолжать свой путь. Они должны найти себя.

Тот же мотив встречается и в более поздних описаниях путешествия в царство мертвых. Когда Данте отправляется в Ад, Чистилище и Рай около 1300 г. н. э., причина его путешествия раскрыта в первом же стихе поэмы: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины»[135] в странствие, чтобы найти правильный путь. То же можно сказать о путешествии Марлоу в конголезские джунгли в романе Джозефа Конрада «Сердце тьмы»[136]. Марлоу ищет человека по имени Куртц, но чем дальше он проникает в джунгли, тем более инфернальным и психологичным становится его путешествие. Оно тоже напоминает спуск в царство мертвых. И отыскать главный герой должен не Куртца, а самого себя. В современной интерпретации этого романа – фильме «Апокалипсис сегодня» – герой говорит: «Невозможно рассказать эту историю, не рассказав мою собственную. И если эта история – признание, то такова и моя». У каждого путешествия имеется внешняя и внутренняя сторона. И когда путь ведет в царство мертвых, он становится очень внутренним и очень опасным. Вы нарушаете границу самой жизни, но задача парадоксальна и предельно ясна: чтобы завоевать жизнь, необходимо встретить смерть.

Иногда гостям позволяют пообщаться с умершими. Такие беседы в античной литературе называются nekuia[137]. Чаще всего они похожи на сбор автографов: угадай, кого я там повстречал? Данте в Аду просто купается в знаменитостях. В фильме «Апокалипсис сегодня» собрана целая плеяда звезде от Роберта Дюваля до Денниса Хоппера, не говоря уже о Марлоне Брандо. И даже Одиссей не может удержаться и перечисляет известных персон, которых он там видел. Но самая душераздирающая беседа что для Одиссея, что для Энея – это разговор с матерью и, соответственно, отцом. В этих беседах маски сорваны и игры отброшены, и для них требуется немалое психологическое мужество. Мужество вынести печаль, мужество преодолеть уныние. Что-то нужно вспомнить, чего-то нужно достичь. Кто не хотел бы пообщаться с умершей матерью или отцом? Я хотел бы. Я тосковал по матери много лет. Ее не было слишком долго. Она ушла слишком рано. Так несправедливо и так невыносимо грустно. Словно стены навалились на меня и неожиданно наступила осень. Это горе, эта тоска так до конца и не утихнут. В моих мыслях и в моей действительности она всегда будет чем-то большим, эталоном, к которому я тянусь, порывом ветра, пронесшимся мимо. По крайней мере такой я хочу ее помнить.

В царство мертвых спускается Никто, а возвращается оттуда Одиссей. Лишь рассказав о встрече с матерью, лишь поведав все истории о разбойниках и героях, лишь столкнувшись со своим стыдом, он получает признание царицы Арете. «Что, феакияне, скажете? Станом, и видом, и силой разума всех изумляет нас гость чужеземный». Царица, чье имя означает «добродетель», приняла решение. Одиссей может вернуться домой.

Глава 7

Снова в путь

Не куда, но как

Жизнь без смерти – хоть умри —

потеряла очертанья:

глыбы мрамора внутри

стиснутое изваянье…

Не кичись, бессмертье дав,

мне без смерти одиноко,

как средь этих вот забав

в стороне от бурь и рока.

Из Тиресия выходит очень плохой дорожный указатель. Он даст фору даже самым бесполезным помощникам. Представьте: вы заблудились в аду и умудрились спросить дорогу у словоохотливого философа. Одиссей спускается в царство мертвых, чтобы узнать, как добраться до дома. Для чего же еще. Но слепой прорицатель мало чем может ему помочь. Он не сообщает, где нужно повернуть направо, где налево, а где – двигаться прямо «до самого конца». Лишь вернувшись к Цирцее, Одиссей получает четкие указания, куда ему нужно плыть. Она описывает ему маршрут. А спуск в царство мертвых нужен был вовсе не для этого, а для того, чтобы Одиссей снова встретился с некоторыми персонажами. Кроме того, Тиресий все-таки дает ему один очень полезный совет: «Ты достигнуть можешь отечества, если себя обуздаешь и буйных спутников». Только и всего. Ни направления, ни примет. Не куда, но как.

Царица феаков, оценившая рассказ Одиссея о путешествии в царство Аида, поступает похожим образом. Все время, пока Одиссей плетет небылицы о циклопах, ведьмах и каннибалах, она сидит молча. Подвиги ее не впечатляют. Лишь когда Одиссей, охваченный стыдом и отчаянием, поведал о спуске в свой личный ад, она оживилась. «Что, феакияне, скажете?» – спрашивает она у своих подданных. Ее имя – Арете, добродетель. Почему лишь теперь она проявила к гостю благосклонность? Почему именно к ней Одиссей обратился за помощью? Почему Гомер дал ей такое имя? Важно не почему, но как.

Возьмем имя царицы. Arete – одно из ключевых понятий античной философии[138]. Это слово часто переводят как «добродетель», но у него есть и другое значение – «превосходство». Arete означает успех и те качества, которые ему способствуют. Это понятие связано с тем, как делать все правильно. Добродетель основана на том, как вы что-то делаете, в этом вся ее суть. Во времена героических воинов, которые описывает Гомер, добродетель часто проявлялась на поле боя. Особенно очевидно это в «Илиаде». Знаменитые воины – Ахилл, Диомед, Гектор и Эней – завоевали свою славу благодаря добродетельным поступкам. Мужество, верность, дружба и благородство – слагаемые добродетели. Эти воины зарабатывают себе репутацию и почести потому, что в них эти качества проявлены в высшей мере. Гектор, троянский принц, бившийся на стороне побежденных, впоследствии войдет в список «девяти достойных»[139]. Три язычника, три иудея и три христианина, lesneufpreux, были избраны в Средневековье как идеал рыцарства и добродетели[140]. Гектор занял место рядом с Александром Македонским, царем Давидом и Карлом Великим. Следом появился список девяти великих женщин, в который входили, к примеру, Биргитта Шведская, Лукреция и Юдифь. Гектора включили в этот список потому, что он знал, чем руководствуется в своих поступках. «Сердце себе не круши неумеренной скорбью! – говорит он Андромахе в шестой песне “Илиады” – Кто меня сможет судьбе вопреки в преисподнюю свергнуть? Ну а судьбы не избегнет, как думаю я, ни единый муж, ни отважный, ни робкий, как скоро на свет он родился». Ахилл же не заслуживает место в списке девяти достойных – и вовсе не потому, что он убил Гектора, но потому, что надругался над убитым врагом. Он весь сочится ненавистью. Вся «Илиада» посвящена тому, как ярость разрушает в нем добродетель. Именно поэтому первая строка «Илиады» звучит так: «Пой, богиня, про гнев Ахиллеса, Пелеева сына». Таким образом, для добродетели важен не результат. Можно выиграть войну, но потерять честь. А можно наоборот: проиграть войну, но остаться победителем. Дело не в том, что вы делаете, но как.

В 1981 году Аласдер Макинтайр выпустил книгу «После добродетели», которая сыграла ключевую роль в дискуссии об этике и общности[141]. Макинтайр внимательно изучает понятие добродетели, отвлекаясь от того, как бездумно мы употребляем его в повседневной речи. Добродетель – это не абстрактная нравственная величина. Добродетель тесно связана с практической деятельностью. Макинтайр основывается на античной философии и ссылается, в частности, на героев Гомера. Вы обладаете добродетелью, если можете делать что-либо очень хорошо. Эта деятельность не протекает в вакууме. Мы не можем говорить, например, о добродетели при рубке дров. Речь идет о более сложной деятельности, требующей согласованного взаимодействия с другими людьми. Попробую сформулировать иначе: пенальти, забитый Криштиану Роналду, не является добродетелью, а согласованная игра португальской сборной, принесшая команде победу на Чемпионате Европы, – является. Они достигли совершенства в командной игре и тем обрели добродетель.

Вероятно, в такой трактовке добродетель кажется слишком практичной, но Макинтайр развивает свою мысль. Деятельность не приводит к добродетели, если она не сопровождается внутренним ощущением добра. Не радости, а именно добра. Поэтому результат неважен, а важно мастерство исполнения. Для вас имеет значение, как вы делаете свое дело. Если вы смухлевали в шахматной партии, чтобы победить, если вы прибегли к плагиату, чтобы добиться признания, если вы используете руководящую должность, чтобы добиться чего-то для себя лично, – значит, вас волнует только внешний аспект деятельности. Победа, слава и деньги у вас в приоритете. И лишь когда сама деятельность становится вашей альфой и омегой, мы можем говорить о добродетели. Лишь когда радость от игры в шахматы, работы или руководства становится всепоглощающей, вы достигаете добродетели. В подобных случаях вам нет смысла мухлевать, заниматься плагиатом или карабкаться вверх по карьерной лестнице. И на этом сходство с игрой португальской сборной заканчивается. Хотя Пепе играл вполне честно, да и слезы Роналду выглядели настоящими.

Благодаря добродетели мы достигаем того мастерства, которое требуется для деятельности. Можно даже сказать, что деятельность определяется тем, как именно мы ее выполняем. Мы улавливаем присущее ей добро. Мы развиваем свое мастерство. Становимся мудрее. Понимаем, как именно мы достигаем вершины. Поэтому Макинтайр считает, что добродетель помогает нам преодолеть трудности и опасности, а также избежать искушений и не отвлекаться. Быть добродетельным значит не просто быть способным учеником. Добродетель дает нам знание о нас самих, о том, что есть добро. Добродетельный человек стремится к наивысшей форме реализации как своей деятельности, так и жизни в целом: «…благая жизнь для человека есть жизнь, проведенная в поисках благой жизни»[142].

Это стремление к совершенству – отнюдь не индивидуалистический подвиг, предпринятый в одиночку. Ведь добродетель подразумевает совместные действия. Поэтому поиск добра и самосовершенствование должны проходить в сотрудничестве с другими людьми. Лишь так можно обрести добродетель. Наивысшей точкой в карьере Роналду был тот момент, когда его команда выиграла чемпионат без его гениальных передач, пока он, страдающий от боли в травмированной ноге и сияющий от счастья, сидел на скамье болельщиков. Добродетель не достигается в гордом одиночестве.

И Тиресий, и Арете напоминают Одиссею именно об этом. Он может вернуться домой, может найти благую жизнь, но это зависит от его добродетели. Важно, как он будет это делать.

Срединный путь

Всё одновременно.

Сциллины красы

обратив в химеру

(вместо лона – псы),

знай, Цирцея, страсть твою

БУДУЩУЮ – днесь

месть постигнет: странника

Сцилла хочет съесть.

Видения густы, как листопад —

в нем каждый лист, как откровенье точен.

Но спрячешь ли всей осени распад

за фиговый классический листочек?

Зачем освобожден от ночи сон,

решайте сами, люди или Мойры…

В основе плаванья лежит хмельное море,

но чуть касается его искусный челн.

Герой Макинтайра – это Аристотель. Книга «После добродетели» основана на его философии, в особенности на этике. Аристотель жил на четыреста-пятьсот лет позже Гомера. За это время понятие добродетели претерпело изменения. Время героических воителей прошло, наступила эпоха полисов. Добродетель по-прежнему имеет практический характер и связана с мастерством исполнения, но возникают новые вопросы. Боевые кличи «Илиады» стихли. На смену им пришли речи политиков. Но общечеловеческое значение «Одиссеи» все еще актуально. (См. ил. 25. Франц фон Мач, «Торжествующий Ахиллес».)

Аристотель дает гениальное определение понятию добродетели. Нам до сих пор трудно полностью принять его. Для большинства людей слово «добродетель» связано с положительными качествами, а ее противоположность, соответственно, с отрицательными. Противоположность мужества – трусость, отсутствие или недостаток положительного качества. Гениальность определения, данного Аристотелем, вот в чем: он говорит, что излишек положительного качества – это уже не добродетель. В чрезмерном мужестве нет ничего хорошего. Многих людей погубила бездумная храбрость. В «Илиаде» полно таких историй. Аристотель считает, что добродетель находится в середине между избытком и недостатком чего-либо. Срединный путь – mesotēs – его идеал. А недостаток или избыток – это слабость.

Тиресий дает Одиссею совет обуздать себя и свои желания. Срединный путь чаще всего самый лучший. Когда Одиссей возвращается на остров Цирцеи из царства мертвых, она советует, в сущности, то же самое. В опасностях, подстерегающих его на пути домой, Одиссей должен прежде всего придерживаться срединного пути. Не слишком много, не слишком мало – столько, сколько нужно. И Тиресий, и Цирцея предупреждают Одиссея, чтобы тот не поддавался искушению съесть сочный стейк, оказавшись на острове, где Гелиос пасет свои стада. Бог солнца жестоко наказывает за браконьерство. Кроме того, Цирцея говорит, чтобы Одиссей держался подальше от острова, лежащего совсем недалеко от ее земель. Там обитают сирены, чья песнь сладостна, но сулит гибель. Их голоса околдовывают и соблазняют. Тот, кто услышит их, забудет все свои желания и захочет навсегда остаться с ними. Берегись! Остров сирен усеян костями и лохмотьями кожи моряков, поддавшихся их очарованию. Ты должен проплыть мимо их острова, не приближаясь. А затем тебя ждет опасность, которая потребует от тебя в буквальном смысле пройти посередине. После острова сирен ты войдешь в узкий пролив, на берегах которого обитают чудовища. На одном берегу возвышается гора, в которой есть пещера. В ней живет страшная Сцилла – у нее двенадцать ног, шесть голов, и в каждой пасти тройной ряд зубов. На другой стороне поджидает ненасытная Харибда. Открывая пасть, она заглатывает огромные массы воды и пожирает людей вместе с кораблями и мачтами, и воду потом выплевывает обратно. Ты должен пройти точно между ними.

В книге «Никомахова этика», написанной специально для сына по имени Никомах, Аристотель перечисляет несколько добродетелей[143]. Он различает мыслительные и нравственные добродетели. Добродетели не даются нам от рождения, их нужно развить, и делать это можно разными способами. Нравственные добродетели, например мужество и благоразумие, достигаются благодаря тренировке и деятельности. Их нужно просто-напросто практиковать. Мыслительные добродетели – мудрость и рассудительность – достигаются посредством обучения и получения знаний. Этим два вида добродетелей отличаются друг от друга. Обычно мы отдаем предпочтение нравственным добродетелям: мы восхваляем их в разговорах и торжественных речах. Нам нравятся люди, чья цельность скрепляется нравственными добродетелями. Они держат слово, ведут себя дружелюбно и проявляют благородство – за них всегда отдадут больше голосов в любом опросе. Мы превозносим их даже тогда, когда пытаемся оговорить. Но мы недооцениваем мыслительные добродетели. Одних только нравственных недостаточно. Вероятно, самая важная добродетель – fronesis, своего рода здравый смысл, который позволяет нам оценивать ситуацию[144]. Добродетели – это не правила жизни и не заповеди, высеченные в камне. Мы нередко сталкиваемся с ситуациями, в которых нет правильного ответа, как следует поступить. Его нельзя подсмотреть в учебнике этики или в списке прецедентов. Как надо действовать, надлежит решить здесь и сейчас – и в этом нам помогает здравый смысл, fronesis. Именно так и достигаются нравственные добродетели. Здравый смысл помогает нам проявить мужество, дружелюбие, щедрость – и тем самым развить в себе нравственные добродетели. И наоборот: мыслительные добродетели, не поддержанные нравственными в практической деятельности, вырождаются в сухой академизм, запертый в кабинете профессора и не связанный с реальной жизнью. Таким образом, практическая деятельность играет ключевую роль. Добродетель и у Аристотеля связана с мастерством исполнения, но вам нужен разум – здравый смысл, чтобы оценить текущую ситуацию. Быть глупым и красивым вполне возможно, а вот глупым и добродетельным – никогда.

Одиссей следует путем практической реализации добродетелей. Он едва ли сумел бы ужиться со строгой этикой долга, основанной на четких принципах и наборе правил. Он – polytropos, и его суть скорее соответствует идее срединного пути. Мы уже обсуждали, что у слова polytropos имеется несколько значений, и одно из них связано с проявлением смекалки, а Одиссей в этом вне конкуренции. В этом смысле он – куда более современный персонаж, чем его боевые товарищи. Во всех своих уловках, хитростях и ошибках он к тому же предстает более человечным. Он не погибает, как Аякс и Ахилл. Он продолжает жить и бороться. И несмотря на то, что его путешествие в царство мертвых сопровождается стыдом, что некоторые его поступки кажутся нам отвратительными, мы признаем и другие его качества. В нем есть нечто, что веками вызывало симпатию, даже восхищение. В нем есть дружелюбие, по которому так тосковала его мать даже в загробной жизни. В нем есть честность перед самим собой, которой многие могут позавидовать. Он заботится о своих людях и раз за разом подвергает себя опасности, чтобы спасти их. Невозможно читать об Одиссее и не полюбить его. Ведь именно такими мы видим самих себя: комбинацией хороших и плохих поступков – и множества «никаких» поступков между ними. И будь прокляты те, кто спишет нас со счетов из-за этого. Я и сам сделал в жизни немало плохого. Спросите мою семью и друзей, не говоря уже о моих врагах, им наверняка найдется, что рассказать. О чем я жалею, чего стыжусь и – хуже всего – о тех поступках, которые я хотел бы отменить. Ужас в том, что я знаю: многое из этого я сделаю еще не раз. Отпущение грехов и психотерапия тут не помогут. Конечная цель не ясна, она все еще скрывается в сумерках. Но плохие поступки не перечеркивают хорошие. И раз за разом я пытаюсь стать лучше. Ведь я хочу достичь совершенства в этой жизни. Я хочу развить мастерство не только в мышлении, но и в практическом исполнении. Я хочу обрести добродетель. Пожалуй, самое важное качество Одиссея – это его способность переживать ошибки и поражения, и именно это качество в конце концов приведет его на Итаку. Он знает, чего он стоит, но также готов признать свои недостатки. И это – в лучших традициях Аристотеля – помогает ему достичь совершенства. Он ищет срединного пути и стремится к добродетели. Благодаря своему мастерству он достигает благой жизни. Он возвращается домой.

Срединный путь Аристотеля и опасности, подстерегающие Одиссея в пути, напомнили мне о «зефирном тесте». В 1960-х годах Уолтер Мишел проводил эксперимент в детском саду при Стэнфордском университете. Четырехлетнего ребенка приводили в комнату, где на тарелку перед ним клали зефир, объяснив, что его можно съесть сразу либо подождать 15 минут и получить лакомство в двойном размере. После чего лаборант покидал комнату и оставлял ребенка в одиночестве. Вы наверняка представили себе, что бы вы сделали, если бы вам было четыре года. Если сомневаетесь, поищите «зефирный тест» или «marshmallow-test» в YouTube и вы увидите множество милейших видеороликов, где маленькие дети трогательно борются с желанием съесть лакомство. Некоторые разглядывают потолок или смотрят по сторонам, чтобы избежать искушения. Другие облизывают зефир, но не съедают его, а некоторые выдерживают всего две секунды, прежде чем с наслаждением слопать его. Невинный эксперимент над маленькими сладкоежками? Как бы не так. Мишел наблюдал за тем, как складывалась жизнь детей в течение 30 лет после начала эксперимента. Он проследил четкие корреляции между способностью ребенка откладывать поедание зефира и его успехами в учебе, индексом массы тела, уровнем дохода и общей удовлетворенностью жизнью. Дело не только в сладостях. Подумайте о программах по снижению веса, тяжелых проектах и интенсивной учебе. Все это связано с самоконтролем.

Мишел считает, что между двумя отделами нашего мозга идет извечная борьба: лимбическая система требует немедленного удовлетворения желаний, а префронтальная кора отвечает за взвешенную оценку и принятие решений. Еще одна дихотомия в духе Канемана. Хммм. Угадайте, что руководит действиями маленьких пожирателей зефира. Импульсы миндалевидного тела. Все это отдает фатализмом и генетической предопределенностью. Поведение четырехлетнего ребенка подсказывает, как сложится вся его дальнейшая жизнь. Но Мишел имеет в виду вовсе не это. Он скорее согласен с Аристотелем и сам приводит в пример встречу Одиссея с сиренами. Самоконтролю можно научиться. Существуют специальные методики – например, рефрейминг, когда вы представляете себе, что зефир – это ядовитый гриб, который Волан-де-Морт подбросил на праздничный стол в Хогвартсе. Или вы отвлекаетесь на что-то, как некоторые дети в исходном эксперименте, и думаете о чем-то другом – например, о фейерверке в честь Дня независимости. Как бы то ни было, зефирный монстр должен умереть. А вы должны признать свои слабости. Мишел советует каждому человеку отыскать свое слабое место. Никто не совершенен, и у каждого есть такие ситуации, когда он махнет рукой и съест зефирину, а то и все десять. Билл Клинтон прошел долгий путь до Белого дома, а потом не устоял перед молоденькой практиканткой. Герд Лив Валла[145] находилась на вершине своей политической карьеры, когда всплыли обвинения в ненадлежащем обращении с подчиненными. Все мы иногда бываем уязвимы. Знаете ли вы, какая ситуация может подкосить вас? Когда перед глазами опустится пелена, кровь застучит в висках и вы утратите самообладание? Такое может случиться с каждым. Именно это имеет в виду Мишел. И если такая ситуация возникнет, вы наверняка натворите глупостей. Вы выпустите вожжи из рук, срединный путь покажется вам путем посредственностей. Повод может быть любым: деньги, критика, секс, лесть, зависть, глупость, лень или злоба. Что бы это ни было, Мишел рекомендует как можно скорее выбираться из ситуации, которая вас спровоцировала. Если вы еще не знаете, что может заставить вас утратить самообладание, отложите книгу и не возвращайтесь к ней, пока не поймете. Вы уже знаете, что не станете этого делать. Вам не хочется. Лучше пойдите поешьте зефира.

Самоконтроль – это борьба между импульсивными желаниями и здравым смыслом. В нашу рациональную эпоху многие, как ни удивительно, скажут, что импульсивное начало берет верх. Современные люди не готовы откладывать получение удовольствия. Вместе с тем для того, чтобы противостоять искушениям, нужен не только самоконтроль. Чтобы пройти по срединному пути, нужна сила воли, которая выражается в выносливости, а также страстном стремлении к далекой цели. Анджела Дакворт считает, что таковы составляющие качества, которое она называет непереводимым английским словом grit и которое отвечает за успех в долгосрочной перспективе[146]. Почему некоторые люди добиваются большего, чем другие? Дело не в таланте и не в высоком IQ, для этого нужна хватка или твердость характера. Как у героини фильма «Железная хватка», девочки по имени Мэтти, у которой хватает твердости характера, чтобы смягчить сердце Джона Уэйна в оригинальной версии фильма и Джеффа Бриджеса в современном ремейке. Тяжелая работа, продвижение шаг за шагом и протестантская этика приводят к успеху. Самоконтроль – это способность управлять вниманием, чувствами и своим поведением перед лицом искушений. Но железная хватка – это нечто иное. Дакворт перечисляет несколько ее составляющих[147]. Вы готовы усердно трудиться ради достижения отдаленной цели, вам удается сохранять присутствие духа, несмотря на трудности, неудачи и периоды застоя. У вас есть совесть – железная хватка коррелирует с этим качеством «большой пятерки»[148]. Вы воспринимаете путь к цели как марафон, а не стометровку. Остальные начинают скучать и отвлекаются на более интересные задачи, но вы не сходите с дистанции. Выносливость – ваш козырь. Довольно удачное описание Одиссея, между прочим.

Добродетели

ЦИРЦЕЯ:

Ждать нам, богиням,

положено вечно.

Жажды погибель

бесчеловечна:

в людях пред нею

мне на потеху

разом бледнеет

лик человека.

Сизой весною,

осенью сирою —

всё бы нам, совесть,

с тобой музицировать,

выгнав из леса

цевницею Пана,

пифагорейца и меломана.

Аристотель, без сомнения, в чем-то согласился бы с Мишелом и Дакворт, но вместе с тем счел бы, что они вводят ненужные оппозиции. Он не считал, что человека раздирает эпохальное противостояние между чувствами и разумом, между настоящим и будущим. Добродетели руководят человеком в принятии решений, которые ведут к правильному поведению. Более того, добродетелями определяется то, как мы чувствуем[149]. Вам не приходится бороться против собственной природы и склонностей. Если вы приобрели добродетели благодаря практической деятельности и обучению, ваши чувства тоже будут вести вас в правильном направлении. Так что в действительности не будет никакой изматывающей борьбы, а будет гармония между разумом, чувствами и действиями. «Моральное образование есть “education sentimentale”», – утверждает Макинтайр[150]. Идеальный лозунг для образовательного проекта! Руководители школ, детских садов и курсов для лидеров должны подпрыгивать от восторга. Ведь это все, что вам нужно, все остальное – лишнее. Впрочем, некоторые области современной психологии не совсем согласны с основной предпосылкой.

Каковы те добродетели, которым надлежит обучиться? Как уже говорилось, Аристотель упоминает мыслительные и нравственные добродетели, но на этом он не останавливается. Он перечисляет эти добродетели. В другие времена и в другом контексте этот список мог бы оказаться длиннее или короче. В античной философии основными добродетелями считались мужество, умеренность, справедливость и мудрость. Христианство добавило к списку веру, надежду и любовь. У каждой эпохи имеются свои предпочтения относительно того, как человек должен себя вести. Неужели это не противоречит конструктивистской идее о выстраивании своей жизни вокруг смысла? Приоритет имеет конструкция отдельного человека, а не универсальные принципы о том, какой она должна быть. На первый взгляд кажется, что идея добродетелей противоречит и конструктивизму, и нарратологии. Обе эти теории строятся на том, что главную роль играет смысл, а не какое-то определенное содержание в виде добродетелей. Главное в конструкции Я – чтобы она имела смысл. Если я замечаю расхождения между тем, чем кажусь себе, и тем, чем являюсь на самом деле, я становлюсь уязвимым. Еще можно принять срединный путь как способ избежать таких расхождений, но ведь содержанием смысла не могут быть конкретные добродетели? Макинтайр приходит к аналогичному выводу и постулирует идеи перспективизма и релятивизма в противовес аристотелианской концепции добродетелей[151]. (См. ил. 26. Рафаэль, «Школа в Афинах»).

Впрочем, это возражение против конструктивизма исходит из того, что человек – чистый лист, tabula rasa. Что он приступает к построению смысла абсолютно пустым, что у него нет никаких представлений о том, каким должен быть этот смысл. Пико делла Мирандола в свое время сказал, что таков дар Бога Адаму: он сам может решать, кем ему быть, руководствуясь собственными желаниями и решениями[152]. Красота философии Возрождения отчасти заключается в безоговорочной вере в то, что человек может всего достичь и стать кем угодно, но сегодня с этим мало кто согласится. В особенности последователи эволюционной психологии. В человеке накопился наследственный материал, определяющий не только телосложение и цвет глаз. Эволюция также закрепила в нас склонность к определенному поведению и эмоциям. Не так давно подобные утверждения были бы с ходу отвергнуты как социобиология, они и теперь ютятся на задворках официальной науки. Многие разделы социологии относятся к положениям эволюционной психологии крайне враждебно. Потому что вместо традиционного спора «наследственность или среда» она предлагает концепцию «наследственность через среду». Человек – не tabularasa. Мы рождаемся с определенным багажом. Это легко проследить на примере страха. Почему большинство из нас вздрогнет, увидев краем глаза что-то длинное, блестящее и извивающееся на полу? А как насчет маленького многоногого мохнатого существа? Однажды я спас своих сыновей-подростков, когда кубарем скатился по лестнице, услышав из подвала их отчаянные крики, и вынес из дома сантиметрового паука, мирно покачивавшегося на своей паутине. Нам скорее пристало бояться розеток – от них погибает гораздо больше людей. Но такими нас сделала эволюция. Проще говоря, те люди, которые бесстрашно брали в руки змей и пауков, чтобы поиграть с ними или изучить их, вымерли. Мы, боявшиеся их, сумели выжить. Могут ли добродетели быть результатом эволюционного развития? Многие из них, судя по всему, универсальны во времени и пространстве[153]. Поначалу трудно понять, как эволюция могла способствовать развитию добродетелей, если ее смысл – борьба за выживание. Ресурсов на всех не хватит. Поэтому индивиды, унаследовавшие полезные для борьбы качества, выживают: белый медведь с самым густым мехом в Арктике, птица с самым длинным клювом, помогающим ей добывать пищу в период засухи, и павлин с самым роскошным хвостом, привлекающим внимание самок. Все они обладают полезными качествами. Но это происходит не намеренно. Вариации просто появляются и оказываются либо полезными, либо нет. Суть в выживании сильного – но не сильнейшего, потому что здесь не идет речи о степенях сравнения. Получается, в борьбе за выживание добродетели бесполезны? Не обязательно. Мэтт Ридли поднимает этот вопрос в книге «Происхождение альтруизма и добродетели»[154]. Он не отрицает, что в ходе эволюции в человеке выработались некоторые отрицательные качества. Насилие, ксенофобия, хитрость и мстительность проникли сквозь эволюционный фильтр, потому что они полезны. Но если бы человек был ходячей машиной для разрушения, уничтожающей любых конкурентов, мы давным-давно вымерли бы. Вечная вендетта заканчивается взаимным уничтожением. Тотальная война никому не приносит пользы. Люди вынуждены взаимодействовать между собой и с представителями других видов. Именно поэтому у нас развились добродетели. Не потому, что мы стремились к миру и любви, но потому, что они оказались полезными. Они сделали нас дружелюбными, щедрыми, заботливыми и даже склонными к самопожертвованию. Судя по всему, человек запрограммирован заключать социальные контракты, в которых взаимные услуги и забота друг о друге существуют бок о бок с конкуренцией и погоней за личной выгодой. Тот, кто хочет лишь воевать и эксплуатировать других, придет к саморазрушению.

Роберт Франк развивает ту же мысль еще дальше[155]. Он считает, что человек развивает в себе чувства с определенной целью. Чувства во многих смыслах иррациональны и мешают трезвой оценке. Они не дают нам действовать эффективно и заставляют бросаться в омут с головой. Они нередко подводят нас, но в долгосрочной перспективе скорее выручают. Франк считает, что чувства разрешают дилемму между наслаждением здесь и сейчас и умеренностью в целом. Чувства позволяют нам взаимодействовать с другими. Доверие может погубить нас в борьбе всех против всех, но уберите доверие – и окажетесь парализованы вечной подозрительностью. Чувство справедливости помогает нам оказывать друг другу мелкие услуги – например, дать на чай официанту, которого мы едва ли когда-нибудь увидим снова. Любовь приносит нам и радость, и печаль, но прежде всего помогает завязывать долгосрочные крепкие отношения. Чувство стыда, которое мы обсуждали ранее, не дает нам оказаться отрезанным от общества. Так что, когда Аристотель утверждает, что добродетели определяют наши чувства, он в чем-то прав. Наша жизнь – это поиск равновесия между конкуренцией и сотрудничеством, между личными и общими интересами. Так что чувства не открывают нам врата рая, но помогают жить вместе с другими. И стоит упомянуть, что святой покровитель всех либералов, Адам Смит, в душе был философом и считал, что свободный рынок не сможет существовать, если люди не будут руководствоваться нравственными чувствами.

Так что мы начинаем строить конструкцию Я не с чистого листа, у нас есть какие-то предпосылки и какие-то неосознанные элементы. В том числе и добродетели. Одиссей, разумеется, стыдится некоторых своих поступков, особенно встретившись с царицей, чье имя означает «добродетель». Потому что добродетели помогают нам приблизиться к добру и к чувству общности с другими людьми. Франк утверждает, что добро – это цена, которую человек платит за чувства. Неплохо сказано. Иногда чувства мешают нам извлечь непосредственную выгоду. Но в нестабильном мире, где личные и общественные интересы не всегда находятся в равновесии, нас могут обмануть и использовать. Так что мы ищем людей, на которых можем положиться, с которыми у нас есть опыт успешного сотрудничества. Рыбак рыбака видит издалека. Они становятся нашими друзьями и супругами. Именно так, как предполагает Аристотель. Добродетели практикуются совместно и на благо общества. Древнегреческий полис – это родина добродетелей. Там можно было достичь совершенства в своем мастерстве и постичь добро, которое в конце концов приводило к благой жизни. Там можно было работать ради себя и ради других. Вне такой среды очень трудно развивать в себе добродетели. Для достижения добродетели требуется общество и совместный проект, а в противном случае вы остаетесь в одиночестве и становитесь варваром, у которого нет полиса. Вы становитесь Никем, как Одиссей представился циклопу. Вы теряете своих друзей – как и Одиссей, который в конце концов потерял всех своих людей и потерпел крушение.

Отклонения от курса

Лоно Сциллы, как ни странно,

было сворой злобных псов —

тех, что мчатся за Дианой

через происки лесов —

их движения мгновенны,

в пене алчущая пасть…

И из этой пены, верно,

Афродита родилась.

Мы приближаемся к финалу. Вы, наверное, почувствовали это. Рассказывая о путешествии в царство мертвых, Одиссей особенно старается. Он даже пускает слезу перед царицей Арете. После чего получает совет в духе Аристотеля – держать себя в руках и, придерживаясь золотой середины, плыть до самой Итаки. Стоит только признать свои слабости и научиться сдерживаться – и все будет хорошо. Если бы только это было правдой! Одиссею не удастся пройти по срединному пути – он непременно будет отклоняться от него всякий раз, как представится такая возможность.

Вместо зефира Одиссея искушает стейк из говядины лучшего травяного откорма на острове, где Гелиос пасет своих быков. Его экипаж проголодался, да и сам Одиссей не прочь заморить червячка. Он уговаривает товарищей умерить аппетиты, но потом идет прогуляться и случайно засыпает. Такое с ним уже случалось, когда бог ветра Эол подарил ему меха с попутным ветром, который должен был доставить его корабли на Итаку. Пока Одиссей спал, его спутники развязали меха и выпустили ветер, который унес их далеко от нужного курса. Вот и на этот раз вышло не лучше. Несмотря на то что и Тиресий, и Цирцея предупреждали Одиссея насчет быков Гелиоса, он легкомысленно отправился на прогулку, и по дороге его сморил сон. Не вынеся голода, его товарищи забили нескольких быков. Проснувшись, Одиссей почуял запах жарящегося шашлыка задолго до того, как подошел к лагерю. Он умалчивает о том, отведал ли он сам запретного мяса, но пир продолжался целых шесть дней. Едва ли у него хватило выдержки.

Но важнее всего держаться середины, проплывая между Сциллой и Харибдой. Цирцея сразу сказала, что это очень трудно, практически невозможно. Он должен быть готов потерять кого-то. Но Одиссей решает попытаться. Он далеко огибает Харибду, потому что она может проглотить целый корабль вместе со всем экипажем. Но для этого ему приходится пройти слишком близко к горе, где живет Сцилла. Место, о котором идет речь, – Мессинский пролив между Сицилией и Апеннинским полуостровом, а гора Сциллы, стало быть, Этна. Одиссей не говорил своим людям о чудовище, живущем на горе, чтобы не пугать их. Но сам он одевается в доспехи и готовится к бою. Он не верит Цирцее, когда та говорит, что бороться со Сциллой бесполезно и сопротивление лишь усугубит дело. Одиссею и раньше доводилось побеждать чудовищ, и он надеется преуспеть в этом снова. Ничего не видно, ничего не слышно. Может, Сцилла отправилась на охоту? Одиссей отвлекается на Харибду, которая заглатывает в себя воду с громоподобным ревом. И в этот момент над кораблем мелькают шесть голов с бритвенно-острыми зубами, и каждая пасть хватает по одному человеку. Они выкрикивают имя Одиссея, а тот словно теряет дар речи. Сцилла утаскивает людей в свою пещеру, и Одиссей слышит, как они зовут на помощь и вопят от ужаса, пока она пожирает их. Для него это был худший момент за все время путешествия. Он не сумел спасти своих людей. (См. ил. 27. Генрих Фюсли, «Одиссей перед выбором между Сциллой и Харибдой».)

Эта страшная встреча имеет и более глубокий смысл. Сцилла символизирует непобедимого монстра[156]. Она питается людьми, рыбой и дельфинами, а иногда пожирает других чудовищ. Ее голос обманчив, так как напоминает поскуливание щенка. Вы не видите ее до тех пор, пока она не разинет прямо над вами свою уродливую пасть. Перед Сциллой даже Одиссею нечего сказать. Это единственная опасность, которой ему не удается избежать благодаря своим уловкам и хитростям. Умный Одиссей, который прибегает к словам чаще, чем к мечу, оказывается бессилен. Он настолько шокирован, что даже не может открыть рот. Беспомощность, охватившая его в момент, когда товарищи зовут на помощь, свидетельствует о том, что смекалка подвела его. Ему не удается пройти по срединному пути, и он проигрывает схватку со Сциллой. В этой встрече, символизирующей извечную борьбу между человеком и чудовищем, хаос побеждает космос. И Одиссей терпит поражение. Некоторые силы природы невозможно победить, даже с помощью срединного пути.

К чему вообще эти разговоры о срединном пути? Сами боги прокляли Одиссея. Гелиос угрожает оставить землю и светить в царстве Аида, если Одиссея не накажут за его проступок, так что Зевс приводит небеса и море в движение, над кораблем сгущаются тучи, а горизонт озаряют молнии. Волны вздымаются подобно горам и разбивают суденышко Одиссея в щепки. Мачта ломается, в корабль одна за другой бьют молнии. Все товарищи Одиссея падают за борт и тонут в морской пучине – за исключением его самого. Ему удается крепко схватиться за обломок мачты и остатки корпуса. Из последних сил он удерживается на поверхности воды, и в конце концов волны выносят его на берег острова Калипсо. И там мы впервые встречаемся с ним на страницах поэмы.

В этих последних испытаниях содержится нечто важное. Мы не знаем, правду ли рассказывает Одиссей – это все еще его история, у которой нет живых свидетелей. Гомер не ставит слова своего героя под сомнение. Одиссею не удалось удержаться на срединном пути, но вовсе не потому, что ему недостает добродетели. Хотя он падок на зефир и шашлык из божественной говядины. Одиссей много раз демонстрировал свои добродетели, просто не все препятствия можно преодолеть. Более того, срединный путь и гармония – далеко не всегда лучший выбор. Интуиция подсказывает Одиссею, что иногда нужно отклониться от курса. (См. ил. 28. Герберт Джеймс Дрейпер, «Одиссей и сирены»).

Встреча с сиренами – самая известная из историй «Одиссеи». Каждый понимает, что значит «привязать себя к мачте» и «пение сирен». На первый взгляд это история о самоконтроле, но при ближайшем рассмотрении это рассказ о том, как далеко можно отклониться от срединного пути. Цирцея настоятельно советует Одиссею обойти остров сирен стороной. Плыви мимо, не подходи слишком близко. Твердо держись срединного курса. На всякий случай залей уши воском, чтобы не услышать ни единого звука. Ты ведь не хочешь пополнить коллекцию костей на зеленых лужайках острова? И потом она добавляет, словно угадав, что Одиссей не готов ограничиться малым: ты можешь отклониться от срединного пути, если хочешь услышать пение сирен. Цирцея только что рассказала ему, что те, кто услышал ее, не вернулись назад: «Кто, по незнанью, к тем двум чародейкам приближась, их сладкий голос услышит, тому ни жены, ни детей малолетных в доме своем никогда не утешить желанным возвратом». Так что же Цирцея хочет сказать? Она объясняет ему, как поступить. Пусть команда привяжет тебя к мачте, и тогда ты сможешь услышать пение сирен. Прикажи им не отвязывать тебя, как бы ты ни просил. И лишь когда остров останется далеко позади, они могут ослабить путы. Цирцея всегда относилась к Одиссею неоднозначно. Она ему и друг, и враг. Она дразнит его, флиртует с ним, но и помогает ему. Как будто она знает, что Одиссею нужно нечто большее, чем банальное возвращение домой. Тот, кто «многих людей посетил и обычаи видел», стремится к чему-то еще. Он хочет услышать пение сирен, не предназначенное для людских ушей. Как Ева, отведавшая запретный плод. Ты можешь услышать, если хочешь. Так что он привязывает себя к мачте, сходит со срединного пути и слышит, как сирены поют:

«К нам, Одиссея богоравный, великая слава ахеян, к нам с кораблем подойди; сладкопеньем сирен насладися, здесь ни один не проходит с своим кораблем мореходец, сердцеусладного пенья на нашем лугу не послушав; кто же нас слышал, тот в дом возвращается, многое сведав. Знаем мы всё, что случилось в троянской земле и какая участь по воле бессмертных постигла троян и ахеян; знаем мы всё, что на лоне земли многодарной творится».

Глава 8

Родная Итака

Пение сирен

ЦИРЦЕЯ:

Не памятью, а жизнью

живет Олимп гора.

Участвовать ты призван

в беспамятства игре.

Забвения искусством

мы все владеем тут —

следы моих укусов

еще не заживут.

Сирен часто изображают распутными соблазнительницами, завлекающими Одиссея не прелестным пением, а прелестями иного рода. Это неверно и отражает скорее фантазии толкователей, нежели смысл гомеровского текста. Да и в целом встречи Одиссея с женскими персонажами зачастую сводят к сексуальным похождениям. Без секса, конечно, не обошлось, но это далеко не все. Такая трактовка слишком упрощает картину, в которой содержится более глубокий смысл. Цирцея – помощник, принадлежащий одновременно тьме и свету, Калипсо – смерть, Навскиая – благословение, а Афина – божественная версия своего протеже. Женские образы в «Одиссее» гораздо глубже и важнее, чем некоторые мужские персонажи. Они сначала нападают, а потом спрашивают, если есть, о чем им спросить. Но если сирены – не просто опасные соблазнительницы, то кто они? Они сами говорят: им ведомо все, что творится на земле. Они знают, как воевали греки и троянцы в долгой войне. Сирены завлекают Одиссея не телесными утехами, но знанием – о мире и о нем самом. Именно к знанию стремится Одиссей. Именно эту тягу к знанию угадывает в нем Цирцея. Поэтому она рассказывает ему не только о том, как пройти по срединному пути, но и о том, как отклониться от него. Благодаря помощи Цирцеи и своему собственному мужеству Одиссей решает удовлетворить свое любопытство и направляет корабль прямо к острову сирен. Ему удается то, чего никому не удавалось раньше: услышать пение сирен и выжить. Он получает знание, которого больше нет ни у кого.

В странствиях Одиссея есть два вектора: один направлен к дому, а другой – прочь от него. Центростремительная сила влечет его на Итаку, но на него действует и центробежная сила, которая тянет его к приключениям и новому опыту[157]. Если вам кажется, что поэма рассказывает лишь о возвращении домой – значит, вы не поняли ни Одиссея, ни Гомера. Тогда бы книга не прожила почти три тысячи лет. Суть истории – в диалектике между этими двумя силами. Любая диалектика заключается в напряжении между двумя полюсами. В этом напряжении создается нечто новое, в нем создается сам Одиссей. Ни один из полюсов в диалектическом противостоянии не может одержать окончательную победу, это верно и для «Одиссеи». Это закон жанра: когда теза противопоставляется антитезе, возникает синтез, еще один вектор. К сожалению, в наши дни принято понимать синтез как компромисс, хотя это не так. Синтез – это нечто новое, рождающееся в конфликте. Просто поразительно, что в современной культуре сплошь доминируют одномерные модели развития человека, ведь мы знаем, что многие факторы часто вступают в противоречие друг с другом. Психологические модели часто приходят к заключению, что один из полюсов непременно должен победить, не учитывая, что именно в динамике рождается новое. И в этом заключается слабость концепции срединного пути у Аристотеля.

Макинтайр сам намечает основные возражения[158]. Аристотель не видит пользы в конфликте. Гармония – его идеал, а конфликт приводит лишь к разрушению. Это касается и полиса, и индивида. По той же причине Аристотель недолюбливает античные трагедии. Больше всего претензий у него было к нетипичным героям Софокла, которых терзали внутренние и внешние противоречия человеческой жизни. Мелочи вроде взмаха крыльев бабочки приводят у Софокла к катастрофическим последствиям. Слабости характера подводят нас там, где мы совсем не ожидали. А некоторые силы природы оказываются непобедимы, совсем как Сцилла. «…Трагедия, как она понимается Аристотелем, не может приблизиться к гомеровскому прозрению, что трагический конфликт есть существенное условие человеческой жизни»[159]. Для Аристотеля трагический герой – это пример человеческой слабости и неудачи в развитии добродетели. Идею о том, что можно и до́лжно исправлять ошибки и недостатки человеческой души, мы находим в современной концепции человека – она лежит в основе психотерапии. Мы верим только в один из полюсов диалектического противопоставления. Существует постоянная конечная цель, которая заключается в счастье, здоровье и удовлетворенности. Путь к лучшей жизни можно обозначить линиями дорожной разметки и указателями – и в данном случае неважно, нацелена психотерапия на положительные или отрицательные аспекты нашего душевного здоровья. В какой момент психология отказалась от трагедий Софокла и заменила их маниакальным составлением списков вроде «Пять шагов к счастливой жизни»? Разумеется, и Мишел, и Дакворт из лучших побуждений предлагали советы о том, как развить самоконтроль и твердость характера. Они похожи на детей, которые в ненастную ночь спрятались под одеялом и принялись мечтать о безоблачно счастливой жизни. Но это всегда лишь мечта. Жизнь всегда заканчивается плохо: мы умираем. Прекращаем существовать. Исчезаем. И на будущий год не выйдет никаких сиквелов и приквелов. Но в тот краткий миг, пока мы живем, жизнь восхитительна, хотя и не целиком похожа на солнечный летний день. Мы переживаем потери и поражения, нам приходится страдать. Все это входит в комплект. Но даже в трагических событиях содержится крупица мудрости. Я бесконечно благодарен за то, что мне выпало счастье жить. Лесной бог Силен у Ницше ошибается. Самое лучшее – не никогда не рождаться. Я бы расстроился. Не потому, что моя жизнь безоблачна благодаря «пяти шагам» к идеальному летнему отпуску, счастливому браку и блестящей карьере, но по той же причине, по которой Одиссей покидает Калипсо. Лучше краткая жизнь, заканчивающаяся смертью, чем гармония в вечности.

И хотя Макинтайр считает Ницше антиподом Аристотеля[160], они скорее походят на полюса в диалектическом противостоянии. Совсем как центробежная и центростремительная силы, действующие на Одиссея. В мире Ницше эпизод с сиренами очень показателен, потому что Одиссей бросается навстречу знаниям, не задумываясь о последствиях[161]. Каково будет услышать пение сирен и остаться в живых? Он знает только, что он изменится – Цирцея предупредила его об этом. В этом заключается суть того, что Ницше думал о самопознании. Для него этот идеал не имеет смысла[162]. Цель недостижима. Боги посмеялись над нами, когда высекли слова gnothi seauton – «познай самого себя» – над входом в храм дельфийского оракула. Это попросту невозможно. Даже Сократ, которого Ницше упрекал в слишком рассудочном подходе, признает в своем известном изречении: я знаю лишь то, что ничего не знаю. Впрочем, едва ли он иронизировал. Эту фразу можно рассматривать и как последнюю отчаянную попытку познать себя. Не все заходят так далеко. На самом деле, чтобы зайти дальше, нужно сначала достичь этой точки. «Если люди слишком рано становятся сами собою, это предполагает, что они даже отдаленнейшим образом не подозревают, что они есть»[163]. Если у вас слишком четкое представление о себе, это означает, что вы многого о себе не знаете. То, что вам надлежит найти, создается в поисках. «Так становятся сами собою», – утверждает Ницше. Познать себя не означает без конца копаться в собственном прошлом. Не нужны и монументальные психические конструкции. Самопознание тесно связано с самовыражением. Я становлюсь тем, кто я есть. Стойте на месте – и не найдете ничего. Найдите ответ на вопрос, кто вы есть, – и он ускользнет от вас, как песок сквозь пальцы. Я – это не постоянная величина. Я постоянно находится в движении и создает само себя. Поэтому Ницше говорит, что прежде воли к жизни идет воля к власти. Не в значении «авторитет», а как производное от глагола machen – делать, создавать. Представьте только, как бессмысленно и в то же время как человечно. Вы ищете нечто, что никогда не сможете найти. И в этих бесплодных попытках приближаетесь к себе. (См. ил. 29. Джон Уильям Уотерхаус, «Сирена».)

Если вы признаете, что таково самопознание, то ищите – и никогда не останавливайтесь. Этот поиск меняет вас, облагораживает и развивает. Переступая через себя, вы вырастаете над собой. И пусть боги смеются над тем, что этот поиск не имеет смысла – но именно так становятся самим собой. В этом движении заключается бесконечная усталость Ницше и глубокое отчаяние Кьеркегора. Вам дана только одна жизнь. Забудьте о вечности. Если ваша цель в том, чтобы найти себя, рассказать о себе и создать себя – вы совершенно правы. Но если вы думаете, что нашли себя, считайте, что вы уже проиграли. В тот момент, когда ваша конструкция Я в точности совпадет с вашим внутренним представлением о себе, всякое движение остановится и конструкция начнет разваливаться. И вы окажетесь дальше от самого себя, чем когда-либо: все загадки разгаданы, и не к чему стремиться. Даже мимо Сциллы можно проскочить. И сирены могут напевать свою песню на закате, не причиняя никому вреда. Если вы достигнете цели, заданной дельфийским оракулом – gnothiseauton, – вы все равно что умерли. Зачем жить, если нечего больше открывать.

Именно поэтому срединный путь и добродетели Аристотеля слишком гармоничны, слишком ограниченны и слишком идеальны. Вполне годится для лучшего из миров, где одного этого было бы достаточно. Но в нашем мире должно быть что-то еще. Потому нас так восхищает путешествие Одиссея к острову сирен: в отклонении от срединного пути есть что-то глубоко человеческое, что-то героическое. Ну и что, что он привязал себя к мачте – это лишь мера предосторожности. Главная опасность заключается в самом пении сирен: что будет с тем, кто его услышал? Как жить дальше с таким знанием? В этом поступке мы видим самую суть Одиссея: его готовность бросить вызов самому себе и неуемную жажду жизни. Он должен зайти еще дальше. Он должен услышать пение сирен.

Домой

Если вам время отсчитывать надо,

вот вам песка переливы, а также

звон, по окрестным ночам не стихавший:

это секунды, то есть цикады.

Время не требует гирь и завода:

миг – и прилив совпадает с отливом.

Вдоволь песка безразличного либо

точных цикад сокровенного звона.

На сене, на соломе

и – кормчий – на корме —

он думает о доме

на ложе без корней.

Но вот он, скажем, дома,

хоть дома всё верх дном —

о чем он станет думать

на ложе коренном?

Давайте поближе взглянем на две силы, действующие на Одиссея в его странствиях, и посмотрим, к чему в конце приведет каждая из них. Вот, к примеру, центростремительная сила – возвращение Одиссея на Итаку. Он рассказал Алкиною и Арете свою историю, и феаки сдержали данное обещание. Осыпав его дарами, они дали ему корабль и гребцов, которые должны доставить его домой. Судно разрезает волны подобно колеснице, которую тянут резвые кони. Даже то, как корабль карабкается на гребень волны, напоминает лошадь, выгибающую шею в стремительном беге. Даже соколы не могут угнаться за ним. Но Одиссей всего этого не замечает – он спит: «Тою порой миротворно слетал Одиссею на вежды сон непробудный, усладный, с безмолвною смертию сходный». Пока он спал, забылись все страдания и тяжкие воспоминания, все плохое, что он носил на сердце после долгой войны и многотрудных скитаний. Всего за одну ночь его доставляют домой. Феаки, похожие на эльфов, любезные богам, за одну ночь выполняют то, чего Одиссей не мог достичь двадцать лет. Потому что на его пути больше нет препятствий. Перед самым рассветом, когда на небе уже показалась утренняя звезда, они пристают к берегу. Гребцы осторожно переносят спящего пассажира на берег и отплывают. Одиссей дома.

Nostos, путешествие домой, завершилось. В двух словах его nostos – это история человека, который сбился с жизненного пути, но сумел вернуться к правильному курсу и исправить свои ошибки. В конечном счете ему даже удалось вырваться из объятий смерти – но речь идет не о царстве мертвых, а о вечной жизни в раю. Одиссей отклонил предложение Калипсо, сулившей ему бессмертие и счастье. Он решил вернуться в мир живых, где люди смертны. Но лишь в середине поэмы он поведал нам свою историю – и этот момент стал поворотным. Рассказав ее, он заслужил право вернуться домой и завершить свой nostos. Человек, который однажды сказал, что его зовут Никто, вернул себе свое имя благодаря этому рассказу. Как мы помним, nostos – это не только возвращение домой, но и возвращение к свету. И когда Одиссей засыпает на корабле феаков, мы получаем еще один намек на то, что наутро он вернулся к жизни – так же, как он вернулся к жизни после крушения и ночи, проведенной в груде опавшей листвы. Тогда он проснулся для того, чтобы поведать людям свою историю, на этот раз он просыпается дома. И когда утренняя звезда показывается на небе, ознаменовав этим его возвращение, это отнюдь не случайно. Корень nes-, от которого образовано слово nostos, связан с мифами о рассвете и об утренней звезде.

Одиссей возвращается домой, потому что ему удается рассказать свою историю. Это удается ему тогда, когда повествование и реальная жизнь сходятся воедино, нарративное и феноменологическое время совпадают. Рассказ равен моменту. При этом вполне вероятно, что вся его история – одна большая ложь. Возможно, он никогда не встречал циклопов и сирен, не спускался в царство мертвых. Это не имеет значения. Смысл, заключающийся в его истории, настоящий. И поэтому повествование, растянутое во времени, совпадает с феноменологическим моментом.

Акт познания в текущем моменте в каком-то смысле заключает в себе вечность. «Мгновение – это та двузначность, в которой время и вечность касаются друг друга»[164], – пишет Кьеркегор. Разве вы сами не замечали? Мгновение имеет свойство простираться далеко за пределы здесь-и-сейчас и вместе с тем содержать в себе максимально интенсивное ощущение присутствия. Поэтому Кьеркегор считает, что мгновение – это атом вечности, а не атом времени. Еще один датчанин, который интересовался мгновениями, – Бенни Андерсен. В своем любовном стихотворении «К сильной женщине» он описывает мгновение, которое простирается очень, очень широко: «Я обнимаю тебя так крепко потому, что должен отпустить тебя. Я обнимаю тебя лишь во времени. В вечности мы были и будем разлучены, но сейчас я смотрю в твои глаза…»[165]. В мгновении вы можете познать саму жизнь. Все представляется таким ясным. Озарения приходят как застывшие кадры, запахи навечно врезаются в память, музыка вибрирует в ушах.

Мысль проходит сквозь рассуждения, словно нож сквозь масло – интуитивно и без всяких слов. А затем время поворачивает за угол, и момент уже миновал. Бывает так, что мы познали нечто на мгновение, а когда оно прошло – в нас остаются лишь отголоски понятого. Время не остановилось, и вы стали на миг или два старше. Вместо того чтобы горевать об ушедшем моменте, стоило бы радоваться. Ведь момент не исчез насовсем. Он коснулся вечности. Думая о своей жизни, я вспоминаю моменты, а не время. Некоторые мгновения остаются зафиксированы во времени и пространстве. Взгляд, улыбка на летней террасе под музыку «Villa-Lobos», звучащую фоном. Задушевный разговор с близким другом в ясный январский день в пустом римском амфитеатре. Двое мальчишек, вовсю горланящих песню, которую я любил в юности, в автомобиле, прорезающем осеннюю тьму по дороге на дачу. Обратите внимание: я не отсылаю к моментам счастья, о которых мы говорили в главе 2. Эти мгновения важны не счастьем, а смыслом. Они определили меня и мой смысл. Их коснулась вечность.

Такие моменты характерны для историй об античных героях. Надь считает, что они связаны с понятием hōrā[166]. Оно этимологически родственно английскому hour – час. Hōrā – это момент, в котором конечное время сосуществует с бесконечным. Во многих смыслах этот момент означает правильное, подходящее время. Когда мы говорим «время пришло», мы имеем в виду именно hōrā. С этим же понятием связано слово heros, от которого происходит «герой». Герои обычно ждут идеального момента, когда все сложится как надо. Они могут прожить всю жизнь, так и не дождавшись своего часа. В этом описании мы узнаем и Ахилла, и Одиссея. Но однажды нужный момент все-таки наступит. И тогда они совершат свой героический поступок, их telos будет осуществлен. Они достигнут эвдемонии, то есть выполнят то предназначение, к которому вел их деймон. И тогда их героическая судьба получит цельность и завершенность[167]. Для большинства греческих героев это мгновение наступает в момент смерти, но не для Одиссея. Надь полагает, что в тот момент, когда Одиссей ступает на землю Итаки, возвращается к свету и к жизни, он достигает бессмертия. Это – его hōrā.

В нашем языке есть одно очень точное выражение: если человек спал и был без сознания, а потом очнулся, мы говорим, что он «пришел в себя». Это невероятно. Именно это – метафорически и буквально – происходит, когда Одиссей просыпается на Итаке. Он приходит в себя, потому что он присыпается. И он приходит к себе, потому что он наконец вернулся домой. Но прежде всего он приходит к себе в том смысле, что он обретает себя, рассказав свою историю. Любопытно, что Одиссей и дальше будет сочинять самые невероятные сказки о том, кто он и что ему довелось пережить. Но их характер изменится – они уже не будут затрагивать его суть. Он будет сознательно отстраняться от них и использовать для достижения своей цели. Порой он даже будет подшучивать над собой. Мгновение, пережитое во дворце феаков, еще довлеет над ним. Что-то важное произошло там. По крайней мере так решили боги. На небе показывается утренняя звезда. Одиссей встает ото сна, похожего на смерть, и приходит в себя.

Расправа

Вдовствует пряха, а не царица.

Телемахида становится явью.

Воют сирены. Волны петляют.

И перепутались ласки и лица —

то ли Цирцея, то ли Калипсо —

не представляю.

Бороды твоей монисто

и чело склонились низко,

и скитаний дальний вид

тяжко веками прикрыт.

Волны пляшут, приседая.

Цену славы и молвы

знает грудь твоя седая,

знает пепел головы.

Одиссей вернулся на Итаку, но ему еще предстоит вернуть себе свой дом и положение в обществе. Добродетели Аристотеля реализуются только в полисе. Им нечего делать на пустынном берегу. Одиссей должен занять свое законное место царя Итаки, мужа Пенелопы и отца Телемаха. И Гомер заставляет его начать с самого начала. Последняя часть «Одиссеи» повествует об этом. Афина не дает Одиссею отправиться прямо во дворец и потребовать своего. Она предупреждает, что тогда его убьют на месте без всякой жалости. Одиссей вернулся домой, но его путь еще не окончен. Она меняет облик Одиссея как заправский гример, уже привычный к этому трюку, и на этот раз превращает его в старого, больного и нищего бродягу. (См. ил. 30. Герберт Джеймс Дрейпер, «Ворота рассвета».)

Несколько дней он прячется в хижине старого свинопаса – словно чего-то ждет. А точнее, кого-то. Телемах возвращается из своей поездки приблизительно в то же время, когда Одиссей ступает на берег Итаки. И первым делом отправляется в хижину старика. Тот, конечно, оказывается старым преданным слугой их семейства, но Телемаха ведет в его жилище высшая сила. Он входит, обнимает свинопаса словно старого друга и внимательно смотрит на незнакомца. Кто это? Одиссей колеблется. Он не может поверить в неожиданно скорое воссоединение с сыном. Смутившись от неожиданности, он представляется странником, прибывшим издалека. Телемах относится к нему с уважением. Он не узнает своего отца и рассказывает незнакомцу, что ездил искать Одиссея, но не нашел его, хотя и узнал, что тот жив. Ему рассказал об этом морской бог. В этот момент над Одиссеем склоняется Афина и шепчет ему на ухо, что он должен открыться сыну. И Одиссей отбрасывает притворство. По его лицу текут слезы, когда он говорит: «Я Одиссей, твой отец, за которого с тяжким вздыханьем столько обид ты терпел, притеснителям злым уступая». Поначалу сын не верит ему, но Одиссей садится рядом и крепко обнимает его. «Нет, Телемах, не чуждайся отца, возвращенного в дом свой; также и бывшему чуду со мною не слишком дивися; к вам никакой уж другой Одиссей, говорю я, не будет, кроме меня, претерпевшего в странствиях много и ныне волей богов приведенного в землю отцов через двадцать лет». И тогда сын наконец сдается и тоже обнимает отца, роняя слезы. Два путешественника наконец встретились. И они готовы расправиться с женихами, но для этого Одиссею пока нужно сохранить маскировку.

К Одиссееву дворцу, ковыляя, подходит старый бродяга. Войдя в ворота, он видит, что женихи оккупировали дом и растратили все его богатства. Они съели все припасы, выпили все вино и не побрезговали служанками. Каждый день они устраивали пир, каждую ночь – пьянку. Пенелопа уже не может сдерживать их натиск, но она оказывает им положенное правилами гостеприимство. Она – пленница в собственном доме. Одиссей приходит в этот дом как нищий – никто не замечает его, никто его не узнает. У входа на куче навоза лежит старый пес по имени Аргус. Он пришел сюда, чтобы умереть. Он многие годы прожил в ожидании хозяина, и теперь он слишком стар и устал от жизни. И тут происходит нечто, приводящее в восторг всех собачников мира. Старый пес оказался единственным, кто узнал Одиссея. Он вильнул хвостом, из последних сил потянулся к хозяину – и умер.

Некоторые женихи заметили, что в доме появилось новое лицо. Они бросаются к нему с намерением вышвырнуть его за ворота, но Пенелопа спускается из своих покоев и останавливает их. Каждый гость в ее доме будет принят c должным уважением, пусть даже и нищий. Одиссей видит Пенелопу впервые с дня своего отъезда, и она не узнает его. Но что-то странное есть в этом чужестранце. Пенелопа медлит. Старая служанка подходит к Одиссею с тазиком воды. Обычаи гостеприимства требуют омыть нищему ноги. Одиссей узнает старую женщину, которая служила в доме, еще когда он был ребенком. Он усаживается и позволяет вымыть ему ноги. Она трет губкой ступни и лодыжки, принимается за голени – и вдруг замирает. У нищего под коленом имеется шрам, который она видела очень много лет назад. Такие шрамы откуда ни возьмись не берутся. Она помнит юного принца, которому кабан на охоте распорол клыком ногу. Она сама лечила и выхаживала его. Она готова вскрикнуть от радости, но Одиссей останавливает ее: если ты закричишь, мы оба погибнем. Нужно молчать.

Пенелопу очень интересует новоприбывший. Несмотря на рубище и неопрятный вид, в нем есть что-то притягательное. Она садится рядом с ним и просит рассказать, где он бывал и что видел. Она не может узнать Одиссея, чей облик изменила Афина, а сам он не хочет открыться ей слишком рано. Но он говорит, что встречал Одиссея в своих странствиях. Он жив и едет домой. Пенелопа и хотела бы поверить страннику, но боится, что Одиссей никогда не вернется домой. Она встает, чтобы отправиться спать, но задерживается на мгновение и внимательно смотрит на нищего. «Завтра наступит он, день ненавистный, в который покинуть дом Одиссеев принудит меня», – шепчет она. Завтра ей придется выбрать себе нового мужа. Но она не готова отдать себя первому встречному. Он должен силой и умениями сравниться с самим Одиссеем. Тот, кто сможет натянуть его лук и пустить стрелу сквозь двенадцать колец, расставленных одно за другим, и получит ее руку. Нищий смотрит на Пенелопу и кивает ей. Не сомневайся. Одиссей придет.

Наутро женихи собираются на площади, страдая похмельем после ночных возлияний, все как на подбор кандидаты на супружеское ложе и царский трон. Пенелопа, гордая и красивая, выходит к ним и сообщает о своем желании выбрать нового супруга, но он должен суметь согнуть лук Одиссея. Женихи не верят своим ушам и несколько секунд медлят, а потом гурьбой бросаются к луку. Да кто угодно сумеет пустить стрелу сквозь пару колец! Первый претендент берет лук в руки и едва может стронуть тетиву с места. Следующий отталкивает его в сторону и с презрительной усмешкой хватается за лук. Подумаешь, какой слабак! Но и у него ничего не выходит. Лук такой тугой, что натянуть его не удается никому. Один из женихов высказывает предположение, что они просто недостаточно выпили. Остальные, пожав плечами, отвечают, что это делу не поможет. Все попробовали натянуть лук, ни у кого не получилось. Что же теперь делать? (См. ил. 31. Ньюэлл Конверс Уайет, «Афина».)

И вдруг кто-то поднимается. Это нищий. Он спрашивает, можно ли ему попробовать. Женихи фыркают от ярости. Да кем он себя возомнил? Вежливые речи как ветром сдуло. Они опасаются, что он преуспеет больше, чем они. Как это будет выглядеть? Но Пенелопа вмешивается со словами, что попытаться может любой, кто находится на площади. Нищий берется за лук. Со всех сторон на него сыплются язвительные комментарии. Но когда он выпрямляется, держа рук в луках, наступает внезапная тишина. То, как он выпрямляет спину, как отводит плечи назад, заставляет насмешки умолкнуть. Сгорбленный бродяга вроде бы становится крупнее, выше и моложе. Он без всяких усилий натягивает лук, кладет на тетиву стрелу и легко пропускает ее сквозь все двенадцать колец. Никто не произносит не слова. Все глаза устремлены на нищего. И тут колдовские чары спадают, и женихи видят: хозяин вернулся домой.

Они бросаются к оружию. Они знают, что их ждет. Одиссей хватает колчан и поражает их стрелами одного за другим. Его сын Телемах вбегает с несколькими верными слугами. Схватив мечи и копья, он становится бок о бок с Одиссеем. Отец и сын отвоевывают свой дом у захватчиков. Стервятники, которые долгое время терзали семью, получают по заслугам. Чавкающие обжоры, которые никогда и не надеялись завоевать руку Пенелопы, но наедались досыта в доме ее мужа, становятся жертвами собственной жадности и получают копье в живот. Очаровательные сердцееды, забивавшие Пенелопе голову сладкими речами, получают расплавленный воск в глаза и две стрелы в грудь. Добродушные циники, которые пытались уговорить Пенелопу на брак по расчету, разрубаются надвое острым мечом. Женихов убивают всех до единого, и кровь заливает мостовую. Аристотель утверждает, что мягкость – это золотая середина между яростью и бесчувствием. Мягкость состоит в разумном применении ярости в правильное время и к правильным людям. Зевс издает громовые раскаты в небесах. Одиссей вернул себе свой дом. Он взбегает по лестнице к Пенелопе.

Из дома

Коленопреклонен

и бел, как жалкий пепел,

о, Фемий, – ведал он,

что, выжив, будет петь он —

так петь, чтобы неметь

от собственного пенья

под аккомпанемент

цезур сердцебиенья.

Приблизительно так заканчивается «Одиссея». Расправа Одиссея над женихами образует отдельную историю внутри истории и занимает всю последнюю часть поэмы. Эта тщательно выстроенная кульминация приносит облегчение и герою, и читателям. Гомер блистает красноречием, нас ждет счастливый конец – как в обычной сказке. И тем не менее в конце чувствуется какая-то незавершенность. Мы ощущаем какие-то подводные течения и колыхание ветра в парусах. Вторая сила, движущая Одиссеем в его странствиях, – центробежная – еще не иссякла. Это предсказывала Цирцея. Ни один человек, услышавший пение сирен, не сможет успокоиться, вернувшись домой. И хотя «Одиссея» Гомера заканчивается там, где останавливается центростремительное движение и Одиссей возвращается домой, это лишь видимость. Другие писатели подхватили историю Одиссея с того места, где ее закончил Гомер, и отправили героя в новые путешествия. Ведь в глубине остались течения, все еще влекущие его прочь от дома. Гомер и сам это понимал. Одиссей получил от сирен и благословение, и проклятие. Гомер намекает, что странствия Одиссея не окончены.

В царстве мертвых Тиресий дал Одиссею пророчество. Он предсказал, что, когда Одиссей наконец вернется на Итаку и все встанет на круги своя, он отправится в новое путешествие. Ему придется привязать к спине весло и идти в глубь страны. Он не должен останавливаться, пока не встретит людей, которые никогда не видели моря. Так Одиссей поймет, что он достиг своей цели. Этот народ никогда не видел кораблей и весел – они подумают, что на спине он несет лопату или лопасть ветряной мельницы. Тогда Одиссей должен будет воздвигнуть алтарь Посейдону и принести ему жертву, чтобы морской бог наконец умерил свой гнев и простил его. Лишь тогда Одиссей обретет покой. От этого пророчества несет смертью и похоронами – снова. Только так Одиссей сможет искупить свою вину, прожить долгую жизнь и умереть своей смертью. Что любопытно, Гомер и сам не верит, что Одиссей угомонится и останется на Итаке. Такая мятущаяся душа всегда должна быть в движении.

Данте тоже был уверен, что Одиссей снова отправится в путь[168]. Он сочиняет продолжение истории, в котором Одиссей и его товарищи отправляются через Средиземное море и доплывают до Гибралтара. Они боятся проходить сквозь него в открытый океан. Но Одиссей не выказывает никакого желания повернуть назад и плыть на Итаку – он хочет двигаться дальше, мимо скал, оставленных богами в качестве предупреждения на обеих сторонах пролива. Он пламенно уговаривает своих друзей: «О братья, – так сказал я, – на закат пришедшие дорогой многотрудной! Тот малый срок, пока еще не спят земные чувства, их остаток скудный отдайте постиженью новизны, чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный! Подумайте о том, чьи вы сыны: вы созданы не для животной доли, но к доблести и к знанью рождены»[169]. И они выходят в Атлантический океан, куда еще не отваживался заплывать человек, к радости и ужасу Данте. Он не скрывает своего восхищения перед безграничным стремлением Одиссея к знаниям. Но на этот раз дерзость его перешла границы – даже с точки зрения Данте. И он позволяет Одиссею погибнуть, утонуть в пучине, разверзнутой гневом богов. Теодолинда Баролини утверждает, что Одиссей умер за грехи самого Данте[170].

Данте задает настроение, которое позднее подхватывает Теннисон. Но если Данте осуждает Одиссей за то, что он зашел слишком далеко, Теннисон воспевает его именно за это. В одном из лучших стихотворений викторианской эпохи Теннисон описывает ту силу и тоску, которые движут Одиссеем в его вечном поиске. Нет толку в том, чтобы король без дела… Так начинается это стихотворение. И первой строчки, в общем, достаточно. Одиссей всегда будет тосковать по дому, но никогда не сможет обрести там покой. Ведь жизнь так огромна. Как будто жизнь – в дыханьи! И Одиссея всегда будет тянуть в путь. Не к опасностям или смерти – к знаниям! А вот и порт; раздуло судно парус. Кто может устоять перед этой строкой? Даже тот, кто страдает тяжелой формой гидрофобии, немедленно захочет отправиться в круиз. Одиссей очень страстно и убедительно обращается к старым друзьям. Теннисон не позволяет им сгинуть в морской пучине. Друзья Одиссея продолжают жить как воспоминания или тени благословенного прошлого, бок о бок с Одиссеем. Они все состарились – в этом возрасте человек обычно смиряется с непредсказуемостью жизни. Хоть нет у нас той силы, что играла в былые дни и небом и землею, собой остались мы. Даже на закате жизни Одиссей не может остановиться. Таков его жребий, такова его жизнь, такова его суть. Сердца героев изношены годами и судьбой, но воля непреклонно нас зовет бороться и искать, найти и не сдаваться.

Подобно тому, как Одиссей не может прекратить скитаться, писатели не могут прекратить дописывать его историю. В его тяге к странствиям есть что-то глубоко человеческое, нечто большее, нежели отдельные человек, чью судьбу изображает Гомер. Ведь он начинает «Одиссею» с того, что хочет рассказать о человеке. Муза, скажи мне о том многоопытном муже… Одиссей – главный герой, олицетворяющий все человеческое. И его неугомонность – это не первый описанный в литературе случай СДВГ. В противном случае он не стал бы фигурой такого масштаба. Одиссей описан как polytropos, «the man of twists and turns», многоопытный и многохитрый – и это гораздо больше, чем просто хитрый лис. Это означает также то, что Одиссей повидал мир, что в его характер заложена тяга к путешествиям. Ведь человеку от природы присуще стремление к новым знаниям и новому опыту. Теория эволюции в этом вопросе весьма однозначна. В 1990-х годах появилась гипотеза, которую назвали «Out-of-Africa»[171]. Она гласит, что человечество произошло из Центральной Африки, из тех мест, где сегодня находятся Южный Судан и Эфиопия. В наши дни большинство исследователей согласны с этой гипотезой. Археологические и биологические данные ее подтверждают. Африка – наша общая прародина. Около 60–70 тысяч лет назад люди начали мигрировать оттуда и расселились сначала на Ближний Восток, потом в Азию, Австралию и наконец в Европу. Последним континентом, который заселили около 15 тысяч лет назад, стала Америка. Почему люди вышли из Африки? Этому есть несколько объяснений. Судя по всему, планета тогда переживала климатический катаклизм. Человечество едва не вымерло. Вероятно, осталось всего около 10 тысяч особей. Те, у кого имелась тяга к поиску новых мест и ресурсов, сумели выжить. Те, кто встретил катаклизм с железобетонной уверенностью, что в гостях хорошо, а дома лучше, вымерли. Если это правда, то человечество выжило благодаря любопытству и неусидчивости, воплощением которых позднее стал Одиссей. Согласно другой версии, двигателем переселения стала торговля[172]. Люди искали новые ресурсы и тех, с кем можно было меняться товарами. Судя по всему, приблизительно в это время люди впервые начали обмениваться предметами с кем-то за пределами собственной семьи и племени. Этот обмен положил начало торговле, а торговля в свою очередь положила начало экспансии и дальнейшему развитию. И снова мы видим действие центробежной силы, которая двигала и Одиссеем. Как бы то ни было, выживали те люди, которые готовы были отправиться в путь и исследовать неизвестное. Как ребенок выбирается из уютных объятий матери, чтобы узнать, что интересного есть снаружи, так и во взрослом возрасте нами зачастую движет любопытство. Наша страсть к путешествиям не ограничивается ближайшими окрестностями. Куда ни посмотришь, повсюду они: путешественники и исследователи, беглецы и еретики, Ронья – дочь разбойника и Винт Разболтайло. Блаженны ненасытные, ибо они унаследуют возможности будущего. (См. ил. 32. Уильям Тёрнер, «Улисс насмехается над Полифемом».)

Человек – это синтез необходимого и возможного. По крайней мере так считал Кьеркегор[173]. Мы – это соединение всего того неизменного, чем мы являемся, и всего того, чем мы еще можем стать. А как же иначе? Но мы не понимаем самих себя. Представляясь другим, мы описываем прежде всего необходимое: как нас зовут, откуда мы и чем занимаемся. Немногие в этот момент рассказывают о своих планах и надеждах. Кьеркегор же считает, что это не менее важная часть нашего Я. Немногие философы смотрели на человека так оптимистично. Ведь если подумать, наш нереализованный потенциал и наши мечты – это тоже мы? Будущие возможности внушают нам радостные ожидания, но и тревогу. У возможностей есть обратная сторона: они предполагают необходимость выбора. Можно заигрывать с этим выбором, можно забавляться мечтами об иной жизни, но последствия выбора нам не нравятся. Мы готовы думать об этом, хотеть этого, но не готовы сделать реальный шаг. И дело не во внутреннем сопротивлении. Неправы те, кто считает, что человек сопротивляется переменам. Напротив, мы стремимся к ним, иначе мы давно исчезли бы с лица земли. Все дело в страхе потери[174]. Вот что нам мешает. Самое трудное в принятии решения – отказ от всех других возможностей. Мы хотели бы получить все и побольше, но выбор означает, что нужно отказаться от чего-то другого. И вот тут-то нам нужна страховка, или по крайней мере расчет вероятности, что выбранное нами новое лучше старого, от которого мы отказались. Кьеркегор пишет, что выбирать – значит стоять на краю обрыва и смотреть в пропасть[175]. Головокружение, которое вы при этом ощущаете, – это головокружение выбора. Охватывающее вас беспокойство – это страх. Не болезненный страх диагноза, но экзистенциальный страх, который вы чувствуете, когда натягиваются швартовы. Объект этого страха – ничто, вы боитесь той неопределенности и пустоты, в которую повергает вас выбор. Впереди ждет неизвестный фарватер. Выбор означает возможности, а возможности – это новые знания, новые достижения и перемены. Поэтому страх означает возможность свободы. Мы никогда не бываем более человеком, чем в момент совершения выбора. А отказываясь от совершения выбора, мы отказываемся от привилегии быть человеком.

Какая-то часть нас стремится к переменам и новым открытиям. Как скучно было бы остановиться, пишет Теннисон. Вы чувствуете то же, читая эти строки, не правда ли? Проще всего делать выбор, когда все идет не так, и сложнее всего, когда есть что терять. Не так давно я и сам вверил себя неизвестности. Перед этим я много лет стоял на пристани и смотрел на швартовы. Я покидал то, что глубоко и искренне любил. Но жизнь застопорилась, страсть выдохлась, и я слышал, как ее осколки хрустят у меня под ногами. Так что я задержал дыхание и сделал шаг вперед. И с тех пор мне каждый день было страшно. Ведь неизвестное, как ни странно, неизвестно. Именно об этом страхе выбора говорит Кьеркегор. Именно на этой дилемме основана «Одиссея». Что-то увлекает нас прочь. Еще не поздно новый мир искать.

Возможно, встреча с сиренами все-таки не самый сильный эпизод в «Одиссее». Гораздо больше трогает его отказ от предложения Калипсо. И Кьеркегор, и Ницше были согласны с этим выбором. Одиссей отказался от предложенного бессмертия и выбрал жизнь смертного. Парадоксально, но тем самым он выбрал жизнь. Дело не только в стремлении вернуться домой, но и в искреннем желании самому прожить свою жизнь – жизнь человека, а не бога[176]. Покидая Калипсо, Одиссей тем самым провозглашает свою любовь к жизни. Он скорее будет жить в печали и радости, с новыми знаниями и мучительным страхом. Есть еще неоткрытые земли.

Итака

Твоих солоноватых черт,

жена моя, хранительница пряжи,

я не забыл в скитаниях, ни даже

в объятиях божественных. Зачем

меня носило от беды к беде

известно разве мстительной воде,

но где б я ни был, ты была везде

недостающей каплей в полной чаше.

Дело тут не в Телемаке

и – клянусь – не в Пенелопе —

от Итаки до Итаки

рыба грезит об улове.

И в ущерб страстям, пиратству

оттого стремился так он

в свое каменное царство,

в сокровенную Итаку.

Между двумя этими силами находится Одиссей. Между ними живет человек. Нас тянет и к дому, и из дома. Мы никогда не достигнем абсолютного равновесия. Вся наша жизнь натянута между этими полюсами. Эта незавершенность вызывает дискомфорт, но такова созидательная природа диалектики. Синтез между этими полюсами и есть жизнь отдельного человека.

С одной стороны, мы стремимся домой. Мы желаем целостности и завершенности. Мы хотим, чтобы наше восприятие Я совпало с конструкцией и с тем нарративом, которые мы создаем. Эдит Холл считает, что путешествие Одиссея связано с понятием Heimat[177], которое используется в немецкой философии. Его не очень легко перевести, потому что оно обозначает стремление одновременно к месту и состоянию. Речь не обязательно идет о доме, где мы выросли. Heimat – нечто гораздо большее. Новалис утверждал, что всякая философия – это тяга повсюду быть дома[178]. Мы хотим домой. «Your pain and your hunger, they are driving you home»[179] – поется в песне «Desperado» американской группы «Eagles». Быть дома – значит ощущать то чувство, которое мы считаем наиболее искренним переживанием себя. Попросту это значит быть собой. Ощущать себя в безопасности. Без усилий присутствовать в моменте. Это своего рода утопия, но в этом вся суть ностальгии.

С другой стороны, жизнь увлекает нас в обратном направлении. Нас тянет к неизвестности. Мы обмениваем уверенность и безопасность на страх и напряжение. Мы должны чувствовать, что мы живы, и расширять свои границы. Возвращение домой – не единственная цель в жизни. Помимо тоски по дому, мы испытываем тоску по неоткрытым землям. Ницше пользуется понятием вечного возвращения[180]. Он не имеет в виду переселение душ и реинкарнацию. Он задает очень простой вопрос: если бы вам выпал шанс прожить жизнь заново, хотели бы вы прожить еще раз ту же самую жизнь? Это должно быть вашей целью: прожить свою жизнь так искренне и страстно, чтобы согласиться без колебаний. Да, спасибо, еще раз! Лучше я бы не прожил. Разумеется, и это утопия. Если бы мы так думали, наше движение остановилось бы и нам пришлось бы отказаться от Ницше и всей его философии. Он бы не возражал, кстати. Ведь кто он такой, чтобы рассказывать нам, как надо жить? Пророки должны быть свергнуты, учителя оспорены. Но вы понимаете, что он имеет в виду. Представьте только: прожить жизнь в таком искреннем поиске, чтобы действительно почувствовать себя живым.

Две силы, две утопии. Два вектора, по которым движется человек. Как корабль, вышедший в море, чтобы никогда не вернуться в гавань. Греческий поэт Константинос Кавафис уловил напряжение между двумя этими силами в своем стихотворении «Итака»[181]. Еще одно стихотворение, основанное на «Одиссее». Я слышал, что Кавафис вынашивал это стихотворение много лет, прежде чем сумел дописать его. Более чем уместно, учитывая, что стихотворение рассказывает о путешествии Одиссея:

Отправляясь на Итаку, молись,

чтобы путь был длинным,

полным открытий, радости, приключений.

Уже в первых строках мы видим этот конфликт: к центру и от центра, домой и из дома. Стихотворение вроде бы рассказывает о странствиях Одиссея, но Кавафис поворачивает его так, что оно говорит о человеке вообще. Тот же трюк, что проделал Гомер. Кавафис просто делает это чуть более явно. Молись, чтобы путь был длинным! Таков его первый совет. И дальше:

Постоянно помни про Итаку – ибо это

цель твоего путешествия. Не старайся

сократить его. Лучше наоборот

дай растянуться ему на годы,

чтобы достигнуть острова в старости, обогащенным

опытом странствий, не ожидая

от Итаки никаких чудес.

Кавафис неоднократно подчеркивает, что ты должен стремиться к Итаке. Твоя судьба – добраться дотуда. Ты должен вернуться домой. Но не думай, что Итака облагодетельствует тебя. Главная задача Итаки – положить начало путешествию. Путешествию, полному противоречий, хаоса и искренности. Очень напоминает Одиссея, не правда ли?

Даже крайне убогой ты Итакой не обманут.

Умудренный опытом, всякое повидавший,

ты легко поймешь, что Итака эта значит.

1. Рафаэль (1483–1520). «Парнас». Группа с Гомером. Ватикан, Станцы Рафаэля

(© PhotoScala, Florence)

2. Джон Роддэм Спенсер Стенхоуп (1829–1908). «Пенелопа». Частная коллекция. Лондон (Private Collection Photo

© The Fine Art Society, London, UK / Bridgeman Images)

3. Жак-Луи Давид (1748–1825). «Прощание Телемаха и Эвхариды» (1818). Лос-Анджелес, Музей Гетти

(© Photo Ann Ronan / Heritage Images / Scala, Florence)

4. Густав Климт (1862–1918). «Афина Паллада» (1898). Вена, Венский музей

(© 2016. Photo Austrian Archives / Scala, Florence)

5. Хендрик ван Бален (ок. 1575–1632). «Одиссей и Калипсо». Вена, Академия изобразительных искусств

(© 2016. De Agostini Picture Library / Scala, Florence)

6. Герберт Джеймс Дрейпер (1863–1920). «Водяная нимфа»

(Общественное достояние, Wikimedia Commons)

7. Ньюэлл Конверс Уайет (1882–1945). «Одиссей и Калипсо» (1929). Литография. Частная коллекция

(© Private Collection Prismatic Pictures / Bridgeman Images)

8. Герард де Лересс (1640–1711). «Гермес велит Калипсо отпустить Одиссея» (Christie’s Images Limited. © 2016. Christie's Images, London / Scala, Florence)

9. Зевс или Посейдон. Афины, Национальный археологический музей (© 2016. Photo Scala, Florence)

10. Франц Роберт Ричард Брендамур (1831–1915). «Одиссей и Левкотея» (1873). В книге «Homers Odyssee acuradi Johann Freidrich Preller, il Vecchio». Editore Alphons Durr. Лейпциг. Частная коллекция (© 2016. A. DagliOrti / Scala, Florence)

11. Уильям Блейк (1757–1827). «Улисс в пламени Ада» (Общественное достояние, Wikimedia Commons)

12. Жан Вебер (1864–1928). «Одиссей и Навсикая» (1888) (Общественное достояние, Wikimedia Commons)

13. Фредерик Лейтон (1830–1896). «Навсикая» (Общественное достояние, Wikimedia Commons)

14. Лоуренс Альма-Тадема (1836–1912). «Чтение из Гомера» (Общественное достояние, Wikimedia Commons)

15. Франческо Хайес (1791–1882). «Одиссей при дворе Алкиноя»

(© 2016. De Agostini Picture Library / Scala, Florence)

16. Жак-Луи Давид (1748–1825). «Андромаха, оплакивающая Гектора». Париж, Лувр

© WhiteImages / Scala, Florence)

17. «Ослепление Полифема». Римская мраморная копия греческой статуи, I в. до н. Сперлонга, Археологический музей

(© De Agostini Picture Library / Scala, Florence)

18. Якоб Йорданс (1593–1678). «Одиссей в пещере Полифема». Москва, ГМИИ им. А.С. Пушкина

(© 2016. PhotoScala, Florence)

19. Джон Уильям Уотерхаус (1849–1917). «Цирцея» (Общественное достояние, Wikimedia Commons)

20. Джон Уильям Уотерхаус (1849–1917). «Цирцея предлагает чашу Улиссу» (Общественное достояние, Wikimedia Commons)

21. Эксекий (VI в. до н. э.). Черная амфора с Ахиллом и Аяксом, играющими в кости. Ватикан, Григорианский Этрусский музей (© 2016&PhotoScala. Florence)

22. «Одиссей», греческая мраморная скульптура. Национальный археологический музей, Сперлонга (© Jastrow, WikimediaCommons)

23. Посмертная маска Агамемнона (© Jebulon, Wikimedia Commons)

24. Иоганн Генрих Фюссли (1741–1825). «Тиресий перед Одиссеем» (1780–1783). Галерея Альбертина, Вена

(© 2016. Photo Fine Art Images / Heritage Images / Scala, Florence)

25. Франц фон Мач (1861–1942). «Торжествующий Ахиллес». Фрагмент (Общественное достояние, Wikimedia Commons)

26. Рафаэль (1483–1520). «Школа в Афинах» (© UniquePhotographs / BodilPerkins)

27. Генрих Фюсли (1741–1825). «Одиссей перед выбором между Сциллой и Харибдой» (Общественное достояние, Wikimedia Commons)

28. Герберт Джеймс Дрейпер (1863–1920). «Одиссей и сирены» (Общественное достояние, Wikimedia Commons)

29. Джон Уильям Уотерхаус (1849–1917). «Сирена» (Общественное достояние, Wikimedia Commons)

30. Герберт Джеймс Дрейпер (1863–1920). «Ворота рассвета» (Общественное достояние, Wikimedia Commons)

31. Ньюэлл Конверс Уайет (1882–1945). «Афина» (1929) Литография. Частная коллекция

(© Private Collection Prismatic Pictures / Brightman Images)

32. Уильям Тёрнер (1775–1851). «Улисс насмехается над Полифемом» (1829) (Общественное достояние, Wikimedia Commons)

Примечания

1

В русском издании цитаты приводятся в переводе В.А. Жуковского.

2

Эпиграф к каждой главе – стихотворение из поэмы Александра Величанского «Речитатив». – Прим. ред.

3

Heubeck, A., West, S. & Hainsworth, J.B. (1988). A commentary on Homer’s Odyssey. Volume I. Introduction and books I–VIII. Oxford: Clarendon Paperbacks.

4

Nagy, G. (1996). Homeric questions. Austin: University of Texas Press.

5

Borges, J.L. (2015). Samlede fiksjoner. Oslo: Agora Pocket, 238.

6

Hopman, M.G. (2012). Scylla. Myth, metaphor, paradox. Cambridge: Cambridge University Press.

7

. Nagy, G. (2013). The ancient Greek hero in 24 hours. Cambridge, Mass.: The Belknapp Press.

8

Там же.

9

Там же.

10

Kierkegaard, S. (2002). Afsluttende uvidenskabelig Efterskrift til de philosphiske smuler. I N.J. Cappelørn, J. Garff, J. Knudsen, J. Kondrup & A. McKinnon (red.), Søren Kierkegaards Skrifter, Bind 7. København: Gadsforlag, 139. – Кьеркегор С. Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам». СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2005.

11

Там же, 178.

12

Там же, 186.

13

Joyce, J. (1993). Ulysses. Oslo: Cappelen Damm. – Джойс Д. Улисс. СПб.: Симпозиум, 2000.

14

Nagy, G. (2013). The ancient Greek hero in 24 hours. Cambridge, Mass.: The Belknapp Press.

15

Roberts, G.D. (2003). Shantaram. New York: St. Martin’s Griffin, 632. – Робертс Г.Д. Шантарам. СПб.: Азбука, 2015.

16

Goffman, E. (1959). The presentation of self in everyday life. London: Penguin Books. – Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М.: Канон-Пресс-Ц, Кучково Поле, 2000. Глава 2

17

Мое имя Калипсо, мой сад разросся. В нем тайно спеет буйная сладость. Мои волосы развеваются, и моя песня летит по ветру. – Пер. с англ.

18

Kahneman, D. (1999). Objectivehappiness.I D. Kahneman, E. Diener & N. Schwarz (red.), Well-being. The foundations of hedonic psychology (s. 3–25). New York: Russel Sage Foundation.

19

Andersen, B. (1978). Under begge øjne. København: Borgen, 68.

20

Horats (2001). Odar av Horats. Oslo: Samlaget, 22. – Квинт Гораций Флакк. Оды. В пер. А. Фета. СПб.: 1856.

21

Veenhoven, R. (2003). Hedonism and happiness. Journal of Happiness Studies, 4, 437–457.

22

Там же.

23

Kahneman, D. & Krueger, A.B. (2006). Developments in the measures of subjective well-being. Journal of Economic Perspectives, Vol. 20, Nr. 1 (Vinter 2006), 3–24.

24

Diener, E. & Suh, E.M. (1999). National differences in subjective well-being.I D. Kahneman, E. Diener & N. Schwarz (red.), Well-being. The foundations of hedonic psychology (s. 434–450). New York: Russel Sage Foundation.

25

Kahneman, D. & Angus, D. (2010). High income improves evaluation of life but not emotional well-being i Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America, Vol. 107, Nr. 38 (September 21, 2010), 16489–16493.

26

Argyle, M. (1999). Causes and Correlates of Happiness. I D. Kahneman, E. Diener & N. Schwarz (red.), Well-being. The foundations of hedonic psychology (s. 353–373). New York: Russel Sage Foundation.

27

Diener, E. & Suh, E.M. (1999). National differences in subjective well-being. I D. Kahneman, E. Diener & N. Schwarz (red.), Well-being. The foundations of hedonic psychology (s. 434–450). New York: Russel Sage Foundation.

28

Scwarz, N. (1987). Stimmung als Information: Untersuchungen zum Einfluss von Stimmungen auf die Bewertung de seigenen Lebens. Heidelberg: Springer Verlag.

29

Kahneman, D., Fredrickson, B., Schreiber, C.A. & Redelmeier, D. (1993). When more pain is preferred to less: Adding a better end. Psychological Science, Vol. 4, Nr. 6, s. 401–405.

30

Nettle, D. (2005). Happiness.The science behind your smile. Oxford: Oxford University Press.

31

Там же.

32

Не волнуйся, будь счастлив. – Известная песня американского музыканта Бобби Макферрина. – Пер. с англ.

33

Warren, J. (2004). Facing death.Epicurus and his critics. Oxford: Oxford University Press.

34

Ryan, R.M. & Deci, E.M. (2001). On happiness and human potentials: A review of research on hedonic and eudaimonic well-being. Annual Review of Psychology. Vol. 521, 141–166.

35

Platon (2001). Staten. I Platon, Platon Samlede verker, V (s. 45– 415). Oslo: Vidarforlagets kulturbibliotek. – Платон. Государство. М.: АСТ, 2016.

36

Platon (1990). Sokrates’ forsvarstale (2. utg.). Oslo: Det Norske Samlaget, 41. – Платон. Апология Сократа // Платон. Диалоги. М.: Эксмо, 2015.

37

Waterman, A.S. (1993). Two conceptions of happiness: Contrasts of personal expressiveness (eudaimonia) and hedonic enjoyment. Journal of Personal and Social Psychology, Vol. 64, Nr. 4, 678–691.

38

Seligman, M.E.P. (2002). Authentic happiness. London: Nicholas Brealey Publishing. – Селигман М. В поисках счастья. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2010; Csikszentmihalyi, M. (2002). Flow. The classic work on how to achieve happiness. London: Rider. – Чиксентмихайи М. Поток: психология оптимального переживания. М.: Альпинанон-фикшн, 2011.

39

Aristotle (1998). Metaphysics. London: Penguin Books. – Аристотель. Метафизика. М.: Эксмо, 2016.

40

Nagy, G. (2013). The ancient Greek hero in 24 hours. Cambridge, Mass.: The Belknap Press of Harvard University Press.

41

Kahneman, D. & Krueger, A.B. (2006). Developments in the measures of subjective well-being.Journal of Economic Perspectives. Vol. 20, Nr. 1 (Vinter 2006), 3–24.

42

Barrie, J.M. (2011). Preface to The Coral Island (1913). I A.H. Alton (red.), Peter Pan (s. 380–383). Ontario: Broadview Editions.

43

Kahneman, D. & Krueger, A.B. (2006). Developments in the measures of subjective well-being. Journal of Economic Perspectives. Vol. 20, Nr. 1 (Winter 2006), 3–24.

44

Seligman, M.E.P. (2002). Authentic happiness. London: Nicholas Brealey Publishing. – Селигман М. В поисках счастья. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2010.

45

Kierkegaard, S. (2011). Sygdommen til døden. Helsingør: Det lille forlag. – Кьеркегор С. Болезнь к смерти. М.: Академический проект, 2016.

46

Там же, 59.

47

Выход, затемнение. – Пер. с англ.

48

Там же, 58.

49

Kierkegaard, S. (2001). Begrepet angst. Oslo: Bokklubben Nye Bøker, 88. – Кьеркегор С. Понятие страха. М.: Академический проект, 2017.

50

Kierkegaard, S. (2011). Sygdommen til døden. Helsingør: Det lille forlag, 49. Кьеркегор С. Болезнь к смерти. М.: Академический проект, 2016.

51

Американская предпринимательница, чье состояние оценивается в 1,6 млрд долларов. Первая женщина в совете директоров компании «Facebook».

52

Норвежский футболист, успешно выступавший с клубом «Манчестер Юнайтед» в 1996–2007 гг.

53

Там же, 23.

54

Dante (1993). Helvetet. Oslo: Gyldendal Norsk Forlag. – Данте Алигьери. Божественная комедия. М.: Правда, 1982.

55

Kierkegaard, S. (2011). Sygdommen til døden. Helsingør: Det lille forlag, 69. – Кьеркегор С. Болезнь к смерти. М.: Академический проект, 2016.

56

Это мы уже проходили. – Пер. с англ.

57

Герои пьесы Хенрика Ибсена «Борьба за престол», а также реальные исторические персонажи.

58

Там же, 73.

59

Dante (1993). Helvetet. Oslo: Gyldendal Norsk Forlag. – Данте Алигьери. Божественная комедия. М.: Правда, 1982.

60

Nordentoft, K. (1995). Kierkegaards psykologi. København: Hans Reitzels forlag.

61

Shakespeare, W. (1999). King Richard III. Cambridge: Cambridge University Press, 63. – Шекспир В. Ричард III // Собрание избранных произведений. Т. 6. СПб.: КЭМ, 1994.

62

Nordentoft, K. (1995). Kierkegaards psykologi. København: Hans Reitzelsforlag.

63

Kierkegaard, S. (2013). Enten – Eller. Annen Del. Oslo: Oktober Forlag, 232. – Кьеркегор С. Или – или. СПб.: Издательство Русской Христианской Гуманитарной Академии, Амфора, 2011.

64

Nordentoft, K. (1995). Kierkegaards psykologi. København: Hans Reitzels forlag.

65

Shakespeare, W. (1999). King Richard III. Cambridge: Cambridge University Press, 208. – Шекспир В. Ричард III // Собрание избранных произведений. Т. 6. СПб.: КЭМ, 1994.

66

Kierkegaard, S. (2013). Enten – Eller. Annen Del. Oslo: Oktober Forlag, 229. – Кьеркегор С. Или – или. СПб.: Издательство Русской Христианской Гуманитарной Академии, Амфора, 2011.

67

GoetheJ. W.v. (1999). Italienskreise. Oslo: PaxForlag. – Гёте И. Итальянское путешествие. М.: Рипол-классик, 2017.

68

Nietzsche, F. (2009). Hinsides godt og ondt. Oslo: Spartacus, 87. – Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. М.: АСТ, 2017.

69

В переводе В.А. Жуковского мяч падает в реку, и Одиссея будит крик девушек.

70

Powell, B.B. (2004). Homer. Malden: Blackwell Publishing.

71

MacIntyre, A. (2007). After Virtue (3. utg.). London: Duckworth. – Макинтайр А. После добродетели. М.: Академический проект, Екатеринбург: Деловая книга, 2000.

72

Booker, C. (2004). Thesevenbasicplots. Why we tell stories. London: Continuum.

73

Gardner, H. (1995). Leading minds. An anatomy of leadership. New York: Basic Books.

74

Bjartveit, S. & Kjærstad, T. (1996). Kaos og kosmos. Oslo: Kolle forlag.

75

MacIntyre, A. (2007). After Virtue (3. utg.). London: Duckworth. – Макинтайр А. После добродетели. М.: Академический проект, Екатеринбург: Деловая книга, 2000.

76

Автор скандально популярной в Норвегии шеститомной автобиографической саги «Моя борьба» (2009–2011).

77

Норвежский писатель и публицист, автор запрещенного романа «Из жизни богемы Кристиании» (1886), чье творчество проходило под лозунгом «Пиши свою жизнь!».

78

Там же, 215.

79

McAdams, D.P. (1993). Thestoriesweliveby. Personal myths and the making of the self. New York: The Guilford Press.

80

Названия популярных песен, в которых речь идет о поиске своей песни, своего пути.

81

Rudd, A. (2015). Kierkegaard’s Platonic Teleology. I J. Lippit & P. Stokes (red.), Narrative, Identity and the Kierkegaardian self (s. 46–62). Edinburgh: Edinburgh University Press.

82

Bjartveit, S. & Eikeset, K. (2008). Makt og verdighet. Oslo: Cappelen Damm.

83

MacIntyre, A. (2007). After Virtue (3. utg.). London: Duckworth, 219. – Макинтайр А. После добродетели. М.: Академический проект, Екатеринбург: Деловая книга, 2000.

84

Arendt, H. (1971). Thelifeofmind. New York: Hartcourt and Brace. – Арендт Х. Жизнь ума. СПб.: Наука, 2013.

85

Hall, E. (2012). The return of Ulysses. A cultural history of Homer’s Odyssey. London: I.B.Tauris; Heubeck, A., West, S. & Hainsworth, J.B. (1988). A commentary on Homer’s Odyssey. Volume I. Introduction and books I–VIII. Oxford: Clarendon Paperbacks; Stanford, W.B. (1992). The Ulysses theme.A study in the adaptability of a traditional hero. Dallas: Spring Publications.

86

В переводах В.А. Жуковского и В. Вересаева это слово передано как «многоопытный», в переводе П.А. Шуйского – как «многохитрый».

87

Homer (1998). The Odyssey. London: Folio Society. – Гомер. Одиссея. М.: Эксмо, 2017.

88

Levi, P. (2001). The search for roots. A personal anthology. London: Allen Lane.

89

Rebhorn, W.A. (1988). Foxes and lions. Machiavelli’s confidence men. Ithaca: Cornell University Press.

90

Jung, C.G. (red.). (1964). Man and his symbols. London: Aldus Books. Jupiter Books. – Юнг К.Г. Человек и его символы. М.: Медков, 2016.

91

Machiavelli, N. (2004). Fyrsten. Oslo: Bokklubben jobb og ledelse. – Макиавелли Н. Государь. М.: Эксмо, 2017.

92

Государственная политика, исходящая из практических, а не идеологических или моральных соображений.

93

Bjartveit, S. & Eikeset, K. (2008). Makt og verdighet. Oslo: Cappelen Damm.

94

Rebhorn, W.A. (1988). Foxes and lions.Machiavelli’s confidence men. Ithaca: Cornell University Press.

95

Machiavelli, N. (2004). Fyrsten. Oslo: Bokklubben jobb og ledelse. – Макиавелли Н. Государь. М.: Эксмо, 2017.

96

Mumford, M.D. (2006). Pathways to outstanding leadership. A comparative analysis of charismatic, ideological, and pragmatic leaders. Mahwah, NJ: Lawrence Erlbaum Associates.

97

Byrne, R.W. & Whiten, A. (1997). Machiavellian intelligence. I R.W. Byrne & A. Whiten (red.), Machiavellian intelligence II. Extensions and evaluations (s. 1–23). Cambridge: Cambridge University Press.

98

Warner, M. (2002). Fantastic metamorphoses, other worlds: Ways of telling the self. Oxford: Oxford University Press.

99

Plutarch (1957). Moralia. Vol. XII. Cambridge, Mass.: Loeb Classical Library. – Плутарх. Застольные беседы. М.: Мир книги, 2010.

100

Nietzsche, F. (1998). Slik talte Zarathustra. Oslo: De norske bokklubbene. – Ницше Ф. Так говорил Заратустра. СПб.: Азбука-Классика, 2015.

101

Там же, 100.

102

Там же, 9

103

Stanford, W.B. (1992). The Ulysses theme. A study in the adaptability of a traditional hero. Dallas: Spring Publications.

104

Sophocles (2011). Ajax. I D. Grene & R. Lattimore (red.), The complete Greek tragedies. Sophocles (s. 223–288). London: Folio Society. – Софокл. Аякс // Софокл. Драмы. М.: Наука, 1990.

105

Vergil (1985). Aeneiden. 2. og 3. bok. Tangen: Suttung forlag. – Вергилий. Энеида (отрывки) // Хрестоматия по античной литературе. В 2 т. Т. 2. М.: Просвещение, 1965.

106

Shakespeare, W. (1982). Troilusog Cressida. Oxford: Oxford University Press. – Шекспир У. Троил и Крессида // Шекспир У. Полное собрание сочинений в 8 т. Т. 5. М.: Искусство, 1959.

107

West, M.L. (2013). The epic cycle: A commentary on the lost Troy epics. Oxford: Oxford University Press.

108

Boyle, A.J. (1994). Seneca’s Troades. Oxford: Francis Cairns Publications.

109

Shakespeare, W. (1995). Othello. Oslo: Aschehoug. – Шекспир У. Отелло. СПб.: Пальмира, 2017.

110

Lippitt, J. (2015). Forgiveness and the rat man: Kierkegaard, ’narrative unity’ and ’wholeheartedness’ revisited. I J. Lippitt & P. Stokes (red.), Narrative, identity and the Kierkegaardian self (s. 126–143). Edinburgh: Edinburgh University Press.

111

Stokes, P. (2015). Narrative holism and the moment. I J. Lippitt & P. Stokes (red.), Narrative, identity and the Kierkegaardian self (s. 63–77). Edinburgh: Edinburgh University Press.

112

Kierkegaard, S. (2001b). Journalen JJ. I N. Cappelørn, J. Garff, J. Knudsen, J. Kondrup & A. McKinnon (red.), Søren Kierkegaards skrifter. Bind 18 (s. 143–314). København: Gads forlag, 194.

113

Там же.

114

Evans, D. (1996). An introductory dictionary of Lacanian psychoanalysis. London: Routledge.

115

Stacey, R.D. & Mowles, C. (2016). Strategic management and organisational dynamics. The challenge of complexity to ways of thinking about organisations (7. utg.). Harlow: Pearson.

116

Там же.

117

Taleb, N.N. (2007). The black swan.The impact of the highly improbable. London: Penguin Books. – Талеб Н. Черный лебедь. М.: КоЛибри, 2015.

118

Bjartveit, S. & Kjærstad, T. (1996). Kaos og kosmos. Byggesteiner for individer og organisasjoner. Oslo: Kolle forlag.

119

Там же.

120

Там же.

121

Kierkegaard, S. (2001b). «Journalen JJ». I N. Cappelørn, J. Garff, J. Knudsen, J. Kondrup & A. McKinnon (red.), Søren Kierkegaards skrifter. Bind 18 (s. 143–314). København: Gads forlag, 194.

122

Stanford, W.B. (1992). The Ulysses theme. A study in the adaptability of a traditional hero. Dallas: Spring Publications.

123

Benedict, R. (1974). The chrysanthemum and the sword.Patterns of Japanese culture. Boston: Mariner Books.

124

Cairns, D.L. (1993). Aidos: The psychology and ethics of honour and shame in ancient greek litterature. Oxford: Oxford Unversity Press; Scheff, T. (1997). Shame in social theory. I M.R. Lansky & A.P. Morrison (1997), The widening scope of shame (s. 205–230). New York: Psychology Press.

125

Lansky, M.R. & Morrison, A.P. (1997). The widening scope of shame. New York: Psychology Press.

126

Fernie, E. (2002). Shame in Shakespeare. Oxford: Oxford University Press.

127

Там же.

128

Shakespeare, W. (2011). Richard II. Oxford: Oxford University Press, 250. – Шекспир У. Ричард II.СПб.: Пальмира, 2017.

129

Fernie, E. (2002). Shame in Shakespeare. Oxford: Oxford University Press.

130

Konstan, D. (2006). The emotions of the ancient Greeks.Studies in Aristotle and classical litterature.Toronto: Toronto University Press.

131

Aristoteles (2006). Retorikk. Oslo: Vidar forlag, 125. – Аристотель. Риторика. М., 1978.

132

Konstan, D. (2006). The emotions of the ancient Greeks. Studies in Aristotle and classical litterature. Toronto: Toronto University Press.

133

Dova, S. (2012). Greek heroes in and out of Hades. Lanham: Lexington books.

134

Putnam, D. (2000). Psychological courage. Philosophy, Psychiatry and Psychology, 4, 1–11.

135

Berg Eriksen, T. (1993). Reisen gjennom helvete. Dantes Inferno. Oslo: Universitetsforlaget, 24.

136

Conrad, J. (2003). Mørkets hjerte. Oslo: Kagge forlag. – Конрад Дж. Сердце тьмы. СПб.: Азбука, 2011.

137

Dova, S. (2012). Greek heroes in and out of Hades. Lanham: Lexington books.

138

Nehemas, A. (1998). The art of living. Socratic reflections from Plato to Foucault. Berkeley: University of California Press.

139

Помимо Гектора в этот список входили: Александр Македонский, Юлий Цезарь, Иисус Навин, Давид, Иуда Маккавей, король Артур, Карл Великий и Готфрид Бульонский.

140

Huizinga, J. (1998). The waning of the middle ages. London: The Folio Society.

141

MacIntyre, A. (2007). After Virtue (3. utg.). London: Duckworth. – Макинтайр А. После добродетели. М.: Академический проект, Екатеринбург: Деловая книга, 2000.

142

Там же, 219.

143

Aristoteles (2013). Den nikomakiske etikk. Oslo: Vidarforlaget. – Аристотель. Никомахова этика. М.: ЭКСМО-Пресс, 1997.

144

MacIntyre, A. (2007). AfterVirtue (3. utg.). London: Duckworth. – Макинтайр А. После добродетели. М.: Академический проект, Екатеринбург: Деловая книга, 2000.

145

Норвежский политик, министр юстиции (1997) и председатель Национальной профсоюзной организации (2001–2007).

146

Duckworth, A.L. (2016). Grit: The power of passion and perseverance. London: Vermilion.

147

Duckworth, A.L., Peterson, C., Matthews, M.D. & Kelly, D.R. (2007). Grit: Perseverance and passion for long-term goals. Journal og Personality and Social Psychology, 92 (6), 1087–1101.

148

Диспозициональная модель личности человека, предполагающая проявленность в той или иной мере пяти основных качеств: экстраверсии, доброжелательности, добросовестности, невротизма и открытости опыту.

149

MacIntyre, A. (2007). After Virtue (3. utg.). London: Duckworth. – Макинтайр А. После добродетели. М.: Академический проект, Екатеринбург: Деловая книга, 2000.

150

Там же, 149.

151

MacIntyre, A. (2013). Whose justice? Which rationality? London: Duckworth.

152

Mirandola, G.P. d. (1996). Oration to the dignity of man. Washington: Regnery Publishing.

153

Peterson, C. & Seligman, M.E.P. (2004). Character strengths and virtues. A handbbok and classification. Oxford: Oxford University Press.

154

Ridley, M. (1996). The origin of virtue. London: PenguinBooks. – Ридли М. Происхождение альтруизма и добродетели. М.: Эксмо, 2013.

155

Frank, R.H. (1998). Passions within reason. New York. Norton.

156

Hopman, M.G. (2012). Scylla.Myth, metaphor, paradox. Cambridge: Cambridge University Press.

157

Hopman, M.G. (2012). Scylla. Myth, metaphor, paradox. Cambridge: Cambridge University Press.

158

MacIntyre, A. (2007). After Virtue (3. utg.). London: Duckworth. – Макинтайр А. После добродетели. М.: Академический проект, Екатеринбург: Деловая книга, 2000.

159

Там же, 157.

160

Там же.

161

Conway, D.W. (2000). Odysseus bound? I A.D. Schrift (red.), Why Nietzsche still? Reflections on drama, culture, and politics. Berkeley: University of California Press.

162

Там же.

163

Nietzsche, F. (2011). Ecce homo. Hvordan man blir det man er. Oslo: Spartacus, 44. – Ницше Ф. Ecce Homo, как становятся самим собой // Ницше Ф. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1990.

164

Kierkegaard, S. (2001a). Begrepet angst. Oslo: De norske bokklubbene, 82. – Кьеркегор С. Понятие страха. М.: Академический проект, 2017.

165

Andersen, B. (1978). Under begge øjne. København: Borgen, 75.

166

Nagy, G. (2013). The ancient Greek hero in 24 hours. Cambridge, Mass.: The Belknapp Press.

167

Cavarero, A. (2000). Relating narratives. Storytelling and selfhood. London: Routledge.

168

Dante (1993). Helvetet. Oslo: Gyldendal Norsk Forlag. – Данте Алигьери. Божественная комедия. М.: Правда, 1982.

169

Berg Eriksen, T. (1993). Reisen gjennom helvete. Dantes Inferno. Oslo: Universitetsforlaget, 343.

170

Barolini, T. (1992). The undevine Comedy. Detheologizing Dante. Princeton: Princeton University Press.

171

Oppenheimer, S. (2004). Out of Eden. The peopling of the world. London: Constable & Robinson.

172

Ridley, M. (2011).The rational optimist. London: Fourth Estate.

173

Kierkegaard, S. (2011). Sygdommen til døden. Helsingør: Det lille forlag. – Кьеркегор С. Болезнь к смерти. М.: Академический проект, 2016.

174

Nicholson, N. (2000). Managing the human animal. London: Texere.

175

Kierkegaard, S. (2001a). Begrepet angst. Oslo: De norske bokklubbene. – Кьеркегор С. Понятие страха. М.: Академический проект, 2017.

176

Hatab, L.J. (2008). Nietzsche’s On the Genealogy of Morality. An introduction. Cambridge: Cambridge University Press.

177

Hall, E. (2012). The return of Odysseus. A cultural history of Homer’s Odyssey. London: I.B. Tauris.

178

Там же.

179

«Твоя боль и твой голод ведут тебя домой». – Пер. с англ.

180

Nietzsche, F. (1998). Slik talte Zarathustra. Oslo: De norske bokklubbene. – Ницше Ф. Так говорил Заратустра. СПб.: Азбука-Классика, 2015.

181

Cavafy, C.P. (2007). The collected poems. Oxford: Oxford University Press, 37–39. – Кавафис К. Полное собрание стихотворений. М.: ОГИ, 2011.

Content

Стейнар Бьяртвейт
Одиссей

Предисловие

Глава 1 Где Одиссей?

Человек

Дома

Возвращение на родину

В поисках

Превращения

Глава 2 Остров Калипсо

Далеко на западе, посреди моря

Моменты счастья

Счастливая жизнь

Небеса подождут

Глава 3 Кораблекрушение

Крушение надежд

Отчаявшийся, не сознающий своего Я

Отчаявшийся, желающий быть кем-то другим

Отчаявшийся, не желающий быть собою

Отчаявшийся, идущий наперекор себе

Так что отчаивайся!

Глава 4 Ядро истории

Принцесса и лягушка

Рассказы

Моя песня

Слезы Одиссея

Глава 5 Герой нового типа

Многохитрый

Лис Макиавелли

Любимец Афины

Глава 6 Царство мертвых

Лживый дьявол

Фундаментальная потребность в смысле

Стыд

Глава 7 Снова в путь

Не куда, но как

Срединный путь

Добродетели

Отклонения от курса

Глава 8 Родная Итака

Пение сирен

Домой

Расправа

Из дома

Итака

Примечания