Эндрю Петтигри

Изобретение новостей. Как мир узнал о самом себе

Печатается с разрешения Yale University Press при содействии литературного агентства The Van Lear Agency LLC

Originally published by Yale University Press

В оформлении обложки использована репродукция картины «Испорченный телефон» Анны Щёголевой

© Andrew Pettegree, 2014

© Издательство АСТ, 2021

Изобретение новостей. Как мир узнал о самом себе

Эндрю Петтигри — профессор современной истории в Университете Сент-Эндрюса, а также учредитель Института, изучающего Реформацию в стенах Сент-Эндрюса. Его перу принадлежат исследования «Европа XVI века» (2002), «Реформация и культура убеждения» (2005) и «Книга в эпоху Возрождения», которая была опубликована Йельским университетом в 2010 году, получив значительное признание критиков. Это издание получило Книжную премию Филлиса Гудхарта Гордана Общества Возрождения Америки в 2011 году за самое выдающееся сочинение в области исследований Ренессанса.

Вступление

Новости, которые стоило рассказывать

В 1704 году английский писатель Даниэль Дефо начинает пуб-ликовать политическую газету: «Еженедельный обзор жизни Франции»[1]. Это еще не Дефо, прославившийся своим романом «Робинзон Крузо», — призвание романиста он откроет только в конце жизни. В молодости же Дефо пробует свои силы в разных вещах и часто терпит неудачу. Газета «Обзор» (англ. The Review) (как вскоре стало называться издание) становится последним, из бесчисленных попыток, способом заработать деньги. И на этот раз — успешным. За несколько месяцев публикации Дефо формируют новый стиль — короткие статьи о наиболее актуальных событиях, выпускаемые два или три раза в неделю.

Дефо повезло. «Обзор» появляется в период, когда читательская аудитория быстро растет вместе со спросом на новости. Безусловно, Дефо активно использует ситуацию. Впервые обратившись в 1712 году в своей статье к этому динамично развивающемуся рынку, жаждущему новостей, он уже не сворачивает с этой дороги. Это было время, пишет Дефо, когда в мир ворвались новости. А позднее он вспоминает, что в его молодости не было такого количества газет, политических и государственных изданий. Страсть к новостям преобразовывала общество, и Дефо был счастлив быть в гуще событий[2].

Дефо был не единственным, кто заметил быстро растущий спрос на новости и сопутствующие им политические дебаты. Не был Дефо и «первооткрывателем». Конфликты на фоне гражданской войны в Англии на протяжении уже более шестидесяти лет к тому моменту стимулировали появление брошюр и политических трактатов. Первые же газеты в Европе появились за сорок лет до появления The Review. Впрочем, задолго до Дефо и появления первых газет люди уже обменивались новостями. «Как жизнь, какие новости?» — вопрос-приветствие, типичное для англичан[3]. Путешественники даже могли купить разговорник с необходимым словарным запасом, чтобы иметь возможность присоединиться к беседе: «Как жизнь? Что происходит в городе? А как обстоят дела в Испании?»[4]

Коммерческим товаром новости стали не с появлением газет, а в период с 1450 по 1530 год после изобретения печатного станка. В то время технологических инноваций издатели начали экспериментировать с новыми форматами книг — тексты стали короче и издания дешевле, чем теологические и научные трактаты, которые доминировали на рынке рукописей. Распространение таких брошюр, листовок и плакатов трансформировало существующую жажду новостей и превратило ее в массмаркет. Так, новости впервые становятся частью массовой культуры.

В этой книге мы проанализируем трансформацию рынка новостей в Европе в период с 1400 по 1800 год. Начиная со средневекового периода, когда новости были прерогативой политической элиты, до момента четырьмястами годами позднее, когда новости начинают играть решающую роль в управлении массами. Ко времени Французской и американской революций в конце XVIII века новостные публикации не только ежедневно освещают происходящие события, но и играют важную роль в формировании общественного мнения. Начинается век средств массовой информации.

Кому доверять?

Не секрет, что желание быть в курсе того, что происходит, — так же старо, как и человеческое общество. Люди способны на многое ради информации. В XI веке два монастыря на окраине Уэльса, располагавшиеся на расстоянии ста миль друг от друга, раз в три года обменивались посланниками, которые проживали там в течение недели и делились новостями[5].

Эта история, описанная в тюдоровской летописи, указывает на еще один важный аспект обмена информацией в этот период. Наши средневековые предки неохотно доверяли информации, которая поступала к ним в письменном виде. В их представлении написанное не заслуживало большего доверия, чем произнесенное слово. Новостям доверяли ровно настолько, насколько доверяли репутации человека, который их доставил. Таким образом, новостям, которые рассказывал верный друг и надежный посланник, верили больше, чем новостям из анонимных писем. Эта традиция, когда доверие к новости напрямую зависело от доверия к человеку, который ее приносил, оказала влияние на формат обмена информацией. Именно поэтому так сложно реконструировать события того периода. Устные сообщения не оставляют физических артефактов для историка, ввиду чего изучение ранней истории новостей — это складывание деталей пазла из отрывков и фрагментов.

Бернар Клервоский, общественный деятель и цистерцианский монах, был участником одной из крупнейших новостных сетей средневековой Европы. Люди, посещавшие Клерво на востоке Франции, рассказывали ему о своих путешествиях и время от времени забирали с собой его письма. Благодаря более чем пятистам сохранившимся письмам Бернара, мы хорошо осведомлены об этом социальном формировании[6]. Хотя в каких-то аспектах Бернар — классический представитель своего времени. В этот период постоянный доступ к новостям имели лишь представители власти. Только они могли себе это позволить и только у них было достаточно средств, чтобы собирать информацию. Но даже эти привилегированные представители общества сталкивались с определенными трудностями, обмениваясь новостями. Они осознавали, что те, кто приносил им новости, могли быть заинтересованными сторонами. Так, странствующий священнослужитель, который доставил Бернару вести о выборах епископа, мог поддерживать одного из кандидатов; посол, приславший весточку из-за границы, мог хотеть повлиять на политику; торговцы же надеялись получить прибыль от колебаний на рынке. Торговцы, в частности, хорошо понимали ценность информации и осознавали опасность распространения ложных слухов. На протяжении первых двух столетий, описываемых в этой книге, купцы были как основными потребителями новостей, так и их наиболее надежными поставщиками[7].

Несмотря на то что в XVI и XVII веках новости стали распространяться еще активнее, проблема достоверности сообщений оставалась острой. Рынок новостей — а к XVI веку это был настоящий рынок — наводнили противоречивые сообщения, некоторые были абсолютно неправдоподобными, другие же внушали доверие: жизни, состояния, и даже судьба королевств могли зависеть от действий, связанных с полученной информацией. Известие о великих событиях в истории, которые пронизывают эти страницы, довольно часто изначально сообщалось неправильно. Так, в 1588 году на большей части континентальной Европы считалось, что Испанская армада нанесла сокрушительное поражение английскому флоту; как и в этом случае, новости часто сопровождались слухами или опровержениями, распространяющими панику или ошибочное празднование. Было важно первым узнавать новости, но только если они были правдивыми.

Этот парадокс способствовал появлению еще одного этапа анализа истории новостей — поиску подтверждений.

Как мы выясним, к XVI веку люди, передающие новости, стали искуснее и мудрее. Самая будоражащая новость, конечно же, сразу передавалась, но уже с поправкой, что «данная информация еще не подтверждена»[8].

Европейские правители готовы были щедро заплатить за известие о важном событии, однако они предпочитали дождаться второго, а то и третьего подтверждения, прежде чем предпринимать какие-либо действия. Однако эта роскошь была доступна далеко не каждому: так, например, французских протестантов сообщение о бойне в Париже в Варфоломеевскую ночь в августе 1572 года могло бы спасти от той же участи. В этот период своевременное получение информации могло быть вопросом жизни и смерти.

Новости, слухи и сплетни

Не все новости описывали судьбоносные события или имели отношение к актуальным событиям. Даже до появления первого еженедельного издания в XVII веке огромное количество информации было доступно тем, кто готов был за нее платить, или даже тем, кто вступал в беседы на местном рынке. Для Дефо такое разнообразие информации было чудом современного мира, но для некоторых это создавало проблему. Каким образом из этого огромного потока информации выделить наиболее важную и интересную? Как кто-то мог обнаружить иголку в этом стоге сена?[9]

Людям, которые следили за новостями, приходилось придумывать свои способы, как разобраться в этом потоке слухов, пре-увеличений и секретов, чтобы выстроить реальную картину вещей. Для начала они исключали сугубо личную информацию. Наши предки, без сомнения, были в восторге от рассказов о намерениях, планах и несчастьях своих семей, соседей и друзей: кто на ком женился, какой торговец разорился, чья репутация была подпорчена связью с официантом или подручным. Когда в 1561 году житель Меммингена на юге Германии решил выяснить, кто распространил слух о том, что его дочь сбежала из города, чтобы скрыть нежелательную беременность, пятьдесят человек готовы были точно вспомнить, как они впервые услышали эту восхитительную сплетню[10]. Несмотря на то как быстро распространялись сплетни, они не были новостями. Когда люди интересовались у своих друзей, коллег или соседей: «Что нового?» — они, скорее, спрашивали о каких-то значимых явлениях — о событиях при дворе, о войне, битвах, эпидемиях или же падении великих. Такими новостями они обменивались в переписках и беседах, и именно эта информация стала коммерчески интересна.

Время от времени мы находим дневники или семейные хроники, благодаря которым нам удается приоткрыть завесу тайны и узнать, как именно люди анализировали новости и какие выводы делали. Одна из найденных хроник была написана Германом Вайнсбергом, жившим в немецком городе Кёльне в конце XVI века. Надо признать, что Вайнсберг был довольно неординарной личностью. Лишь после смерти его семья узнала, что он записывал все, что происходило в его семье, а также описывал все события того времени[11]. Вайнсберг жил весьма безбедно, сдавая в аренду унаследованное имущество, и весьма активно следил за всем, что происходило в его время. Ввиду того, что жил он за городом и не бывал на светских мероприятиях, ему приходилось анализировать информацию, которую ему передавали друзья, и то, что он читал в брошюрах и памфлетах. К счастью, такой крупный город, как Кёльн, был наводнен новостями, однако доверять можно было не каждому источнику. Вайнсберг предпочитал анализировать разные мнения в поисках консенсуса. При этом он неосознанно подражал процессу, которому следовали городские магистраты или европейские королевские суды. Тем не менее порой было просто невозможно разобраться, где же все-таки правда. Когда в 1585 году на соседний город Нойс напали войска протестантского архиепископа Герхарда фон Трюксесса, до Вайнсберга дошло по меньшей мере двенадцать разных версий, как именно солдаты проникли в город незамеченными. Он также расспросил свидетелей этого события, которые ему рассказали свои версии событий. Городской совет отправил несколько посыльных, чтобы те узнали, что же произошло на самом деле, но они просто-напросто не смогли попасть в город. Вайнсберг в конце концов пришел к выводу, что правду, вероятно, узнать им было не суждено: «Каждый человек может быть в чем-то уверен, если только он был непосредственным участником событий, если же он услышал информацию от других — она может быть ложной и наверняка узнать не получится»[12].

Быстрорастущий рынок новостей отнюдь не сделал ситуацию проще, некоторые полагают, что она даже усугубилась. В связи с коммерциализацией новостей и в целом появлением новостной индустрии, где правда продавалась ради выгоды, основной процесс определения истины, где релевантность новостей определялась надежностью источника, был поставлен под угрозу.

Коммерциализация новостей

В описываемые времена не было людей, которые бы зарабатывали на распространении новостей. Все с точностью до наоборот: получение новостей было настолько дорогим удовольствием, что было доступно лишь элите средневековой Европы. Одним из вариантов было выстроить довольно дорогостоящую сеть посланников, но такие регулярные затраты могли себе позволить даже не все самые богатые правители Европы, в другом случае приходилось доверять новостям, которые бесплатно предоставляли вассалы или же священнослужители. Даже самые могущественные монархи сокращали свои расходы и отправляли посылки с дружественными торговцами бесплатно.

Лишь в XVI веке мы обнаруживаем зарождение коммерциализации новостных услуг. Впервые зарабатывать деньги на распространении новостей начинает группа торговцев в городах Италии. Здесь, на самом изощренном новостном рынке Европы, эти влиятельные мужчины предлагали своим клиентам еженедельный рукописный брифинг. Самый успешный управлял магазином, полным писцов, выпускающим несколько десятков экземпляров в неделю. Эти avvisi были в курсе всего, что происходило, и умели очень ёмко описать суть. Это одна из самых невероятных историй на рынке ранних новостей[13].

Это было дорогое удовольствие, как, впрочем, и жажда правителей и их советников, поэтому они подписывались на несколько таких рассылок. Однако подобный сервис удовлетворял потребностям лишь тех людей, для которых получение новостей было политической необходимостью. Подавляющее же большинство населения обходилось теми новостями, которые они могли получать бесплатно: в таверне или на рынке, в официальных объявлениях, провозглашенных на ступенях ратуши. Оба способа распространения новостей играли очень важную роль в формировании общественного мнения и оставались неотъемлемой частью рынка информации на протяжении всего периода, описанного в книге. Жители Европы более низкого происхождения искали новости, где они им были доступны: в беседах, переписках, в рассказах путешественников и друзей.

По-настоящему рынок новостей преобразился с появлением и развитием печатной промышленности. Произошло это после изобретения печатного станка в середине XV века. Тем не менее на протяжении половины столетия в основном переписывались средневековые манускрипты, к которым люди привыкли[14]. В XVI веке появляется новая ниша — рынок новостей. Новости идеально подходили для быстро растущего рынка дешевой печати и стали его важной составляющей. Этот новый поток сообщений носил иной характер, унаследованный от нового жанра брошюр, сопровождавших Реформацию. Так что такого рода новостные репортажи сильно отличались от неброских, беспристрастных манускриптов. Брошюры и плакаты зачастую использовались не для того чтобы донести какую-то информацию, а убедить в ней. Новости также впервые стали частью индустрии развлечений. Что может быть более увлекательным, чем рассказ о какой-то катастрофе в далеком месте или ужасном убийстве?

Появились и новые трудности, в частности для общественных лидеров, привыкших к тому, что новости являлись конфиденциальной информацией, поступающей из надежных источников. Естественно, элита начинала пытаться контролировать новый рынок, чтобы быть уверенной в том, что то, что напишут в книгах, показывало их в хорошем свете. Печатные издания, которые хотели, чтобы их конторы продолжали работать, тщательно подбирали то, что они печатают, и рассказывали только о победах и триумфах короля, а не о битвах, которые могли бы подорвать его репутацию и авторитет. Типографиям, которые охотно сотрудничали, предоставляли доступ к «правильным» источникам. У придворных писателей и поэтов, зачастую это были довольно выдающиеся представители литературных кругов, появились новые обязанности — сочинение текстов, прославляющих военные достижения своих королей и критикующих действия их врагов[15]. Большинство этих текстов попадали в печать. В этом периоде самодержавного стиля правления мы обнаружим, что правители Европы прикладывали много усилий, чтобы навязать свою точку зрения и политику гражданам. Это тоже важная составляющая истории развития новостных каналов.

0.1. Радостные новости с фронта. Воодушевляющий рассказ о победе над турецкой армией в памфлете

Патриотический оптимизм новостных брошюр помогал правителям Европы управлять общественным мнением. Однако это создавало определенные трудности для тех, кому было важно знать, что происходит на самом деле. Торговцам, прежде чем отправить свои товары в дорогу, было важно знать, с чем они могут столкнуться в пути и что необходимо предпринять, чтобы груз прибыл в место назначения в целости и сохранности, а политические брошюры зачастую скрывали правду. Раскол в Европе, вызванный Реформацией, был еще одним осложняющим фактором. Новости в этот период начали носить межрелигиозный характер.

Все это привело к искажению информации, скрывающей реальное положение вещей. Вероятно, для поддержания морального духа населения это и было хорошо, но людям, находящимся у власти, был необходим доступ к более достоверным источникам, чему не способствовал быстрорастущий рынок газетной промышленности. Именно поэтому поток новостных брошюр, наводняющий Европу в XVI веке, не вытеснил более эксклюзивную услугу — рукопись. Во многих частях Европы службы конфиденциальных рукописных новостей продолжали процветать и во второй половине XVIII века.

Появление газеты

Печатные новостные брошюры были важным этапом в развитии индустрии новостей, однако они сильно усложнили процесс получения достоверной информации. В погоне за деньгами покупателей с весьма ограниченными средствами поставщики стремились сделать свою продукцию максимально привлекательной, порой ценой достоверности. Как же можно доверять изданию, автор которого намеренно приукрасил описание событий?

Появление газеты в начале XVII века стало попыткой улучшить ситуацию. По мере роста правительственного аппарата в странах Европы число тех, кому нужно было быть в курсе новостей, также увеличивалось в геометрической прогрессии. В 1605 году один находчивый немецкий торговец канцелярскими товарами решил, что сможет удовлетворить этот спрос, механизировав свой бизнес по рассылке рукописей. Так появились первые газеты: их стиль, унаследованный от рукописей, сухо перечисляющих произошедшие события, имел мало общего со стилем более увлекательных и дискурсивных новостных брошюр.

Газетную промышленность ждал тяжелый путь развития. Несмотря на то что в Германии газеты довольно быстро стали популярными, другие части Европы не сразу переняли этот новый вид бизнеса — например, Италия стала последней страной, в которой начали распространяться печатные издания. Большинство предпринимателей не могли зарабатывать в данной сфере и быстро закрывались.

Проблема с газетами заключалась в том, что они были довольно скучными. Несмотря на то что следить за событиями в мире и тем самым поддерживать свою социальную репутацию было весьма почетно, газеты того времени было сложно читать. Подобное сухое изложение фактов было трудно воспринимать, а порой оно просто сбивало с толку. Как можно было понять, что означал визит герцога Сесса во Флоренцию, если ты не знаешь, кто он такой и с какой целью приехал? Хорошая это новость или плохая? Неопытным читателям воспринимать подобную информацию было тяжело. А людей, привыкших к упорядоченному повествованию новостных брошюр, подобный стиль и вовсе отталкивал.

Брошюры предложили новый формат изложения новостей — лучше адаптированный под запросы современного общества. Акцент делался на самых ярких событиях, сражениях, преступлениях, и освещались они в момент происхождения. Более того, в брошюрах делалась попытка найти причину и объяснить последствия тех или иных событий. Впрочем, ввиду того что это была религиозная эпоха, новостные брошюры также распространяли и мысли о том, что король всемогущ, что злоумышленники получают по заслугам, и что несчастные жертвы природной катастрофы несут наказание за свои грехи.

Новости, о которых писали в газетах, были другими и для тех, кто не привык получать рукописи с описанием происходящих в мире событий, — они были попросту непривычны. Каждый отчет состоял не более чем из пары предложений, в них не было ни объяснений, ни комментариев, как в новостной брошюре. Без объяснений читателю было сложно понять, как описываемое событие укладывается в общую картину мира и вообще насколько оно важное. Подобный формат подразумевал подписку, то есть получение газеты регулярно, в таком случае постоянные читатели могли следить за событиями, но это было довольно дорого и утомительно.

В те годы большинство жителей Европы интересовались новостями о великих событиях, только если они непосредственно касались их жизни. Даже самые любопытные предпочитали просто купить брошюру, когда их что-то интересовало, а в остальное время откладывать деньги на что-то более важное. И это не было лишено смысла, ведь брошюры лишь отражали действительность — иногда новости были ошеломляющими и вызывали волну активности в прессе, а иногда совершенно банальными.

Поэтому убедить жителей Европы того времени в том, что покупать газеты следует регулярно, было довольно проблематично. Покупателей надлежало приучить к постоянному чтению газет, более того, им было необходимо научиться понимать их. Количество людей, которые интересовались миром за пределами своего города или деревни, увеличивалось крайне медленно. Именно поэтому с момента появления первых газет до того времени, когда они стали обиходной принадлежностью повседневной жизни, прошла пара сотен лет, и лишь в конце XVIII века газеты стали основным источником, формирующим общественное мнение.

0.2. Wochentliche Ordinari Zeitung, 1629. Ранний выпуск немецкой газеты

В целом появление газет практически никак не меняет привычный уклад вещей. На самом деле, еще около сотни лет печатные издания пытаются найти свое место в этом мультимедийном бизнесе. Так, не сразу исчезают и другие способы трансляции новостей, и большинство людей продолжают узнавать новости друг от друга. Способы передачи новостей хорошо отражали уклад жизни общества того времени — добрососедский, интимный и шумный. Новостями делились на рыночных площадях, после службы около церкви, во время семейных застолий. Предприимчивые горожане сочиняли песни на фоне значимых событий, что также стало довольно распространенным способом передачи информации, иначе странствующим певцам было бы не на что жить[16]. Песни также были одним из способов внесения смуты, а отслеживать их авторов было гораздо сложнее, чем найти хозяина печатного магазина[17]. Некоторые предпочитали узнавать о происходящих событиях в уличных театрах, где на сценах разыгрывались шуточные спектакли, освещающие жизнь города[18]. Всё это формировало мультимедиа и новый мир печатного искусства.

Привычные способы получения информации в обществе стали фундаментом для становления печатной индустрии. Нужно понимать, что в это время все события происходили публично: народ собирался, когда в город приезжал почетный гость или казнили известного преступника, чтобы послушать новый указ или церковную службу. В то время «опубликовать» означало «выступить публично»[19]. Печатные новости способствовали формированию новой привычки — уединенному чтению, что было доступно лишь элитарным слоям общества.

В наше время, листая утреннюю газету, мы часто слышим музыку, доносящуюся с улиц, в то время как читателям первых газет читать их предлагалось в тишине канцелярии. Что не всем приходилось по вкусу.

Информаторы

Преуспевали на этом поприще самые проворные. Издание газет сразу же стало весьма конкурентным видом бизнеса, и только люди, у которых были хорошие связи, позволяющие им добывать достоверную информацию, добивались успеха. Большинство первых газет просуществовало довольно недолго. Те немногие, что продержались дольше, находились под крылом местного короля, что очевидно не гарантирует свободу слова. Большую часть времени, пока Дефо выпускал газету Review, ему тайно платил местный политический деятель, чтобы продвигать свои идеи[20]. Сэр Роберт Валполь боролся с критикой в прессе, скупая издания и превращая их в свои «рупоры». Впоследствии, в XVIII веке, он будет дольше всех занимать пост премьер-министра.

В те годы на публикации новостей было сложно заработать много денег, и большая часть из них шла к тем, кто уже был на вершине этой «пищевой цепочки». Разбогатели в основном владельцы бюро рукописей, которые превратились в издательства. В целом это были люди, имеющие доступ к источникам информации. Служба новостей была в основном делом одного хорошо информированного человека. По мере роста своей репутации он нанимал все большее количество писцов для изготовления рукописных копий; но он, владелец, был и единственным редактором.

Первые газеты были устроены по тому же принципу. Владелец издания полностью отвечал за то, что уходило в печать. Он сам собирал информацию для печати. В современном представлении он не нанимал персонал или журналистов. Информация поступала посредством быстро растущей почтовой службы — в письмах и корреспонденции, а также благодаря связям во дворцах и доступу к госбумагам.

Природа появления газет и формат сбора новостей не очень похожи на то, что можно назвать журнализмом. Новостные колонки были короткими и не предполагали наличия комментариев автора. Когда в XVIII веке газеты стали популярным источником информации, газетчики начали нанимать независимых журналистов, собиравших информацию для печати в судах и на биржах[21]. Несмотря на то что эти люди не особо задерживались на новостной арене, несколько ярких персонажей мы все же встретим, хотя эпоха журнализма начинается позднее. Информации, которую они предоставляли, было недостаточно для того, чтобы сотрудничать с одной газетой эксклюзивно. Большинство независимых журналистов продавали свои статьи любому, кто их покупал. Лишь после борьбы за свободу слова в прессе в Англии и революций в Америке и Франции газеты обрели свободу и стало возможно построить карьеру журналиста. Однако журналистика всегда была связана с риском.

Власть

По мере развития рынка новостей стали возникать и выстраиваться коммуникационные сети. Со временем почтовые сети становились все более надежными. А новостные репортажи появлялись все чаще. Стало проще подтвердить или опровергнуть информацию, сверившись с двумя-тремя разными источниками. Это стало возможным в основном благодаря развитию систем передачи информации на большие расстояния. В XIV веке только самые богатые имели возможность поддерживать сеть курьеров, в связи с чем они решали, что именно рассказывать своим подданным. К XVIII веку практически любой горожанин мог путешествовать, отправлять и получать письма или покупать новостные издания. Таким образом, сам процесс обмена информацией становится коммерчески интересным. Теперь ежегодно миллионы писем курсируют по торговым путям Европы. И каждый может высказать свое мнение и поделиться новостями.

Появляются четыре критерия, обусловливающие качество бизнеса, — скорость, достоверность, качество и увлекательность контента. Любопытно, что и сегодня эти критерии все еще актуальны. В разное время какие-то из критериев будут более актуальны, чем другие, а иногда даже полностью противостоять друг другу. Так или иначе, несмотря на то где или кем выпускались новости, этими четырьмя принципами руководствуются люди, которые эти новости собирают и продают.

Века, о которых идет речь в этой книге, стали свидетелями расширения кругозора для граждан Европы. Открытие Америки и появление торговых путей в Азию принесли новые взаимоотношения с далекими странами. Но хотя эти открытия во многом повлияли на наше восприятие того периода, не менее важной в то время была тихая постепенная революция, которая привела граждан к контакту с соседними городами, столицами и другими странами Европы. Получая свои еженедельные новостные издания в любой из десятка европейских стран, мужчины и женщины восторженно следили за тем, что происходит на другом конце света. Благодаря регулярному изучению новостей они могли получить представление о ведущих деятелях европейского сообщества и о расположении сил. Четырьмя столетиями раньше подобной информацией обладал далеко не каждый, ведь узнать о том, что происходит за пределами деревни или городских стен, можно было лишь встретившись и пообщавшись с иностранцем. Это были совершенно другие времена. Тем не менее с полной уверенностью можно сказать, что даже тогда люди были одержимы получением новостей, даже если информация была доступна лишь верхним слоям населения и торговцам. Эта же страсть заставит людей столетия спустя путешествовать и выстраивать культуру коммуникации.

Часть 1

Зарождение печатной индустрии

Глава 1

Сила воображения

Максимилиан I, император Священной Римской империи, правивший в период между 1493 и 1519 годами, был не самым проницательным из властителей. Несмотря на бесконечное количество путешествий, дипломатию и династические союзы, ему так и не удалось установить контроль над своими обширными и рассредоточенными владениями. Он постоянно был в долгах, однажды ему пришлось в ночи сбегать из Аугсбурга, чтобы избежать встречи со своими немецкими кредиторами, — поступок недостойный императора.

Тем не менее Максимилиан, казалось, всегда выходил победителем из любой ситуации. Несгибаемая способность к адаптации и планированию гарантировала, что его правнук унаследовал внушительные территории европейской земли. Не был лишен Максимилиан и воображения. Он использовал всю мощь печатной индустрии эффективнее, чем любой современный правитель[22]. А в 1490 году император приступил к проекту, который имел огромное значение в истории развития сети коммуникаций: он решил создать имперскую почтовую службу.

К этому времени Максимилиан правил весьма необычной комбинацией территорий. Вместе с отцом, императором Фридрихом III, он властвовал над землями Габсбургов в Австрии и Южной Германии; а благодаря браку с первой женой — Марией Бургундской — он также был правителем Нидерландов, исполняя роль регента своего несовершеннолетнего сына Филиппа. Более поздний брак с дочерью герцога Миланского открыл перспективу дальнейшего династического роста, но также привел к конфликту с королями Франции — соперниками за господство в Италии. И чтобы эффективно управлять своими владениями, ему нужно было обладать нетривиальным политическим умом. Понимая это, в 1490 году он приглашает в Инсбрук двух специалистов по коммуникации, членов своей итальянской семьи — Франческо и Жанетто де Тассис[23].

Это были сыновья Алессандро Тассиса, человека, который создал папскую курьерскую почту — Maestri dei Corrieri. Франческо продолжил дело отца и организовал подобные службы в Милане и Венеции. И теперь Максимилиан хотел, чтобы они наладили почтовое сообщение по всей Европе от Инсбрука в Австрии до Нидерландов.

Соглашение предусматривало организацию регулярных рейсов: курьеры должны были передвигаться со средней скоростью семь с половиной километров в час, преодолевая до 180 километров в день. К 1505 году новый контракт расширил диапазон этой сети и включил станции в Испании, в Гранаде и Толедо, где жил сын Максимилиана Филипп и исполнял роль соправителя.

Как и многие другие грандиозные планы Максимилиана, этот был лишь отчасти успешен. Пройдет еще добрая сотня лет, прежде чем имперская почтовая служба будет полностью функционировать. Тем не менее всё это в конечном итоге спровоцировало появление коммуникационных сетей, о которых мы рассказываем в этой книге, а также первых регулярных выпусков новостей.

Трудно понять, что подвигло Максимилиана на этот важный шаг, но при создании такой амбициозной схемы он, как и многие из его современников эпохи Возрождения, черпал вдохновение у древних. С помощью Франческо де Тассиса Максимилиан имел возможность создать правдоподобную имитацию почтовой сети древней Римской империи — до этого момента наиболее впечатляющую систему связи, известную цивилизации.

1.1. Два портрета императора Максимилиана. Габсбурги не отличались красивой внешностью, но художник Альбрехт Дюрер сумел придать портрету величественность

Со временем физические останки великой империи во многом исчезли, однако отпечаток римской системы связи оказался на удивление стойким.

Призраки Виндоланды

Как и многое из того, что было создано во времена Римской империи, римская почтовая служба была достижением захватывающего воображения и административных амбиций. Сеть римских дорог была спроектирована для перемещения войск по захваченным территориям, которые простирались от Испании до Германии и от Британии до Малой Азии. И высокоскоростная курьерская служба была важной составляющей информационной и административной инфраструктуры, лежащей в основе этой системы. Несмотря на то что большая часть инженерных работ велась во времена Республики, почтовая служба начала полностью функционировать только во время правления императора Августуса[24]. Курьеры передвигались на лошадях или в экипажах.

Почтовые отделения установили на расстоянии восьми миль (здесь и далее сохранена используемая автором система мер. — Прим. ред.) друг от друга, и организовали ночлег на каждой третьей стадии. Можно предположить, что курьеры за день преодолевали двадцать пять миль. Когда возникали особенно срочные новости, курьеры могли преодолеть и пятьдесят миль, но это была не самая простая задача.

Обычно один курьер был ответственен за одно послание на протяжении всего пути. Безусловно, если бы сообщения передавались и доставлялись несколькими курьерами, путешествие было бы более комфортным, но большинство посланий было строго конфиденциально, и доверяли их определенным людям. Зачастую в письме лишь подтверждали, что посланнику можно доверять, а само сообщение передавалось устно. После этому курьеру можно было поручить доставить ответ посланнику. Согласно Светонию, Август, который был лично заинтересован в учреждении почты, также упорядочил практику датирования писем вплоть до точного часа, чтобы зафиксировать, когда они были отправлены.

Императорская почтовая служба была создана специально для обслуживания римского административного аппарата. Содержание ее было чрезвычайно дорогим, особенно после того как в качестве станций-ночлежек начали строить особняки, где путешественники могли переночевать, воспользоваться конюшней или сменить лошадей. Прибегать к их услугам тем не менее могли не все.

К сожалению, как все происходило на самом деле, можно только догадываться, ведь большинство свидетельств давно исчезло. Однако благодаря замечательной находке у стены Адриана, недалеко от северной британской границы Римской империи, у нас появилась возможность приоткрыть завесу тайны.

В 1973 году группа археологов продолжала рутинные раскопки в Виндоланде, в одном из военных поселений вблизи стены. Во время раскопок были найдены тюки кожи, тканей и соломы, смешанных с папоротником и деревом. На маленьких тонких осколках дерева археологи обнаружили надписи. Так были открыты первые из почти двух тысяч табличек с чернильными надписями, каким-то чудом сохранившихся в анаэробной почве Нортумберленда[25].

Деревянные таблички, найденные при раскопках, позволили больше узнать о письменной культуре Северной империи. Британия находилась довольно далеко от мест производства папируса, самого дешевого и самого распространенного письменного материала в римские времена. Поэтому там, где папирус был недоступен, люди использовали вощеные деревянные таблички. Большое количество подобных табличек и было обнаружено при раскопках Виндоланды, хотя, к сожалению, они были практически нечитабельны. Обломки табличек, обнаруженные в Виндоланде, демонстрируют совершенно новый носитель письменности, доступный широкой публике. Таблички, которые сейчас находятся в Британском музее, сохраняют переписку более чем сотни людей, от местного губернатора и его жены до мелких чиновников гарнизонного государства.

1.2. Фрагмент деревянной таблички из Виндоланды. Содержит письмо префекта Виндоланды некоему Криспинусу

Призраки Виндоланды зачастую представляют собой не более чем крошечные фрагменты загадочных сообщений. Тем не менее они демонстрируют масштабы сообщества, обменивающегося новостями. Стоит отметить, что речь идет не о римских легионерах, а о войсках из подчиненных народов. Мы не знаем наверняка, насколько широко были распространены навыки чтения и письма в Римской империи[26]. Но благодаря табличкам из Виндоланды мы можем предположить, что даже когда сообщества не отличались грамотностью, письменное общение было нормативным средством передачи информации.

Римляне, конечно, были мастерами в применении власти. Создание имперской почтовой службы наглядно демонстрирует, что контроль над информацией и оперативное распространение жизненно важных новостей были необходимы для управления широко рассредоточенными владениями.

Римская почта умерла вместе с Империей, а возродили ее лишь на рубеже XVI века не менее амбициозные немецкие императоры. В общем, главный урок, который продемонстрировали римские почтовые службы — контроль над информацией является важным атрибутом власти, — был усвоен правителями средневековой Европы.

Из монастыря

Церковь занимала важное место в жизни средневековой Европы. А ее подразделения сыграли решающую роль в сохранении накопленных знаний после распада Римской империи. Поскольку принадлежность к сословию духовенства предполагала обучение грамотности, духовные чины неминуемо стали хранителями знаний раннесредневекового общества. По мере распространения влияния Церкви в Западной Европе происходит переход от культуры, в которой мудрость передается из поколения к поколению устно, к культуре письменной документации[27]. Мы не говорим о том, что письменные источники более не подвергаются сомнению. В конфликтах между светской и церковной властью, которые разразились на рубеже XI и XII веков, миряне не всегда были готовы признать, что устные сообщения были менее авторитетными, чем, как они выражались, «слова, написанные на шкурах животных»[28]. Это выражение привлекло внимание к довольно неромантичному происхождению пергамента, который на тот момент был единственным доступным письменным материалом. Пергамент производился из высушенной шкуры овцы или теленка, был хорошей, надежной и прочной поверхностью для письма, но сложной и дорогой в приготовлении. Поверхность для письма соответствовала нестандартным размерам шкуры, поэтому зачастую записи делались на тонких полосках, вырезанных по краям, и были короткими и емкими, а полноразмерные листы использовались для церемониальных текстов, таких как хартия или договор. Зачастую во времена Римской империи в письменном виде в основном подтверждалось, что курьеру, принесшему послание, можно доверять, а само послание передавалось устно. Пергамент также использовали повторно, старое послание соскребали и писали новое. И для того чтобы восстановить сведения из того времени, необходимо собирать их из крошечных фрагментов.

С этой же проблемой мы сталкиваемся, изучая даже тех, кто находился на верхних ступенях социальной лестницы средневековой Европы. Например, цистерцианский монах Бернар Клервоский был одним из самых выдающихся представителей средневекового христианского сообщества. Он был глубоко вовлечен в основные политические и теологические противоречия своего времени. Выступал против катаров и теолога Питера Абеляра; участвовал в спорах по поводу избрания епископов и давал советы французскому королю Людовику VI. В период 1146–1147 годов он яро агитировал общество к совершению Второго крестового похода. И все это требовало регулярной переписки, доступа к информации и курьерам.

В условиях Европы XII века это было нелегко, но у Бернара было одно бесценное преимущество. Будучи настоятелем монастыря в Клерво, Бернар мог обратиться за помощью к странствующим священнослужителям. И нам удалось обнаружить довольно большое количество писем Бернара — около пятисот — это гораздо больше, чем было найдено писем его современника (и соперника) Петра Достопочтенного, аббата Клюни[29]. Однако это лишь малая часть огромной информационной сети, которая уходила далеко за пределы Рима, до Константинополя и Иерусалима. Обслуживание такой сети не обходилось без проблем. Аналогично ситуации с римскими курьерами, письма были лишь подтверждением того, что посыльному можно доверять, а суть сообщения предполагалось передать устно. Порой Бернару приходилось терпеливо ждать подходящего посланника, которому можно было бы доверить доставку конфиденциального сообщения. Ему повезло, что в Клерво регулярно останавливались на ночлег паломники и священнослужители, так как он был расположен в процветающей Шампани, между Парижем, Дижоном и альпийскими перевалами.

Бернар был, по меркам того времени, исключительно хорошо осведомлен о том, что происходило вокруг. Тем не менее не было гарантии подлинности новостей, которые приносили путники. Редко было возможно проверить информацию, услышанную от посетителя, — Бернар должен был самостоятельно взвешивать достоверность новостей и надежность источника. Многие из тех, кто доставлял новости — например, о спорных епископальных выборах, — излагали их через призму своей собственной точки зрения. Если же какая-то информация была достаточно важной для Бернара, чтобы послать своего гонца, могло пройти много месяцев, прежде чем он получал ответ. Даже путешествие туда и обратно в Рим, информационный эпицентр Европы, могло занять до четырех месяцев, поскольку у посыльного неизбежно были свои собственные дела, и он мог не планировать обратную поездку в Клерво. Контакты с более редкими корреспондентами были еще более эпизодическими. А переговоры, которые требовали отправки писем туда и обратно, представить сложно.

Хроники

Бернар Клервоский был исключительной фигурой: истинным кардиналом. А желание быть в курсе событий и жизни за пределами монастыря разделяли многие из его товарищей-священнослужителей. Средневековые монастыри выполняли важную функцию хранителей коллективной социальной памяти, а монахи, по сути, были первыми историками в западных христианских странах. Они прилагали огромные усилия, чтобы собрать информацию обо всем, что происходит в мире, по словам летописца Жерве Кентерберийского, — «деяния королей и принцев, которые произошли в те времена, а также другие события, знамения и чудеса»[30].

Средневековые летописцы неожиданно прививают культуру важности новостей. Естественно, они описывают события с религиозной точки зрения: происходящее отражает замыслы Бога и интерпретируется в контексте божественного бытия. Более того, летописцы озабочены тем, чтобы фиксировать только достоверную информацию и тем, чтобы их записи таковыми воспринимались. Они регулярно указывают на качество своих источников, их социальный статус и количество свидетелей, а иногда и тот факт, что писатель присутствовал при событии лично. Даже описание событий, произошедших далеко, требовало источника, заслуживающего доверия. Так, летописец собора Святого Павла в Лондоне сделал запись об исключительно суровом морозе в Авиньоне в 1325 году, когда многие замерзли насмерть, «если верить тем, кто был там и наблюдал это явление, в течение дня одна из самых быстрых рек — Рон, покрылась слоем льда толщиной более восьми футов»[31]. Обратите внимание, как добавление, казалось бы, точной, но не поддающейся проверке детали — толщины льда — значительно повышает достоверность рассказа.

Многие средневековые летописцы были яростными критиками или же, наоборот, страстными сторонниками королей, деяния которых они описывали. Тем не менее их записи демонстрируют высокий уровень этики при фиксировании новостей. Если они описывали события с чьих-то слов, то всегда делали оговорку: «так сказано», «как говорят люди» (ut fertur; ut dicebatur). Когда они знали о конфликтующих точках зрения, то старались максимально подробно описать все факты. Конечно, летописи пишутся постфактум, когда события уже произошли. Летописцы могли пересмотреть произошедшее событие и извлечь соответствующие моральные истины: что комета предвещает великое зло, что царь был вознагражден за свои добродетели или низвергнут своими пороками. Новости никогда не были мимолетными или эфемерными, они всегда были наполнены смыслом. Как мы увидим, эта форма морализаторства была в равной степени характерна для большинства новостных репортажей следующих столетий. В этом и во многих других отношениях то, как видели современные события летописцы, оказало огромное влияние на развитие рынка коммерческих новостей. Они отражали общее видение континуума истории, связывая прошлые, настоящие и будущие события в одно органическое целое.

Путь паломника

Средневековые путешествия никогда не совершались без цели. Трудности и опасности дороги были хорошо известны, и лишь немногие имели ресурсы или время, чтобы совершать поездки, не связанные напрямую с их профессиональной деятельностью. Путешественник, проезжающий по дороге через город или деревню, если он не был одним из торговцев, курсирующих по этому маршруту, скорее всего, был либо паломником, либо воином. Паломники довольно часто соглашались передать письма или сообщения до промежуточного пункта назначения. Мало кто подошел бы к банде вооруженных солдат за подобной услугой.

На протяжении значительной части Средневековья взоры обеих групп были обращены к Палестине. А Крестовые походы были важным общественным событием с XI по XIII век. Призывы вступить в ряды или пожертвовать на покрытие расходов были главными обращениями, звучащими на улицах и площадях европейских городов. Большинство жителей Европы знали кого-то, кто присо-единился к священным походам, а рыцари и последователи их лагеря возвращались со своими рассказами о далеких, странных и беспощадных землях. Иерусалим был последним испытанием преданности паломников, тем более что после падения Акры в 1291 году святые места больше никогда не были в руках христиан.

Люди, которые отправлялись в эти сложные, а порой и опасные путешествия, в последующие несколько столетий могли бы превратить свои бесценные знания в путеводители с описанием маршрутов и достопримечательностей. К XIV веку в подобных путеводителях можно было прочитать интереснейшие наблюдения за местными обычаями в разных странах и об экзотических животных (к слову, особенно путешественников поразили жирафы)[32]. Прошло немало времени, прежде чем подобные рассказы о путешествиях стали доступны широкой публике, так как книгоиздание было долгим и трудоемким процессом, книги переписывались вручную. Тем не менее эти публикации становятся отправной точкой к расширению кругозора, что в свою очередь станет одним из ключевых аспектов новостной культуры в последующие века.

В западных странах, где проходили агитационные кампании, Крестовые походы, несомненно, повлияли на образ жизни поселений. В обществах, где речь все еще оставалась основным источником передачи информации, людям очень хотелось услышать рассказы о далеких странах. Как было принято говорить в XI веке, христианин скорее будет знать о существовании Иерусалима, нежели о ближайшем крупном городе[33]. Как это ни прискорбно, у всего есть цена. Крестовые походы обострили отношение христиан к исламу и закрепили в обществе довольно жуткие стереотипы. Даже самый антропологический рассказ паломника XIV и XV веков не спешил развеять эти фантазии об исламском обществе, которые часто встречались в литературе того времени. Если христианское сообщество узнавало о сарацинах, то скорее из популярных тогда песен о подвигах (Chansons de geste), чем от людей, которые реально там бывали.

Подобная обстановка осложнялась ростом и распространением новостной культуры. На протяжении всего средневекового периода и вплоть до XVI века новости, особенно о событиях в далеких странах, должны были конкурировать с чудесами, ужасами и подвигами, описанными в рассказах о путешествиях и романтических эпосах[34].

Правда зачастую была более прозаичной и, следовательно, гораздо менее увлекательной. А отличить правду от вымысла было непросто. Даже если мы ограничимся литературой, якобы основанной на фактах, ни в одном из сочинений паломников не было и тени успеха достойных рассказов Марко Поло или даже путешествий Джона де Мандевиля. Ученые обнаружили более пятисот рукописей с этими текстами, оба произведения вдохновляли путешественников эпохи Возрождения, включая Христофора Колумба[35].

Вера и торговля

Не все паломничества были такими трудными, как путешествие на Святую землю. Зачастую люди путешествовали недалеко, в соседние поселения, города. Так, в рассказе Джеффри Чосера «Кентерберийские рассказы» паломники совершили относительно простое путешествие из Саутварка в Кентербери, примерно в 60 миль. Это была одна из самых благоустроенных дорог в Англии, и по замыслу автора, паломники должны были рассказать четыре истории: две на пути в Кентербери и две на пути обратно, что, конечно, если мы возьмем во внимание неспешный стиль поездки, было частью шутливого повествования.

К этому моменту страсть к паломничеству уже вызывала критику со стороны более консервативных религиозных деятелей. Выдающийся теолог Жак де Витри писал о паломниках как о «легкомысленных и любознательных людях, отправляющихся в паломничество не из преданности, а из-за сплетен и обмена новостями»[36].

В позднем Средневековье паломничество стало неотъемлемой частью церковной жизни. Кентербери было одним из многих мест, которое привлекало как английских паломников, так и паломников из других стран. Во Франции также было много мест, куда приезжали паломники, среди них — Лимож, Пуатье и Бурже[37]. На севере Испании люди ездили в Сантьяго-де-Компостела, а в Шотландии — в Сент-Эндрюс. К слову, в Сантьяго-де-Компостела паломники предпочитали путешествовать на лодке, а не по суше. Конкуренция между местами паломничества была высокой, одна из причин — денежная выгода от приема путников, а также продажа им безделушек и сувениров. О количестве паломников, пересекающих дороги Европы, и успехах торговли можно судить по тому факту, что один находчивый немецкий предприниматель заключил контракт на поставку 32 000 зеркал для паломников во время демонстрации святых мощей в Ахене в 1440 году[38]. Вот только это предприятие не увенчалось успехом (партнеры ошиблись и не смогли погасить свои ссуды в оговоренный срок), что, впрочем, только вдохновило некоего Иоганна Гутенберга перенаправить свою энергию на другую экспериментальную коммерческую технологию: печать.

Самым известным из всех мест паломничества и одним из самых популярных был Рим, место, где зародилась Западная церковь[39]. Чтобы попасть туда, огромное количество паломников отправлялось в опасные путешествия по морю или совершали сложные переходы через Альпы. Когда папа Бонифаций VIII объявил о всеобщем снисхождении, Святую Базилику в 1300 году посетило около двухсот тысяч паломников. По мере увеличения числа паломников, спешащих в Рим, стали появляться путеводители, с которыми путешествия становились значительно проще. Помимо маршрутов, в этих свитках также можно было обнаружить места для привалов, часто с указанием расстояний между ними[40].

В период Крестовых походов Рим стал главным направлением для паломничества благодаря сменявшим друг друга папам, призывающим к восстановлению Святой земли. В позднее Средневековье город стал естественным эпицентром новостей и международной политики. Римская церковь по праву требовала финансовой поддержки у всех провинций Западной церкви, что в свою очередь сопровождалось переводами крупных денежных сумм, для которых церковь использовала образовавшуюся международную финансовую сеть. Необходимость получения одобрения папы для назначения встречи или аннулирования документа сопровождалась постоянным потоком писем. Более того, активное вмешательство средневекового папства в европейскую политику привлекло внимание итальянцев, а возможно, и жителей других государств. В целом Рим был первым местом, где многие государства учредили своих собственных представителей. Зарождение дипломатии, естественного генератора новостей, сплетен и интриг, во многих отношениях было случайностью. Путешествие в Рим занимало много времени, а дела рассматривались медленно. И пока путешественники отдыхали после долгой дороги и терпеливо ждали ответа от папы, они рассматривали местные достопримечательности и писали письма домой. И скорее случайно, чем намеренно, они становились первыми послами[41].

1.3. Редкое и необычное животное — жираф. Легко представить, почему люди верили тому, о чем писали в газетах, после того, что такие новости, как, например, о жирафе, оказывались правдой

Большую часть этого периода авторитет и даже местонахождение папской власти яростно оспаривались. В период между 1309 и 1376 годами семь сменяющих друг друга пап проживали в папском конклаве в Авиньоне на юге Франции после того, как новоизбранный папа Климент V отказался переехать в Рим. За эти семьдесят лет, прежде чем Великий раскол приведет к появлению конкурирующих центров власти в Авиньоне и Риме, Авиньон становится домом церковного бюрократического аппарата, ранее установленного в Риме. Что также включает обширную информационную сеть. Бумажные реестры XIV века насчитывают не менее шести тысяч единиц корреспонденции: в день отправлялось по двадцать писем, и организация требовала создания соответствующей инфраструктуры[42].

Лишь малую часть этой корреспонденции доставляли курьеры папства, привилегированные члены сообщества. В XIV веке их насчитывалось около сорока человек. Курьеры не только разносили письма, но также обеспечивали ведение хозяйства, вели переговоры на местных рынках. Так или иначе отправлять письма только курьерами было бы невероятно дорого. Папский секретариат делал все возможное, чтобы сократить расходы, и зачастую письма отправлялись с попутными странниками и паломниками. Письма также посылались со сборщиками налогов и аббатами. Наименее важные послания передавались с простолюдинами, путешествующими между Авиньоном и другими регионами страны. В первой половине XIV века все самые крупные организации Италии расположили свои основные офисы в Авиньоне[43].

Барди, Перуцци и Аччиауоли были основными банкирами папы, и большая часть корреспонденции касалась сбора средств и обслуживания долгов. После кризиса флорентийских финансистов в середине XIV века папство было вынуждено полагаться на фирмы, у которых не было своих курьеров, или, более того, на частные службы, созданные специально для удовлетворения потребностей доставки папской корреспонденции. Некоторые из этих операторов-фрилансеров, например Пьеро ди Гьери, руководили довольно крупными бизнесами: Пьеро совмещал свою деятельность в качестве отельера в Авиньоне с курьерской службой по запросу. Это был влиятельный и богатый человек.

По разнообразию механизмов для получения и отправки новостей папство мало чем отличалось от королевского двора, лишь большим количеством добровольных информаторов и посланников. Тем не менее поддержание такой сложной информационной сети, особенно в тяжелые для Церкви времена, было довольно обременительно с точки зрения финансов. Необходимость экономить часто приводила к задержкам; корреспонденцию для отправки, например, в Рим или Венецию накапливали до тех пор, пока не было готово достаточно писем, чтобы заполнить сумку посыльного, а это могло занять несколько недель[44].

Любимые родители

Еще одна группа, создавшая свою собственную почтовую службу, была менее выдающейся частью европейского духовенства: студенты университетов. Университеты были церковными общинами особого типа. Они были посвящены, как и монастыри, обучению молодых людей служению Богу. В них собирались группы молодых людей на довольно короткий промежуток времени. И несмотря на то что жизнь в средневековом университете была очень суровой, студенты не подчинялись строгой дисциплине монашеской жизни.

Крупнейшие университеты собирали студентов со всей Европы. Эти молодые люди, находящиеся вдали от дома, часто тосковали по родным, и университеты разработали сложную службу доставки писем, позволяющую студентам поддерживать связь со своими семьями. Первым задокументированным случаем университетской почтовой службы является почтовая служба Болоньи, основанная в 1158 году; к XV веку такая услуга была характерна почти для всех университетов. Университет Саламанки в Испании нанял пятнадцать погонщиков мулов для своих посыльных; в Бурже во Франции со дня основания было шесть курьеров. Лучшим задокументированным примером является курьерская служба университета Парижа[45], основанного примерно в 1300 году, его посланники отправлялись в родные места различных студенческих «народов»[46]. Более длинные поездки совершались один или два раза в год, более короткие маршруты покрывались чаще. Посланники университетов были привилегированными людьми, освобожденными от множества налогов и сборов. Эти должности были очень востребованы и стали более прибыльными, когда начиная с XIV века курьеры принялись доставлять письма и другим клиентам. Эта частная почтовая служба была на удивление долговечной. Франсуа де Равильяк, человек, который в 1610 году убьет короля Франции Генриха IV, был одним из мелких посыльных в университете: он зарабатывал на жизнь доставкой писем для консорциума из восьмидесяти студентов.

Те немногочисленные примеры корреспонденции, которые мы находим, — без сомнений, лишь маленькая толика того количества, которое курсировало по каналам университетских почтовых служб. Тем не менее в этих письмах мы находим ключи к истории того времени. Университеты располагались в самых оживленных городах Европы, где велась насыщенная политическая жизнь. И все же в письмах мы находим мало информации касательно политической обстановки. В посланиях домой студенты в основном писали о своем прогрессе в учебе или же просили прислать им денег[47]. Средневековый стиль письма был очень структурированный и формальный, а студенты, желавшие стать чиновниками или клерками, изо всех сил старались показать свои навыки родителям. Если же они по какой-то причине пропускали занятия по письменности, то копировали отрывки писем из книг[48]. После формального приветствия сразу переходили к делу: деньги закончились, пришлите еще — семье было трудно понять, насколько дорогим может быть обучение в университете. Вот пример письма из Оксфордского университета, написанного около 1220 года:

«Сообщаю вам, что я учусь в Оксфорде с величайшим усердием, но вопрос денег сильно мешает моему продвижению, так как прошло два месяца с тех пор, как я потратил последнее из того, что вы мне прислали. Город дорогой: мне нужно снимать жилье, покупать предметы первой необходимости и обеспечивать многое другое, о чем я сейчас не могу сказать. А потому я почтительно прошу вашей родительской поддержки и взываю быть вас милосердными и помочь мне, чтобы я смог завершить то, что хорошо начал»[49].

Немногие родители могли сопротивляться мольбам голодающего ребенка, даже если и относились к их просьбам со здоровым скептицизмом. Вот что написал, например, рассерженный родитель своему сыну, учившемуся в Орлеане:

«Я недавно обнаружил, что вы живете распутно и лениво, предпочитая вседозволенность сдержанности, а игру работе. Вы бренчите на гитаре, в то время как другие учатся, поэтому вы прочитали только один том закона, в то время как ваши более трудолюбивые товарищи прочитали несколько. Настоящим письмом я настоятельно призываю вас раскаяться в вашем распутном поведении, чтобы вас больше не называли расточителем и чтобы ваш позор не портил хорошую репутацию нашей семьи»[50].

Это письмо интересно тем, что доказывает, что родители получали информацию о происходящем не только от своих детей, но и другие местные жители, путешествующие туда и обратно, приносили новости. Студенты же скорее описывали свои жилищные условия, своих (образцово-показательных) соседей, а также трудности, с которыми сталкивались по дороге на учебу. Их, похоже, не очень интересовало то, что происходило в мире[51]. Благодаря этим письмам мы получили доступ к удивительной почтовой сети, объединяющей города Европы и действующей независимо от государства.

Указ короля

Церковь могла полагаться на надежных странников и паломников. Университеты понимали необходимость создания сети постоянных курьеров. Однако только правители Европы обладали необходимыми ресурсами, чтобы создать что-то похожее на римскую почтовую систему. Тем не менее это стало возможным только в самом конце Средневековья. До этого времени короли в основном были сосредоточены на обеспечении своих нужд. А для того чтобы быть в курсе событий за границей, использовались определенные механизмы действий.

Объем операций, проведенных государственными служащими в средневековый период, ошеломляет. Казначейство короля Англии Генриха I зарегистрировало более четырех тысяч депеш за время его правления — с 1100 по 1135 год[52]. Записей могло быть больше, если бы английское казначейство не использовало деревянные счетные палочки для регистрации налоговых поступлений. В отличие от полосок из Виндоланды, все они были сожжены в XIX веке. Итальянские города-государства, которые одними из первых применили бумагу для ведения бухгалтерского учета, выбрали материал, который оказался наиболее долговечным. Короли Англии уделяли особое внимание тому, чтобы их указы были известны всему королевству, распространяли их конными посыльными. К XIV веку шериф графства получал несколько тысяч судебных приказов в год[53]. В этот период страны Западной Европы уделяли больше внимания укреплению власти на своих территориях, нежели сбору новостей.

Выбор очевидный, учитывая сложности, связанные с рассредоточением территорий. На юге Европы обстановка была иная. В Италии высококонкурентные, богатые города были расположены очень близко друг от друга. В этих компактных и хорошо организованных сообществах было намного легче общаться с гражданами; но рядом были и потенциально враждебные соседи. Получение информации о намерениях соперников было жизненно необходимо. В Средиземноморском регионе после событий в Леванте и на Ближнем Востоке, а также ввиду борьбы за территории разведка стала первоочередной задачей. Из записей короля Арагона Хайме II (1291–1327) мы узнали, что он создал обширную сеть информаторов в Италии и других странах. В его архивах обнаружено пятнадцать тысяч записей доносов от разведки[54]. Король получал информацию от самых разных людей, в том числе от Кристиано Спинола, торговца, унаследовавшего связь с королевской семьей Арагона от своего отца. Король наградил его торговыми уступками и королевской защитой. Кристиано передавал информацию без комментариев, не давал королю никаких советов о том, что следует предпринять.

Сбор разведданных сильно зависел от контактов с торговцами, как для получения информации, так и для обеспечения того, чтобы письма доходили до короля. Взаимосвязь этих двух сетей заключена в довольно очаровательном шифре, разработанном одним из корреспондентов Хайме II: «Когда я упоминаю флорины, следует понимать галеры Генуи, а когда я упоминаю дублоны, галеры Савоны»[55]. Довольно разные новостные приоритеты средиземноморских государств можно также распознать в раннем развитии дипломатии в Италии с ее системой эмиссаров. В обязанности людей, которых отправляли представлять страну за рубежом, также входил сбор информации[56].

В северной части Европы ситуация начинает постепенно меняться, монархические государства осознают потребность в более систематическом подходе к сбору новостей. Происходит это на фоне династического соперничества между Англией, Францией и Бургундией в период Столетней войны. Отправлять послов было очень дорогим удовольствием. Глава дипломатического представительства в Аквитании в 1327 году потребовал 19 фунтов стерлингов за двадцать одного гонца, отправленного обратно в Англию, чтобы передать королю новости об успешно проведенных кампаниях. А специальный посланник при Папском дворе в Авиньоне в 1343 году взимал 13 фунтов стерлингов за одну поездку. Английская корона верила, что с помощью переписки можно добиться многого. Эдуард, принц Уэльский, будущий Эдуард II, отправил около восьмисот писем за один год (1305–1306). А его жена Изабелла наняла одиннадцать конных посыльных, чтобы поддерживать связь со своей семьей за границей[57].

Как мы видим, дипломатическая переписка была весьма серьезной утечкой ресурсов. Поэтому было важно получать большую часть новостей бесплатно. Королевские дворы часто привлекали региональных богачей, у которых были свои коммуникационные связи, и других людей, которые приходили просить об одолжениях или требовали вознаграждения. А к XIV веку при всех дворах появились свои поэты и летописцы. Ведь рыцари-победители хотели, чтобы их деяния были увековечены.

Когда летописец Жан Фруассар приступил к сбору информации для третьего тома своих Хроник, он отправился ко двору Гастона, графа Фуа, в Ортез на юге Франции. Здесь он нашел людей, готовых поделиться с ним своими знаниями:

«В холл, в залы и во двор приходили и уходили достойные рыцари и оруженосцы, и можно было слышать, как они разговаривают об оружии и приключениях. Все важные новости обсуждались здесь. Здесь можно было услышать новости из каждой страны и королевства, и все благодаря репутации хозяина дома. Именно здесь я узнал о боевых подвигах, произошедших в Испании, Португалии, Арагоне, Наварре, Англии, Шотландии, а также Лангедоке, пока я жил там, туда приезжали рыцари и оруженосцы из всех этих народов — все с одной целью — посетить графа. Поэтому информацию я получал либо от них, либо от самого графа, который всегда был рад со мной поговорить»[58].

У королевских дворов Европы была уникальная возможность управлять всеми необходимыми ресурсами с целью сбора информации. Однако, как мы видим, и другие знатные граждане устанавливали свои связи для передачи информации и укрепления своей власти на территориях. К XIV веку большинство правителей Европы осознавало необходимость создания собственной курьерской службы. Так, в Лондоне объем корреспонденции, курсирующий по городу между властями, гильдиями и частными лицами, привел к созданию официальной компании писарей — Scrivener’s ‘Company[59].

Управление новостями

После 1350 года эти слаборазвитые системы претерпели ряд трудностей. Сначала нашествие чумы, затем продолжительные периоды войн сказываются как на королевской казне, так и на королевской власти в целом. Стало труднее предоставлять лошадей и кров королевским посланникам. Дороги также стали менее безопасными и их качество, похоже, ухудшилось.

Во Франции это был период, когда страна практически распалась, а затем постепенно восстанавливалась после Столетней войны. Эти события еще больше обострили потребность обладания достоверной информацией, несмотря на то что ее получение стало более опасным[60]. В Англии в послевоенное время начались беспорядки, корона неоднократно переходила из рук в руки, а большинство непосредственных участников событий умерли насильственной смертью. Оставаться в курсе событий было практически невозможно. Услышав казавшееся достоверным сообщение о смерти короля Эдуарда IV 6 апреля 1483 года, мэр Йорка приказал на следующий день отслужить заупокойную мессу. Хотя на самом деле король был жив до 9 апреля[61].

В этот период появлялось такое количество ложной информации, что приходилось принимать дополнительные меры, чтобы проверить достоверность послания. Во время битвы при Барнете (1471), которая происходила вблизи Лондона, по городу ходили разные, порой дикие слухи, вследствие чего первым сообщениям о победе йоркистов не поверили. И только когда через Вестминстер проехал всадник с королевской перчаткой, лондонцы узнали об исходе битвы. Решение короля Эдуарда выставить труп побежденного графа Уорика в соборе Святого Павла также было весьма хитрым ходом. И когда начали распространяться слухи о том, что Уорик выжил, многие очевидцы смогли их опровергнуть.

В эти непростые времена обе противоборствующие стороны уделяли много внимания контролированию новостей. После битв при Сент-Олбансе (1455), Таутоне (1461) и Тьюксбери (1471) победившая партия распространила брошюры с подробным описанием событий. Сохранившиеся копии представляют собой рукописи, которые рассылали наиболее влиятельным фигурам[62]. О наиболее важных событиях публично читали в церквях или на рынках. Эта форма законотворчества и управления новостями была неизменной чертой правительства во многих частях Европы, по крайней мере до XVII века[63].

Во Франции также уделяли много внимания формированию общественного мнения. Одним из ранних примеров может послужить активное распространение брошюр после убийства Иоанна, герцога Бургундского, в 1419 году. С их помощью оппозиционеры хотели убедить тех, кто колебался в своей преданности дофину Карлу, лидеру французского сопротивления, который, вне всяких сомнений, был причастен к убийству герцога[64]. И несмотря на то что такие рукописные брошюры в основном распространялись в ограниченных кругах, они создали почву для более широкомасштабной пропаганды во Франции, которая в какой-то момент вовлекла величайших французских писателей[65].

Несмотря на значительный прогресс в развитии информационных сетей, достоверная информация по-прежнему могла поступить абсолютно случайным образом. Житель Норфолка узнал об исходе битвы при Барнете, когда увидел труп графа Уорика, выставленный в соборе Святого Павла. Желая первым донести новости до дома, он в тот же день покинул Лондон на лодке, но был задержан в море пиратами около побережья Голландии. Его история была передана Маргарет, герцогине Бургундской, в Гент, которая незамедлительно передала эту важную информацию своему мужу Чарльзу в Корби, недалеко от Амьена[66]. Таким образом, влиятельный союзник Эдуарда IV получил известие об успехе в течение четырех дней — абсолютно случайно.

Принимая во внимание эти обстоятельства, неудивительно, что правители Европы со временем начали уделять все больше внимания созданию регулярной и надежной почтовой службы, с помощью которой у них бы был постоянный быстрый доступ к важной политической информации. Именно это стало мотивацией к созданию в XV веке королевских почтовых станций. Первый успешный эксперимент такого рода совершил вышеупомянутый Фридрих III, который в 1443 году установил почтовое сообщение между Фельдкирхом и Веной в своих австрийских владениях. Более амбициозным проектом была национальная сеть почтовых курьеров, созданная королем Франции Людовиком XI (годы правления 1461–1483). Будучи ребенком, Людовик лично испытал унизительную слабость французской короны до момента изгнания англичан. Даже после восстановления Парижа и Северной Франции его правление осложнялось постоянной междоусобицей в королевской семье. Таким образом, создание им королевской почтовой сети стало символом восстановления власти короны. План Людовика предусматривал создание ретрансляционных станций на всех основных маршрутах как внутри страны, так и на дорогах из нее[67]. На каждую станцию были назначены почтмейстеры, частью их обязанностей было содержание лошадей для проезжающих королевских курьеров. Также почтмейстер должен был отмечать в карточке время прибытия и отбытия каждого курьера. Система работала, по крайней мере большую часть времени, исключительно для обеспечения королевских нужд. А наказанием почтмейстеру за предоставление лошадей другим клиентам была смертная казнь. У курьеров были специальные удостоверения с указанием места назначения, и им не разрешалось отклоняться от маршрута. Иностранные курьеры также были обязаны придерживаться почтовых маршрутов, в противном случае их лишали привилегий нахождения в стране.

Французский эксперимент вдохновил короля Англии Эдуарда IV на создание аналогичной системы на дороге в Шотландию. На пути между Лондоном и портами Ла-Манша уже было построено несколько постов, что обязывало попутные города покрывать большую часть расходов на королевских посланников. В 1482 году король Эдуард разработал схему, согласно которой на расстоянии двадцати миль были размещены конные посыльные. Когда поступали важные сообщения, курьеры отправлялись в следующий сектор и потом возвращались обратно[68]. К сожалению, обслуживать данную систему было очень дорого.

Французская система тоже оказалась весьма амбициозной и слишком дорогой, чтобы ее поддерживать в течение длительного времени. После смерти Людовика XI курьерская сеть была сокращена, а впоследствии и вовсе закрыта. И Эдуард, и Луи столкнулись с двумя проблемами: они могли распоряжаться ресурсами только на своих территориях, что в свою очередь ограничивало международное сообщение, более того, эти почтовые системы не могли сами себя обеспечивать. На протяжении большей части XVI века так и не удавалось выстроить нормальную почтовую систему, пока не появилась имперская почта Габсбургов.

Карта 1. Имперское почтовое сообщение XVI века

Император Максимилиан нанял частную семейную компанию и поставил задачу специалистам, которые были заинтересованы в создании прибыльного бизнеса. Контракт 1505 года предусматривал фиксированный ежегодный платеж в размере 12 000 ливров. А взамен компания гарантировала соблюдение сроков доставки между основными почтовыми отправлениями. Примечательно, что в их число входил и Париж: будучи частной, а не королевской службой, они могли работать и за пределами королевских территорий.

Приход к власти Карла V в 1519 году стал первой ступенью в развитии имперской почтовой службы. Новый контракт с Карлом в 1516 году позволил семейству Тассис открыть филиал для частных клиентов. Вследствие этого почтовая служба значительно увеличила объем бизнеса, что в свою очередь привело к увеличению прибыли. Это был серьезный шаг в развитии почтовой службы в отличие от английской и французской систем, которые оставались закрытыми королевскими сетями до XVII века. Имперская почтовая служба была весьма выгодно расположена, поскольку через владения Габсбургов проходило большинство торговых путей Европы. Однако это также означало, что для того, чтобы европейская система связи была эффективной, она также должна была удовлетворять потребностям европейских торговцев.

До появления почтовой системы Габсбургов концепция новостей в целом претерпела ряд изменений. Создание необходимой инфраструктуры, безусловно, было сложным и долгим процессом, тем не менее само понятие «новости» также прошло путь интерпретаций. Рост письменного общения, а вместе с ним и накопление документации с XII века не сразу изменило привычный уклад устной передачи новостей[69]. Средневековое общество традиционно делилось новостями во время личных встреч. Все основные способы общения были устными: проповедь, лекции в университетах, провозглашение новых законов, рассказы о странствующих менестрелях, и это же включало и обмен информацией. «Я и мой брат Джон Лавдей можем рассказать вам, потому что вместе были в Лондоне», — написал Джон Пастон в 1471 году в ответ на запрос новостей, в этой фразе он отразил распространенное восприятие превосходства сообщений очевидцев, передаваемых устно[70]. Надежность и достоверность новости напрямую зависела от надежности человека, который ее приносил, что было сложно проверить в случае анонимного письма. Даже с увеличением количества письменных сообщений большинство этих писем было написано в едином стиле и малоинформативно. Они были скорее предназначены для демонстрации образованности человека, самая важная информация по-прежнему передавалась устно.

Большая часть новостей в средневековом обществе по-прежнему передавалась устно, и, к сожалению, зачастую утеряна. Нам приходиться изучать другие источники, такие как хроники, чтобы подтвердить интерес к получению и распространению новостей. Единственное исключение — это корреспонденция, порождаемая растущей международной торговой сетью. Торговля на дальние расстояния спровоцировала людей разработать системы обмена новостями и основать доверительные отношения между корреспондентами, что стало решающим событием в истории сбора информации.

Глава 2

Колесо торговли

Циркуляция корреспонденции по торговым путям не испытывала сложностей, подобных тем, с которыми сталкивались европейские правители в погоне за новостями. В период между 1200 и 1500 годами экономика Европы преобразовалась в результате появления крупных компаний, ведущих торговлю между Италией, Северной Европой, Германией, Средиземноморьем и Левантом. Жажда восточной роскоши, специй и дорогих тканей в обмен на шерсть и сукно с Севера способствовала появлению рынка, полного возможностей для смелых и изобретательных торговцев. Впрочем, было в этом деле и много опасностей. Корабль мог затеряться в море, партии товаров остаться на опасных дорогах Европы. Все это дополнялось постоянно меняющимися обменными курсами, войнами, династическими конфликтами и гражданскими беспорядками.

Чтобы преуспеть в этом непредсказуемом мире, торговцы должны были оставаться в курсе того, что происходило. В XIII веке определенный класс торговцев прекратил путешествовать со своими товарами и вместо этого попытался управлять своим бизнесом с помощью брокеров и агентов. На этом этапе рост сети торговой корреспонденции стал неизбежным. В отличие от королей, которым приходилось создавать такую систему с нуля, у торговцев были корабли, разветвленная сеть агентов и складов. Перевозки, курьеры и вьючные животные ежедневно курсировали между крупными торговыми городами Европы.

Объем торговой корреспонденции восхищает. Ее масштабы мы видим, изучая переписку Франческо Датини, торговца из Прато в Тоскане. Датини не был выходцем из семьи торговцев. Этот человек самостоятельно накопил состояние, торгуя оружием в Авиньоне, а в пожилом возрасте вернулся в свой родной город. Вступая в партнерские отношения, он сколотил свое состояние за счет разумной диверсификации банковских услуг и торговли. С 1383 по 1394 год он основал торговые филиалы в Пизе, Генуе, Испании и Майорке[71]. Несмотря на все свои достижения Датини оставался человеком второго класса, и все же его состояние, когда он умер в 1410 году, составило около 15 000 флоринов, помимо этого он также оставил пятьсот бухгалтерских книг, несколько тысяч страховых полисов, переводных векселей и документов, а также ошеломляющие 126 000 единиц деловой корреспонденции[72]. Эти сохранившиеся артефакты (бездетный Датини оставил все свое состояние местным беднякам) позволяют нам сегодня лучше понять международную торговлю Средневековья.

На первый взгляд может показаться, что этот торговец среднего звена собрал впечатляющий архив документов, однако в то время это, вероятно, было обычным делом: архив Датини необычен только тем, что сохранился. Этот факт обусловлен еще одной технологической революцией — появлением бумаги. Пергамент, производимый из шкур животных, хорошо служил средневековому миру. Это стойкий материал, который хорошо впитывал чернила и был довольно прочным, о чем свидетельствует количество пергаментных документов, сохранившихся до наших дней. Пергамент также можно было использовать повторно. Однако это был очень дорогой и сложный в производстве материал, поэтому с увеличением количества корреспонденции было необходимо придумать более практичное решение.

Бумага попала в Европу через мавританскую Испанию в XII веке. В течение ста лет бумажные фабрики были созданы в Италии, Франции и Германии. Технология, хоть и не дешевая, была относительно простой. Для изготовления бумаги было необходимо большое количество льняного полотна и проточной воды, приводящей в действие жернова, которые в свою очередь измельчали тряпки в мульчу. Бумажные фабрики обычно строились в холмистых районах, недалеко от крупных населенных пунктов. К XIII веку они производили целый ассортимент бумажной продукции. Пергамент по-прежнему использовали для ценных документов, предназначенных для сохранения: уставов, документов и рукописных книг. В Северной Европе, где сырье достать сложнее, потому что в более холодную погоду люди носили одежду из шерсти, а не изо льна, бумага появилась несколько позже. В Англии до XVIII века не было собственного производства бумаги, поэтому всю бумагу приходилось импортировать. Но несмотря на это к XIV веку бумага была основным материалом для ведения записей и переписки по всей Европе. Этот скромный артефакт будет играть доминирующую роль в информационной культуре вплоть до конца ХХ века.

Брюгге

Одним из ярких представителей европейской торговой сети был Брюгге, живописный фламандский город, который до сих пор сохраняет свое средневековое очарование. Брюгге был центром торговли шерстью и тканями. В этот город поступала лучшая английская шерсть, откуда ее либо отправляли на юг, либо из нее производили высококачественные окрашенные фламандские ткани, которые пользовались высоким спросом в Италии, Франции и Германии. Все основные итальянские торговые дома Генуи, Венеции и Флоренции имели офисы в Брюгге. А его центральная площадь была местом для обмена товарами со всей Европы.

Процветание Брюгге было обеспечено с прибытием в 1277 году первого генуэзского морского флота[73]. Группы иностранных торговцев обосновались в городе и создали отдельные общины. Особенно много было итальянцев. В то время когда в итальянской внешней торговле доминировали так называемые суперкомпании, каждая из них была представлена в Брюгге[74]. Технически в Брюгге нельзя было ничего продавать, кроме как через местного лицензированного брокера. И даже несмотря на то что от этого условия часто уклонялись, брокерские услуги приносили прибыль местным жителям. Удовлетворение колоссального спроса на инструменты денежного рынка было весьма прибыльным делом. К XIV веку экономика Брюгге, по сути, зависела от сферы услуг. Город также стал крупнейшим денежным рынком в Северной Европе[75].

Залогом успешной торговли служит коммуникация. Хотя, несмотря на то что большое количество грузов доставлялось по морю, письма все еще передавались по суше. Они путешествовали по привычным маршрутам, давно известным паломникам и первым поколениям международных торговцев XII века. Пути из Брюгге в Италию были подробно описаны в рукописных путеводителях, которые направляли путешественников по проверенным маршрутам между крупными городами. Из Фландрии дорога шла либо на восток в Кёльн и вниз по Рейну, либо на юг в Париж, а оттуда через равнины Шампани к альпийским перевалам[76].

Торговцы и путешественники, встречаясь на этих дорогах, непременно обменивались новостями. Паломники также иногда соглашались доставить письма по дороге домой. Однако растущий объем корреспонденции требовал более урегулированного и постоянного решения доставки. В 1260 году итальянские торговцы организовали официальную курьерскую службу для обмена письмами между Тосканой и Шампанью, главными торговыми областями того периода. Торговые маршруты были построены вокруг этих точек сбыта. А купцов привлекала перспектива сбора большого количества людей из разных стран. Города старались переманить бизнесы, предлагая снижение пошлин и налогов. В Шампани ярмарки устраивались регулярно с весны и до поздней осени[77]. Это были центры европейской торговой сети, в XIV и XV веках сеть начала разрастаться и туда вошли Женева и Лион на юге, Сен-Дени к северу от Парижа и Франкфурт в Германии. Еще дальше находились Лейпциг, Медина-дель-Кампо в Испании и Антверпен, растущий соперник Брюгге в Нидерландах. На ярмарках люди активно обменивались новостями. Большинство из этих новостей мира, политики и коммерции никогда не передавались на бумаге. Торговцам приходилось запоминать очень много информации — цены на товары, курсы валют, о маршрутах и конкурентах. И хорошая память играла очень важную роль, этот навык развивали с детства. В бухгалтерской книге Андреа Барбариго из Венеции в 1431 году сделана запись о выплате 13 дукатов «Maistro Piero dela Memoria за то, что он научил меня запоминать»[78].

В XIV веке самые богатые торговцы путешествовали все меньше и меньше. Ярмарки еще пользовались большой популярностью, однако все больше грузов отправлялось теперь по морю, что в свою очередь сделало вопрос разведки весьма актуальным. В 1357 году семнадцать флорентийских компаний объединились, чтобы создать общую курьерскую службу. Самые важные пути пролегали из Флоренции в Барселону и из Флоренции в Брюгге. В Брюгге письма доставлялись по двум маршрутам: один через Милан и затем вверх по Рейну в Кёльн; другой — из Милана через Париж. Конкурирующая компания scarzelle Genovesi осуществляла перевозки из Генуи в Брюгге и из Генуи в Барселону[79]. Помимо трансконтинентальных путей, итальянские торговые сообщества открыли многочисленные маршруты на более короткие расстояния в пределах Апеннинского полуострова. Между Венецией и Луккой отправки осуществлялись два раза в неделю. Из Флоренции еженедельная почта прибывала в Рим в пятницу и отправилась обратно в воскресенье. До создания коммерческих курьерских служб, которыми от имени торговых компаний управляли независимые предприниматели, оставался буквально один шаг. Фирма, возглавляемая Антонио ди Бартоломео дель Вантажо в XV веке, управляла целой сетью маршрутов, включая еженедельное сообщение между Флоренцией и Венецией.

Ожидалось, что курьеры будут придерживаться строгого расписания. В 1420-х годах посыльные из Флоренции должны были добраться до Рима за пять или шесть дней, до Парижа — за двадцать — двадцать два, до Брюгге — за двадцать пять и Севильи (путешествие длиной в две тысячи километров) — за тридцать два дня. Как мы узнаем из писем, которыми обменивались Андреа Барбариго в Венеции и корреспонденты в Брюгге, Лондоне и Валенсии, они предполагали, что этого расписания в целом можно придерживаться, вот только маршрут до Севильи кажется несправедливо сложным[80]. Наиболее убедительные доказательства эффективности курьерской службы в 1400 году мы находим в архиве Датини. В его записях в бухгалтерских книгах описывается около 320 000 датированных операций. Семнадцать тысяч писем между Флоренцией и Генуей и семь тысяч писем между Флоренцией и Венецией доставили в среднем за пять — семь дней. Сроки доставки в Лондон зависели от условий при пересечении Ла-Манша. А почтовое сообщение между Венецией и Константинополем было на удивление надежным: письма приходили через тридцать четыре — сорок шесть дней после отправки[81].

Курьерскими услугами пользовались не только торговцы. Несмотря на ресурсы, которые они вкладывали в создание своих собственных почтовых сетей, правители Европы прекрасно понимали, что самые свежие и самые надежные новости зачастую поступают через торговое сообщество. И распространялись известия очень быстро. Об убийстве Карла Доброго в Брюгге 2 марта 1127 года в Лондоне узнали спустя два дня благодаря флагманским торговцам. Когда в 1316 году в Англию прибыл папский эмиссар с новостями об избрании нового папы, Иоанна XXII, его любезно приняли и щедро вознаградили. Однако на самом деле король Эдуард II уже слышал эту новость за месяц до этого от Лоуренса Хибернианского, посланника Барди из Флоренции[82]. А в 1497 году посол Милана в Лондоне рекомендовал воспользоваться курьерской службой флорентийских торговцев, когда ему необходимо было срочно отправить письмо, так как на их конфиденциальность можно было положиться[83].

Купцы часто были на удивление хорошо осведомлены. В отчете, составленном в офисе Медичи в Брюгге в 1464 году, содержалось подробное описание политических событий как в Англии, так и в Нидерландах за последние несколько лет[84]. Десятилетием ранее он также предсказал, что потеря Руана будет означать проигрыш англичан в Нормандии. Если не вдаваться в бизнес-детали, то эти письма можно было бы приравнивать к дипломатическим депешам. Несомненно, эти опытные служащие понимали, что происходило на политической арене, и имели более тесные связи с местными жителями, чем иностранные послы. Дипломатам, особенно если они прибыли как представители враждебной державы, было сложно установить доверительные отношения[85]. Поэтому они часто обращались за информацией к нейтральным иностранным купцам (обычно итальянским). Однако иногда отношения становились слишком тесными и приводили к конфликтам. В какой-то момент один из служащих Медичи в Брюгге стал лично участвовать в секретных переговорах по поводу предполагаемого континентального брака для Эдуарда IV. Во время Столетней войны компании Барди и Перуцци получали крупные вознаграждения от английского короля за слежку за французскими военными приготовлениями в Нормандии[86]. Купцам — особенно из неприсоединившихся государств Италии — было проще свободно перемещаться через национальные границы, чем гражданам вою-ющих государств[87]. Сложность передвижения через враждебную территорию была еще одним из факторов, затрудняющих создание эффективной дипломатической курьерской службы[88].

2.1. Рождение бумажной культуры. Торговцы и другие писатели были вынуждены разработать систему для хранения входящих документов и корреспонденции

В основном курьерская служба была необходима для торговли и, учитывая, как важна была информация для бизнеса, стоимость ее содержания кажется довольно справедливой. Якопо и Бартоломео ди Каросио дельи Альберти и партнеры тратили около 30 флоринов в год на курьерские отправки. Фирма Датини в Авиньоне тратила от 20 до 40 флоринов в год, а его офис во Флоренции — на удивление скромные 13 флоринов. Это было примерно столько же, сколько выплачивалось младшему сотруднику в год[89]. В процентном отношении к годовым расходам это, вероятно, было значительно меньше, чем тратили на страхование груза для морского путешествия. Но информация была жизненно необходима для принятия деловых решений. Трудность заключалась только в том, чтобы понять, каким новостям верить, а каким нет.

Затерялся в пути

Развитие международной торговой сети открыло новый доступ к получению новостей в XIV и XV веках. На ее развитие значительно повлияло появление итальянского купеческого синдиката, торгующего во всех частях Европы. Такие компании как Барди и Перуцци, предлагающие широкий спектр товаров и предметов роскоши, открыли свои филиалы по всему региону — в Брюгге и Лондоне, Испании и Леванте. Эта отраслевая система создала идеальные условия для коммуникационных сетей. Поддержание связи с региональными служащими было необходимо, чтобы контролировать и не позволять подчиненным принимать решения, не отвечающие интересам компании. Региональные управляющие в свою очередь предоставляли информацию о безопасных маршрутах, движениях на биржах и будущих торговых возможностях.

Присутствие на таком большом количестве рынков было небезопасно. В 1340-х годах Перуцци и Барди пережили грандиозное банкротство, когда английская корона не смогла погасить долги и поставила итальянцев в уязвимое положение перед их кредиторами. А на поддержку амбициозных планов Эдуарда III во Франции итальянцев соблазнила перспектива доминирующей роли в торговле шерстью на территории Англии. Флорентийцы были последними итальянцами, которые осознали, что кредитование английской короны сопряжено с высоким риском. Тем не менее, когда каждая компания терпела неудачу, на ее место всегда приходила другая. В 1395 году Маннини авансировали крупные суммы, чтобы покрыть расходы на брак Ричарда II с дочерью французского короля Карла VI Изабеллой Валуа. Когда же четырьмя годами позже Ричарду II пришлось отречься от престола, Маннини разделили падение вместе с ним. «Из-за событий в Англии, — рассказывает недоброжелательный соперник, — Маннини пришлось закрыть свой бизнес. Если бы в Англии не было революции, они могли бы стать великими, тем не менее ни один человек еще не вступал в союз с великими лордами, не теряя при этом своих перьев»[90]. И все же всегда были те, кто готов был рискнуть. Почти сразу после того, как итальянцы получили известие об отречении Ричарда и его смерти в следующем году, они начали размышлять о том, вступит ли узурпатор Генрих Ланкастерский в брак со вдовой Ричарда или найдет другую жену: «На ком бы он ни женился, в Англии будет будет большой пир, и цены на шелк и драгоценности вырастут. Поэтому я советую всем, у кого есть драгоценности, присылать их сюда»[91]. И здесь кроется парадокс. Конкуренция естественна и неизбежна для мира торговли. Однако взаимообмен информацией также был очень важен. Сохранившиеся до наших дней письма — это лишь крохотная часть корреспонденции, циркулирующей в то время. Часто в письмах люди писали о своих опасениях по поводу трудностей общения и не-определенности дороги:

«Андреа передает вам привет. Доношу до вашего сведения, что сиенцы, которые находятся здесь, после последней ярмарки Святого Аюля отправили свои письма через общего посыльного. Я также отправляю вам пачку писем через Бальзу, курьера из Сиены. Если вы их не получили, попробуйте еще раз получить их. Посланник из торговой гильдии еще не приезжал. Да пошлет его нам Бог с хорошими новостями, ибо он и так сильно задержался»[92].

«Приветствуем вас из Больё. Как я уже писал вам в других письмах, я удивлен, что мы не получили ни одного письма с тех пор как вы оставили нас тут, кроме того, которое вы отправили из Ниццы. Я более ничего не буду писать об этом, лишь посоветую вам тщательнее выбирать людей, которым вы доверяете свою корреспонденцию, дабы письма до нас доходили»[93].

Многие, без сомнения, могли бы посочувствовать вот такому посланию торговца из Парижа в Италию:

«Кажется, будто мы уже тысячу лет ждем новостей от вас, о том, что там происходит; может нам не следует так беспокоиться, но, ради бога, пишите почаще!»[94]

Одна из стратегий, гарантирующих, что сообщение будет доставлено, заключалась в отправке дубликатов. «Письмо было отправлено двумя курьерами и по двум разным маршрутам, чтобы вы с большой долей вероятности его получили»[95]. Но это было дорого и обременительно. Анализ этих писем показывает, что большинство торговцев не пользовались услугами официальных курьерских служб либо потому, что они не входили в ряд компаний, которые их обслуживали, либо потому, что не могли себе их позволить. Эти деловые письма неизбежно являются частью мозаики, в которой отсутствует большая часть деталей. Мы узнаем о сделках, которые должны были совершиться, но не знаем, чем они закончились. И это указывает на главное различие между деловыми письмами и политическими новостями, которые они содержат.

Политические новости предоставляют контекст, описывая события, которые произошли и могут повлиять на торговлю. Деловая часть письма обычно ориентирована на будущее, с планами, рекомендациями и инструкциями. Это предполагает знание контекста, который не нужно объяснять. Деловые письма в основном были предназначены для инициирования действий, а политический комментарий позволял ввести в курс дела.

Тем не менее между деловой перепиской и обычным обменом новостями было много общего. Отправлять письма было дорого и, следовательно, очень ценно. В основе коммуникационных сетей лежали дружеские и доверительные отношения. Надежность посланника была критическим фактором, который будет так же важен на протяжении еще четырех столетий.

Ставки были высоки и конкурентов было много.

«Если вы занимаетесь торговлей и ваши письма приходят одновременно с другими, — писал Паоло да Чертальдо в справочнике для торговцев середины XIV века, — всегда помните, что сначала нужно прочитать свое письмо, и только потом пересылать другим. И если в ваших письмах вам рекомендуется купить или продать какой-либо товар с прибылью, немедленно сообщите брокеру и сделайте то, что написано в письмах, а затем отправьте другие письма, которые пришли вместе с вашими. Но не отправляйте их, пока не завершите собственное дело»[96].

Были даже курьеры, которые за дополнительную плату соглашались доставлять письма быстрее одним клиентам, чем другим[97]. Известный совет Паоло да Чертальдо, вероятно, получил больше внимания, чем он того заслуживает. Его заметки, касающиеся деловой этики, — выдержки из ироничного и довольно циничного текста, в котором он также дает советы, как итальянские граждане должны обращаться со своими женами. Его комментарии должны восприниматься как противопоставления традиции, что новости, связанные с коммерцией, должны быть общедоступными, как это было раньше, когда важные новости зачитывались на площадях и в тавернах. Например, в Эмдене на севере Германии, где торговое сообщество сформировалось в XVI веке, было принято, что письма из отдаленных мест зачитывались на рыночной площади[98]. Это была давняя немецкая традиция. Новости из дальних стран очень ценились, но их было сложно проверить. А слухи, рассказы путешественников и свидетелей различных событий, которые можно было услышать на торговой площади, играли важную роль в том, о чем писали в конфиденциальных письмах. Было необходимо знать больше толпы зевак, и скупить зерно до того, как оно подскочит в цене из-за сообщения о надвигающемся дефиците. Однако действие в соответствии с ложным сообщением могло иметь более катастрофические последствия, чем бездействие вообще.

Это был хрупкий баланс, и никто не хотел рисковать. Безусловно, узнать новость первым было хорошо, но как понять — правдива ли она? Все надеялись на то, что благодаря тесным связям в торговом сообществе информация вскоре подтвердится или же нет. Однако самые смелые не ждали. Несмотря на все опасности, купцы по-прежнему охотились за слухами. «Держите меня в курсе, — писал Франческо Датини корреспонденту в Генуе в 1392 году, — о специях и обо всем, что связано с нашей торговлей, а также обо всех слухах, которые вы слышите о море и других вещах. Если вы узнаете о чем-то, связанном с импортом или экспортом товаров, дайте мне знать»[99]. Конечно, опрометчивый выбор мог нанести ущерб репутации и навредить торговле. В 1419 году венецианский диарист Антонио Морозини потратил много времени на составление длинной депеши с новостями для своего племянника Бьяджо Дольфина, венецианского консула в Александрии. Морозини не обрадовался, если бы узнал, что его другой племянник, Албан, написал Бьяджо письмо-предупреждение с призывом не доверять тому, что он читает:

«Я прочитал письмо моего дяди Антонио, который и вам передает много новостей, но, к сожалению, многое из того, что ему рассказывают, неправда. А вам он пишет то, о чем узнает. Советую вам не доверять подобным сплетням, которые, боюсь, однажды могут привнести в его жизнь трудности. Поэтому, пожалуйста, не показывайте и не читайте публично [части] этих писем, которые лучше хранить в тайне»[100].

2.2. Альбрехт Дюрер. Маленький курьер. Скорость имела решающее значение для европейских курьерских служб, как это ярко показано на этой гравюре

На самом деле в письме Морозини не было ничего такого, о чем не сообщалось в других местах. И правда в том, что каждый сам выбирал, во что ему верить, а во что нет.

Многое зависело от личной репутации человека, приносящего сообщение. Бытовавшая в раннее Средневековье уверенность в том, что устное слово надежнее, сохранялась и в переписке. «Отправь скорее Доменико ко мне, чтобы он сообщил мне новости о том, что ты сделал» — так звучало письмо одного торговца[101]. Однако чаще всего это было неэффективно. Датини жил в постоянном ожидании подвоха (возможно, потому что сам не всегда был честен). Торговцы прекрасно понимали, что брокеры и их служащие на отдаленных территориях будут стараться набить свои карманы. Один из пунктов контрактов, которые заключались с агентами за границей, запрещал им играть в азартные игры, что свидетельствовало о том, что торговцы опасались грабежа со стороны служащих в случае их крупных проигрышей[102]. Эти опасения вполне понятны, тем не менее торговля процветала, лишь когда торговцы делились информацией. «Когда вы мне пишете, сообщайте, пожалуйста, обо всем, что происходит, — написал итальянский торговец из Дамаска своему партнеру в Барселоне, — какова ситуация в городе и что вы о ней думаете, а также о кораблях, направляющихся в наш регион, и об их грузах. А я в свою очередь буду рассказывать о том, что происходит у нас». Философия тут довольно очевидная — помоги другому, помоги себе[103]. В переписках мы находим много планов и схем, но также и предостережение: «корабли пропали, товар был украден» или «караван с драгоценностями ограблен арабами». Пираты Средиземноморья представляли реальную угрозу. И от полученной информации зависел успех путешествия. Развитие европейской торговли напрямую зависело от взаимного доверия.

Венеция

К третьему десятилетию XV века Венеция становится основным торговым городом Италии, играющим ключевую роль в международной торговле — тканями с Лондоном и Брюгге, шерстью с Испанией, а также обмене хлопком и специями с Египтом и Левантом. Большая часть товаров в Северную Европу доставлялась по Средиземному морю, однако был альтернативный сухопутный путь в Германию. К этому времени продавцы из южных городов Германии активно торговали на венецианском рынке. Система правления была полностью ориентирована на защиту торговли. Сенат отвечал за состав и маршрут галерного флота, который привозил товары с Востока и доставлял их в Испанию и Лондон. А также следил за тем, чтобы предотвратить образование монополий, тем самым защищая интересы независимых торговцев, которые были источником жизненной силы венецианской торговли.

Растущая экономическая мощь Республики не раз оспаривалась. В начале 1430-х годов Венеция одержала победу над султаном Египта, пытавшимся установить монополию на торговлю пряностями и хлопком. В период войны с герцогом Миланским венецианские моряки рисковали быть захваченными мощным флотом генуэзцев. Тем временем император Сигизмунд, смертельный враг Республики, попытался, однако безуспешно, ввести эмбарго на венецианские товары в Германии. Это означало, что торговля Венеции была особенно уязвима к вражеским действиям. Торговцы должны были следить за малейшими изменениями в конфликтах, чтобы избежать разрушительных потерь.

Тем не менее в этот нестабильный период появлялось возможностей не меньше, чем опасностей. Те, кто готовы были рискнуть, могли увеличить прибыль, пока более осторожные держали свои корабли в гавани. Когда же был объявлен мир, рынок наводнился различными товарами. В 1429 году цена на перец упала на два пункта из-за слухов о свержении султана Египта. Война же вновь подняла цены на перец, но снизила цены на ткань, что затрудняло доставку на Восток, а объявление о мире вновь имело обратный эффект.

Интересный факт о венецианской торговле: насыпные товары в Северную Европу перевозились на галерных флотах по морю, в то время как почта отправлялась по суше. Это давало возможность изобретательным торговцам влиять на рынок, пока товары находились в пути. Следующий совет Андреа Барбариго, вероятно, может показаться необычным:

«Вы спрашивали о перце, и я отвечаю так. Я считаю, что вам следует продать этот перец до конца января, особенно если вы можете продать его по цене 13 дн, хотя наш Vittore полагает, что он должен стоить 15 дн. Сообщаю вам, что считается, что каталонцы никого не пошлют на запад, а если флорентийцы привезут товар, будет очень поздно. О генуэзцах мне ничего не известно. Я не думаю, что галеры [Бейрута и Александрии] привезут много, потому что Солдан [султан] послал своего коммерческого служащего из Александрии. Когда флот из этого порта действительно прибудет, а это произойдет не раньше февраля, а скорее даже позднее, я предполагаю, что перец будет стоить около 45–50 дукатов. Все это лишь мое мнение, но я хочу, чтобы вы продали мой перец и полагаюсь на ваше решение в отношении цены»[104].

Как мы видим, многое решали сами служащие на месте — как именно продавать (за наличные, по бартеру или за ценные бумаги) и сколько будет стоить товар. Венецианские торговцы, вместо того чтобы открывать филиалы, были склонны договариваться с новыми агентами. Агенты, которые обосновались в Валенсии, Брюгге или Акко, работали за комиссию. Письма в середине XV века из Брюгге в Венецию доставлялись примерно за двадцать пять дней. Из Валенсии на севере Испании — около месяца.

К концу XV века скорость передвижения и интенсивность коммуникации заметно возросли. К тому моменту Венеция была бесспорным новостным центром Европы. Каждый день в город поступало огромное количество корреспонденции, а самые важные отчеты передавались непосредственно в Сенат. В Сенате прибытие писем фиксировалось молодым патрицием Марином Санудо, членом венецианской администрации, который стремился стать первым в городе историком. К сожалению, историком он не стал, но записи в его дневниках являются ценным свидетельством не только скорости и объема корреспонденции, но и ее влияния на венецианскую экономику[105].

Из записей в дневниках Санудо мы видим, как политические новости влияли на цены товаров на венецианском рынке. Так, например, Венеция сильно зависела от импорта зерна, которое впоследствии реэкспортировалось в Германию. Основным импортером была Сицилия. Таким образом, сообщение 1497 года о том, что урожай был хуже, чем ожидалось, немедленно повысило цены[106]. Особенно чувствительна к политическим волнениям в Леванте была торговля дорогостоящими специями. В 1497 году Санудо обратил внимание на сообщение из Александрии о политической нестабильности в Египте, вследствие которой торговцы специями начали неохотно продавать свой товар, так как ожидали перебоев в поставках и роста цен. Ввиду этих обстоятельств открытие португальцами нового маршрута в Индию вокруг мыса Доброй Надежды в 1501 году повлекло за собой целый ряд последствий. Перспектива того, что это открытие повлияет на торговлю во Фландрии, сначала снизила цены на специи в Венеции. Однако затем пришло известие о том, что португальцы загнали себя в тупик и в Александрии почти нечего было продавать — и цены на перец в Венеции выросли с 75 до 95 дукатов за четыре дня[107]. Когда в следующем году португальцы успешно совершили еще одно путешествие в Индию, новость сразу была передана в Венецию из Лиона, Генуи и Брюгге, а также из Лиссабона. По словам автора другого дневника, известие об успехе португальцев вызвало не меньший ужас, чем любое военное поражение: «Все были ошеломлены; люди окрестили эту новость как худшую, когда-либо полученную Венецианской республикой, за исключением новости о потере свободы»[108].

Денежный рынок и рынок морского страхования были еще более нестабильными. Известие о том, что турецкий корсар Камали в 1501 году захватил и ограбил много кораблей, привело к тому, что ставки на страхование морского груза подскочили с 1,5 до 10 процентов[109]. В том же 1501 году владельцы венецианских галер, направлявшихся в Бейрут, отправили дополнительно быстрое судно, чтобы сообщить арабским торговцам о прибытии товара. Капитану обещали заплатить 850 дукатов, если он совершит это путешествие за восемнадцать дней, но при этом будет оштрафован на 50 дукатов за каждые два дня задержки[110]. В XVI веке услуги судна подобного рода были включены в тариф экспресс-доставки между Венецией и Римом. Курьер, который доставлял письмо менее чем за сорок часов, получал внушительные 40 дукатов (эквивалент годовой зарплаты младшего административного чиновника). Если же доставка занимала четыре дня, плата составляла четверть от этой суммы[111].

Учитывая такие высокие ставки, неудивительно, что на внешней обертке письма начали ставить даты прибытия и отбытия на каждом промежуточном пункте маршрута. Первый известный случай хронометража был зарегистрирован в курьерской службе, созданной Филиппо Мария Висконти, герцогом Милана в середине XV века. Письма вручались всадникам иногда с напутственными записками, чтобы подчеркнуть важность задачи: Cito Cito Cito Cito volando di et nocte senza perdere tempo («Торопись, торопись, торопись, скачи и днем и ночью, не теряя ни минуты») — так звучала запись, сделанная мастером курьерских дел в Милане Томмазо Браски 6 февраля 1495 г.[112] И такого рода напутствия и фиксирование времени пересылки стали стандартом в императорских и национальных почтовых службах XVI века.

К услугам экспресс-курьеров обращались только, когда нужно было передать сообщение исключительной важности. Благодаря подробным записям Санудо, мы можем сделать вывод о довольно интенсивном обмене корреспонденцией с Венецией. Венецианский посол в Риме писал каждый день, а курьеры отправлялись в Венецию два или три раза в неделю. Информация из Неаполя, Лиона и Лондона поступала почти так же часто. Несколько тысяч таких депеш недавно были подробно изучены историком Пьером Сарделла. Он проанализировал письма, отправленные в Венецию из сорока разных городов, отмечая с помощью дневника Санудо время их отправки и прибытия. Затем для каждого направления Сарделла рассчитал наибольшее время, необходимое каждому письму, чтобы добраться до Венеции, а также среднее и самое короткое путешествие. Это позволило ученому предложить для каждого города-корреспондента оптимальный временной интервал. Самым надежным было сообщение между Венецией и Брюсселем: письма приходили в Венецию в среднем через десять дней после отправки; за шестьдесят лет время на доставку сильно сократилось, если вспомнить переписку Барбариго. Сообщение с Лондоном было менее стабильным из-за пересечения Ла-Манша, в общем переписка, включавшая длительные морские путешествия, например между Венецией и Александрией, была довольно непредсказуемой[113].

Итак, на примере с Венецией мы видим, что в основном доставка торговых грузов осуществлялась по морю, несмотря на то что наземное сообщение было гораздо более надежным. А основные торговые города были связаны хорошими дорогами и речными маршрутами. Все это имело огромное значение для появления международной новостной сети.

Глаза и уши Германии

Между Венецией и Южной Германией также было налажено довольно эффективное почтовое сообщение, хотя путь через альпийские перевалы был весьма непростой. С XII века немецкие купцы играли важную роль в европейской торговле.

Кёльн был северной торговой столицей Германии, Нидерландов и Италии. Негоцианты из северных ганзейских городов, таких как Гамбург и Любек, активно отправляли свои товары по морю на дальние расстояния[114]. Немецкие купцы первыми в XIII веке открыли свой официальный филиал в Брюгге. Однако именно южные немецкие города станут в период позднего Средневековья двигателями центральноевропейской экономики. К 1400 году Аугсбург и Нюрнберг создавали огромное количество предметов роскоши, которые были очень востребованы на всех основных рынках Европы: оба города специализировались на производстве льняной ткани и металлических изделий. В Аугсбурге изготавливались лучшие доспехи, а также там зародилось банковское дело. В Нюрнберге, ввиду тесной связи с горнодобывающими регионами Саксонии и Богемии, специализировались на производстве изделий из железа и латуни.

В XVI веке Аугсбург становится ключевым элементом в европейской системе связи. За сто лет до этого данную роль играл Нюрнберг. В период с XIV и до конца XV века Нюрнберг считался столицей Германской империи, там же должно было состояться первое собрание немецких князей, Рейхстаг[115]. Нюрнберг обладал самой большой территорией, а его торговцы вели дела со всей Европой, особенно с Испанией, Италией и Нидерландами. И в XVI веке купеческие семьи часто отправляют своих детей на стажировку за границу, о чем свидетельствует большое количество писем от тоскующих по дому и часто плохо себя ведущих молодых людей своим измученным родителям[116].

Краеугольным камнем в восхождении Нюрнберга к величию было его участие в финансировании промышленных предприятий на шахтах Саксонии. Нюрнберг был воротами Германии на восток, а все его крупные фирмы имели филиалы в Вене, Праге и Кракове. И тот факт, что управляющий совет города состоял из самых богатых торговцев, гарантировал, что интересы бизнеса всегда будут на первом месте. Торговцев Нюрнберга освобождали от уплаты пошлин в других городах Германии, а правители осознавали, что эту мощную экономическую машину необходимо защищать, что требовало постоянного доступа к достоверной информации.

Статус Нюрнберга как новостной столицы объясняется его географическим расположением на пересечении двенадцати основных дорог. Мартин Лютер описывал город как «глаза и уши Германии», и он сыграет решающую роль в распространении новостей о разногласиях богослова с папством[117]. Международное торговое сообщество было основным источником распространения информации. Например, в 1476 году в протоколе городского совета зафиксировано решение «обратиться за советом к купцам», и в этом не было ничего необычного[118]. Военный марш Турции через Балканы в XV веке угрожал многим областям, куда нюрнбергские купцы вкладывали свой капитал. При первых слухах о войне городские торговцы начали выяснять, что происходит, и передавать новости в другие города Германии. Так, в 1456 году известие о войне с турками было отправлено в Нордлинген и Ротенбург. А в 1474 году, когда купцы получили информацию от своего источника в Кёльне, то переслали новости в Чехию, Венгрию и Польшу[119].

Карта 2. Основные европейские торговые пути, 1500

Функционировала эта масштабная информационная сеть благодаря развитой курьерской службе. К 1350 году между Аугсбургом и Нюрнбергом действовала постоянная курьерская служба, а первые уцелевшие городские отчеты о Нюрнберге, датируемые 1377 годом, показывают, что город в то время уже использовал платных посыльных[120]. К XV веку в Нюрнберге работало несколько платных курьеров. Несмотря на расходы, город часто пользовался их услугами: за десять лет — с 1431 по 1440-й — Нюрнберг отправил 438 посланников[121]. Этот период совпадает с последними этапами Гуситских войн, а в такие неспокойные времена корреспонденция была вопросом жизни и смерти для торгового сообщества. Оставаться в курсе последних событий, вовремя узнавать о конфискации товаров, их продаже или маршруте передвижения было насущной необходимостью.

Благодаря этим городским курьерским службам города Южной Германии создали систему, которая оказалась чем-то средним между устоявшейся торговой корреспонденцией и дипломатией, которую начали выстраивать правители Европы.

В XVI веке частные немецкие курьерские службы начинают регулярно доставлять императорскую почту, сначала в качестве дополнительных посыльных, а позже они даже составляют конкуренцию государственным курьерам. К концу Средневековья было установлено постоянное сообщение между Венецией и Южной Германией, связав тем самым две главные торговые столицы Европы. Более того, это создало второй жизненно важный информационный поток через Западные Альпы, связывающий Италию с Парижем и Брюгге. Венеция и Нюрнберг, два великих торговых центра того времени, заняли несомненное первенство как информационные центры к югу и северу от Альп. Не случайно эти города также станут пионерами новой информационной эры, наступившей после изобретения книгопечатания.

Глава 3

Первая газета

С приходом коммерции в Европу XIV–XV веков у богатых людей появилось много привилегий. До этого они наслаждались огромными территориями, на которых можно было охотиться; большими красивыми домами на главных улицах самых богатых городов Европы. Теперь же, благодаря международной торговле, они смогли наполнить эти дома красивыми вещами. Их дома стали символом их богатства. Они разбивали сады, носили красивую одежду и наполняли свои комнаты изысканными предметами: гобеленами, скульптурами, картинами и другими диковинками, например рогом единорога или драгоценными камнями. Более того, они начали собирать книги. Новая мода на книги имела большое значение для развития европейской культуры. До этого момента книги были, по сути, утилитарным инструментом профессиональных учреждений. Книги накапливались только там, где их использовали: в религиозных домах, университетах. У студентов была одна-две книги, которые они кропотливо писали под диктовку или переписывали из взятой в аренду мастер-копии. Только в конце XIV века создание библиотеки стало важной частью элитарной культуры.

Книги и обучение сыграли решающую роль в новой эпохе, эпохе Возрождения. Ученые заново открыли классические трактаты и окунулись в мир интеллектуальных исследований[122]. А торговые центры Европы, в Италии, Германии и Нидерландах, стали столицами производства и декорирования книг.

Поскольку книги переписывались вручную, увеличение их количества ограничивалось числом обученных писцов. Изобретатели начали экспериментировать со способами ускорения этого процесса с помощью механизации. Первым, кто добился успехов в печатном ремесле, был немецкий изобретатель Иоганнес Гутенберг[123]. В 1454 году Гутенберг продемонстрировал на Франкфуртской ярмарке пробные страницы своего шедевра — Библии, которую впоследствии напечатал в 180 идентичных экземплярах. Коллеги первопечатника быстро осознали важность достижения Гутенберга, и его попытки сохранить в секрете новую технологию ни к чему не привели. Вскоре мастера стали внедрять эту технологию по всей Европе[124].

Технологический прорыв с появлением печатных станков впечатляет, однако сначала выбор книг был довольно консервативным. Первые печатные книги производились для постоянных покупателей рукописных изданий и согласно их вкусовым предпочтениям. Так, за Библией Гутенберга последовали псалтыри и литургические тексты. Первые типографии Италии печатали произведения классических авторов. А юридические тексты о гражданском и каноническом праве, средневековые медицинские и научные пособия стали основными продуктами на рынке. Преимущественно книги были большого формата и стоили недешево. Издателям потребовалось время, чтобы понять, как можно эффективно использовать новое изобретение.

По этой причине происходящее в конце XV века не оставило своего следа на страницах печатных изданий того времени. Падение Константинополя в 1453 году произошло незадолго до того, как Гутенберг успешно представил свое изобретение. В течение следующих тридцати лет типографии будут сосредоточены на оттачивании мастерства, а рынок наводняют печатные издания, не все из которых найдут покупателей. Новости о конфликтах во Франции, Англии и Нидерландах и о сгущающихся тучах над Восточным Средиземноморьем распространялись в основном традиционными способами: по переписке и путешественниками. Падение Негропонте в 1470 году и осада Родоса в 1480 году были первыми политическими событиями того времени, которые нашли отклик в печати. Печатные копии призыва папы к скоординированным действиям для защиты Родоса были широко распространены[125]. Но этого было недостаточно.

Пока новая индустрия продолжала ориентироваться на своих постоянных клиентов, освещение современных событий оставалось второстепенным делом. Переход печати в другие области происходил поэтапно. Сначала типографии расширяют ассортимент продукции, публикуя небольшие издания для массовых продаж (дешевая печать). Затем они начинают экспериментировать с печатью и начинают делиться новостями об открытиях далеких континентов в эпоху исследований. Но только в начале XVI века, спустя целых семьдесят лет после того, как Гутенберг опубликовал свою Библию, мир переживает первое важное медиасобытие — немецкую Реформацию.

Реформация стала катализатором перемен, навсегда разрушивших единство западного христианского мира. А также это кардинально изменило печатную промышленность, которая осознала спрос на освещение современных событий. Рынок новостей изменился безвозвратно.

Торговля как призвание

В 1472 году первые римские издатели Конрад Свейнхейм и Арнольд Паннарц обратились к папе за помощью. Их издательство оказалось на грани краха[126]. Они изготовили 20 000 экземпляров печатных текстов и не могли их продать. Для пионеров издательского дела это была знакомая ситуация.

Первые типографии, выбирая, что отправить в печать, ориентировались на своих постоянных покупателей. В результате большинство издателей печатали одни и те же книги. И как оказалось, они не особо думали о том, как их продавать. Рынок рукописей был тесен, писец обычно знал заказчика, для которого он копировал текст. Теперь же типографиям было необходимо найти способ продавать сотни копий идентичных текстов неизвестным покупателям, разбросанным по Европе. Неспособность решить эти непредвиденные проблемы повлекла за собой серьезные финансовые трудности. В результате большинство первых типографий обанкротилось.

Самые проницательные сотрудничали с надежными институциональными заказчиками: церковью или государством. В последние десятилетия XV века правители некоторых европейских государств начали активно использовать новую технологию для достижения своих целей. Использование печати с намерением пропаганды станет одним из наиболее важных аспектов новой информационной культуры[127]. Однако для пионеров печатного дела Церковь была самым важным клиентом, для которого печатались молитвенники, псалтыри и сборники проповедей.

Лютер иронично отмечает, что Церковь была не только чрезвычайно популярна, но и стала толчком к развитию полиграфической индустрии[128]. После нескольких столетий эволюции богословие индульгенций достигло своей зрелой формы в XIV и XV веках[129]. В обмен на совершение благочестивых поступков — участие в паломничестве, в Крестовом походе или строительство церкви — раскаявшемуся христианину предлагалась гарантия прощения грехов. Взнос подтверждался поначалу рукописной квитанцией или сертификатом на пергаменте или бумаге.

С появлением первого печатного станка священнослужители быстро осознали, что свидетельства можно производить тиражами и оставлять пробелы для имени и суммы пожертвования, что сильно сокращало время. Вскоре подобные свидетельства начали производить по всей Германии. И поскольку весь текст занимал лишь одну страницу на одной стороне бумаги, технически подобная задача была легковыполнимой. Более того, такие листовки было легко распространять, в отличие от изданий, которые загубили много первых печатных предприятий. Оплачивалась работа после доставки, которую также осуществляли типографы.

Масштаб этого бизнеса был огромен. Из 28 000 печатных текстов, которые сохранились с XV века, около 2500 были одностраничными. Из них треть были индульгенциями. Самые ранние книги были напечатаны тиражом около 300 копий, а к концу XV века их количество увеличилось до 500. Что же касается индульгенций, то нам известны заказы на 5000, 20 000, и даже на 200 000 копий[130]. Эта работа была настолько прибыльной, что типографии часто прерывали или откладывали другие заказы для печати индульгенций, на что жаловались разочарованные авторы. Гутенберг, как и многие другие типографы, выполнял подобные заказы параллельно с более амбициозными проектами[131].

Ввиду недолговечности материалов, которые изначально использовались при печати, большинство изданий не сохранилось до наших дней. Некоторые публикации возможно восстановить лишь по архивным записям. Учитывая это, мы предполагаем, что к концу XV века типографии выпустили от трех до четырех миллионов индульгенций.

На фоне печати индульгенций появилось множество аналогичных работ. Так, например, одной из первых публикаций Гутенберга был так называемый Turkenkalendar, брошюра на шести листах, озаглавленная «Предупреждение христианского мира о турках»[132]. Под видом календаря на 1455 год тексты призывают папу, императора и немецкую нацию вооружиться для борьбы против общего врага. В следующем году папа Каликст III призвал весь христианский мир присоединиться к крестовому походу лично или посредством денежных пожертвований. Немецкий перевод этого бюллетеня был опубликован в виде брошюры на двенадцати листах[133].

Эти брошюры играли важную роль с точки зрения распространения новостей. Кампании по сбору денег на международные цели, такие как непрекращающиеся призывы к крестовым походам против Османской империи, позволяли доносить эти новости до широкой публики[134]. Публикации, которые печатались в основном в Италии, достигли значительного географического охвата. Сочинения кардинала Виссариона, прославляющие Крестовые походы, были одними из первых книг, опубликованных во Франции[135]. Отчет Уильяма Кузена об осаде Родоса был первой книгой, опубликованной в Скандинавии (в 1480 году). Двумя годами позже индульгенция, предписанная турецкому крестовому походу, стала первой книгой, опубликованной на шведском языке[136].

3.1. Торговля спасением. Индульгенция, опубликованная в рамках третьей великой немецкой кампании Реймонда Пероди в 1502 году

Главной фигурой этого финансового евангелизма был кардинал Реймонд Пероди. Неутомимый проповедник и памфлетист Пероди руководил тремя крупными кампаниями по сбору средств в Северной Европе в период с 1488 по 1503 год. Его проповеди были важным событием для принимавших его городов, а собранные средства делились между церковью и местными властями, согласно предварительному тщательно продуманному соглашению. Его деятельность поддерживалась множеством публикаций, в форме как листовок, так и брошюр[137]. Тщательно продуманные и организованные выступления и публикации очень похожи на современные методы проведения агитационных кампаний[138]. Пероди прибывал в город с официальной церемонией. К его приезду распространялись брошюры, в которых сообщалось о скором приезде и цели проповеди. После проповеди вносящим пожертвования выдавалось свидетельство, в котором фиксировалось их пожертвование и обещанное прощение. Все желающие также могли купить печатные экземпляры проповеди Пероди.

А так как Пероди не мог физически находиться в нескольких местах, часто вместо него выступали другие. В Швеции проповеди проводил голландец Антониус Маст, который привез с собой 20 000 индульгенций, 6000 из которых были переданы в Финляндию Майклом Пояуди[139]. Это была хорошо спланированная медиакампания, направленная на привлечение внимания христиан разных стран к общим проблемам. Также это была демонстрация потенциала печати в подобных демонстрациях.

Эти проповеди затрагивали сердца тех, кто был свидетелем выступлений кардинала, а для нас они представляют интерес с точки зрения развития печатной индустрии. Для многих жителей Европы драгоценное свидетельство об индульгенции было первым печатным текстом, который они держали в руках. И несмотря на довольно консервативные инстинкты у большинства первых издателей, подобные проповеди позволили увидеть возможности, которые открывала перед ними печать. А производство свидетельств об индульгенции показало им преимущества дешевой печати. И уже через столетие, с приходом Реформации в Германию, страну охватит медиашторм.

Печатное слово

18 февраля 1493 года небольшой обветшалый корабль «Нина» пристал к одному из Азорских островов в Португалии. На борту находился генуэзский авантюрист Христофор Колумб, только что совершивший первое успешное плавание туда и обратно через просторы Атлантического океана. Открытие Северной и Южной Америки было одним из важнейших событий, которое совпало с периодом изобретения печатного станка и началом его использования для массового информирования публики. В 1492 году, в том же году, когда Колумб отплыл из Испании, недалеко от эльзасской деревни Энсисхайм упал гиганский метеорит. А предприимчивый поэт Себастьян Брант написал стихотворное описание этого события. Затем несколько немецких издателей напечатали этот текст вместе со смелой гравюрой, изображающей мчащийся по небу метеор. Этот информационный бюллетень оказался чрезвычайно популярным, до сих пор сохранилось несколько его экземпляров[140].

Открытие Америки сулило перемены. Все надеялись, что благодаря добыче золота и специй европейская экономика выйдет на новый уровень. Две великие державы — Португалия и Кастилия-Арагон начали борьбу за господство над новыми землями. А спустя несколько лет португальцы с триумфом совершат еще одно открытие, обогнув южную оконечность Африки, выведут на европейский рынок восточные пряности. Надо сказать, что на тот момент эта португальская экспедиция казалась европейским репортерам более важной новостью из двух. Подвиг Колумба осознают не сразу, однако очень интересно анализировать развитие культуры новостей на фоне его открытия.

Еще до вынужденного выхода на берег Азорских островов Колумб понимал, что отчеты о путешествии должны быть тщательно подготовлены. Отправляясь в плавание, он амбициозно обещал найти западный маршрут в Азию — к ее рынкам специй. Будучи Адмиралом морей и океанов, он и его наследники претендовали на получение наследственного владения, а также десятой части прибыли от вновь открытых земель. Когда же его корабли пересекли океан, то, что они обнаружили, не поддавалось объяснению. Колумб не мог подтвердить ни то, что это был маршрут в Азию, ни предложить какую-либо явную перспективу богатства: все, что он мог показать, — это попугаев и пленных аборигенов, что было недостаточно хорошей альтернативой золоту и специям, которые он обещал.

Перед докладом о путешествии Фердинанду и Изабелле Колумба ждала вторая нежеланная встреча с португальцами. После того, как его команда с трудом выбралась с Азорских островов, корабль Колумба был вынужден укрыться в гавани Лиссабона. Там его вызвали на потенциально непростую аудиенцию с королем Португалии, человеком, который ранее отклонил его предложение о службе, однако теперь предполагал, что на самом деле может означать его открытие.

Перед аудиенцией Колумб позаботился о том, чтобы отправить отчет о своих открытиях своим королевским покровителям в Барселону. Вторую же копию он отправил из испанского порта Палос, находившегося недалеко от Кадиса, после того как его кораблю разрешили отплыть — к его огромному облегчению — из португальской столицы. Оба донесения успешно добрались до Барселоны, где их уже ожидал посланник от Мартина Пинзона, капитана «Пинты», корабля, который во время шторма, унесшего Колумба на Азорские острова, был отделен от остального флота. «Пинта» прибыла на север Испании, откуда Пинзон отправил сообщение во дворец, попросив разрешения приехать лично, чтобы представить доклад о путешествии. Ему отказали, настояв на том, что это прерогатива Колумба. Теперь же его вызвали в Барселону на торжественное празднование.

Через несколько недель после встречи Колумба с Фердинандом и Изабеллой по двору начали распространять рукописные копии его отчета. А вскоре он был переведен на испанский и напечатан в Барселоне. Почти одновременно отчет был напечатан в Вальядолиде, а следом в Риме, Базеле, Париже и Антверпене. Письма были также переведены на итальянский язык Джулиано Дати, и к концу года встретили свою нетерпеливую публику, появившись сразу в трех изданиях[141].

Колумб, несмотря на все свои фантазии и заблуждения, был выдающимся человеком. Инстинктивно он проложил наиболее эффективный трансатлантический маршрут, а как оказалось позднее, он был еще и чрезвычайно успешным публицистом. Его отчет о первом путешествии, помещавшийся в восьмистраничный памфлет, был шедевром лаконичности. Еще до того, как брошюра была напечатана в Риме, новости о его путешествии уже достигли по крайней мере семи разных городов благодаря рукописным копиям[142]. Колумб утверждал, что земли, которые он обнаружил, были азиатскими, что означало, что он выполнил условия контракта и заслужил свое вознаграждение. Однако при дворе были настроены более скептически. Среди тех, кто общался с Колумбом, были Пьетро Мартире д'Ангиера и молодой Бартоломе де Лас Касас, а также в Лиссабоне Колумб познакомился с Бартоломеу Диашем. Все они не сомневались, что Колумб совершил нечто выдающееся, но были уверены, что это был путь не в Азию.

Тем не менее все эти сомнения не охладили энтузиазма Колумба совершить еще одно плавание к новым землям. Ему не составило труда набрать 1500 добровольцев, которые в сентябре 1493 года отправились в путь флотом из семнадцати кораблей. Ставки были высоки. Перспективы, которые открывались с обнаружением Нового Света, предполагали срочно разрешить споры между Испанией и Португалией. Новости о Тордесильясском соглашении были переданы Колумбу в письме от королевы Изабеллы в 1494 году, когда он вернулся в Эспаньолу. В это время другие корабли уже начали пересекать Атлантический океан, что стало проблемой для Колумба — теперь не он один рассказывал о новых землях. И вскоре правители Испании осознали, что их вложения в путешествия Колумба не привели их в Азию. По возвращении из своего второго плавания в конце 1496 года Колумб предстал перед комиссией по расследованию, а во время третьего плавания он был лишен своих полномочий и вернулся в Испанию в 1500 году уже в цепях.

Несмотря на эту печальную оборотную сторону великого открытия, путешественники не теряли веры. Один из влиятельных друзей Колумба, Пьетро Мартире д’Ангиера, в ноябре 1494 года написал письмо, в котором он прославлял Колумба, «открывшего новый мир». Так, кстати, появилось выражение, которое остается актуальным и по сей день. Этот термин начали повсеместно употреблять, когда д’Ангиера опубликовал свой отчет De orbis novo об открытиях Нового Света. Однако в прагматичном мире торговли неспособность обнаружить неуловимый западный путь в Азию снизила интерес к Америке. А известие о том, что португальцы импортируют большое количество специй по Капскому маршруту, в 1499 и 1501 годах вызвало сильную нестабильность на финансовых рынках[143].

Исследование бразильского побережья Америго Веспуччи в 1502 году доказало, что был открыт совершенно новый континент. Веспуччи также был успешным публицистом. Его отчет о путешествии был быстро опубликован разными изданиями на нескольких языках[144]. Примечательно, что это был первый рассказ о путешествиях, который вызвал большой резонанс в Германии, где был напечатан в переводе на немецкий как минимум в восьми городах. Что говорит говорит о впечатляющем контрасте с предшествующими экспедициями Колумба. Обсуждение первых океанских путешествий было сосредоточено на их политических последствиях, отсюда и особый интерес, который они вызвали в Италии, где испанец папа Александр VI принимал активное участие в разрешении возникшего конфликта между Испанией и Португалией. Португальская корона, несмотря на то что первой узнала о подвиге Колумба, не стала предавать его гласности, это вряд ли было в ее интересах. Фердинанд и Изабелла, с одной стороны, а также папа Александр в Риме — с другой, активно пропагандировали успех экспедиции. Любопытно, что к северу от Альп наблюдалось отсутствие резонанса, несмотря на успех первого рассказа Колумба. Здесь отношение к испанским амбициям было неоднозначным, более того, ситуация усугублялась зарождающейся связью Габсбургов с испанской короной. Оказывает влияние и политический аспект, так, например, во Франции и Германии новости об успехе Португалии были приняты хорошо (Португалия была традиционным союзником Франции, и противником испанской экспансии).

В XVI веке количество публикаций о колонизации Нового Света увеличилось. Когда Испания в полной мере объявила о своих новых владениях, северные державы Европы начали вовлекаться в разворачивающуюся геополитику. Анализ отчетов Колумба рисует интересную картину на рынке новостей в конце XV века. Первые сообщения попали в Испанию, а затем в Италию благодаря переписке. Это до сих пор был основной и самый быстрый способ распространения новостей. В переписке была самая важная и точная информация для тех, кому необходимо было оставаться в курсе событий. Письма распространялись не везде, но имели высокую степень надежности[145]. Печать же играла иную роль. Печать позволяла доносить информацию до широкой публики, тех, кто не мог рассчитывать на получение конфиденциальной информации. Новости, выпускаемые после важных событий, предполагали обсуждение в массах. Так, например, падение Негропонте (1470) стало одним из первых событий, широко обсуждаемых в печати[146]. Потеря турками этой ключевой венецианской цитадели в Восточном Средиземноморье спровоцировала волну протестов. Хотя мало кто из читателей репортажей об этих событиях узнавал о них впервые. О бедственном положении гарнизона было хорошо известно, и новости об их капитуляции быстро распространились из Венеции по всей Италии посредством писем и рассказов очевидцев.

В то время печать была спорадической и нерегулярной. И не могла обеспечить постоянный поток информации, необходимый для тех, кто занимал высокие должности и принимал важные решения. Когда Колумб вернулся из своего первого путешествия, весь потенциал печати как средства массовой информации только начинал осознаваться. И в полной мере он будет раскрыт во время следующего масштабного события в Европе — протестантской Реформации.

Виттенбергский соловей

Было много причин, по которым то, что стало протестантской Реформацией, должно было закончиться ничем. Мартин Лютер не был революционером: это был консервативный академик средних лет, сделавший выдающуюся карьеру в Церкви. Казалось, у него не было причин не уважать институт, который взращивал и вознаграждал его талант. Более того, он определенно считал себя набожным католиком. Когда упрямая решимость придерживаться своих спорных положений об индульгенциях привела его к непримиримой конфронтации с церковной иерархией, он обнаружил, что против него выступила вся мощь самого сильного института Европы. И дело Лютера должно было закончиться на этом, опальный монах был лишен должности, заключен в тюрьму и быстро забыт.

Лютера спасла публичность. Когда он сформулировал свои девяносто пять тезисов против индульгенций, он разослал копии нескольким потенциальным единомышленникам, включая местного епископа Альбрехта, курфюрста Майнца и архиепископа Магдебургского. Вскоре после этого тезисы были напечатаны и попали в руки заинтересованной интеллигенции в Нюрнберге и Аугсбурге[147]. Оттуда новости об осуждении Лютером индульгенций быстро распространились по Северной Европе. Это было неожиданно. Ведь Виттенберг — небольшой городок, затерянный на северо-востоке Германской империи, и никто не мог предположить, что он может стать центром крупного новостного события. Виттенберг располагался вдалеке от главных дорог, и Лютер, и его друг Филипп Меланхтон жаловались на трудности с получением новостей в городе[148]. В общем, папство не спешило реагировать, отчасти потому, что церковные власти в Риме не могли представить себе, что из такого захолустья может исходить настоящая угроза.

С момента, когда протесты Лютера стали публичным явлением, поток рекламы, сопровождавший каждую стадию драмы, был беспрецедентным. Корреспонденция элиты пестрит новостями о критике Лютером Римской церкви и шагах, которые предпринимало папство, чтобы заставить его подчиниться. Эразм был очарован Лютером, он симпатизировал человеку, который, казалось, разделял его презрение к некоторым коммерческим аспектам средневековой Церкви[149]. Первым решительным шагом Лютера была публикация трактата на немецком языке, где он критикует индульгенции[150]. К 1518 году он был самым публикуемым автором в Германии, а к 1520–1525 годам, когда папа отлучил его от церкви, Лютер произвел настоящий фурор в самом сердце европейской полиграфической промышленности.

Реформация была первым новостным событием в средствах массовой информации Европы. Количество книг и брошюр, вызванных интересом к учению Лютера, было феноменальным. Подсчитано, что в период между 1518 и 1526 годами на рынок вышло около восьми миллионов экземпляров религиозных трактатов[151]. Лютер и его сторонники были ответственны за более 90 процентов работ.

Реформация также стала спасательным кругом для многих издательств. В начале XV века банкротство первых типографов привело к значительному сокращению числа издателей. К 1500 году около двух третей европейских книг издавались в основном в крупных коммерческих центрах, таких как Венеция, Аугсбург и Париж. В отрасли доминировали крупные фирмы, способные выдержать финансовые затраты (и привлечь венчурный капитал), чтобы справиться с частыми задержками между публикациями и продажей больших книг. Для немецких издателей и книготорговцев, которые раньше изо всех сил пытались зарабатывать деньги на печатных книгах, протесты Лютера открыли новые горизонты — в силу того, что книги Реформации были другими. Многие произведения Лютера и его сторонников были короткими. Подавляющая часть была опубликована на немецком языке, в то время когда большинство книг, издававшихся для международного научного сообщества, были написаны на латыни.

Короткие книжки, ориентированные в основном на местный рынок, быстро распродавали: это был идеальный продукт для небольших типографий с меньшей капитализацией. В результате Реформации типография обрела новую силу и появилась в более чем пятидесяти немецких городах. Сам Виттенберг стал крупным печатным центром[152].

Реформация также повлекла за собой существенные изменения в дизайне книг, изменения, которые впоследствии оказали большое влияние на производство новостных брошюр. Большая часть этих дизайнерских новшеств исходила из Виттенберга. И здесь Лютеру повезло. Его покровителю, Фридриху Мудрому, удалось привлечь в город Лукаса Кранаха, одного из самых выдающихся художников Европы. Кранах был не только прекрасным художником, но и исключительно проницательным бизнесменом[153]. Он основал художественную мастерскую, а также производил деревянные печатные заготовки, которые использовались для иллюстрации некоторых ранних публикаций в Виттенберге. Хотя Кранах с радостью выполнял поручения католических клиентов до конца своей жизни, он был одним из первых и искренних сторонников Лютера. Его мастерская в Виттенберге вскоре стала играть важную роль в продвижении дела Лютера.

Именно Кранаху мы обязаны культовыми изображениями Лютера, которые отметили этапы его карьеры от идеалистического проповедника до зрелого патриарха[154]. Благодаря гравюрам на дереве, сделанным по эскизам Кранаха, Лютер вскоре стал одним из самых известных лиц в Европе. В эпоху, когда очень немногие люди, не принадлежащие к правящим классам, могли позволить себе свой портрет, Кранах сделал Лютера знаменитым. Лютера приветствовали толпы людей, когда он ехал через Германию, чтобы встретиться с императором на Вормском сейме в 1521 году. Именно потому, что Лютер был знаменитостью, император не мог поступить с ним так, как Констанцский собор поступил с Яном Гусом: то есть отозвать его охранную грамоту, арестовать и казнить еретика.

Вернувшись в Виттенберг, Лютер продолжал писать, проповедовать и издавать книги. Его трактаты печатали несколько издательств, которые благодаря гравюрам Кранаха достигли поразительной степени единства дизайна в оформлении. Все брошюры Реформации, или Flugschriften, как их называли, были выпущены в удобном формате кварто (примерно 20 на 8 сантиметров), который использовался для большинства коротких произведений того времени. В большинстве случаев они составляли всего восемь страниц и редко превышали двадцать. В первые годы в брошюрах не было ничего лишнего, это были короткие, строгие тексты, но по мере того, как слава Лютера распространялась, издатели позволили себе немного видоизменить документы. Имя Лютера было аккуратно отделено от основного заголовка на лицевой стороне: текст титульного листа был заключен в декоративную рамку из гравюры на дереве. Этот дизайнерский элемент стал главным вкладом и отличительной чертой мастерской Лукаса Кранаха[155]. Он служил визуальным маркером, который позволял идентифицировать публикации Лютера на прилавке продавца книг. Многие из рисунков Кранаха были очень красивыми: миниатюрные произведения искусства, посвященные словам человека Божьего. Успех брошюр Реформации также помог типографиям и книготорговцам оценить коммерческую выгоду фирменного стиля, что стало значительным шагом на пути к развитию серийных публикаций. Покупатели собирали брошюры в импровизированную антологию, благодаря чему многие из них сохранились до наших дней.

Neue Zeitung

В сфере коммуникации Реформация отмечена рядом особенностей: тем, как богословская ссора превратилась в политическое событие; скорость, с которой Лютер получил поддержку общественности; энтузиазм, с которым полиграфическая промышленность использовала коммерческие возможности. В результате последствия для издательской индустрии были почти такими же серьезными, как и для Западной церкви.

3.2. В брошюре Лютера представлены элементы, наиболее важные для ее продажи

Реформация привела к увеличению количества книг, издаваемых в Германии. В конце концов, конфликт был исчерпан, и количество новых заголовков, посвященных спорам о Реформации, начало снижаться. Реформация создала новые классы читателей, мужчин и женщин, у которых появилась привычка покупать книги. Что в свою очередь также значительно увеличило число типографий в Германии, включая города, которые ранее не могли позволить себе печатный станок. Теперь издатели изо всех сил старались сохранить интерес новых читателей и их желание покупать книги.

Всё это привело к появлению огромного разнообразия новых видов брошюр после того как Реформация пошла на спад. Среди них появилось новостное издание нового типа: Neue Zeitung (нем. «Новая газета»). Однако несмотря на название, это не была газета в том смысле, в которым мы ее знаем сейчас. Хотя Zeitung сегодня означает «газета» по-немецки, в XVI веке это слово имело иное значение. Zeitung происходит от более раннего средненемецкого слова zidung, которое ближе всего к голландскому tijding или английскому tiding. Поэтому Neue Zeitung лучше всего переводить как «Новые известия» или «Новый отчет». Этимологически слово Zeitung не является однокоренным словом со словом «новый», как английское слово news или французское nouvelles.

Отчего возникает вопрос: должен ли отчет отражать недавние события, чтобы читатели XVI века могли рассматривать его как новость. Кажется, ответ заключается в том, что это очень сильно зависело от того, о чем сообщалось. Не было ничего необычного в том, что новостные брошюры переиздавались спустя годы или даже десятилетия после описываемых в них событий. Один интересный пример — это появление памфлетов конца XV века (опубликованных между 1488 и 1500 годами), посвященных жизни и деяниям Влада Дракулы, умершего в 1476 году. Эти публикации, вызванные озабоченностью современников турецким вторжением в Восточную Европу, на самом деле были историческими произведениями, оформленными как информационные брошюры. В них жестокий воин представал героем христианского сопротивления османскому врагу. В других случаях информационные бюллетени действительно описывают драматические события. Иногда нам предлагают «новый отчет» о разворачивающемся событии: осаде, кампании или заседании Совета или Сейма.

Neue Zeitung представляла собой сборник сравнительно коротких текстов, посвященных одному репортажу. Это отличает их от новостных дайджестов, представленных в коммерческой переписке или в рукописных информационных бюллетенях, которые были истинными предками газеты. Однако такая структура позволяла довольно подробно описать текущую ситуацию. Впервые они появляются на рынке Германии в первом десятилетии XVI века: первая сохранившаяся Neue Zeitung датируется 1509 годом. До 1530-х годов выпускаются они сравнительно редко. В Германии дело Лютера настолько подавило интерес к другим новостям, что у типографий не было причин искать альтернативные рынки. Новостные памфлеты впервые получили признание в середине прошлого века. По форме и оформлению Neue Zeitung была удивительно похожа на Reformation Flugschriften, откуда она, без сомнения, унаследовала важные аспекты презентации. Почти все брошюры без исключения публиковались в формате кварто, с текстом на четырех или восьми страницах. Иногда передняя обложка украшалась гравюрой на дереве, обычно это была сцена битвы, редко вырезанная специально для конкретного названия. В тексте почти не было других иллюстраций. Производство этих текстов было довольно недорогим. Даже для относительно небольшой типографии производство кварто из четырех или восьми страниц занимало всего один день. А выпуск из пятисот — шестисот экземпляров мог появится на улицах уже через один-два дня после того как текст попадал в типографию.

Информационные брошюры стали чрезвычайно популярными как среди покупателей, так и среди издателей. При довольно небольших вложениях на них довольно хорошо зарабатывали. Реализовывать брошюры было проще и быстрее, чем более солидные книги, тем более что большинство напечатанных экземпляров обычно можно было распространять, не отходя от мастерской. Мы никогда не узнаем, сколько таких новостных брошюр появилось на рынке в течение XVI века. Эти маленькие печатные издания читали, распространяли и выбрасывали. Большую часть мы никогда не увидим, тем не менее около четырех тысяч экземпляров этих «газет» сохранилось. И они составляют значительную долю от общего объема немецких книг в XVI веке[156].

Рынок новостей, как и следовало ожидать, процветал в крупных торговых городах. Нюрнберг, Аугсбург, Страсбург и Кёльн были признанными новостными центрами, хотя их превосходство не было абсолютным. Производство новостных брошюр было рассредоточено по Германии среди конкурирующих типографий в крупных городах. Несмотря на то что брошюры были дешевы в производстве, их не оставляли на долю более мелких типографий. Более состоятельные издатели также стремились получить свою часть на этом прибыльном рынке, а в получении самой свежей информации у них было преимущество. Первые новостные издания были основаны на письмах или депешах, адресованных городским властям. Члены городского совета с радостью передавали эти документы представителям местных типографий, которые печатали статьи, не вызывающие общественное недовольство.

3.3. Neue Zeitung. Это один из многих примеров, с новостями о войне с Османской империей

Большинство Neue Zeitung освещали вопросы зарубежной политики. Первая сохранившаяся Neue Zeitung 1509 года — это отчет об итальянских войнах; во второй, датируемой 1510 годом, сообщается о примирении французского короля и папы[157]. В целом за столетие значительная часть новостных брошюр, опубликованных в Германии, была посвящена хронике боевых действий и кампаний во время конфликта с турками, как на суше, так и на море[158]. Военные действия на суше происходили вблизи немецких городов-государств, и были периоды, когда казалось, что неумолимый прогресс турецкого оружия угрожал захватить восточные королевства Габсбургов, в том числе рынки, в которые немецкие купцы делали важные инвестиции. Брошюры, которые держали читателей в курсе этих событий, нашли нетерпеливую и весьма взволнованную аудиторию.

Издатели публиковали информацию и о других событиях. Они писали о наводнениях, землетрясениях и разрушительных пожарах, небесных явлениях и печально известных преступлениях. Однако такого рода новости не часто попадали в брошюры. Они скорее становились текстами баллад, которые также играют важную роль на рынке новостей того периода[159]. Это был жанр новостных сенсаций, в отличие от Neue Zeitung, которые, как правило, были написаны официальным и сдержанным по тону языком. На титульных листах всегда старались подчеркнуть, что эти сообщения получены из достоверных источников. Очень часто было написано, что текст был «получен от надежного человека», или копировалась аннотация из письма «хорошему другу в Германию»[160]. Иногда публикации воспроизводили дословно депешу, написанную капитаном из лагеря или с поля боя[161]. Таким образом, новостные брошюры вызывали доверие, которое существовало в переписке между двумя знакомыми. Именно так издатели укрепляли авторитет публикаций, которые теперь стали коммерческими и общедоступными. Издатели не привлекали внимания к сенсациям, а скорее подчеркивали, что новость «заслуживает доверия».

Брошюры печатались не только в Германии. Большое количество новостных памфлетов издавалось в Англии, особенно в последние десятилетия XVI века, это был перевод новостей из Франции или Нидерландов[162]. Тем не менее наибольшее распространение и популярность новостные брошюры обрели на севере Европы. В Италии прибегли к массовой печати подобных брошюр лишь после победы над турками при Лепанто в 1571 году. Апеннинский полуостров, на тот момент являвшийся центром европейского рынка новостей, отличался от североевропейских стран. Успех немецких брошюр был уникальным. Ни одна другая печатная мастерская не разработала ничего, что могло бы сравниться с Neue Zeitung. Это были первые публикации, в которых на титульных листах указывалось, что их основная цель — информирование о текущих событиях. В печатных изданиях они транслировали новости о далеких местах и событиях, а скромная цена провоцировала все больше людей приобретать их. Они сделали возможным широкое распространение информации, которая раньше была доступна только избранным лицам, формирующим общественное мнение. В этом отношении появление данного нового печатного жанра представляет собой важный момент в развитии коммерческого рынка новостей.

Глава 4

Государство и нация

Правители средневековой Европы тратили много сил и времени, чтобы донести свои желания до подданных и сограждан, что стало важной составляющей информационной культуры того времени. Постановления зачитывались широкой публике, а важным персонам сообщались посредством писем. С изобретением печати, безусловно, люди начали думать о том, как можно применить новую технологию для упрощения этой задачи. В небольших городах-государствах Италии такое использование печати могло показаться излишним. Граждан можно было уведомить об изменениях в законах или нормативных актах, прочитав их на рыночной площади или на гражданских собраниях. Крупные государства столкнулись с другой проблемой. Здесь был необходим регламент для губернаторов и шерифов разрозненных провинций. Первым, кто начал экспериментировать с использованием печати в официальных целях, был Максимилиан I. В 1486 году было опубликовано несколько текстов, посвященных избранию Максимилиана римским королем (подтверждающих, что он станет преемником своего отца Фридриха III на посту императора). В рекламной кампании приняли участие издатели из семи городов Германии[163].

Пресса могла послужить принцу во благо, но могла и причинить вред. Спустя два года он столкнулся с этой проблемой, когда пытался навязать свою власть Нидерландам, что закончилась катастрофой. 31 января 1488 года он был остановлен протестующими, когда попытался покинуть Брюгге. Максимилиана удерживали до тех пор, пока он под давлением не уступил требованиям мятежников. Унизительное соглашение было немедленно опубликовано в Генте. Несколько сатирических рассказов о его замешательстве быстро распространились по Германии[164]. Уязвленный, но непоколебимый Максимилиан решил лично заняться вопросом печатных новостей. В течение следующих тридцати лет он неоднократно использовал печатные издания для освещения договоров, нового законодательства, заседаний немецкого парламента, инструкций для чиновников и повышения налогов. Во времена правления его отца все это записывалось вручную. Максимилиан добился не только большей эффективности, но и большей осведомленности общественности о работе правительства.

Мир вошел в новую эру печатной индустрии. В течение XVI века государство стало основным заказчиком печатной продукции. В большинстве провинциальных городов заказы правительства на печать постановлений и правил поддерживали издательский бизнес, который без этих заказов, скорее всего, не выжил бы.

Успех этих экспериментов побудил задаться еще более амбициозным вопросом. Можно ли использовать печать не только для информирования, но и для убеждения? Может ли печать стать мощным инструментом для разъяснения политики и формирования общественного мнения? Это было незадолго до того, как в Европе начались первые продолжительные кампании поддерживаемой государством полемики. Это событие имело огромное значение для истории новостей.

Патриотические игры

Максимилиан хорошо понимал, что печать можно использовать для пропаганды. После случая в Брюгге он хотел, чтобы типографии в других частях его владений восхваляли его политику, а также освещали его решения. Публикация международных договоров была возможностью популяризации мира и восхваления муд-рости и великодушия правителей. Однако в качестве примера систематического подхода к использованию прессы государством для мобилизации общественной поддержки следует рассматривать не Германию или Италию, два крупнейших и наиболее развитых новостных рынка эпохи Возрождения, а Францию. В конце XV века Франция была могущественным государством, пережившим 150 лет хронической войны и политического раскола. В период Столетней войны лишь крошечная часть страны признавала власть короля, после битвы при Азенкуре в 1415 году даже Париж на короткое время был оккупирован англичанами. Изгнание англичан в 1453 году стало поворотным моментом, после которого французская корона объединила свои территории. И к 1490 году Франция была исключительно сплоченным и богатым государством с населением около 12 миллионов человек.

Чтобы отпраздновать это важное национальное событие, французские короли смогли привлечь самых одаренных писателей Европы. В начале XV века поэты и летописцы часто привлекались для написания программы политических кампаний[165].

В распоряжении французов находилось бесценное оружие: в Париже были сосредоточены самые современные и сложные печатные станки того времени. В XV веке их в основном использовали для публикации научных и латинских книг. Теперь же власти Франции были намерены применить эти станки для привлечения общественности к их планам по расширению территорий.

Стремясь использовать вновь обретенное единство и силу, французы направили свой взор к Италии. В 1494 году Карл VIII собирает первую военную кампанию с целью захвата Неаполитанского королевства, в следующие шестьдесят лет эти военные действия принесут много бед Апеннинскому полуострову и в конечном счете мало прославят Францию. С самого начала военные кампании сопровождались депешами, в которых рассказывалось о французском прогрессе и восхвалялись победы. Издатели печатали новости о приезде короля в Рим, его аудиенции у папы, завоевании Неаполя и коронации Карла[166]. В большинстве случаев брошюры печатались в Париже, хотя некоторые были опубликованы в Лионе, находившемся по дороге в столицу.

4.1. Печать на службе у государства. Подводя итоги собрания немецких сословий, Максимилиан подробно описывает события, в том числе сражения при Вероне и Виченце

Так или иначе, такого рода издания появились на французском рынке раньше итальянской кампании. В 1482 году договор, заключенный между Людовиком XI (отцом Карла VIII) и Максимилианом, был опубликован в виде брошюры[167]. Впоследствии печать договоров станет основным продуктом официальных публикаций. Этапский договор, заключенный в 1492 году в Англии между Карлом VIII и Генрихом VII, также был опубликован прессой. Для того чтобы максимально эффективно проводить изменения в стране и сообщать о своих решениях народу, не вызывая бунтов, правители часто обращались к писателям. В 1488 году Роберт Гагин в своем произведении Passetemps d’oisiveté (фр. «Приятное времяпрепровождение») призвал к миру с Англией; четыре года спустя Октавьен де Сен-Желе поддержал возобновление войны в стихах, советуя иностранным войскам «вернуться в Уэльс и пить пиво»[168].

Одни из этих произведений оставались рукописными, другие печатались. Иногда они становились откровенной пропагандой. Наиболее яркие примеры использования дружественной режиму пропаганды, мы наблюдаем во время правления Людовика XII, который в 1498 году довольно неожиданно унаследовал и французский трон, и правопритязания Карла VIII в Италии. Настоящего же пика печать политических брошюр достигла в период правления Людовика XII с 1507 по 1509 год, когда вначале произошло подавление восстания в Генуе, а затем покорение Венеции Камбрейской лигой[169]. Успех Людовика спровоцировал желание противников короля во главе с воинственным папой Юлием II ограничить французскую власть. Разразившаяся вражда между Людовиком и Юлием сопровождалась взаимным очернением в политических трактатах и поэзии, которые писали талантливые авторы, такие как Жан Лемер де Бельже, Гийом Кретен и Жан Буше. На печатном плакате была изображена карикатура на папу, лежащего лицом вниз рядом с пустым троном в окружении трупов; ранний пример политической карикатуры. А Пьер Грингор, один из самых талантливых драматургов того времени, представил постановку Le jeu du prince des sotz et de mère Sotte («Игры Короля дураков и его глупой матери»). Спектакль, высмеивающий Юлия, был представлен публике на главной площади Парижа во время праздника Марди Гра (Mardi Gras — вторник перед началом католического Великого поста, последний день карнавала. — Прим. ред.) в 1512 году в 1512 году[170].

Если спрос на брошюры в столице был хороший, то их печатали большим тиражом и рассылали по стране. В период Итальянских войн (1494–1559) мы можем насчитать не менее четырехсот новостных изданий, опубликованных на французском языке[171]. Лучше всего успех печатной литературы можно оценить по реакции общественности на вторжение Франции в Италию. Вторжение французов в Италию было катастрофой для итальянских государств. Сложный механизм связи, разработанный для того, чтобы держать правителей итальянских государств в курсе событий, помог наладить мир между соперничающими державами. Однако эта система не защищала от внешнего врага. И поскольку у уязвимых итальянских городов не было адекватной защиты, многие рассчитывали захватить их территории. Результатом был хаос.

Новостные сети Италии эпохи Возрождения были созданы исключительно для обслуживания политической и торговой элиты. Поэтому во время кризиса слабые стороны подобной системы обнажились[172]. Сильнее всего пропасть между элитой и осведомленными простолюдинами была заметна во Флоренции. Великий город Медичи не проявил особого энтузиазма по поводу изобретения печатного станка. Теперь за это пришлось заплатить, поскольку вниманием публики завладели пророчества Савонаролы — сначала его проповеди, а затем их печатные версии. Типографии Флоренции, лишенные покровительства, естественно, были рады новой аудитории[173].

В Венеции, Риме, Милане и других городах итальянские писатели забыли про гуманистическое красноречие и начали публиковать оскорбительные политические тексты, обличающие завоевателей. Поэзия периода французских вторжений наполнена красочной жестокостью и сетованиями итальянских поэтов на последствия эгоистичных и недальновидных политических решений, лицемерия церковных лидеров, тщеславия князей и никчемность договоров и мирных союзов. Немногое из этого попало в печать, большинство текстов оставались рукописными и анонимно распространялись в общественных местах. С 1513 года и после избрания папой Льва X политическая поэзия была направлена против него и его преемников, вся коллегия кардиналов обвинялась во множестве грехов и пороков.

Литература такого характера указывает на бедственное положение Италии. Контраст между оптимистической праздничной литературой, публикуемой французской короной, и крайне негативными итальянскими паскинадами (сатирическими стихами) колоссален. Политическая поэзия Рима, несмотря на остроумие, была сильно ограничена описанием событий внутри страны. Вполне возможно, что у кардинала Армеллини была любовница, но был бы Рим лучше защищен, а дела церкви лучше управлялись бы, будь он целомуд-ренным? Авторы концентрировали свое внимание на мелких проб-лемах и из-за этого не могли увидеть более масштабную картину. И эта же судьба ждет сатириков последующих веков: бессильное ликование, приводящее в ярость правителей, на мгновение отвлекающее, но в конечном итоге ничего не меняющее.

Туман войны

Междоусобные конфликты и консервативный стиль письменности в Италии не позволили эффективно использовать печать, как это происходило во Франции. Поэтому первыми, кто последовал за французами в сферу политической пропаганды, были не искушенные итальянцы, а их противники Габсбурги. После восхождения на престол Карла V и его коронации императором Священной Римской империи в 1519 году он воплотил в жизнь династические планы своего деда Максимилиана. Франция была окружена территориями Габсбургов. Борьба за превосходство сопровождалась бесконечными сражениями, эти конфликты широко освещались в печати.

Увеличение и снижение количества памфлетов наглядно отражало ход конфликта. Французская военная кампания в Италии спровоцировала шквал публикаций в период с 1516 по 1529 год. Коронация Фердинанда I королем Венгрии, сразу за которой последовало возобновление Французской войны, активировала печатную индустрию в Нидерландах. В эти годы Антверпен становится северным новостным средоточием Европы и крупным центром печати. Более тридцати издательств освещали хронику действий императора по усмирению Франции[174]. Излишне говорить, что обе стороны старались концентрировать внимание людей на победах, а не признавать неудачи. Верные подданные Карла V читали о великой победе короля в Тунисе в 1535 году, но не о катастрофическом поражении в Алжире шесть лет спустя. А в 1527 году именно французы решили предать гласности скандал вокруг Рима, разоренного имперскими войсками под руководством французского перебежчика, герцога Бурбонского. Голландские издатели предпочли не комментировать ситуацию до тех пор, пока триумфальный въезд императора в Рим в 1536 году не предоставил им более приятную тему.

Кульминация этого полемического настольного тенниса пришлась на 1542–1544 годы, период напряженной дипломатии, завершившийся военными действиями на нескольких территориях одновременно. В 1538 году Карл V и французский король Франциск I подписали мирный договор. Теперь перед Франциском стояла деликатная задача объяснить политически информированным гражданам своей страны, почему во время путешествия императора из Италии в Нидерланды противника следует тепло принимать на территории Франции. И вновь на помощь пришли деятели литературы: Климент Маро прославил Карла как нового Юлия Цезаря, на этот раз прибывшего в Галлию с миром. Тем временем французские типографии опубликовали увлекательные отчеты о приеме императора в Орлеане и Париже. Однако к 1542 году хрупкое перемирие развалилось. Французское объявление войны было опубликовано и распространено в четырех французских городах: Париже, Труа, Лионе и Руане[175]. В провинциальных городах на тот момент печать была слабо развита. Однако недавно обнаруженные памфлеты, напечатанные в Руане между 1538 и 1544 годами, позволяют нам реконструировать неожиданные подробности того периода[176]. Брошюры в Руане были очень простыми: они печатались в формате октаво, редко содержали больше четырех страниц. Тем не менее они позволили местным читателям наблюдать за ходом событий.

Брошюры Руана особенно ценны тем, что дают нам редкую возможность взглянуть на новостное сообщество за пределами элитарного круга, принимающего политические решения, а также хорошо информированных граждан столицы. К весне 1544 года император направил войска на север Франции. Однако даже в эти опасные месяцы читателям в Руане предлагали различные оптимистичные бюллетени о незначительных имперских неудачах. Несмотря на то что читателей Руана намеренно вводили в заблуждение с точки зрения общей стратегической ситуации, которая была ужасной, они с удовольствием читали эти памфлеты. В течение шести лет две типографии вели хронику военной обстановки, однако после подписания мирного договора быстро угасли.

Насколько эффективны были эти попытки мобилизовать общественное мнение? В 1543 году английский посол в Париже сообщил, что подданные французского короля «сплетничают не только здесь, но и повсюду в его владениях»[177]. Нужно учитывать, что посол был представителем враждебной страны и вряд ли беспристрастным свидетелем. На самом деле, в этот период страна была невероятно сплочена. Во всяком случае, об этом можно судить по публикациям того периода. Анонимный парижский летописец составил повествование о событиях, основанное на документах, находящихся в открытом доступе. Он верит этим документам и выступает настоящим конформистом, пытается понять и оправдать правителей. Даже те, кто имели более привилегированный доступ, описывали события как настоящие патриоты. Такие авторы, как Жан Буше, который написал подробные отчеты о военных кампаниях, твердо возлагали ответственность за войну на врагов короля. Гийом Парадин оправдал войну 1542 года, назвав ее следствием предательства императора, даже возложив на Карла ответственность за смерть дофина в 1536 году, «отравленного неслыханной злобой императора». Отголоски можно найти даже в «Гаргантюа и Пантагрюэле» Рабле, а именно в нечестном пасквиле на Пихрохоле, правителя, который считает себя новым Александром.

Попытки представить королевскую политику и военные события в позитивном ключе в целом были хорошо восприняты, гораздо опаснее было оставлять людей без информации, с чем французская корона столкнулась после битвы при Павии в 1525 году. Известие о поражении и захвате Франциска I было передано местным управленцам письмом. Публике же ничего не рассказали. Неудивительно, что тут же появились слухи о том, что поражение означало «проигрыш в войне и разрушение королевства»[178].

В Нидерландах усилия по формированию патриотической идентичности посредством новостей не увенчались успехом. Семнадцать провинций, объединенных Карлом V, никогда не были нацией, а присоединение последних независимых территорий было завершено лишь в 1543 году с подчинением герцога Гелдерланда. Каждая из провинций тщательно поддерживала свои собственные отношения с императором, который был графом Фландрии, герцогом Брабантским, лордом Голландии и т. д. Таким образом, было непросто продвигать идею общего дела против общего врага. Это в особенности касалось южных франкоговорящих земель. Когда в 1513 году город пал перед англичанами, Генрих VIII описал город так: «…неисправимые и плохо воспитанные люди, сочиняющие фарсы, баллады и песни о своих соседях»[179].

Известно, что голландцы не были склонны помогать соседним общинам, которые могли стать их коммерческими соперниками, во время войны. Сбор средств для продолжения войны с Францией предоставил императору Карлу возможность убедить своих подданных из Нидерландов, что они должны вспомнить о своем долге «защищать свое отечество»[180]. Однако одних слов было недостаточно, чтобы создать единство нации там, где его раньше не было. Книги, в которых изображены торжества и сцены въезда в Антверпен сына Карла, Филиппа, в 1549 году, спустя годы комментировали как свидетельство неуместной экстравагантности. В периоды опасности Нидерланды выступали единым фронтом. Поражение вражеского генерала во время войны императора с герцогом Гелдерландом в 1542 году праздновалось на всей территории. Однако истинное чувство национальной принадлежности появляется лишь во второй половине столетия, когда эта нация выступит против иностранных угнетателей[181].

Периоды войны неизбежно вызывали сильные эмоции. Публикуя в основном патриотические новости, издатели брошюр отражали надежды своих читателей. Беспристрастного анализа реальной обстановки в прессе не стоило ожидать, даже если бы это было разрешено. К этому времени в большинстве государств Европы были свои способы контроля над прессой, направленные на предотвращение распространения не одобренных текстов. После протестантской Реформации эти системы проверки перед публикацией (скорее теоретические, чем практические) были усилены суровыми наказаниями. Издатели знали, что им нужно действовать осторожно. Но было бы неправильно приписывать исключительно лояльный тон новостных брошюр в первую очередь цензуре. Хотя французская пресса тщательно регулировалась, большинство типографий охотно выпускли патриотическую литературу. В тумане войны стало невозможно узнать истинное положение дел из новостных публикаций. Те, кому нужна была более точная информация, например продавцы с партиями товаров в пути, продолжали охранять свои собственные конфиденциальные средства связи.

О налогах и двоевластии

Непрекращающаяся война XVI века спровоцировала расширение государственного аппарата. Армии становились больше, военные кампании — длиннее, а оборонительные укрепления — сложнее. Все это требовало развития разветвленной бюрократии и привлечения еще большего количества денег. Правители Европы понимали, что постоянное взимание денежных пожертвований от находящихся в тяжелом положении граждан требует объяснения и определенной степени убеждения. Это было общество, которое все еще верило в то, что король, как и другие великие лорды, должен жить за счет доходов со своих земель. И хотя это уже было не так, более практичного объяснения еще не придумали, и граждане должны были регулярно отдавать часть своего дохода для поддержки государственного аппарата.

В XVI веке дела правительства все чаще освещались в прессе. Печатные указы, законы и прокламации были призваны информировать граждан о новых обязательствах и постановлениях, собирать деньги, требовать повиновения и предупреждать о беспорядках. Но у них также была важная новостная функция. Чтобы побудить граждан добровольно платить налоги, государственные органы часто предлагали довольно подробные объяснения того, почему возникла необходимость введения новых сборов.

То же самое и с регулированием преступности или торговли. Сведения о намерениях часто излагались в преамбуле к печатному указу, а далее следовал очень подробный и откровенный отчет о процессе принятия того или иного решения.

Информационные брошюры, конечно, были популярны, но большинство людей, не относящихся к политической и коммерческой элите, не были затронуты описываемыми событиями. Закон, напротив, предъявлял требования ко всем, поэтому должен был быть широко известен. В государствах Западной Европы информацию о приказах короля приходилось доводить до сведения рассредоточенного населения. Во Франции монархия сознательно использовала систему налогообложения для обоснования своих внешнеполитических целей.

В первой половине века, несмотря на то что право короны на взимание налогов теоретически было неограниченным, запросы о дополнительных сборах часто сопровождались подробным объяснением того, почему они были необходимы. Взысканные в 1517 году 2,4 миллиона ливров были оправданы как цена достижения мира; аналогичная сумма, собранная в 1522 году, свидетельствует о нуждах артиллерии для сопротивления английскому вторжению в Бретань[182]. В 1526 году, в период кризиса после Павии, сбор дополнительных средств королева-регент сопровождала подробными объяснениями политических решений, которые привели короля в Италию, и в то же время уверяла народ в своём постоянном стремлении к миру.

Большинство сообщений было передано традиционно, посредством рукописных писем. Их авторы доверяли ограниченному кругу лидеров местного сообщества. Большинство людей получили бы информацию вместе с требованием налогов, отправленных из провинциальных столиц. Однако по прошествии столетия все большее количество королевских указов печаталось. Во времена правления Франциска I было напечатано только 2 процента королевских актов, но ко времени правления его внука Франциска II (годы правления 1559–1560) эта доля возросла до 20 процентов. В смутные времена французских религиозных войн правительство активно использовало печать. В течение столетия королевские указы были изданы более чем пятью тысячами копий[183]. Указы, изданные в Париже, распространялись по провинциям путем ретрансляции местным издательствам.

В Англии сменявшие друг друга правители столкнулись с трудной задачей примирить верующих. Отказ Генриха VIII от Римской церкви и папы превратил Англию в протестантское государство во время правления его сына Эдуарда VI (1547–1553). С приходом к власти Марии I в 1553 году политикам стало ясно, что страна вернется к католицизму. Это было осуществлено парламентским актом 1554 года, после череды действий, направленных на подавление религиозных дебатов и нежелательных демонстраций против политики королевы.

Желания Марии были поддержаны прокламацией от августа 1553 года, запрещающей религиозные споры, а также несанкционированные пьесы или печатные издания. В тексте прокламации читателя убеждали в том, что королева, хотя и была вынуждена по совести следовать своей религии, не имела намерения навязывать свой выбор своим подданным, если эта мера не будет общепринята. Также там освещалась проблема беспорядков, вызванных религиозным инакомыслием. И только после шестисот слов (и помните, что это должно было быть провозглашено вслух) прокламация доходит до сути вопроса: всем запрещается «печатать какие-либо книги, материалы, баллады, рифмы, интерлюдии [пьесы], если только у них нет письменного разрешения ее светлости на сие деяние»[184].

Печатались прокламации в Лондоне, но несанкционированная постановка представляла опасность в любой точке королевства. Поэтому прокламация была напечатана в типографии королевы и распространена повсеместно. Местные чиновники, получившие копии, должны были ознакомиться с документом и передать суть местным правоохранительным органам. Трудно представить себе текст такой сложности, зачитанный традиционно в общественных местах. Таким образом, распространение печатных текстов играет все более важную роль в пропаганде государственной политики. Королевские акты и воззвания вывешивались на постах или досках в общественных местах. Однако следует отметить, что это воззвание, как и многие прокламации Тюдоров, было напечатано на одном листе с обеих сторон; его было бы нелегко прочитать, если бы он был прикреплен к доске. Листовки также можно было найти в магазинах и общественных местах. В апреле 1537 года Адам Льюис, школьный учитель из Вест-Моллинга близ Мейдстона в графстве Кент, зашел в местный магазин, «где лежали некоторые акты, касающиеся одежды, артиллерии и незаконных игр»[185].

4.2. Елизавета I. Прокламация о ввозе в королевство незаконных и крамольных книг

В 1563 году перед королевой Елизаветой стояла еще более сложная задача. Ее смелая попытка возобновить союзные отношения с Францией путем сотрудничества с французскими гугенотами закончилась катастрофой. В то же время английский экспедиционный корпус в Ньюхейвене (Гавр) был поражен чумой. Командующему экспедицией графу Уорику не оставалось ничего другого, кроме как всеми правдами и неправдами вывести остатки гарнизона[186]. Когда побежденная армия отступила домой, правительство издало прокламацию, в которой запрещало возвращение заразной армии. Значительная сумма в 17 фунтов стерлингов была выделена на оплату посыльных, которые разносили печатные копии по королевству[187].

Это была реакция на события чрезвычайного характера, введение большинства законов в XVI веке было довольно рутинным занятием. В текстах часто делалась сноска, где утверждалось, что постановления были приняты по инициативе заинтересованных граждан. В целом некоторые законы действительно иногда стимулировались призывами заинтересованных сторон. Чаще всего это были кулуары парламента, которые хотели ограничить конкуренцию, обеспечить соблюдение правил ученичества или отремонтировать дороги и мосты.

Использование печати для достижения таких целей было нецелесообразно ввиду недолговечности материалов. Повседневная печать такого рода не предназначалась для хранения: выставленные копии, как правило, оставляли прикрепленными до тех пор, пока они не становились неразборчивыми из-за дождя или не закрывались другими объявлениями. А иногда они терпели и не такие унижения. В 1535 году четыре человека были вызваны к магистратам Ковентри, их обвиняли в срыве прокламаций, вывешенных на рынке, что расценивалось как подстрекательство к мятежу. Оказалось, что они выпили и пошли справить нужду, и один из них использовал бумагу, чтобы «подтереть свой хвост»[188].

Данные печатные материалы не предполагалось сохранять, поэтому нам повезло обнаружить архив антверпенского печатника Кристофа Плантена. Плантен известен публикацией некоторых величайших книг, изданных в Нидерландах в ту эпоху, он также занимался печатью постановлений для местного городского совета. В своем личном архиве он сохранил копии[189]. Благодаря этому в случае с Антверпеном мы можем проследить деятельность городской администрации в течение десятилетнего периода.

Антверпен был одним из величайших городов Европы, а времена были неспокойные. Городские указы отражают влияние на городскую жизнь восстания в Испании и повторного завоевания 1585 года. Во время этих великих событий было необходимо обеспечить продовольствием большую часть населения города. Большое внимание уделяется правильному регулированию рынков. Например, в указе была рассмотрена проблема нарушений в торговле птицей: было обнаружено, что торговцы продают своих цыплят далеко от назначенного птицеводческого рынка. Поэтому постановлено, что отныне будут применяться следующие правила, и далее перечислялись наказания для нарушителей[190].

Часто историки не придавали значения подобным законам, однако для европейцев того периода это были самые важные законы, ведь они не хотели привезти на рынок свой товар, чтобы развернуться и поехать обратно или чтобы его попросту конфисковали. Более того, изучая законы такого рода, мы обнаруживаем зарождение новостной культуры, затрагивающей внутренние дела. Это были новости, которые раньше были просто сплетнями, а не тем, что освещалось в международной переписке и печати. А в XVI веке вопросы внутренней политики начали появляться в печатных изданиях.

Преступления

Многие граждане Европы так или иначе становились свидетелями казней. Это было неотъемлемой частью жизни средневекового сообщества[191]. О большинстве преступников вскоре забывали. Однако иногда подробности преступлений могли зафиксировать в дневнике или в переписке. Зачастую информацию о преступлениях можно найти только в записях суда, который слушал дело и выносил приговор. В XVI веке новый тип публикаций позволил широкой пуб-лике узнавать о наказаниях из рекламных проспектов.

Эти иллюстрированные листовки стали характерной чертой немецкой печатной культуры XVI века. У них был очень красивый дизайн. В верхней половине листа был рисунок с кратким описанием события. Листовки не были предназначены для хранения, обычно их передавали из рук в руки или развешивали на стенах. Информацией о них мы во многом обязаны священнику-коллекционеру из Швейцарии Иоганну Якобу Вику.

Вик начал собирать свою коллекцию вскоре после того, как получил должность в Цюрихском соборе в 1557 году[192]. Здесь он работал с лидерами цюрихской церкви Генрихом Буллингером и его преемником Рудольфом Гвальтером. Оба много привнесли в его коллекцию, в частности, Буллингер был участником одной из самых развитых сетей по переписке в Европе, и он охотно передавал своему коллеге крупицы интересных новостей. Вик начал собирать свою коллекцию в 1560 году. С тех пор и до самой смерти в 1588 году Вик каждый год собирал массивные издания, заполненные сообщениями о великих событиях в Швейцарии и за ее пределами. Как и все великие коллекционеры, Вик был эклектичным в своих пристрастиях. Иногда он записывал отчеты из писем или дипломатических депеш — священник проявлял особый интерес к борьбе гугенотов во Франции. О его коллекции быстро узнали местные жители и заходили к нему с рассказами о событиях и чудесах, которые они видели или слышали. Вик тщательно записывал эти отчеты вместе с текстами из информационных брошюр, которые ему приносили. Многие из этих рукописных заметок дополнялись изящными иллюстрациями. В его альбомах также сохранились и печатные материалы: в общей сложности 500 брошюр и 400 листовок. Важным источником для Вика был цюрихский типограф Кристоф Фрошауэр, который привозил для коллекционера материалы с Франкфуртской ярмарки. Именно поэтому большинство печатных листов в сборнике происходит из Германии.

Эти материалы представляют собой незаменимый ресурс для изучения ранних новостей о преступлениях. Стилистически ксилографические иллюстрации делятся на три группы. Первые, их меньше всего, иллюстрируют основной драматический момент в повествовании. Примером может послужить рассказ об ученике, который убил десятилетнюю девочку и расчленил ее тело. Гравюра на дереве показывает преступника в окружении частей тела[193]. Чаще изображали несколько последовательных сцен, повествующих о событиях от места преступления до места казни. Этот стиль, присущий средневековой живописи, был особенно хорошо адаптирован для освещения преступлений, где жестокость способа казни сопоставлялась с жестокостью преступления. На некоторых из этих листовок также изображали преступника, которого пытали по пути к месту казни[194]. Данный вид иллюстрации был разбит на отдельные фрагменты, которые складывались в повествование, в манере комикса. Одно преступление, которое отобразили в обоих стилях иллюстрации, — это шокирующее дело Блазиуса Эндреса, который, обнаружив, что его жена крадет у него деньги, убил ее и их шестерых маленьких детей[195]. Это преступление было совершено в Вангене, в 150 километрах к северу от Цюриха. Один из плакатов был напечатан в Линдау, другой — в Аугсбурге, что на 150 километров севернее.

4.3. Истинное преступление. Изображение убийства молодой женщины подмастерьем-немцем

О самых невероятных преступлениях молва уходила далеко за пределы не только города, но даже страны. Лондонский печатник Томас Пурфут опубликовал в 1586 году отчет о тройном убийстве, совершенном французом в Руане, жертвами которого были трактирщик, его жена и ребенок[196]. Читатели были ошеломлены этим преступлением, несмотря на то, что в данном случае событие произошло за границей. Людям нравилось читать о шокирующих поступках и правосудии, что обеспечивало хороший спрос для такого рода информационных брошюр[197]. Наказание в данном случае рассматривалось как необходимая составляющая борьбы между добром и злом. В обществе, где у государства были весьма ограниченные ресурсы для превентивных мер охраны правопорядка, было широко распространено мнение, что только страх ужасной смерти может действовать как сдерживающий фактор. В криминальной литературе большинство задержанных перед смертью раскаивались. А умереть благочестивой смертью было важной частью процесса искупления[198]. В своем дневнике Вик записывает случай, когда молодой вор шутил всю дорогу до места казни, а умер со словами: «Господь Иисус, прими мою душу»[199].

Последний случай был недостаточно интересным и не заслужил пуб-ликации. В печать попадали только самые яркие события, как, например, человек, который замаскировался под дьявола, чтобы совершить свои преступления[200]. Такие истории часто приукрашивали сверхъестественными деталями, и они становились сенсациями, приносящими много денег издательствам. В печати регулярно появлялись рассказы о чудовищных новорожденных, странных животных, необычных погодных явлениях и стихийных бедствиях[201]. Землетрясения и наводнения тщательно документированы. Безусловно, наиболее популярными среди покупателей были рассказы о небесных явлениях. Вик усердно и без скептицизма фиксировал эти события. Кометы и другие небесные явления интерпретировались как предвестники грядущих бедствий. Северное сияние в 1560 году связывали с необычайным количеством различных событий в течение следующего десятилетия. В записях Вика сохранилось великолепное изображение северного сияния из более позднего периода[202]. В 1571 году он скопировал отрывок из французской брошюры за авторством Нострадамуса, описывающего комету, увиденную в небе над Лангром. Некоторое время спустя Вик вернулся к этой странице, чтобы добавить еще одно размышление: «Я считаю, что это явление можно рассматривать как предупреждение об ужасных убийствах, которые произошли в следующем году в день святого Варфоломея в Париже и других местах Франции[203].

Особый интерес в печати вызывали преступления, совершенные женщинами. Отчасти потому, что они были исключительно редкими. Всесторонний обзор немецких юридических документов для Вюртемберга XVI века показывает, что только около 5 % преступ-лений совершались женщинами[204]. Например случай, описанный в английской брошюре, повествует о женщине, которая подстрекала своего любовника убить ее мужа, вызвал дикий восторг публики. Особенно шокировали преступления женщин против собственных детей. Мы обнаружили листовку от 1551 года, где проиллюстрирован случай с женщиной, которая убила своих четверых детей, прежде чем совершить самоубийство[205]. Как и большинство печатных плакатов, тексты были представлены в стихах, повествующих о том, что голодающая женщина не видела другого выхода из своего затруднительного положения. Эта история демонстрирует самые сильные страхи общества, в котором многие жили на грани выживания и где внезапная смерть кормильца, неблагоприятная погода, разразившаяся война могли ввергнуть в нищету. Подобные опасения объясняют появление иной сказки о божественном провидении, в которой голодающая семья спасается дождем из кукурузы. Этот рассказ был напечатан в нескольких вариантах и даже был включен в английский сборник Божественных чудес в конце XVII века[206]. Болезненное внимание к небывалому граду и экстремальной погоде говорит о сильном беспокойстве по поводу продовольствия.

Большинство памфлетов и информационных листков о преступ-лениях были опубликованы без указания автора. Чаще всего, если автор указывался, то это был священнослужитель. Это менее удивительно, чем может показаться. Такие драматические события были отличной почвой для проповедей. Ужасные преступления подтверждали порочность человеческой натуры и дьявольские деяния. Успех плаката 1551 года, описывающего убийство четырех детей голодающей матерью, во многом был обусловлен умелым слогом Буркарда Вальдиса, лютеранского пастора. Вальдис был плодовитым сочинителем басен, пьес и антипапской сатиры, и он смог выжать каждую каплю пафоса из ужасной сцены, когда юный сын, загнанный в угол в подвале, умолял:

О матушка, пощади меня, я сделаю все, что ты скажешь.

И воду я буду носить за тебя.

Пожалуйста, не убивай меня!

Мольбы были тщетны, все было напрасно.

Во власти дьявола была и жизнь ей не мила была[207].

В каждой истории приветствовалась мораль. Для пастора Йоханнеса Фуглина из Базеля ужасные убийства, совершенные молодым ткачом Полом Шумахером, были классическим случаем порочности из-за праздного житья во грехе. «Такие шокирующие и ужасающие случаи, связанные с пролитием человеческой крови, случались и в прошлом, но в наши дни они случаются все чаще»[208].

4.4. Дождь из кукурузы. Иоганн Вик был не менее увлечен этими рассказами о вдохновляющих чудесах

Неудивительно, что эти сенсационные дела привлекали к себе внимание прессы, даже если преступления совершались далеко или прошло уже много времени. Плакат Уолдиса был напечатан трижды в 1551 году и еще раз спустя более двадцати лет. Принимая во внимание распространенное мнение XIX века, что подобные события удовлетворяют вкусы лишь низших классов, стоить отметить, что в Средние века подобные новости уважались и читались всеми социальными классами[209]. Общества XVI и XVII веков окружало много рисков; требовались смелость и стойкость, чтобы пробиться сквозь многочисленные опасности к процветанию. Ирония заключается в том, что в основном эти криминальные листовки читали те, кто добился определенной стабильности и материального успеха. Они служили напоминанием о том, что даже в самых счастливых домах опасность непредсказуемо таится за каждым углом, а мир и порядок может быть разрушен в одно мгновение.

Ведьмы

Вероятно, нет ничего удивительного, учитывая теологическую подоплеку, в том, что новостные публикации также демонстрируют растущую озабоченность сообщества по поводу колдовства. Нет никаких сомнений в том, что печать сыграла свою роль в разжигании охоты на ведьм в XVI и XVII веках[210]. Ранее священнослужители старались не уделять внимания требованиям о преследовании колдовства. Австрийский инквизитор Генрих Крамер, один из первых охотников на ведьм, имел довольно плохие отношения с местным епископом, который угрожал изгнать его силой, если тот останется в епархии. Крамер изменил положение дел, напечатав свое руководство по охоте на ведьм. Несмотря на то что «Маллеус Малефикарум» не получил одобрения университетских теологов, в печати он произвел фурор[211]. Наряду с изданием Ульриха Молитора это был новый популярный жанр научных публикаций[212].

Руководства учили людей, как выявлять и избавляться от ведьм. Нам удалось реконструировать некоторые судебные процессы над ведьмами на основе печально известного дела женщины, казненной после поджога города Шильтах в Шварцвальде в 1533 году. Сообщение о ее деле вышло в печати меньше чем через неделю, и спустя еще несколько недель появилось в Лейпциге, на другом конце Германии. Наибольшую известность это дело приобрело, когда нюрнбергское издательство заказало гравюру у художника Эрхарда Шона, которая затем была выпущена в виде плаката. Текст пришлось сильно упростить, однако это только добавило сенсационности. Именно эту версию Вик получил годы спустя и вставил в свои альбомы[213].

По словам Кристофера Фробена, к тому времени «дьявола Шильтаха» знали по всей Германии. Если бы это было так, то это могло быть связано только с успехом дела как медиасобытия. Не все это одобряли. В 1535 году страсбургский типограф подал заявку на лицензию на печать иного отчета об этих событиях, но магистраты отказали ему, заявив: «Мы не занимаемся дьявольскими делами»[214]. Тем не менее вскоре все изменилось. Протестантская Реформация обострила конфликт между Богом и дьяволом; книги, описывающие дьявола и его соратников, заполнили прессу и проповеди лютеранских пасторов. А последовавшие суды и казни создали работу для печатных издательств.

Некоторые представители интеллигенции во главе с голландским врачом Иоганном Вейером продолжали призывать к сдержанности[215]. Однако если научные тексты оставляли место для сомнений и дискуссий, брошюры и тем более плакаты такой опции не оставляли. К концу XVI века информационные бюллетени сообщали о массовых казнях ведьм в различных частях Германии и Эльзаса. В одном таком бюллетене рассказывается, как дьявол созвал собрание ведьм в замке в Кольмаре, куда прилетело пятьсот человек на кошках или телятах[216]. Тогда было казнено более ста ведьм.

XVI век продемонстрировал, что печать может быть важным инструментом в управлении государством. С помощью печатной продукции проще было доносить информацию до всех слоев населения. Это был один из самых эффективных способов формирования общественного мнения. Однако жители Европы не верили всему, что писали в прессе, они имели свою точку зрения, сравнивая информацию в печатной продукции с тем, что они слышали на улицах. Опасаясь полемики, правительство делало все возможное, чтобы контролировать новостные ресурсы, но это становилось все сложнее и сложнее.

Глава 5

Конфиденциальная корреспонденция

К середине XVI века развитие печатной индустрии открыло доступ к информации большому количеству людей по всей Европе. К услугам тех, кто хотел быть в курсе текущих событий, теперь было огромное количество печатных брошюр и листовок. Эти газетные издания стоили крайне мало, многие из них продавались по пенни или его эквиваленту. Привилегированные группы людей, которые были основными потребителями новостей в средневековой Европе, эти события во многих отношениях тревожили. Раньше новости были конфиденциальной информацией, которой обменивались доверенные лица. В силу того, что вы знали человека и его репутацию, вы понимали, что ему можно доверять[217]. Но что можно сказать о новостной брошюре, которую зачастую издавал неизвестный типограф где-то далеко, а теперь они беспорядочно распространяются на рынке? Новости превратились в коммерческий продукт. Подорвало ли это доверие к информации? Как можно было понять, чему верить? Событие преувеличивалось для пущего эффекта или ради денег?

Эти вопросы были как никогда актуальны для правителей и купцов Европы. Они изучали печатную продукцию, чтобы понять общественное мнение, но им нужны были собственные источники новостей для понимания реальной картинки. Для представителей власти доверительная корреспонденция оставалась критерием надежности. В элитарных кругах информацией продолжали обмениваться традиционными способами: посредством разговоров, наблюдений и, если все остальное не помогало, шпионажа. Печать не вытеснила традиционные методы добычи информации, во многих отношениях сети конфиденциальной корреспонденции даже укреплялись, а почтовые сети совершенствовались, что позволяло эффективнее поддерживать переписку. Дружественные связи были все также важны, а правители полагались на информацию и советы от послов.

В XVI веке стремление к быстрой и надежной информации привело к возникновению первых частных новостных агентств. Эти информационные агентства занимались рассылкой платных рукописных информационных бюллетеней, и знали о них немногие. Тем не менее они сыграли важную роль в создании международной новостной сети. В течение двух столетий их информационные бюллетени, или avvisi, как их называли, были критерием надежности для тех, кому нужно было быть в курсе событий и кто мог позволить себе оплачивать подписку.

Дипломаты, конечно, предоставляли конфиденциальные брифинги и давали советы. Послы использовали свой опыт, чтобы отличить слухи от фактов и предложить свое собственное мудрое суждение о местной политической ситуации. Хотя послы и сами любили почитать прессу. Иногда их клиентам казалось, что они лишь переписывают печатные дайджесты новостных агентств. Так появилось новое средство массовой информации и, как и само искусство дипломатии, его истоки следует искать в Италии эпохи Возрождения.

Миротворцы

XVI век был веком дипломатии. Хотя потребовалось время, чтобы дипломатическая сеть распространилась на всю Европу. Несмотря на то что итальянские города-государства обменивались послами с XV века, более крупные королевства держались более обособленно: после коронации Франциска I в 1515 году у Франции был один постоянный посол. Когда же он умер в 1547 году, их было уже десять[218]. Послы стали главным украшением двора эпохи Возрождения, жизненно важным символом статуса их народов в европейской государственной системе. Казалось бы, что послы, представляющие высшие социальные слои населения своих стран, будут путешествовать, делясь любезностями и информацией. Но их личности, интриги и нередкая борьба за первенство были предметом оживленных споров.

В XIV веке послов воспринимали как инструмент, который позволял решить конкретную проблему, например заключить союз между двумя государствами. На практике же все было иначе. В то время как вопрос дипломатического брака можно было решить довольно быстро, договоры или союзы требовали времени. Послы редко обладали полномочиями принимать важные решения во время переговоров. Таким образом, процесс мог затянуться, пока посол запрашивал дальнейшие инструкции.

5.1. Дипломатическая миссия о прошении руки дочери короля для вступления в брак

А дипломатическая депеша стала непреднамеренным побочным продуктом этого процесса. «Дело посла, — как неоднократно подчеркивал Бернар дю Розье в своем произведении “Краткий трактат” (1436) о дипломатической должности, — сохранение мира[219]. И чем быстрее послу удавалось урегулировать вопрос, тем лучше было всем. И никто не предполагал, что впоследствии они станут привилегированными информаторами принимающих сторон. Со временем переговоры между враждебными державами становились все сложнее, необходимость в понимании настроения, силы и истинных намерений потенциальных союзников становилась все более острой. Послы должны были регулярно писать домой. Искусство дипломатии породило совершенно новую среду: политические заметки. Это была первая настоящая попытка анализировать исход-ные данные.

Мы практически ничего не знаем о самых первых дипломатических депешах. И хотя итальянские государства имели довольно развитую бюрократическую систему, они не предусмотрели регулярные отчеты послов. Самые ранние экземпляры сохранились только потому, что они попали в семейные архивы: деловые бумаги и депеши, накопленные посланником за границей, оставались, как и министерские документы, их личной собственностью, которую нужно было хранить или утилизировать по своему усмотрению[220]. Венеция пыталась добиться, чтобы все документы, находящиеся в распоряжении дипломатов, по возвращении были переданы государству, но безуспешно[221]. Произошло это лишь в 1490-х годах — Венеция начала собирать архив. На протяжении двух столетий итальянские послы демонстрируют невероятную осведомленность, пишут в депешах проницательные наблюдения о политике, обычаях и личностях своих хозяев. Их сообщения варьируются от самых насущных вопросов дня, сплетен и странных происшествий до более антропологических наблюдений о различиях национального характера, одежды и поведения. Закаленные в суровых условиях итальянской политики, эти прагматичные и вдумчивые выходцы из элитарных кругов идеально подходили для этого нового ремесла.

Дипломатические депеши, конечно, не были публичными документами. Они предназначались только для ограниченного круга государственных советников: это были новости и анализ для привилегированной элиты. Однако некоторые новости все же просачивались из-за неосмотрительности или тщеславия посланника. После завершения миссии послы предоставляли финальный отчет, Relazione, в котором подводили итоги. Высказывали свое мнение о характере правителя и его главных советниках, о сильных и слабых сторонах государства, взглядах и настроениях людей[222]. Отчеты предоставлялись устно мужчинами, которые наслаждались возможностью проявить эрудицию. Relazioni с нетерпением ждали. Кто из присутствующих не удивился бы наглости откровенного описания французского короля Карла VIII в 1492 году послом Заккарией Контарини:

«Королю Франции двадцать два года, он невысокого роста и плохо сложен, у него уродливое лицо с большими белыми глазами, которые видят меньше, чем должны были бы видеть. У него орлиный толстый нос, пухлые губы, которые он постоянно держит открытыми, у него нервно дергаются руки, и он медленно говорит. По моему мнению, которое может быть совершенно неверным, я определенно считаю, не отличается выдающимися внешними или же умственными данными»[223].

5.2. Чтение депеши венецианскому дожу и другим членам Синьории

Это было не по-доброму. Тем более что эта откровенная и грубая оценка, скорее всего, просочится обратно во Францию, испор-тив отношения и усложнив жизнь неудачливому преемнику Контарини на посту посла. Но среди современников такие донесения вызывали восхищение. Анонимный французский автор очень верно подметил, что новым послам следует ознакомиться с Relazioni своих предшественников, чтобы начать свои миссии хорошо проинформированными[224]. Эти документы распространялись среди сенаторов, и многие венецианские семьи хранили копии тех, которые, по их мнению, приносили им честь. С течением времени копии делались и распространялись, некоторые экземпляры продавались. К концу XVI века венецианский сенат, наконец, признал общественную ценность Relazioni и позволил небольшому количеству из них появиться в печати.

5.3. Карл VIII. Франция

Заграничная ложь

Важной фигурой в развитии международной дипломатии был проницательный и дальновидный Фердинанд, король Арагона (годы правления 1479–1516). Как правитель Средиземноморского королевства Испании он проявлял большой интерес к Италии. Как соправитель Кастилии благодаря браку с Изабеллой Фердинанд управлял зарождающейся сверхдержавой Европы — Испанией. Его великая стратегическая цель состояла в том, чтобы бросить вызов гегемонии Франции; его главный инструмент — союз, поддерживаемый традиционными династическими браками. Преследуя эти цели, Фердинанд основал сеть постоянных послов, он был первым из европейских правителей, сделавшим это. Он даже пытался поселить посла во Франции с целью сбора военной информации, но Карл VIII оказался не дураком, и посланник Фердинанда вскоре был отправлен домой[225].

Фердинанду было нелегко угодить. Время от времени король подолгу ничего не писал своим послам и часто держал их в неведении о своих планах. В то же время его требования о регулярном информировании не учитывали материально-технических препятствий. Его многострадальный лондонский посланник доктор де Пуэбла подсчитал, что для ежедневной отправки новостей Фердинанду, как того требовал король, было необходимо шестьдесят курьеров, в то время как располагал де Пуэбла лишь двумя, и с теми с трудом мог расплатиться. Фердинанд довольно небрежно обращался с документами и зачастую оставлял сундуки с бумагами в отдаленных замках. Но, как и его неудержимый современник император Максимилиан, Фердинанд был новатором. Его послы провели на своих постах достаточно времени, чтобы стать настоящими экспертами: девять лет было нормой, а де Пуэбла провел в Лондоне большую часть последних двадцати лет своей жизни. В результате Фердинанд завещал своему внуку Карлу V испанский дипломатический корпус, который оставался неизменным в европейской политике до конца века.

Эффективную дипломатическую работу демонстрирует посол императора Карла при дворе короля Англии Генриха VIII Юстас Чапуи[226]. Впервые Чапуи прибыл в Англию в сентябре 1529 года при неблагоприятных обстоятельствах. Генрих VIII к этому моменту бесповоротно решил продолжить развод с Катериной Арагонской. Королева, ранее служившая ценным источником информации для испанских послов, больше не была доступна для консультации. Послу было крайне тяжело скрывать отношение своего правителя к политике Генриха. Тем не менее в течение шестнадцати лет постепенно создавал информационную сеть и готовил хорошо проработанные, проницательные отчеты, которые стали невероятно ценной информацией для историков. Его первым шагом было привлечение к себе на службу нескольких членов семьи Катерины Арагонской, в том числе ее джентльмена-помощника Хуана де Монтойя, который впоследствии стал личным секретарем Чапуи.

Молодые люди благородного происхождения, которых приглашали ко двору, вербовались послами Франции и Фландрии. Чапуи сам не говорил по-английски, однако настаивал на том, чтобы эти молодые люди учили язык, а неразговорчивый камердинер, сопровождавший его повсюду (Чапуи страдал подагрой), также был талантливым лингвистом. Благодаря этим связям Чапуи владел даже той информацией, которой боялись длиться в его личном присутствии. Он также налаживал связи с международным торговым сообществом, источником ценной информации о движении валюты и зарождающемся лютеранском движении. (У Чапуи были друзья и среди немецких купцов.) За некоторую информацию платили. Это был блестящий ход — завербовать главного секретаря французского посла, который в течение восемнадцати месяцев предоставлял Чапуи доступ к частной переписке Марильяка, более того, он регулярно получал отчеты от одной из служанок Анны Болейн. Тем не менее большая часть информации доставалась ему бесплатно от торговцев, «которые навещали его каждый день»: сплетни информированных, но зачастую одиноких людей, оказавшихся вдали от дома, обмененные на гостеприимство и хорошее общение.

Испанец в Риме

В XIV и XV веках Рим был родиной зарождающейся дипломатии. Желание использовать ресурсы католической церкви вынуждало правителей Европы послать эмиссаров в Рим с просьбой подтвердить кандидатуры на церковные должности и получить другие услуги. Вынужденные задерживаться из-за медленных темпов папских дел, они, по сути, становились послами. Даже в XVI веке Рим не утратил своего статуса центра бизнеса, политики и новостей. На его главенствующую роль в политических расчетах испанских Габсбургов указывает тот факт, что римскому послу всегда выплачивалось самое крупное жалованье (хотя оно, как и все посольское вознаграждение, никогда не покрывало расходов)[227].

Несмотря на то что Габсбурги преуспели в установлении господства на Апеннинском полуострове в XVI веке, победив французов, их послы всегда были бдительны. Их отчеты транслируют скорее тревогу, чем уверенность, и непреодолимое ощущение нестабильности итальянской политики. Дело было хорошо изложено Мигелем Маем, имперским послом в Риме, в послании Карлу V в 1530 году:

«Поскольку Рим является центром всех мировых дел, и, учитывая, что итальянцы загораются при малейшей искре — партизаны и пострадавшие от недавних событий, создают проблемы, потому что они всегда хотят чего-то новенького»[228].

Обратите внимание, что это было написано всего через несколько месяцев после коронации Карла V в Болонье, когда имперская власть находилась на очевидном пике. Испанские послы вновь и вновь натыкались на стремление итальянцев к новизне, которое делало их такими непостоянными союзниками. Испания, конечно, хотела спокойных союзников, которые ценили бы достоинства испанской гегемонии. И постоянно в этом разочаровывалась.

Среди дипломатических представителей, которые собирались в Риме, Венеции и других местах, мы можем отследить две противоположные стратегии. Англия, по общему признанию, один из второстепенных игроков, использовала итальянских граждан скорее как консульских представителей[229].

Карл V, а после него Филипп II всегда назначали послами испанских дворян. Обе стратегии имели свои преимущества. Коренные итальянцы могли беспрепятственно перемещаться среди привилегированных слоев населения, и вопросов к лояльности иностранной державе, как правило, не возникало. Испанские послы представляли своих хозяев с энергией и страстью, но, безусловно, иногда возникали недопонимания из-за культурных различий. Более того, часто они чувствовали, что местные не хотят делиться с ними сплетнями, которые были важной составляющей дипломатической жизни. Тем не менее как представители высшей касты испанского общества они умели понимать последствия, связанные, например, с приемом, оказанным эмиссару соперничающей державы[230]. В эту эпоху изменения в политике часто выражались публичными жестами, например, благосклонное отношение выражалось приглашением ко двору. И такие малейшие детали не ускользали от глаз проницательного дипломата, а новости такого рода заполняли стопки посольских депеш.

Папские выборы были одним из важнейших новостных событий XVI века и обозначали потенциальные изменения в политике и союзничестве. Поскольку они отличались от наследственной преемственности престола, папские выборы было трудно спланировать, хотя послы были обязаны попытаться. Отношения кардиналов с потенциальными папами были предметом дипломатического интереса: испанские послы отправляли на родину обширные досье с подробным описанием личностей, имущества, амбиций и, что особенно важно, состояния здоровья значимых фигур. Досье более чем на пятьдесят кардиналов, составленное послом Луисом де Рекесенсом в 1565 году, занимало 48 страниц[231].

Послы прекрасно понимали, что избрание про- или антиимперского папы может либо укрепить, либо поставить под угрозу власть Испании на полуострове. Каждые выборы вызывали ожесточенные споры, поскольку Франции, в частности, удалось с помощью дипломатии обратить вспять последствия поражений в битвах. Послы находились в самой гуще этих переговоров и неискренних обещаний, а этот вид многомерных шахмат был совершенно непредсказуем. Известие об избрании Джованни Марии дель Монте (Юлий III) в 1550 году было встречено в Париже с радостью, так как он находился в черном списке Карла V[232]. Фактически он поддерживал претензии Габсбургов, пока они не рассорились из-за войны в Парме в 1551 году. Но это было ничто по сравнению с катастрофическим избранием неаполитанца Джан Пьетро Карафа (Павел IV) в 1555 году, чья ненависть к испанскому господству над своей родиной была глубокой и непоколебимой. Любая надежда на сближение испарилась уже на следующий год, когда испанский посол, обнаружив, что стража у городских ворот не узнает его, выбил дверь, чтобы ворваться внутрь[233].

Несмотря на доминирование Испании на Апеннинском полуострове, это была сложная работа, и карьеры большинства послов закончились неудачей. Оба первых посла Филиппа II были возмущены враждебностью папы римского. Испанские эмиссары обнаружили, что меняющуюся многополярную политику Венеции было трудно постигнуть. Дипломатия требовала мастерства переговоров и обаяния. Не все послы понимали, что если они станут историей, игра, вероятно, будет проиграна.

Шпионаж

Как показывают эти примеры, развитие сети постоянных дипломатических представителей не гарантировало гармонии. На смену возвышенным принципам, провозглашенным Бернаром дю Розье в 1436 году, пришли более прагматичные средства. Венецианский ученый-дипломат Эрмолао Барбаро в 1490 году предложил новую доктрину. «Первая обязанность посла в точности такая же, как и у любого другого слуги правительства, то есть делать то, что лучше всего послужит сохранению мира и возвышению его собственного государства»[234]. Эпоха Реформации усилила недоверие к международным отношениям. Дипломатам великих держав приходилось заниматься своим делом в атмосфере растущей враждебности. Связи с иностранцами стали потенциально опасными для граждан страны пребывания. «Мне сложно в нынешнее время налаживать контакты, — сообщил граф Фериа, первый посол Филиппа II при королеве Елизавете. — Никто не хочет со мной разговаривать, люди бегут от меня, как от дьявола»[235].

Эти сложности добавили к задачам посланника новые обязанности. Поиск информации требовал еще больше связей и контактов, а также шпионажа. В эпоху конфессиональных конфликтов недовольных подданных, готовых поделиться своими идеями с иностранными агентами, найти было несложно. Но такая информация не гарантировала трезвых и беспристрастных суждений. Поддаваться влиянию легкодоступной информации и предложениям помощи (зачастую ложных) было крайне опасно. В XVI веке представители власти не раз убеждались, что нет ничего более непродуктивного для разведки, чем принятие желаемого за действительное разочарованными и обездоленными. Так пленные испанцы из флота Армады в 1588 году были уверены, что от трети до половины английского населения будут готовы поддержать вторжение[236]. Это была утопия: испанские послы оказались слишком доверчивыми в своих отношениях с английскими католиками, а английские протестантские политики совершили ту же ошибку с французскими эмигрантами-гугенотами. Английских послов в Испании встретили холодно, но, по крайней мере, там не было испанских протестантов, чтобы ввести их в заблуждение.

В эти непростые времена становилось все труднее оценивать качество получаемой информации, а риски были высокие. Оглядываясь назад, всегда можно выделить крупицы правды в потоке противоречивых отчетов разведки и поразиться тому, что они не были приняты во внимание. Но в момент события это не так очевидно. К 1586 году английское правительство уже располагало более или менее точным планом испанского вторжения в Англию. Но даже когда два года спустя, в мае 1588 года, Армада готовилась к отплытию, оно продолжало сомневаться в пункте ее назначения. Не убеждали и уверенные прогнозы английского посла в Париже сэра Эдварда Стаффорда о том, что испанский флот должен быть направлен в Алжир или в Индию. Английское правительство не знало, что этот высокопоставленный источник был подкуплен Испанией и преднамеренно дезинформировал их[237].

И даже если посол получал ценную информацию, передать ее домой было чрезвычайно сложно. Принимающая сторона всегда была в курсе того, с кем встречались послы, и хотела знать, о чем они писали на родину. Дипломатические депеши отслеживались и вскрывались. Кардинал Вулси перехватывал дипломатическую корреспонденцию под самыми разными предлогами, как и кардинал Гаттинара со стороны Карла V. Со временем изобретались все более изощренные способы чтения исходящих депеш. Чтобы обеспечить безопасную передачу своих отчетов, послы использовали шифры[238]. В целом это был не самый эффективный способ защиты информации. Большинство послов использовали простые системы замены каждой буквы или короткого слова цифрой или произвольным символом: что-то более сложное оказывалось слишком громоздким или приводило к тому, что их не могли расшифровать получатели. Более того, часто они использовали один и тот же шифр в течение многих лет, как, например, Чапуи на протяжении всего периода своей карьеры (1529–1545). И даже несмотря на то что посол Испании в Праге, например, разработал несколько шифров, использовал он один и тот же в течение всего периода между 1581 и 1608 годами. А все основные столицы Европы его давно разгадали.

Почти все послы поддерживали сеть шпионов и информаторов. Некоторые были ценными источниками, другие легкомысленными оппортунистами, которые ловко натравливали одну разведывательную службу на другую[239]. Лучшим способом раздобыть информацию чаще всего был подкуп. За определенную плату клерк или секретарь могли сделать копии входящих писем[240].

Учитывая характер ведения записей в XV и XVI веках, это не было ни трудным, ни опасным мероприятием. У английского агента в Венеции был бюджет в 40 фунтов стерлингов на взятки, которые он в основном использовал для покупки копий писем, направленных конкурирующим дипломатам. Даже в Испании почтовая служба с радостью принимала английское золото. Отчет Уильяму Сесилу, лорду Берли, в 1598 году включал удивительно прозаичное наблюдение его испанского агента:

«Почтмейстеры в Испании отдают всю корреспонденцию своим слугам, которых легко подкупить всего за 28 дукатов в месяц: Педро Мартинес в Мадриде отдал мне все письма Крессольда и Энглфилда, даже не моргнув»[241].

Развивающиеся в те годы коммерческие новостные службы также подкупали низкооплачиваемых клерков и чиновников, работающих с конфиденциальной корреспонденцией.

Однако конфессиональная политика второй половины XVI века затрудняла развитие дипломатии Возрождения. Непрекращающаяся вражда, охватившая ведущие державы Европы, сделала поддержание традиционных дипломатических отношений практически невозможным. Послов часто отсылали или высылали. Ярче всего это демонстрирует изгнание из страны Бернардино де Мендосы — посла Испании в Англии в 1584 году за организацию заговора с целью убийства королевы. А после убийства французского короля в 1589 году Мендоса завершил свою дипломатическую карьеру с мечом в руке, возглавив сопротивление французской столицы своему новому королю Генриху Наваррскому[242].

Действительно странные времена для дипломатического искусства. Было ясно, что люди больше не могли давать беспристрастные советы, необходимые для принятия решений. Необходимо было обеспечить новые источники конфиденциальной информации. И в XVI веке эту нишу заполняет коммерческая служба новостных рукописей: avvisi.

Первые новостные агентства

Примерно в 1590 году в итальянском городе Лукка начали задумываться о новых источниках конфиденциальной информации в Риме[243]. Римский корреспондент порекомендовал нанять Джованни Поли, который считался лучшим, и не было ни одного правителя в Европе, не заключившего с ним контракт. Поли был человеком осторожным, сообразительным и скрытным. Он знал, что репутация его бизнеса зависит не только от качества его продукта, но и от культивирования определенной мистики. Так, он разработал особый способ ведения бизнеса. Он вставал рано утром, чтобы писать отчеты. Затем он лично доставлял их на почту, что гарантировало, что они не будут вскрыты в пути.

Поли был представителем нового рода корреспондентов (novellante), собирающих новости для клиентов, которые были готовы за них платить. Его клиенты были богатыми и влиятельными людьми из правящего или коммерческого сословия, поскольку услуги были не дешевыми. (Лукка, кстати, принял рекомендацию привлечь Поли и оставался его клиентом почти тридцать лет.) Чтобы добиться успеха, новеланти (сборщику новостей) нужно было заработать репутацию благодаря качеству своей информации и разно-образию источников. И Поли это удалось, депеши от посла Испании в Риме были не чем иным, как отчетами Поли, переведенными на испанский язык.

Поли стал представителем нового направления на рынке новостей XVI века[244]. Искусство новеланти зародилось в Риме и Венеции, европейских центрах коммерческих новостей и политических сплетен. Сохранилась интересная депеша 1303 года, отправленная членами компании Риккарди из Лукки своим представителям в Лондоне[245]. В письме содержатся новости из Лукки и Апеннинского полуострова, а также новости из Франции. По количеству подробностей письмо можно сравнить с депешей, подготовленной столетием позже Антонио Морозини для своего племянника, служившего венецианским консулом в Александрии[246]. Эти сводки политической информации говорят нам о том, что было так же важно, чтобы удаленные агенты оставались в курсе событий на родине, как и получение от них разведданных.

В этих депешах политические новости обычно смешивались с инструкциями и информацией о важных коммерческих сделках. Появление рукописной новостной рассылки стало шагом вперед благодаря инициативе двух итальянцев с хорошими связями, Джованни Сабадино дельи Ариенти и Бенедетто Деи. Двое мужчин пришли к своему призванию разными путями. Интерес Ариенти к новостям был скорее побочным эффектом поиска покровительства. Будучи литератором, он познакомился с Эрколе д’Эсте, герцогом Феррары. В итоге Ариенти станет ценным корреспондентом дочери Эрколе, Изабеллы[247].

Оба, герцог и его дочь, высоко ценили его регулярные подборки актуальных новостей. Проживая в Болонье, Ариенти имел доступ к новостям от путешественников, направлявшихся во Флоренцию и Рим. Он также поддерживал связь с обширной сетью корреспондентов. Одним из них был неутомимый Бенедетто Деи. Деятельность Деи в качестве корреспондента стала кульминацией богатой событиями жизни, которая привела его во Францию, Англию и Германию, а также в длительные путешествия по Азии и Африке. Вернувшись во Флоренцию в 1468 году после нескольких лет жизни в Константинополе, общительный Деи использовал сеть связей, сложившуюся за годы путешествий, и заработал репутацию достоверного источника новостей. В период между 1470 и 1480 годами он начинает выпускать еженедельные письма с новостями. В одном сохранившемся письме от 1478 года содержится пятьдесят коротких заметок. Каждое длиной в одно предложение с датой и отсылкой к источнику:

«У меня есть новости из Генуи, что Дож посвятил Батистино в рыцари и изгнал [семьи] Адорни и Раонези.

Новости из Лиона, выставка прошла очень-очень хорошо; было продано много текстиля и получено много денег.

Новости из Франции — девять послов прибывают в Италию с 200 лошадьми с предложением мира»[248].

Переписка Деи с Ариенти дает множество примеров того, как собирались новости. Ариенти часто пересылал почту в банк Медичи во Флоренции, где Деи получал корреспонденцию. Большую часть информации из Франции Деи получал от контактов Медичи, в частности от Франческо Сассетти из банка Медичи в Лионе[249]. Новости на испанском языке поступали от торговцев, проживающих во Флоренции. У Деи были контакты и в Османской империи, и при дворе султана Египта, он постоянно хвастался своей способностью регулярно отправлять «новости из Азии, Африки и Европы». В то время как Ариенти надеялся выслужиться перед королем, Деи радовался регулярным платежам за еженедельную рассылку новостей. Как писал восхищенный корреспондент из Кортоны в 1490 году, его писем с нетерпением ждали, а как только они прибывали, их сразу же многократно переписывали[250].

Безусловно, коммерческая модель требовала доработки. Для получения максимального дохода Деи приходилось лично контролировать процессы тиражирования и распространения. В следующие несколько десятилетий система будет развиваться, и в XVI веке письмо в рассылке будет состоять из одного или двух листов бумаги, сложенных один раз, чтобы получился эквивалент брошюры формата кварто из четырех или восьми страниц. Они были заполнены отчетами, каждый из которых состоял из короткого абзаца из двух-трех предложений. Начинались они в стиле, который впервые использовал Деи, с даты: «Новости из Венеции, 24 марта 1570 года»; «Об этом сообщается в письме из Константинополя». Затем в абзаце резюмируются новости, переданные из этого места. Таким образом, в разделе «Новости из Рима» будут перечислены все новости, исходящие из римских источников, даже если они касаются далеких мест. За ним последуют новости из Венеции, Франции, Константинополя, Нидерландов и Англии. Этот стиль сохранялся практически неизменным до XVIII века. Более того, он также оказал большое влияние на формирование первых еженедельных газет.

Места, откуда поступали новости, представляли собой практически неизменный список ключевых новостных узлов — это крупные коммерческие центры, обслуживаемые континентальными почтовыми службами. Традиционно новости передавались короткими предложениями с минимальными комментариями или анализом. Акцент был сделан на выжимку ключевой информации. А купцы и члены правящих классов, которые были основными клиентами новеланти, могли сделать свои собственные выводы. Таким образом, эта еженедельная рассылка сильно отличалась от дипломатических депеш, в которых на предоставляемую информацию сильно влияло отношение к вопросу самого посла. В еженедельной рассылке новостей avvisi информация представлялась максимально нейтрально, что позволило корреспондентам расширить круг своих клиентов, в число которых даже входили правители враждующих государств Италии. Так, например, герцог Урбино из Рима, получавший рассылку, регулярно получал новости о своей деятельности[251].

Еще одним неизменным условием было то, что информационные бюллетени не подписывались. Это может показаться нам довольно странным, поскольку новеланти, безусловно, хотели рекламировать свои навыки и расширять круг своих клиентов. Лучшие из них, такие как Поли и венецианцы Иеронимо Акконцаикко и Помпео Рома, стали широко известными личностями. Склонность к анонимности скорее связана с намерением отделить излагаемые факты от субъективного мнения. Непроверенные отчеты передавали посредством вводных фраз: «сказано…; «Это передают из Лиона».

Двумя основными движущими силами развития коммерческих информационных агентств были Рим и Венеция. Нетрудно понять, почему эти города имели такое влияние. Венеция была торговым центром региона с наиболее развитыми дипломатическими сетями, территориями и торговлей в Восточном Средиземноморье и Леванте. Более того, Венеция также была центральным почтовым и дипломатическим узлом, где люди получали новости из Парижа, Лиона, Брюсселя и Испании, а также из имперских столиц Вены и Инсбрука. Риальто был главным европейским центром обмена коммерческой информацией и сплетен. Когда Саланио начинал разговор в «Венецианском купце» с приветствия «А теперь, какие новости из Риальто?», Шекспир мог ожидать понимающего смешка от лондонских зрителей[252].

Рим был важнейшим центром политической и церковной власти. Необходимость папского одобрения сделала Рим постоянным местом интриг и многочисленных дипломатических миссий. Непрерывный приток церковных доходов также сделал его крупным банковским центром: опрос 1550 года выявил 51 банковскую фирму, действующую в городе[253]. А военная пропаганда папства во второй половине XVI века против турок и протестантских еретиков привлекла внимание всей Европы.

Различный характер этих двух городов отражался и в еженедельных новостных рассылках. В Риме, как правило, предлагались подробные отчеты о маневрах Курии и амбициозных кардиналов. А самые изобретательные авторы даже пытались предлагать бюллетени двух видов — обычные и премиальные для избранных клиентов. Все было хорошо до тех пор, пока не совершались ошибки, как это было в случае с одним римским журналистом, чей секретный листок с критикой папского дома вскоре оказался в руках папы. Римские новеланти успешно создали репутацию людей, способных раздобыть самую секретную информацию этого города. Новоназначенному помощнику при дворе одного кардинала строго предписывалось не иметь контактов с журналистами. Его предупредили, что для них «выудить у тебя информацию, как отобрать конфетку у ребенка»[254].

Как мы видим, несмотря на то что итальянские авторы новостей оказывали услуги, которые с каждым днем считались все более незаменимыми, они не пользовались всеобщим уважением. Во второй половине XVI века сменявшие друг друга папы предпринимали решительные действия, чтобы ограничить их деятельность. В 1570 году Пий V объявил, что будет преследовать авторов клеветнических листовок. Вскоре после этого писатель Никколо Франко был арестован, предан суду и казнен. А в 1572 году против avvisi был издан указ:

«Не позволяйте никому осмелиться и претендовать на то, чтобы сочинять, диктовать, писать, копировать, хранить или передавать кому-либо клеветнические сочинения или рекомендательные письма, называемые lettere di avvisi (рукописные извещения), содержащие оскорбления и личные нападки на чью-либо репутацию и честь, или любое письмо, в котором обсуждаются будущие события»[255].

Запреты были возобновлены указом Сикста V в 1586 году, и в последующие годы наблюдались отдельные попытки добиться их соблюдения. В 1581 году один писатель был приговорен к пожизненному заключению за якобы распространение слухов о здоровье папы. В 1587 году человек, которого называли «главой секты газетиров», был казнен за утечку конфиденциальной информации. Действия против авторов новостей, кажется, были особенно суровыми в Риме, потому что их деятельность слилась в умах пап с непристойными писаниями тех, кто расклеивал по городу клеветнические сатирические стихи, известные как паскинады. Это были безудержные и умышленно клеветнические удары по власть имущим. Поскольку они были размещены анонимно, их авторы редко обнаруживались[256]. Авторы информационных бюллетеней, многие из которых руководили целым штатом сотрудников, были более легкой мишенью.

И хотя большинство паскинадов освещали весьма актуальные события, сопоставление этих двух форматов было несправедливым. Авизи (avvisi) могли быть циничными, но, за редким исключением, никогда не были откровенно оскорбительными. Их ценность заключалась в надежности информации, авторы ничего не преувеличивали и не выдавали желаемое за действительное. Свою зрелость они продемонстрировали во время военной кампании Армады 1588 года, когда они сохраняли спокойный скептицизм по отношению к ранним сообщениям об испанской победе, которой, конечно, страстно желали в Риме[257]. Самый жесткий антагонизм по отношению к новостным авторам, как правило, проявлялся в те моменты, когда власть имущие были заинтересованы в предотвращении распространения новостей, часто, конечно, когда новости были плохие.

Со временем периодически возникающая угроза возмездия оказала влияние на стиль еженедельной рассылки. С годами римские авизи становились все более однообразными и, безусловно, более осторожными[258]. Тем не менее они оставались важной частью новостной сети для тех, кто занимал официальные должности, а также все более и более широкой публики. В высшей степени наводящий на размышления указ 1590 года запрещал проповедникам ссылаться на информационные бюллетени в своих проповедях, из чего следовало, что среди их читателей находилось и городское духовенство[259]. Рукописные новостные брошюры продолжали оставаться доминирующей формой публикации новостей в Италии на протяжении всего XVII века, даже спустя долгое время после появления газет. Венецианские торговцы по-прежнему полагались на авизи для получения информации, которая могла бы изменить ситуацию на чувствительных финансовых рынках. А в Риме авизи играли решающую роль на безудержном рынке ставок[260]. Но если в XVI веке авизи находились на передовой новостной культуры, то в XVII веке их становилось все меньше и меньше. Тем не менее поклонник Рима в 1637 году все еще мог похвастаться тем, что «это было место, где находят все новости мира», но это было уже не так. Мир двигался дальше. Центр событий и факторы, определяющие европейскую политику, теперь находились на севере, как и притяжение европейской новостной культуры.

Информационный бюллетень Фуггера

Неуклонный рост рынка коммерческих новостей в Италии не мог остаться незамеченным к северу от Альп. Учитывая тесные деловые связи между Германией, Нидерландами и Апеннинским полуостровом, неудивительно, что рукописные информационные бюллетени вскоре начали пользоваться спросом и в других странах. Сначала немецкие клиенты просто прибегали к услугам авторитетных римских и особенно венецианских новелланов. Но к концу XVI века профессиональные информационные агентства также начали приобретать популярность. Они были расположены, прежде всего, в ведущих торговых центрах Антверпена, Кёльна и особенно Аугсбурга. Южногерманский город занимал уникальное положение, являясь крупным коммерческим мегаполисом, который также был основным центром информационной сети Северной Европы. Аугсбург был узлом почтовой связи между Венецией и Северной Европой, а также между имперскими столицами Веной и Брюсселем: это был единственный из крупных немецких городов, который был неотъемлемой частью имперского почтового маршрута[261].

Первыми северными потребителями информационных бюллетеней были в основном представители власти Германии. По крайней мере, это те бюллетени, которые сохранились, тем не менее преобладавшая коммерческая и политическая информация в них говорит о том, что спросом они пользовались и среди торговцев в городах на юге Германии. Самая большая сохранившаяся коллекция была собрана семьей торговцев и банкиров Фуггеров из Аугсбурга[262]. Фуггеры извлекли огромную прибыль из своей тесной связи с Габсбургами в первой половине XVI века. В последующие десятилетия их приверженность Филиппу II сделала их более уязвимыми. Чтобы защитить свои обширные деловые интересы, Фуггеры создали самую выдающуюся новостную информационную службу своего времени.

Чтобы оценить эту глобальную новостную службу, мы изучили двадцать семь аккуратно переплетенных томов, которые хранятся сегодня в Национальной библиотеке в Вене[263]. Каждый том содержит сотни статей: выпуск за выпуском рукописных информационных бюллетеней. Первый том датируется 1569 годом, но служба новостей Фуггеров, похоже, появилась раньше. В архиве Ватикана в Риме хранится набор более ранних томов, датированных 1554 годом, которые были собственностью Ульриха Фуггера. Они были подарены семьей Гейдельбергскому университету перед тем, как отправиться в Рим, когда эта замечательная библиотека была разграблена католическими армиями во время Тридцатилетней войны[264].

Венские тома составляют архив двух братьев более молодого поколения, Филиппа Эдуарда и Октавиана Секундуса, которые взяли под контроль издательство своего отца Георга после его неожиданной смерти в 1569 году. К счастью, молодые люди сохранили контакты и связи отца с партнерами во всех уголках Европы. Торговец из Инсбрука и Венеции, Дэвид Отт, познакомил их с двумя наиболее уважаемыми венецианскими новеланти, Иеронимо Акконцаикко и Помпео Рома, которые в 1585 и 1586 годах оказывали услуги по еженедельной рассылке новостей за 113 флоринов. Отт ранее рекомендовал Акконцаикко Гансу Фуггеру, сыну Антона, но безуспешно. В 1577 году Ганс пожаловался Отту, что Акконцаикко присылает только мусор: «только воздух попросту сотрясает». Вместо этого он попросил Отта заключить контракт с Хуаном Донато, поскольку у него была лучшая репутация[265]. А два года спустя Акконцаикко вновь писал для Фуггеров.

Всё это были коммерческие сделки. Филиалами Фуггеров управляли высокообразованные, авторитетные люди из ведущих немецких патрицианских семей. В их обязанности входил не только анализ отчетов в поисках наиболее достоверных новостей, также они следили за тем, чтобы новости были грамотно переведены на немецкий язык. Авторы новостей часто упоминали сообщения, которые они предпочли не передавать, потому что находили их сомнительными. «Хотя я читал и другие подробности, это те, которые кажутся мне наиболее достоверными», — писал Кристоф Винкельхофер, передавая новости из Вены[266]. Информационные бюллетени, которые мы находим в архиве Фуггеров, не включают повседневные «глупости»: сенсации, пророчества и чудесные сказки. Эти серьезные джентельмены писали лишь о «достойных вещах», а именно о политике и экономике.

В 1586 году братья Филипп Эдуард и Октавиан Секундус заключили партнерство с Филиппом II на пятилетнюю лицензию на импорт азиатского перца. Это было рискованное мероприятие, которое потребовало расширения службы новостей, требовавшего включения более регулярных репортажей с Пиренейского полуострова. В Лиссабоне посредник взял на себя организацию отчетов, а агенты в Испании собирали информацию из Севильи, Вальядолида и Мадрида. Развитие азиатской торговли также начало приносить новости из Индии. Большинство этих депеш сильно отличаются от информационных бюллетеней Венеции. И служащие Фуггеров фильтровали эти новости, оценивали их достоверность, прежде чем передавать. Хотя оригиналы так или иначе доставлялись в Вену.

По прибытии в Вену братья Фуггеры делились собранной информацией, которая поступала к ним в офис с каждым письмом. Еженедельные бюллетени готовились как для герцога Баварии, так и для эрцгерцога Тироля Фердинанда[267]. В 1585 году братья наняли аугсбургского гравера Ганса Шульта, чтобы он проиллюстрировал изображение укреплений, построенных герцогом Пармским для осады Антверпена, кульминации его успешной кампании по завоеванию Фландрии и Брабанта[268]. Эта публикация, кажется, была чрезвычайно успешной, а подобные виды военных диаграмм были в моде на рынке новостей после осады Мальты в 1565 году[269].

Архив новостей Фуггеров был частным ресурсом, созданным как дополнение к одной из величайших бизнес-империй Европы. Но это было незадолго до того, как огромные возможности сбора новостей стимулировали рост коммерческих информационных агентств. Фуггеры вполне могли нанять одного из первых независимых предпринимателей в Аугсбурге, Джеремиаса Крассера, для подготовки дайджестов из поступающих депеш. Но наняли они другого человека, Альбрехта Райффенштейна, который в 1579 году сделал это экстраординарное предложение герцогу Августу Саксонскому:

«Я знаю, что у вас есть люди в Венеции, Кёльне, Антверпене и Вене, присылающие вам новости. Я же, благодаря почтовым службам получаю новости из Аугсбурга, Италии, Франции, Испании, Португалии и Императорского двора — все сводки новостей всего христианского мира, из которых я делаю отчеты для великих лордов. Поскольку я родился как ваш подданный, я буду делать то же самое для вас еженедельно и отправлять их в Нюрнберг, а затем в Лейпциг, чтобы вы могли быть информированы так же хорошо, как и любой другой князь в Германии»[270].

Это говорит о чрезвычайно развитой сети специалистов по коммерческим новостям. В течение нескольких лет писатели новостей процветали в Гамбурге, Кёльне, Франкфурте, Праге, Вене и Лейпциге. Герцог Август, кстати, принял предложение Райффенштейна. А четыре года спустя он заключил контракт с Филипом Бреем для предоставления новостей из Франции и Нидерландов. Брей получал огромную сумму в 100 флоринов каждый квартал.

Эти сделки демонстрируют поразительную ценность, которую политические и деловые лидеры Германии придают достоверным новостям. В трудные времена — а это были особенно трудные годы — тем, кто наделен властью, был необходим доступ к самой быстрой и точной информации. Местные агенты Фуггеров играли роль, аналогичную роли послов, обслуживающих коронованные головы Европы, собирая, слушая, просеивая и передавая свои лучшие суждения о том, во что следует верить.

На удивление, еженедельные новостные рассылки оказались довольно стойкими. Авторы новостей пережили враждебность католической церкви в XVI веке и появление первых печатных газет. А в XVII веке новостные службы даже появились на новых территориях, с созданием первых информационных агентств в Лондоне[271]. Рукописные информационные бюллетени, составленные из качественных источников, бесстрастные и правомерно дорогие, были отличительной и теперь почти полностью забытой чертой мира новостей.

Глава 6

Рынок и таверна

Агентства рукописных новостей были орудием привилегированных особ. Расходы на коммерческие рукописные новости не были в этом смысле недостатком: скорее, расходы давали уверенность в авторитете, которую люди, обладающие властью, искали в хорошо информированном источнике. Те, у кого нет доступа к этим услугам, могли по-прежнему много узнать из печатных новостных брошюр, более беспорядочного и общедоступного средства массовой информации. Но в новостной культуре все еще была третья составляющая, которую нельзя игнорировать: новости передавались из уст в уста.

Сила вербальной передачи новостей была впервые продемонстрирована в Англии в годы после Реформации. В 1530-х годах введение нового богослужения и роспуск монастырей вызвали всеобщее беспокойство и определенное сопротивление. Задача следить за тем, чтобы это не вышло из-под контроля, выпала на долю Томаса Кромвеля, лояльного министра Генриха VIII и предводителя нового протестантского режима. Кромвель был невероятно доскональным. В эти трудные и тревожные годы главный секретарь и его агенты развернули длительную кампанию по искоренению инакомыслия и наказанию винов-ных[272]. Многие из тех, кто попал в его сети, были едва ли грамотны и не очень красноречивы. Денис Джонс, кузнец из Лондона, сообщил ему новости, которые он услышал в гостинице Bear Inn в Рединге.

Некоторое время назад он выпивал с группой путников с острова Уайт, когда вошел уличный торговец и сказал им «что слышал в Лондоне, как королеву Анну казнили и сварили в свинце». Другие передавали слухи об изменениях в королевском законодательстве и даже о смерти короля. Когда в марте 1535 года Адам Фермур из Уолдена в Эссексе вернулся домой после поездки в столицу, он столкнулся с неизбежным вопросом: «Какие новости?». Его соседи без труда вспомнили его пугающий ответ. «Клянусь кровью божьей, дурные вести! Ибо король издает такие законы, что в случае смерти мужчины его жена и дети будут просить милостыню»[273]. С точки зрения политики подобные слухи были опасны, и неудивительно, что правительство принимало такие решительные меры. Даже в такой стране, как Англия, где новости печатались только в Лондоне, слухи распространялись очень быстро, хоть не всегда им можно было верить.

Доиндустриальное общество все еще было в значительной степени устной культурой. Дело было не только в том, что многие мужчины и женщины не умели читать, хотя это определенно было правдой. Скорее, весь процесс социальной организации и принятия решений был выстроен на общении и личных контактах. Правительства по всей Европе могли воевать, принимать законы и повышать налоги, но эти решения еще нужно было объяснить гражданам. Необходимо было получить широкое общественное согласие, потому что иначе законы не могли бы быть исполнены. Государствам не хватило бы сил для постоянного контроля над гражданами.

Люди всегда были крайне любопытны: новости о соседях, друзьях, о могущественных мира сего, великих событиях и катастрофах — все это добавляло разнообразия реальности повседневного существования. Основными местами для этого социального взаимодействия были рынок и таверна. Они объединяли путешественников и местных жителей, грамотных и неграмотных, представителей разных социальных слоев и, в некоторой степени, мужчин и женщин. Это было царство устных новостей.

На рынке

Торговая площадь была центральным местом обмена информацией в европейском обществе. Мало людей имели возможность путешествовать на дальние расстояния. Большинство предметов первой необходимости можно было приобрести в деревне или на местном рынке. Со времен Средневековья рыночные города строились на расстоянии около 30 миль друг от друга. Большинство деревень было не более чем в 15 милях от города: тяжелый день в пути туда и обратно для всадника или фермера с его быками и телегой[274]. Такие изматывающие поездки способствовали построению европейской дорожной системы с ее сетью гостиниц и ночлегов, а также почтовых станций.

Всевозможные развлечения и рассказы привозили бродячие артисты, знахари и путешественники. Они играли важную роль в распространении новостей. В отличие от благородных репортеров, про которых мы говорили ранее, это были люди низкого социального статуса. Алиса Беннет, бедная жительница Оксфордшира, описывалась как женщина, которая ездит из города в город «чтобы продавать мыло и свечи, тем самым зарабатывая себе на жизнь, а еще рассказывает о том, что она видела и слышала»[275]. Периодически правительство пыталось пресечь эту болтовню, но все тщетно. В Англии любой путешественник, прибывший из столицы, считался авторитетом и, вероятно, всегда слышал один и тот же вопрос: «Какие новости в Лондоне?» Что-то можно было услышать от лодочников, переплывших Темзу, что-то — из вездесущих таверн. В 1569 году Гарри Шедвелл услышал различные новости о герцоге Альба в Нидерландах и тревожный рассказ о том, что десять тысяч шотландцев присоединились к Восстанию северных графств. Уильям Фраунци вернулся в Эссекс со слухом, что «в Тауэре сидит человек, который говорит, что он король Эдуард»[276]. Путешествующие торговцы также периодически приносили письма друзьям и родственникам в провинции, как в случае с лондонским учеником, который в 1619 году отправил своим родителям в Уиган, Ланкашир, депешу:

«У меня мало времени, но похоже, что в Англии грядут большие перемены. Много странных вещей происходит в Лондоне. Меч поднялся из-под земли в городе под названием Ньюмаркет, где находится король. И другие странные вещи, о которых я теперь не буду говорить»[277].

Учитывая, что новость эта — полная чушь, можно только догадываться, какие еще невероятные вести можно было услышать на улицах. Но мы можем почувствовать волнение новоиспеченного лондонца, счастливого оказаться в самой гуще событий и не прочь подразнить своих родителей невероятными новостями.

Рынок был главным общественным пространством любого сообщества. Он собирал жителей города и окрестных деревень и путешественников, которые приезжали покупать и продавать. Торговые города также часто были резиденциями местного правительства и других влиятельных организаций, таких как городские корпорации и гильдии. А иногда в рыночных городах также могли быть расположены местные суды или заседания присяжных. Пекари, торгующие хлебом с недостаточным весом, мошенники, проститутки или бродяги — все они часто подвергались насмешкам или телесным наказаниям на рыночной площади. Иногда это также было местом казни, хотя приговор часто выносился на каком-то другом большом открытом пространстве вдали от основной торговой зоны. Казни всегда были публичным зрелищем. Современным глазам это кажется жестокостью и вуайеризмом, однако публичное наказание было естественным для того времени[278]. Правосудие было коллективным процессом, а исполнение — ритуальным актом изгнания. Таким образом, хотя наблюдатели могли иногда жалеть заключенных в их ужасающие последние минуты, они, несомненно, одобряли судебный процесс. И уносили новости вместе со своими покупками.

Иногда высказывается предположение, что новости о наиболее сенсационных событиях охотно использовались ловкими публицистами, распространяющими рассказы о преступлениях и признаниях заключенных перед лицом смерти. Это кажется невероятным, по крайней мере в XVI веке. Известно, что такие отчеты о преступлениях широко распространялись и в течение долгого времени после события[279]. И не важно, где произошло преступление или казнь — это так или иначе было поучительное событие. В Англии подобный рынок новостей был невозможен, поскольку практически не было печатных изданий за пределами Лондона[280]. О таких событиях в основном рассказывали очевидцы. А труп, оставленный гнить на виселице, послужит напоминанием тем, кто придет позже.

Посетители рынка также могли присутствовать при происходящих событиях. На рынках власти зачитывали информацию о последних постановлениях или сообщали о новых законах. В крупных городах, где рынок функционировал постоянно, эти объявления могли быть зачитаны в любой день. Во Франции и в других странах публичное оглашение свежего королевского указа сопровождалось тщательно продуманной церемонией. Чтобы привлечь внимание, появлялся королевский герольд в сопровождении трубачей. Когда толпа замолкала, он декламировал объявление короля, после чего переходил к следующей главной улице. В Париже в таких случаях использовался фиксированный маршрут. Затем курьеры доставляли новые указы в основные провинциальные города, где муниципальные власти были обязаны повторить церемонию.

Трудно сказать, насколько серьезно такой формат чтения важных новостей воспринимался публикой. По-видимому, трубач (в других местах звон колокола) привлекал внимание; но общий шум, кудахтанье и мычание живых животных затрудняли восприятие. Более того, прокламации зачастую были длинными и составленными формальным юридическим языком, сложным и запутанным. Именно поэтому объявление впоследствии вывешивали в большом количестве экземпляров на видных общественных местах — на рынке, на дверях церкви, в пунктах взимания платы. Публичное чтение лишь привлекало внимание к тому, что происходит что-то важное, и граждане должны ознакомиться с деталями.

В периоды дефицита высокие цены и пустые прилавки были поводом для властей предпринять шаги для смягчения кризиса. Собрания отчаянных горожан создавали благоприятную среду для распространения слухов, дезинформации и недовольства. Большинство городов могли позволить себе лишь горстку судебных приставов или охранников. Поддержание закона требовало молчаливого общественного согласия, а в случае беспорядков власти мало что смогут сделать, кроме как пережить бурю. В таких обстоятельствах распространяемые слухи становились ядом, и положение усугублялось употреблением крепких напитков.

Давай споем об этом!

Рынок был важной составляющей информационной сети. А о его значении в деревенской жизни можно судить по народным сказкам: сельские жители ходили на рынок, чтобы продавать свои товары, но нередко были обмануты там подстерегавшими их жуликами. Рынок также был местом деятельности самых маргинальных фигур в мире слухов, странствующих торговцев[281]. В некоторых европейских культурах они были известны как «певцы новостей», потому что они буквально воспевали свои товары. Их песни часто были о современных событиях, которые они превращали в баллады.

Эта неотъемлемая часть новостного мира Средневековья сегодня не имеет эквивалента. Однако в Европе XVI века пение играло важную роль в передаче новостей в основном неграмотной публике. Торговцы, иногда слепые и часто в сопровождении детей, пели о событиях, а затем предлагали печатные версии для продажи. Продавцы выставляли свои товары на деревянном каркасе, перевязанном веревкой, поэтому эти публикации иногда называют «литературой на шнурках»[282]. Такие баллады явно печатались в огромных количествах, как мы можем видеть из тысяч экземпляров, перечисленных в инвентарных списках книжных магазинов. Сэмуэль Пипс купил целую стопку, когда посетил Испанию в 1683 году[283]. Однако, скорее всего, с учетом того, что инквизиция пристально следила за печатной индустрией, испанские исполнители баллад обычно избегали наиболее опасных тем[284].

6.1. Листовка с песней. Обратите внимание, что, хотя текст песни был хорошо напечатан, нотные записи отсутствуют. Опубликованный в 1512 году, он повествует о французской победе при Доле

В странах Европы, где актуальность была главным критерием спроса, такого не было. И несмотря на то что бродячие торговцы входили в число самых маргинальных групп Европы и часто подвергались жестокому обращению со стороны местных властей, торговля была прибыльной. В 1566 году в Нидерландах странствующий торговец заказал в Оверэйселле тысячу экземпляров листовок с тремя популярными политическими песнями. Он заплатил один гульден за всю партию. Даже если бы он продал их за самую маленькую монету, находившуюся в обращении, он получил бы солидную прибыль[285]. Песенными листами торговали и более авторитетными купцы, как, например, оксфордский книготорговец Джон Дорн: в 1520 году он продал более двухсот баллад. Он брал стандартные полпенни за лист, хотя для клиентов, купивших больше шести, были предусмотрены скидки[286]. В Италии печатные версии исполняемых песен, как правило, представляли собой короткие брошюры, а не листовки[287]. Были случаи, когда люди неплохо разбогатели на этом виде торговли. Знаменитый слепой певец Форли, Кристофоро Сканелло, владел собственным домом и смог вложить двести скуди в подготовку своего сына к коммерческой карьере. Другой известный и разносторонний балладист, Ипполито Феррарезе, смог закрепить свою известность как исполнитель, опубликовав свои собственные сочинения[288].

В Италии, в частности, уличные певцы были частью культурного кода. В XIII веке города нанимали певцов для выступления на пуб-личных церемониях. Что подготовило почву для более откровенного политического репертуара в XVI веке. Кризис в итальянской политике ввиду французского вторжения после 1494 года спровоцировал волну песен и баллад. В 1509 году, в разгар опасности для Венеции, местный летописец жаловался, что по всей Италии на площадях пели, декламировали и продавали антивенецианские стихи, «благодаря работе шарлатанов, которые зарабатывают этим на жизнь»[289]. Некоторые из них были намеренно организованы папой Юлием II, решительным и смертельным противником Венеции и государственным деятелем, который играл активную роль в продвижении политической пропаганды. Большинство этих листовок с песнями были очень дешевыми: «Покупайте, будут стоить вам всего три гроша», как было сказано в одной песне, воспевающей мощь противников Венеции. А некоторые песни и вовсе распространялись бесплатно, как это было в случае с пропагандистскими поэтическими произведениями о том, что папский легат официально въехал в Болонью в 1510 году[290].

Тем не менее целью этих песен было не только развлекать толпу, но и рассказывать о том, что происходит. Анонимный автор стихо-творения о битве при Равенне в 1512 году сказал, что когда он пишет песни, то думает не о том, чтобы «вы получили от этого удовольствие, а чтобы вы могли иметь хоть какое-то представление о том, что происходит». В тот период военных конфликтов и союзов певцам нужно было быстро реагировать, чтобы поддерживать интерес публики. Песня, сочиненная в честь морского сражения между феррарцами и венецианцами, которое произошло 22 декабря 1509 года, была напечатана уже к 8 января 1510 года. Певец, опубликовавший песню о битве при Аньяделло в 1509 году, утверждал, что написал и передал ее в печать в течение двух дней[291]. А французский поэт написал песню, посвященную победе гугенотов в Лионе в 1562 году, которая вышла на улицы в тот же день[292].

Пение также было важной частью праздников. Самыми популярными из этих политических песен были те, которые отражали общественное настроение праздника, обычно на уже знакомую мелодию просто придумывали новые слова (композиции, известные как contrafacta). А еще пение помогало справляться с плохими новостями. Издатели, как правило, не хотели испытывать терпение местных властей, публикуя прозаические рассказы о сокрушительном поражении, поэтому такие неприятные новости обычно передавались из уст в уста. Но даже здесь нужно было быть осторожными. Венецианский сенат, безусловно, осознавал потенциальную опасность свободного распространения политических песен во время кризиса. В 1509 году власти вмешались и запретили продажу песни, в которой критикуют императора Священной Римской империи Максимилиана I, бывшего врага, но теперь союзника (возможно, продавец просто не поспевал за ходом событий). И в то же время сенат продолжал поощрять продажу песен, направленных против Феррары.

В этот период песни были основным видом коммуникации на политические темы[293]. Но по прошествии века итальянские уличные певцы, похоже, стали выбирать более безопасную тематику. Посредством песен они праздновали отмену непопулярного налога или сообщали о разрушенном мосте. Отчасти это могло быть самоцензурой, но также отражало более враждебный политический климат. Во второй половине XVI века итальянские власти решили навести порядок в общественных местах. Регулирование выступлений в публичных пространствах было вызвано неодобрением Контрреформацией всего, что порочит достоинство общественной религии. Новые ограничения могли также рассматриваться как попытка внедрения новой политики в сочетании с притеснением авторов паскинадов и новостных рукописей avvisi[294]. В отношении уличных певцов, однако, эта попытка регулирования, похоже, не принесла плодов. Как члены маргинальной социальной группы, странствующие певцы теряли гораздо меньше, чем авторитетные типографии и владельцы информационных агентств. Когда в 1585 году Томмазо Гарзони опубликовал свою энциклопедию профессий, уличный певец занял в ней видное место. Он писал о них так: «Выросли, как сорняки, и заполонили города так, что от них не избавиться — на каждой площади не видно ничего, кроме шарлатанов или уличных певцов»[295].

В Германии тоже использовали живое музыкальное сопровождение с целью прославления политики. Мартин Лютер был страстным музыкантом и сочинителем гимнов: некоторые из его сочинений до сих пор весьма востребованы. Мелодии вскоре стали настолько популярными, что стали использоваться в политическом контексте (позже французские кальвинисты применяли мелодии псалмов точно так же)[296]. Пик политической песни в Германии пришелся на период после поражения протестантов в Шмалькальденской войне (1546–1547). Победивший Карл V теперь попытался посредством Аугсбургского временного соглашения добиться частичного восстановления традиционных католических обычаев и верований. Некоторыми протестантскими городами и теологами, включая Филиппа Меланхтона, это было принято неохотно, однако большая часть лютеранской Германии стояла твердо. Под предводительством свободного города Магдебурга в героическом четырехлетнем сопротивлении лютеране выразили свои страдания шквалом брошюр и песен[297]. Прилежный поиск печатных и рукописных источников позволил нам выявить большое количество песен об этом периоде[298]. Большинство композиторов были людьми образованными. По крайней мере, изначально это не было уличной музыкой, хоть впоследствии и стало ею. Католический летописец Магдебурга вспоминал:

«Само по себе это промежуточное учение было воспринято с презрением. Они проклинали его и воспевали его. Они пели “Блажен тот, кто может уповать на Бога и не одобрять новую религию, ибо за ней стоит дурак”»[299].

А Лютер сочинил на эту тему сатирическую песню Ach du arger Heinz (нем. «Ах ты, плохой Хайнц»), направленную против убежденного католика Генриха Брауншвейгского[300].

Когда истощение запасов и тупиковое военное положение вынудили Карла V пойти на компромисс, лютеранство в Германии вновь обрело свободу. Магдебург сдался тогдашнему союзнику Карла, Морису Саксонскому, на удивительно хороших условиях. Однако Морис сделал одно исключение из этого снисхождения: он потребовал, чтобы министр Эразм Альбер был изгнан из города. Вклад Альбера в публикуемую литературу сопротивления, почти полностью состоящую из гимнов и сатирических песен, явно произвел на него впечатление. Морис настаивал на том, что, поскольку Альбер нападал на него в публичных и частных письмах, от него нужно избавиться[301].

Вспоминая, каким успехом пользовались песни среди народа, лютеранские государства твердо решили, что не допустят использования их против себя. Несколько городов приняли меры по контролю или запрету рыночных песен и певцов. Еще в 1522 году Аугсбург потребовал от своих типографов дать клятву, что они не будут печатать никаких постыдных книг, песен или стихов. Когда в 1534 году город, наконец, провел реформу, в новом постановлении о дисциплине четко оговаривалось, что это незаконно — писать, продавать, покупать, петь, читать или размещать подобные песни и баллады[302].

В Германии контроль над общественным мнением производился иначе, чем в других государствах Западной Европы. В большинстве немецких городов, как правило, книги и брошюры подвергались проверке перед публикацией. На практике же это занимало очень много времени, а назначенные цензоры, обычно гражданские чиновники, а не священнослужители, были слишком заняты другими обязанностями. Таким образом, большинство немецких властей в основном полагалось на самодисциплину, поощряемую суровыми наказаниями, когда они узнавали об особо злонамеренных или политически опасных публичных высказываниях.

Изучая систему управления общественным мнением в одной особенно важной юрисдикции — великом имперском городе Аугсбурге, — мы были поражены, как часто эти вмешательства были вызваны не печатью, а пением. В 1553 году один книготорговец попал в неприятности, когда запел в таверне песню, высмеивающую недавнее унижение Карла V при осаде Меца. Если продавец пытался проверить спрос на подобную песню, то тест не удался, так как большинство пьющих были слишком потрясены, чтобы хоть как-то на нее отреагировать, а дальнейшие попытки тиражировать песню привели к его аресту и допросу[303]. Здесь городской совет мог рассчитывать на поддержку местных жителей в обеспечении соблюдения разумных стандартов приличия.

В последние годы XVI века это социальное равновесие все больше расшатывалось, поскольку лютеране с растущей тревогой реагировали на возрождение католицизма. Изгнание в 1584 году популярного лютеранского священника Аугсбурга во время споров, последовавших за введением нового григорианского календаря, привело к шквалу песен, критикующих городской совет и поддерживающих изгнанное духовенство[304]. Некоторые из них были напечатаны, а другие широко распространены в рукописных копиях или народной молвой. Это были тяжелые времена с экономической точки зрения, и недовольные торговцы также активно участвовали в агитации. Авраам Шадлин признался, что написал Wo es Gott nit mit Augspurg helt («Когда Бог не поддерживает Аугсбург»), политическую песню, основанную на лютеранском псалме Wo Gott der Herr nicht bei uns halt (взято из псалма 124 «Если бы Господь не был на нашей стороне»). Поскольку Шадлин сдался, к нему отнеслись сни-сходительно. Йонасу Лошу повезло меньше, и после двух продолжительных допросов с пытками он признался в написании песни, которую пел на улице. Протоколы этих допросов (до сих пор хранящиеся в городских архивах Аугсбурга) демонстрируют, как много песен было напечатано в этот период[305]. Власти Аугсбурга жестко пресекли любые формы политического инакомыслия.

6.2. О сражении в стихах. Одно из многих музыкальных произведений, высмеивающих Аугсбургское перемирие

Вновь возродившиеся религиозные ордена капуцинов и иезуитов стали новыми мишенями для гнева лютеран. «Новая песня о капуцинах», распространившаяся в Аугсбурге около 1600 года, утверждала, что собранная ими милостыня шла на финансирование связей с проститутками. Пели ее на мелодию лютеранского гимна «Господь, храни нас стойко в слове Твоем»[306]. В следующем году Якоба Хотча привлекли к уголовной ответственности за исполнение клеветнических песен об иезуитах. Это произошло после инцидента, когда мальчик-католик ударил девушку-лютеранку за то, что та спела песню о том, что в аду полно священников.

Совет прилагал все усилия, чтобы усмирить междоусобный гнев, но тщетно. В трудные годы перед Тридцатилетней войной эти провокационные композиции могли легко разрушить хрупкое общест-венное перемирие. В 1618 году, накануне боевых действий, Совет приказал своим офицерам искоренить газеты и песни, циркулирующие в городе. По всей видимости, это было спровоцировано обнаружением и конфискацией иллюстрированной новостной баллады об осаде, взятии и завоевании католического города Пльзень[307]. Согласно песне, восстание в Богемии было вызвано махинациями иезу-итов, «отродья гадюк», действующих по наущению папы. В двухконфессиональном Аугсбурге это выходило далеко за рамки того, что допускалось в новостях. Но, несмотря на свою бдительность, Совет счел практически невозможным контролировать то, что распространялось в основном из уст в уста.

Вторая половина XVI века стала эпохой английских уличных баллад[308]. По нашим оценкам, к 1600 году по стране циркулировало более четырех миллионов листовок с печатными песнями. Это были видимые остатки обширной песенной культуры; и хотя печатные плакаты предполагают интерес среди грамотных, их привлекательность не ограничивалась теми, кто умел читать. В 1595 году министр Николас Баунде отметил, что даже те, кто «не умеет читать, все же покупают баллады, в надежде когда-нибудь выучить»[309]. Те, кто не умел читать, знали мелодии и запоминали новые слова. Возмущенные священнослужители отметили скорость, с которой их прихожане запоминали баллады, противопоставляя это неспособности запомнить Писание. По словам Баунде, на каждом рынке или ярмарке можно было увидеть одного или двух человек, которые «пели или продавали баллады»[310].

Баллады писались на самые разные темы. Сэмюэль Пипс собрал весьма значительную коллекцию и разбил ее на категории. «Штаты и Времена» (то есть политика и текущие события) составили всего около 10 процентов — намного меньше, чем баллады про «Любовь (Приятное)» или даже «Любовь (Несчастное)». Однако можно предположить, что политические песни чаще распространялись только из уст в уста. Время от времени мы получаем свидетельства этого, когда в делах о клевете фигурируют точные адаптации популярных песен. Печатать политическую сатиру было гораздо труднее, чем веселые юмористические сказки или набожные религиозные баллады. Только во времена, когда политический контроль был серьезно ослаблен, политические баллады печатались в больших количествах. Во Франции Пьер де Л'Эстуаль услышал, а затем переписал по памяти большое количество политических песен, циркулирующих в Париже в 1590-е годы[311]. Ни одна из них не сохранилась в печати.

Это было тяжелое время для французской политики. Столица, оплот Католической лиги, кипела негодованием по поводу предательства Генриха III, убийцы их героя, герцога Гиза. Когда же в 1589 году король был убит, Париж с отвращением отреагировал на перспективу преемника-гугенота. Городские типографии начали печатать различные язвительные памфлеты. Что интересно, даже в то время, когда было безопасно печатать оппозиционные брошюры, ругательные стихи все еще распространялись в основном устно.

Балладист был мощной силой в распространении информации в XVI веке. Часть своей великой коллекции Пипс получил от другого раннего энтузиаста, Джона Селдена, и Пипс переписал в первый том наблюдение Селдена о важности баллад (которое он приравнивал к «клевете»). «Хоть некоторые и пренебрегают клеветой, но вы же видите, какую реакцию она вызывает. Ничто так не отражает дух времени, как баллады»[312].

Пение баллад было важной частью информационной культуры и приносило неплохой доход. Но не все балладисты были успешны. Не все обладали необходимыми качествами — крепким тело-сложением, сильным голосом, чтобы вас слышала толпа, ну и определенной харизмой. Преподобный Ричард Корбет, обнаружив, что странствующий торговец изо всех сил пытается продать свой товар на рынке в Абингдоне, бросился ему на помощь: «будучи красивым человеком и обладавшим редким голосом, он сразу же продал очень много товара»[313]. Мы не знаем, продержался бы этот робкий продавец баллад в бизнесе, если бы ему не пришли на помощь. Лучше об этом сказал некий Томас Спикенелл: «От ученика к переплетчику, потом бродячему торговцу, потом певцу и продавцу баллад, а теперь министру и хранителю пивнушки в Малдоне»[314]. Спикенелл подвел итог развитию средств массовой информации XVI века: от книжной торговли до пения, до церкви и пивной, за чем мы сейчас и проследуем.

Поговорим о великих лордах

Таверны были неотъемлемой частью зарождающегося современного общества. Подсчитано, что в одной только Англии было двадцать тысяч питейных заведений: примерно одно на каждые двадцать взрослых мужчин[315]. Вряд ли континентальная Европа обслуживалась хуже. Помимо церкви, с которой таверна безусловно конкурировала, это было основным местом встреч. Это было место, где делились новостями.

Как и другие социальные учреждения, гостиницы и таверны были самыми разными: от крупных, богатых заведений до малобюджетных и очень простеньких. Гостиницы занимали важное место в сети международного сообщения. В XIV веке трактирщики, помимо питания и проживания, играли важную роль в предоставлении банковских услуг для международного торгового сообщества. Многие денежные маклеры выступали в качестве трактирщиков, а многие трактирщики действовали как маклеры[316]. В провинциальных городах самые большие гостиницы, особенно те, что окружали рыночную площадь, часто предоставляли торговцам помещения для ведения бизнеса. Некоторые из них стали полупостоянными местами для торговли определенными товарами[317].

Развитие трансконтинентальной дорожной сети открыло перед умным предпринимателем новые возможности. Средневековые маршруты отмечали все придорожные гостиницы. В XVI веке многие из этих мест превратились в почтовые станции, отвечающие за размещение и перевалку лошадей для курьеров. Во многих местах почтмейстером становился самый солидный трактирщик города.

Смотрители этих элитных почтовых домов были хорошо информированными людьми, как и владельцы таверн. Перипатетический анабаптист Амвросий Штительмейр всегда заходил в таверну, чтобы узнать, проповедует ли местный служитель в соответствии с Евангелием[318]. Путешественники спрашивали совета трактирщиков о дальнейшем маршруте и о местных обычаях. Руководства для паломников рекомендовали определенные гостиницы и конкретных хозяев, таких как Петер фон Фриберг, «немецкий хозяин» в Женеве, который был готов «помочь вам во всех делах». Этот вид бизнеса был очень прибыльным. Когда паломник Ханс ван Халдхейм решил ра-зыскать известного святого в Берне, он направился к хозяину гостиницы «Белл». Хозяин охотно рассказал ему, как получить аудиенцию у мудреца-затворника, и предложил лошадь в дорогу: «Мой дорогой, тебе не нужно идти пешком, я одолжу тебе жеребца. У меня в конюшне стоят три лошади, и ты можешь выбрать, какая тебе нравится»[319].

6.3. Немецкий разносчик рекламирует свои товары. Обратите внимание на размещенную на видном месте копию Neue Zeitung

Владельцы гостиниц считали своим долгом быть в курсе событий, и у них были для этого многочисленные возможности. В местах, где не было подходящих зданий, такие гостиницы могли служить импровизированными судами или даже местом съезда приезжих сановников. Однако эти элитные заведения были не похожи на таверны XVI века. В таверны приезжали шумные, вонючие и часто жестокие постояльцы. Люди приходили выпустить пар, отпраздновать с друзьями и забыть о заботах суровой и мучительной жизни.

Это были места встреч и общения. Люди обсуждали злободневные вопросы, распространяли слухи и пели песни. К разговорам всегда присоединялись незнакомые люди, ведь одинокий путешественник часто вызывал подозрения, более того, во многих местах правила обязывали хозяев гостиницы сообщать имена незнакомцев, снимающих комнаты на ночь. А странствующим музыкантам разрешали устраивать импровизированные представления.

Ну а в силу того, что эти места были связаны с алкоголем, ненормативная лексика и драки были привычным делом. Согласно нашему анализу различных частей Европы, около одной трети жалоб, рассматриваемых светскими и церковными судами, было напрямую связано с тавернами[320]. Тем не менее таверны также были местом серьезных политических дискуссий и пения гимнов и псалмов. В первые дни Реформации евангельские группы сообщали о конкретных тавернах, где можно было безопасно собираться[321]. В городах, где не было книжных магазинов, гостиницы стали пунктами распространения евангельских брошюр. Во время Немецкой крестьянской вой-ны 1524–1525 годов таверны сыграли важную роль в распространении информации о движении по всей Империи[322].

Крестьянская война в Германии была не просто восстанием, она также была связана с Общественным Евангелием[323]. По мере распространения новостей о волнениях крестьян муниципальные власти были особенно встревожены мыслью о том, что их собственное население может присоединиться к ним. Особенно хорошо задокументирован случай, связанный с расследованием, проведенным с целью уничтожить сторонников восстания в немецком городе Нордлинген. Нордлинген находился в эпицентре бури, и на собрании в 1525 году сочувствующие крестьянам горожане попросили город заявить о поддержке мятежа. Сторонники крестьян оказались в меньшинстве, но город все еще находился в состоянии повышенной готовности, когда 8 мая член ночного дозора Ганс Трумер был арестован за исполнение крамольной песни. Песня была написана местным ткачом Контц Анахансом, и, похоже, она циркулировала в городе после апрельских событий. Звучала она так:

Стервятник взлетел высоко

Над Хегау возле Шварцвальда

И вырастил потомство.

Крестьяне везде.

Они стали мятежными

В немецкой нации

И создали собственную организацию.

Возможно, им это удастся[324].

Допрос Трумера и его сообщников позволил городскому совету реконструировать в некоторых деталях процесс, благодаря которому песня стала общеизвестной. Ее спел в трактире Бальтазар Фенд, один из лидеров апрельских волнений. Антон Фурнер, член совета, услышал об этом и попросил Анаханса спеть ее у себя. Затем ее спели в другой гостинице. К маю песню знало такое количество людей, что даже пьяный Ханс Трумер мог вспомнить слова. Уместно отметить, что в Нордлингене в то время не было печатного станка. Призыв Конц Анаханса к оружию передавался только устно.

Городской совет жестко подавил волнение. Причастные к этому были допрошены под пытками. Трактирщик Фенд был казнен. Без такой суровости маловероятно, что у нас была бы судебно-медицинская реконструкция того, как распространялись новости и как разгоралось потенциальное восстание. В более спокойные времена, когда свидетелей просили назвать имена, большинство людей, пострадавших от акта группового насилия, не могли вспомнить подробности. Это была очень разумная стратегия защиты. Ранняя система правосудия в значительной степени полагалась на признание вины для вынесения приговора, поэтому допрашиваемые по понятным причинам неохотно участвовали в потенциально смертельных актах самооговора. Столкнувшись с такой самоуничижительной забывчивостью, немногие магистраты были достаточно упрямы, чтобы упорствовать перед лицом противоречивых или неполных доказательств. Бюрократия правосудия в этот момент просто не справлялась с этой задачей. Испанская инквизиция, защищающая чистоту веры, была редким исключением. В расследованиях инквизиции за словами, сказанными в гневе или из-за выпивки, обычно следовало покаяние[325].

Крестьянская война — особо напряженный период в истории в Германии. Таверна была местом, где можно было расслабиться и отвлечься, но там же мог завязаться потенциально опасный разговор. «Хотите услышать сплетни о великих лордах, принцах и других могущественных людях? Просто сходите в таверну»[326]. Со временем трактирщики стали все чаще использовать свои помещения в качестве новостных каналов, расклеивая печатные листы на стенах, а в XVII веке — раздавая газеты. В некоторых немецких юрисдикциях по закону требовалось, чтобы в гостиницах были выставлены печатные копии местных постановлений[327]. На многочисленных иллюстрациях XVII века трактир изображался как место для чтения, где вокруг добропорядочного гражданина стояла толпа простолюдинов с разинутыми ртами. Это были довольно стандартные изображения деревенских людей, предназначенные для насмешек изощренных буржуа. Но в них наверняка была доля правды.

Большая часть того, о чем разговаривали в пивных, к сожалению, утеряна. Но сохранилось достаточно, чтобы понять, что правительства XVI века были хорошо осведомлены о том, что разговоры в таверне имели опасный потенциал для подстрекательства и разжигания вражды. Информация, тщательно собранная Томасом Кромвелем в период Реформации в Англии, дает нам множество примеров подобных бесед. В период 1530-х годов многие горожане были счастливы представить смерть не только Анны Болейн, но и короля Генриха VIII. Поток ложных сообщений заставил правительство принять решительные меры и запретить любые крамольные пророчества. Было очевидно, что некоторые из них распространялись намеренно, зачастую лидерами местного сообщества, выступавшего против политики короля. В декабре 1537 года прихожане из Мустона в Восточном Райдинге отправились в Йорк, чтобы обвинить своего викария Джона Добсона в распространении таких пророчеств в деревне[328]. Правительству было нелегко доносить информацию до людей. В смутные времена люди были особенно склонны к панике и неправильной интерпретации недавно опубликованных законов. Льюис Герберт, возвращаясь домой из Лондона в Уэльс, остановился в таверне «У Агн-ца» в Абингдоне. Столкнувшись с неизбежным вопросом «Какие новости в Лондоне?», Льюис рассказал, что «На перекрестке в Чипсайде провозгласили, что нельзя играть в незаконные игры, и что ангел-ноблы (золотая монета) должны продаваться по 8 шиллингов, а грош по 5 пенсов за штуку» (изначально было 6 шиллингов 8 пенсов соответственно)[329]. Ничто так не могло обеспокоить его слушателей, как непроверенный отчет о манипуляциях с валютой.

Неудивительно, что в данных обстоятельствах английское правительство неоднократно предпринимало, хотя в основном безус-пешно, меры по запрещению распространения слухов и ложных сведений. Действия, письма или выступления, направленные на свержение королевской власти, считались государственной изменой. Акт 1532 года постепенно расширялся за счет актов 1534, 1552, 1554, 1571 и 1585 годов, то есть в период правления каждого тюдоровского монарха любой религиозной конфессии. В законах, унаследованных из средневекового периода, уже считалось преступлением произносить слова, считавшиеся крамольными, а в период правления Тюдоров это только укрепилось[330]. Правители утешали себя тем, что такие меры были необходимы, потому что люди по своей природе были легковесными и ведомыми. «Простолюдины глупы и легковерны, любят насилие и склонны распространять крамольные слухи, тем самым вызывая проблемы и восстания», — писала королева Елизавета в письме графу Шрусбери в 1565 году[331]. Во многих отношениях это было несправедливо. Простые люди часто оказывались довольно проницательными судьями в самых важных делах. Историки соглашаются, что глас народа, презирающий Анну Болейн и решительно защищавший права Катерины Арагонской, понимал причину революции в английской церкви гораздо лучше, чем те представители политической нации, которые настаивали на чистоте королевской власти. У людей было много способов добывать новости. Все были согласны с тем, что если у англичан и есть общая черта, то это страсть к новостям. Итальянский обозреватель и преподаватель языка Джон Флорио отметил, что запрос новостей всегда был «первым вопросом англичанина»[332]. Для путешественников составлялись разговорники с воображаемыми диалогами. «Какие у вас новости? Как дела в этом городе?» И несколько примеров ответов: «Я, к сожалению, ничего не знаю. Все идет хорошо»[333].

С кафедры

Не все с энтузиазмом относились к подобной страсти к новостям. Так, министр Джордж Уидли был куда менее снисходительным. Он считал, что прихожан интересуют лишь сплетни и пустая болтовня, и перетирание косточек ближних, а «если задать им вопрос о религии, они станут немыми, как рыбы»[334]. Подобное мнение широко распространено среди проповедников, но это не отменяет того, что кафедра сама по себе была важным каналом для новостей. Раз в неделю священник имел возможность обратиться к горожанам и придать какой-то смысл повседневным событиям.

В XVI веке в протестантской Северной Европе проповедь стала важной частью жизни людей[335]. Зачастую проповеди читали странствующие монахи, и происходило это нечасто. Лучшие проповедники были очень харизматичными личностями. Новости об их приезде быстро распространялись, и пропустить такое было невозможно. Знаменитые проповедники собирали много последователей, сопровождающих их с места на место. Священнослужители обсуждали свое прибытие заранее. Например, перед приездом Раймона Пера-уди по городу разносили печатные брошюры[336]. Проповедь всегда была новостью и происходила на главном общественном пространстве.

Великим достижением протестантской Реформации было то, что проповедь стала неотъемлемой частью богослужения[337]. Это также привело к тому, что проповедь перенеслась внутрь церкви и стала ответственностью духовенства в целом, а не небольшой группы проповедников-странников. У этого факта были свои достоинства и недостатки. Для прихожан еженедельное богослужение стало более понятным. Вместо того чтобы быть простыми наблюдателями мессы, проводимой на латыни, они теперь были ее участниками — пели, читали молитвы и слушали. Прихожане стали более информированной, но при этом более требовательной аудиторией. Ибо служитель должен был не просто произносить литургию и совершать мессу: от него требовалось толковать слово Божье.

В первые годы Реформации проповедь сама по себе была событием. О неизбежности изменения их религиозной практики люди узнавали, когда их священник, часто одетый более строго, чем обычно, поднимался на кафедру, чтобы провозгласить свою верность «чистому Евангелию». Ни один крупный город в Германии не присоединился к Реформации без поддержки видного местного священника. По мере того как Реформация укреплялась, священники стали по существу агентами государства, а их кафедры — каналом официальной политики. Как должностные лица, получающие зарплату, они должны были поддерживать порядок, проповедуя послушание и осуждая порок. Таким образом, религия и политика стали неразрывно связаны.

Все ведущие фигуры нового протестантского движения были вдохновляющими и неутомимыми проповедниками. Мартин Лютер совмещал свои обязанности профессора Виттенбергского университета с должностью священника (единственной) приходской церкви в Виттенберге; его навыки проповедника были отточены за годы до того, как он поссорился с папой. За свою долгую карьеру он прочитал более шести тысяч проповедей[338]. Жан Кальвин, реформатор из Женевы, проповедовал три раза в неделю. Его проповеди были настолько популярны, что путешественники специально приезжали в Женеву, чтобы послушать его[339]. Ученики ответственно переписывали каждую проповедь для потомков. Кальвин записей не одобрял — он четко различал свои академические лекции и эти импровизированные выступ-ления, — но во многом благодаря этим транскрипциям мы сегодня слышим подлинный голос мастера без посредничества печати. Кальвин частенько отклонялся от слова Священного Писания и говорил о современных событиях, обвиняя тех, кто не хотел отказываться от привычной религиозной практики, и тех, кто был причастен к темным делишкам[340]. Члены общины часто уходили, чувствуя себя обиженными и оскорбленными, а несколько раз это приводило к дракам за дверью церкви, внезапному прекращению богослужения[341].

Это была политическая игра, и Церковь была не прочь использовать проповеди в чисто политических целях. В 1546 году умер Мартин Лютер, отец протестантской Реформации, но для католиков печально известный отступник. Для католиков это был долгожданный момент истины: попадет ли он в ад? Поэтому для Реформации было жизненно важно, чтобы Лютер умер мирно и благополучно. Его помощники столпились у кровати, чтобы засвидетельствовать его кончину и рассказать о ней в своих проповедях[342].

По мере того как протестантское движение укреплялось, бремя религиозного обучения разделяли многие тысячи проповедников. Это была серьезная ответственность, и многие с ней не справлялись. Столкнувшись с тупым или некомпетентным проповедником, религиозные энтузиасты уходили в другие церкви, чтобы послушать более опытных практикующих. Те, кто оставались, иногда изо всех сил старались не уснуть. Проповедники часто жаловались, что прихожане слушают их невнимательно. Когда же в своей проповеди английский священник Николас Дэй, что казалось удивительно нескромным, осудил английскую экспедицию в Ла-Рошель в 1627 году, о нем сообщили три члена его конгрегации, один из которых, как оказалось, делал подробные записи[343].

Проповедник оправдался от этой неосмотрительности, но инцидент наглядно демонстрирует способность кафедры формировать общественное мнение. Отчасти это происходило потому, что местные пасторы случайно забредали на территорию деликатной внутренней политики, в отличие от средств массовой информации. В этом конкретном случае конспекты проповедей нельзя принимать за чистую монету, так как в них все сводилось к слову Божьему[344]. Священнослужители иногда пытались замаскировать за своими проповедями высказывания по политическим вопросам, однако власти это прекрасно понимали. Они не только внимательно слушали то, о чем пасторы проповедовали, но и использовали проповеди для пропаганды официальной позиции по актуальным вопросам. В Англии проповеди при дворе и на Кресте Павла в лондонском Сити были как поводом для объяснения официальной политики, так и возможностью для молодых и амбициозных людей заявить о себе[345]. Некоторые проповедники не одобряли проповеди около Креста Павла, потому что считали, что людей больше привлекают новости, чем благочестивые намерения[346]. Политические проповеди были важным инструментом власти. В Италии Франческо Висдомини прочитал две широко известные проповеди: одну в ознаменование примирения Англии с Римом в 1555 году при Марии Тюдор, а другую почти четыре года спустя, чтобы отразить последствия ее смерти в 1558 году[347].

Эти примеры помогают классифицировать проповедь как устное средство массовой информации, обсуждаемое в этой главе. В отличие от рыночных сплетен и разговоров в тавернах, проповеди вряд ли были основным каналом новостей. Мало кто из сидящих на скамейках впервые узнал бы о событиях, когда слушал проповедь. Но проповедь могла сыграть решающую роль в формировании интерпретации. Это было особенно действенно в эпоху, когда хорошие и плохие вести истолковывались относительно слова Божьего. Служители могли помочь своим прихожанам понять изменения в правительстве и религиозной практике, объявления войны и мира, стихийные бедствия и человеческие катастрофы. Проповедь формировала общественное мнение, подвластное слухам и дурным вестям. Проповедь была лекарством и бальзамом для встревоженных человеческих душ. Эффективная проповедь обращалась как к эмоциям, так и к интеллекту. Лучшие проповедники были хорошо образованны и харизматичны — к ним прислушивались, их уважали. Именно по этим причинам многие сторонники проповеди утверждали, что самостоятельное чтение Священного Писания не было альтернативой слушанию проповедей[348]. Интересно, что людям не обязательно понимать все, что они слышат (в случае газет — читают), чтобы осознать ценность информации[349]. Даже те, кто сидели много часов на скучных и монотонных проповедях, похоже, все равно ценили этот опыт. Так или иначе Церковь очень серьезно относилась к спасению душ своих прихожан.

Еженедельные проповеди стали мощным инструментом коммуникации, но также и потенциально опасным источником инакомыслия. Вот почему новые религиозные режимы уделяли так много внимания регулированию деятельности духовенства и почему духовенство коллективно обладало такой властью. Государство требовало от духовенства послушания и поддержки государственной политики. В ответ государство поддерживало усилия священников по созданию благочестивого общества. Таким образом, по воскресеньям, в то время как священнослужители увещевали своих прихожан, во многих европейских городах улицы патрулировали, следя за тем, чтобы магазины и таверны не работали: прогуливание проповедей не поощрялось[350]. По воскресеньям прихожане должны были присутствовать на проповеди. Но все прекрасно понимали, что это была лишь краткая пауза перед рабочей неделей, когда безраздельно властвовали сплетни, пение и мирское общение. Власти знали, что не в силах это контролировать.

Глава 7

Триумф и трагедия

19 октября 1571 года единственный корабль осторожно вошел в гавань Венеции. Ранее, осенью, объединенный христианский флот отплыл на восток, чтобы противостоять галерам Османской империи. С тех пор ничего не было слышно. Те, кто сейчас видел Анджело Габриэле, сначала были потрясены. На борту находились люди, одетые в турецкую одежду, поэтому венецианцы опасались худшего. И только когда они поняли, что это одежда, захваченная у побежденных турецких моряков, у них появилась надежда. Затем капитан корабля сошел на берег и подтвердил радостную весть: христианский флот одержал сокрушительную победу. Когда звонили колокола, люди бегали по улицам с криками: «Победа, победа!». Экипаж с триумфом сопровождали в собор Святого Марка для торжества[351].

Так христианская Европа услышала первые известия о битве при Лепанто. Это был выдающийся боевой подвиг; даже на континенте, который сейчас резко разделен между конкурирующими религиями, победа была встречена всеобщим одобрением. Весть о битве быстро распространилась по Европе, и праздновали все.

Битва при Лепанто была первым из нескольких крупных новостных событий, которые по разным причинам привлекли внимание всей Европы. Сложная коммуникационная сеть, которая создавалась с момента появления печати, достигла первой стадии зрелости. В то время как победа Лепанто была встречена почти с всеобщей радостью, известие о резне в день Святого Варфоломея вновь напомнило о конфликте между разделенными конфессиями Европы. Поражение Испанской армады более десяти лет спустя, в 1588 году, стало напряженной и длительной развязкой этих фундаментальных религиозных и политических конфликтов. С точки зрения новостей это были три совершенно разных события. Битва при Лепанто дала редкий момент оптимизма в длительный и тревожный период войны между силами христианства и их вечным противником, Османской империей. Это были новости, которых с нетерпением ждали. А резня в День святого Варфоломея, напротив, стала ударом, пора-зившим и разделившим европейское общественное мнение. Апогеем этой новой эры религиозной горечи и ненависти стала Испанская армада, мучительно медленная морская военная кампания, особенно сложная для освещения в прессе.

Все эти события вызвали бурную реакцию со стороны все более встревоженных и разделенных народов Европы, продемонстрировав, в какой степени различные каналы новостей теперь слились и переплелись, а события в далеких странах влияли на повседневную действительность. А те, кто рассказывал новости, отражали эмоции своей аудитории. Это был новый мир, новые горизонты и новые опасности.

Лепанто

Битва при Лепанто была следствием столкновения культур, которое продолжалось без надежды на разрешение после падения Константинополя в 1453 году. Подавив Византию, Османская империя объявила о себе в качестве доминирующей державы в Восточном Средиземноморье. Незваный партнер в вопросах торговли, поскольку турки теперь контролировали доступ к рынку специй Леванта, а каждый последующий султан желал завладеть властью в Средиземном и Эгейском морях. Тем временем турецкие армии постепенно продвигались через остатки византийских земель на Балканах к границам Габсбургской Австрии. К сожалению, печать появилась слишком поздно, чтобы описать падение Константинополя, тем не менее этапы этого события все же фигурировали в новостных бюллетенях: падение Негропонте в 1470 году, что совпало с началом печати в Риме и Венеции; осада Родоса в 1480 году; сокрушительный и катастрофический поворот в Мохаче в 1526 году, когда разрушение венгерской знати привело к частичной оккупации этого древнего христианского королевства и принесло турецкую власть в самое сердце Европы. За всеми этими событиями с восхищением следили в западных странах Европы[352]. После смерти молодого короля Венгрии Людовика в Мохаче остатки королевства перешли в руки Габсбургов, что приветствовалось как оплот защиты Европы. Попытки сформировать единый фронт спровоцировали призывы к новому крестовому походу. Эти события также широко освещались в прессе.

У нас уже была возможность оценить письмо Христофора Колумба, в котором он объявлял об открытиях в Новом Свете как пример эффективного новостного менеджмента[353]. В течение следующего столетия читающие граждане Европы осознают важность исследований и завоевания новых континентов. Поэтому следует напомнить, что для современников — и это совершенно не соответствует нашему собственному историческому восприятию — интерес к Северной и Южной Америке всегда затмевался непрекращающимся страхом перед турецким завоеванием[354].

7.1. Широкоформатный портрет Ибрагима Пасхи. Очарование Турецкой империи было непреходящей чертой новостной культуры XVI века

Осада Вены (1529), захват Туниса (1535), бедствия в Алжире (1541) и Джерба (1560) — все это были важные новостные события. Новая глава началась с осады Мальты в 1565 году. Столкнувшись с героическим сопротивлением рыцарей Святого Иоанна, армия султана в конечном итоге была вынуждена отступить. Европейское сообщество могло следить за этими событиями не только посредством ярких брошюр, но и в подробных картах фортификационных сооружений Мальты, которые постепенно обновлялись по ходу осады[355]. Освобождение Мальты оказалось лишь временной передышкой. Пять лет спустя, в 1570 году, на Кипр напали превосходящие силы турок, и, несмотря на героическое сопротивление, венецианский гарнизон в конце концов был побежден. Это бедствие широко объяснялось неспособностью христианских сил предпринять эффективные усилия по оказанию помощи венецианцам. Кампания Лепанто, наконец, отразила решимость отказаться от эгоистичных разногласий и объединиться ради общего дела. Христианский флот, спонсируемый Венецией, Испанией и папой, направился на восток 16 сентября 1571 года. Турецкий флот был обнаружен в заливе Лепанто 7 октября, где и началось сражение. Хотя силы были распределены достаточно равномерно (208 галер на христианской стороне против 230 в турецком флоте), победа Священной лиги была ошеломляющей.

Прибытие Анджело Габриэле в Венецию сопровождалось неделями бурного празднования. Звонили церковные колокола и три дня гремели салюты. Месса была отслужена в Сан-Марко испанским послом в присутствии дожа и Сената, после чего следовала процессия во главе с самим дожем, несущим самое драгоценное распятие базилики. После этих официальных мероприятий различные части общины во главе с немецкими купцами организовали свои собственные. Это, в свою очередь, означало еще больше пиршеств, шествий и фейерверков.

Параллельно новости о победе отправлялись в столицы национальных государств Европы курьерами и журналистами. Новости достигли Лиона 25 октября и Брюсселя пятью днями позже. Курьер из Венеции доставил эту новость в Мадрид 31 октября. Венецианский посол поспешил сообщить об этом Филиппу II и нашел его в часовне. «Король очень обрадовался этой новости», — с некоторым удовлетворением сообщил посол. «В этот самый момент он приказал спеть Те Деум»[356]. Король держал посла рядом с собой большую часть дня и настаивал, чтобы он сопровождал его в торжественной процессии благодарения. Официальный курьер, посланный командующим флотом Доном Джоном, прибыл только 22 ноября, когда все уже было известно. Тем не менее король с нетерпением расспросил его. То, что Филипп согласился на личные встречи (он предпочитал письменные сообщения), выдает всю глубину его радостного облегчения[357].

7.2. Иллюстрация расположения флотов в Лепанто

Еще до того, как был взорван последний фейерверк, христианская победа начала отмечаться и в печати. В Венеции первый тираж памфлетов содержал рассказы о праздновании и, предположительно, был куплен на память теми, кто был свидетелем или участником этих событий[358]. После этого в отчетах была воссоздана героическая история победы. Многие из этих коротких брошюр были разосланы за границу вместе с рукописями avvisi: около пятидесяти венецианских изданий таким образом попали в архив Фуггера[359]. В некоторых печатных изданиях использовалось название Avviso, присущее рукописным информационным бюллетеням, хотя не во всех из них использовался один и тот же бесстрастный стиль. Avviso султану Селину о разгроме его флота и гибели его капитанов было насмешливым триумфальным произведением[360].

Затем новостные повествования были подкреплены третьей волной публикаций, в стихах прославляющих христианское торжество. Победа вызвала поразительный всплеск творческой энергии в итальянских литературных кругах: по меньшей мере тридцать авторов написали песни или стихи[361]. Почти все эти произведения были опуб-ликованы в виде небольших дешевых брошюр: это был шанс воспользоваться моментом и заработать, как для автора, так и для издателя.

Информационные бюллетени нашли отклик в международной прессе. В Париже Жан Даллиер опубликовал информационный бюллетень, написанный в Венеции 19 октября, в тот самый день, когда пришло известие о победе, вместе с письмом Карла IX, приказывающим епископу Парижа организовать официальный День благодарения. Дальнейшие отчеты о битве были опубликованы четырьмя другими парижскими типографиями, а также в Лионе и Руане[362]. Первые английские брошюры были переведенными копиями этих парижских изданий[363]. Немецкие новостные буклеты были опубликованы в Аугсбурге, Вене и по крайней мере в пяти других городах[364]. У одного предприимчивого аугсбургского печатника была ксилография с изображением битвы (явно основанная на итальянском оригинале)[365]. Немецкие типографии также выпустили свою долю праздничных песен, подобных итальянским. Праздник прошел душевно и щедро. Немногие в этот момент остановились, чтобы задуматься, какими могут быть последствия этой испанской военной мощи. Это было то редкое новостное событие, которое на мгновение создало общее ощущение праздника и затмило все остальное. В последующие тяжелые годы такое уже не повторялось.

7.3. Немецкий информационный листок с отчетом о битве при Лепанто

Кровавое побоище

Победа при Лепанто представляла собой редкий момент единства в разделенном христианском мире Европы. Год спустя хрупкость этого настроения обнажилась в событии, столь шокирующем, что оно осело в сознании протестантской Европы на два столетия. Все началось со свадьбы, призванной примирить враждующие религиозные партии Франции. А закончилось тем, что более пяти тысяч человек погибли в безудержной резне, лишив общество всяких надежд на религиозное примирение.

22 августа 1572 года лидер французских гугенотов адмирал Гаспар де Колиньи во время поездки по Парижу был ранен неизвестным. Молодой король Карл IX, который был близко знаком с Колиньи, послал охрану и своего личного врача, чтобы помочь ему. Вскоре стало ясно, что Колиньи будет жить, но настроение в городе изменилось, когда протестантская знать, заполонившая город по случаю женитьбы Генриха Наваррского, призвала к возмездию. На жарком ночном заседании Тайного совета короля убедили, что только превентивный удар может помешать протестантскому восстанию. Рано утром 24 августа защитник католиков, герцог де Гиз, был отправлен позаботиться об убийстве раненого Колиньи. То, что последовало за этим, вероятно, было по крайней мере частично непреднамеренным. Когда останки адмирала несли по улицам, католическая знать, городская милиция и население Парижа начали сводить счеты. Сначала были выслежены и убиты благородные лидеры гугенотов, затем другие выдающиеся кальвинисты и, наконец, обычные мужчины и женщины, члены конгрегаций. Новости о резне вызвали волну подражаний в других городах Франции: в Лионе, Руане, Орлеане и Бурже. Те, кто не умер, отреклись или бежали. Движение гугенотов на севере Франции было фактически уничтожено[366].

День святого Варфоломея, 24 августа 1572 года, стал днем протестантского позора. А человеческая драма запечатлелась в эпицентре истории о предательстве, недобросовестности и обмане[367]. Весть о резне быстро распространилась по Европе. В протестантских государствах реакцией было ошеломленное неверие в масштаб бедствия, за которым последовали резкий гнев и отвращение. Первые известия о резне в Париже были доставлены в Женеву, исток французского кальвинизма, в пятницу, 29 августа, купцами из Савойи. В следующее воскресенье Теодор Беза и его коллеги объявили мрачные новости в своих проповедях. Беза, преемник Кальвина в Женеве, похоже, в этот момент находился в состоянии шока. В кратком письме от 1 сентября в Цюрих Генриху Буллингеру он делился своими апокалиптическими опасениями. Триста тысяч единоверцев во Франции оказались в опасности, как и те, кто укрывался в Женеве: возможно, он предупредил своего друга, что это будет последний раз, когда он сможет писать. «Совершенно очевидно, что эти массовые убийства являются разворачивающимся всеобщим заговором. Убийцы хотят убить меня, и я думаю о смерти больше, чем о жизни»[368]. Это было преувеличением, порожденным шоком и отчаянием. Но опасения, что теракты во Франции свидетельствовали о всеобщем заговоре с целью раз и навсегда разобраться с протестантизмом, очень быстро распространились в протестантской Европе. 4 сентября городской совет Женевы, который с удивительной быстротой поделился новостями со швейцарскими союзниками, написал графу Палатину, главному немецкому другу реформатской религии, в гораздо более эмоциональном тоне:

«Вся Франция залита кровью невинных людей и покрыта трупами. Воздух наполнен криками и стонами знати и простолюдинов, женщин и детей, безжалостно убитых сотнями»[369].

К этому времени поток беженцев достиг ворот Женевы. К 4 сентября Беза составил удивительно точный отчет о смерти Колиньи[370]. Но, несмотря на доступность свидетельств очевидцев, дикие слухи продолжали распространяться. Беженцы из Лиона сообщили, что в городе были убиты три тысячи протестантов. Было широко распространено мнение, что Генрих Наваррский и молодой принц Конде были казнены: на самом деле они были увезены из дома ради их же безопасности. Беза сообщал своим корреспондентам, что французский флот собран в Бордо для покорения Англии. А неделей позже он услышал разговоры о заговоре с целью убийства королевы Елизаветы. Жуткие истории были уравновешены только прибытием в Женеву друзей, которые считались убитыми. Французский юрист и политический мыслитель Франсуа Хотман сбежал из Буржа и отправился в Женеву. На следующий день он поделился своим предположением, что «пятьдесят тысяч человек были убиты во Франции за восемь или десять дней»[371]. Отчаявшиеся беженцы еще больше отчаялись. Только срочное требование заботиться о физических потребностях вновь прибывших помогло вывести Безу из оцепенения, в котором он находился, желая смерти и мученичества.

Среди потрясенных очевидцев событий в Париже был английский посол Фрэнсис Уолсингем, впоследствии главный секретарь королевы Елизаветы и фактический глава разведки. Английская резиденция находилась на некотором расстоянии от эпицентра насилия, но Уолсингем довольно быстро осознал, что происходило, сначала по звуку выстрелов, а затем по потоку напуганных гугенотов, ищущих убежища в посольстве[372]. Зная, что среди погибших есть несколько англичан, Уолсингем осмелился выйти наружу только 26 августа, а на следующий день отправил гонца в Англию, решив не доверять свои мысли бумаге, и вместо этого предоставил курьеру сделать устный отчет. Фактически к тому времени, когда всадник пересек Ла-Манш, в Лондоне уже знали о резне, информацию привезли вернувшиеся торговцы и первые беженцы. Французскую корону, которую еще недавно приветствовали как союзника в борьбе против Испании, стали осуждать. Французский посол Фенелон был вынужден сообщить:

«Невероятно, как слухи о событиях в Париже, начавшиеся 27 августа, взволновали сердца англичан и заставили так быстро изменить их благосклонное к нам отношение на ненависть… И даже, когда дело было объяснено, они не изменили своего отношения, считая, что это Папа и Король Испании разожгли огонь войны во Франции и что все они замышляют что-то против Англии»[373].

Лишь 8 сентября посол имел возможность изложить точку зрения французского правительства в холодном интервью с королевой Елизаветой, а затем перед скептически настроенным Тайным советом. К этому моменту мнение англичан оставалось неизменным. «Что касается переговоров с послом, — писал Уильям Сесил, лорд Берли, — он пытался нас убедить в том, что король был вынужден из соображений своей безопасности казнить такое огромное количество людей»[374]. Среди мер, рекомендованных Берли, было «Сразу отсечь голову шотландской королеве». Мария, королева Шотландии, несколько лет была английской пленницей, что являлось естественным предметом недовольства католиков. Однако прислушались к более трезвым советам. Мало что можно было выиграть от разрыва всех связей с Францией, когда было широко распространено мнение, что Испания сыграла важную роль в организации массовых убийств. Такие подозрения только усилились, когда протестанты узнали о ликовании, с которым встретили новости о резне в Испании и Риме.

Первые новости прибыли в Рим 2 сентября, доставлены они были специальным курьером из Лиона. Посланник привез два письма, оба были написаны секретарем губернатора Лиона: одно было адресовано местному французскому контактному лицу, другое — папе. Далее новость была передана ведущим представителям французского дипломатического сообщества, которые сопровождали кардинала Лотарингского, чтобы разделить радость этой вести с папой Григорием. «Какие новости, — спросил Лотарингия у папы, — желает услышать ваше высочество больше всех остальных?» «Возвышение католической веры и истребление гугенотов», — отвечал папа. «Именно эту весть мы и принесли во славу Бога и величия Святой Церкви»[375].

На этом этапе французский посол советовал папе Григорию не допускать преждевременного ликования. Лучше было дождаться официального подтверждения, которое прибыло 5 сентября в письмах специальных курьеров от французского короля и папского нунция в Париже Антонио Мария Сальвиати. Курьер нунция привез подробную депешу, составленную 27 августа. Оригинал этого письма был передан посланнику французского короля и поэтому прибыл через пару часов после дубликата. Другие депеши, доставленные королевским посланником, позволяют нам реконструировать эволюцию официального объяснения резни. В первом донесении Карла IX, написанном 24 августа, резня представляет собой печальное последствие долгой вражды между Колиньи и Гизом. К 26 августа, однако, было принято решение взять на себя полную ответственность, и резня теперь была представлена как внесудебная казнь, призванная предотвратить неминуемое нападение протестантов. Для папы Григория причина или мотивация не были в этот момент главным вопросом. Отчет нунция был зачитан вслух собравшимся кардиналам, и Григорий приказал спеть торжественный Te Deum в честь празднования.

Новости о резне во Франции доставлялись в Рим из различных источников. Папские нунции в Венеции, Вене, Мадриде, Турине и Флоренции присылали свои комментарии к описанию событий Сальвиати в Париже. Большинство из них представили важные наблюдения о политических последствиях. Кроме того, папские представители имели доступ к коммерческой новостной рассылке, курсирующей между Парижем и Лионом, и смогли предоставить более полную картину истинных масштабов убийства. В Лионе 8 сентября упомянули 5000 погибших в столице, 1200 — в Орлеане и 500 — в Лионе. Согласно большинству других сообщений, число жертв в Париже составляло около 2000 человек[376]. Следует отметить, что оценки в коммерческой новостной рассылке были намного ближе к истине, чем слухи, циркулирующие в протестантских городах.

Первые официальные новости дошли до Мадрида только 6 сентября. Король Филипп, в то время проживавший в монастыре Святого Иеронимо, вызвал к себе секретаря, чтобы тот перевел на французский язык отчет об уничтожении вельмож-гугенотов. Вскоре после этого пришли письма от посла Испании в Париже и личное сообщение Екатерины Медичи, написанное 25 августа. Для Филиппа это был действительно щедрый Божий дар. А потенциальная угроза французской интервенции в поддержку его нидерландских повстанцев исчезла мгновенно. 7 сентября он вызвал французского посла Сен-Гуара, чтобы засвидетельствовать свою радость. В отчете об аудиенции с Филиппом посол напишет: «Король начал смеяться с признаками крайнего удовольствия и удовлетворения. Он сказал, что вынужден признать, что обязан Вашему Величеству». Филипп был в таком же праздничном настроении, отвечая своему послу в Париже. «Это великая радость для меня, и вы сделаете меня еще более счастливым, если продолжите писать про события в этой стране. И если все будет так и продолжаться, мы с легкостью закроем нашу сделку»[377]. Даже обычно сдержанный герцог Альба, писавший из Нидерландов, уловил настроение:

«События в Париже и Франции демонстрируют, что Богу было угодно восстановить праведный порядок вещей и истинную церковь. И произошли эти события как нельзя вовремя, за что мы особенно благодарны божественному провидению»[378].

Примечательно, что католики, как в Мадриде, так и в Риме, обсуждали почти исключительно только смерть руководства гугенотов, а масштабы последующих убийств их почти не волновали. Единственным исключением со стороны католиков был император Максимилиан, который, живя среди протестантов в Империи, столкнулся с более деликатной политической обстановкой. Немецкие лютеране полностью разделяли ужас своих кальвинистских единоверцев, и Максимилиану пришлось отрицать причастность к международному католическому заговору, слухи о котором так широко распространялись[379]. Реакция католиков и протестантов повлияла на последующие события. Учитывая количество времени, которое историки посвятили реконструкции череды событий, которые привели к резне, примечательно, что современники почти единодушно пришли к выводу, что уничтожение гугенотской знати представляло собой преднамеренный политический акт. Испанский посол не сомневался, что ответственность за нанесение удара по руководству гугенотов лежит на короле Карле и Екатерине Медичи, папский нунций поддерживал эту теорию. Коммерческие информационные бюллетени из Парижа и Лиона также подтверждали ответственность короля. Королевская прокламация, изданная Карлом, объясняющая, что он чувствовал себя обязанным принять меры на основании доказательств неминуемого предательства, казалось, окончательно поставила точку в этом вопросе[380].

Однако многие подозревали, что летние события были результатом давно вынашиваемого заговора, частью которого было приглашение Колиньи и гугенотской знати собраться в Париже. В Париже в новостной рассылке от 27 августа было сообщено, что решение об уничтожении гугенотов было принято королем девятью месяцами ранее во время совещания с королевой-матерью и по наущению герцога Гиза[381]. Кардинал Лотарингский подлил масла в огонь, рассказывая в Риме о теневом протестантском заговоре и указав, что французский суд уже подготовил план по нейтрализации угрозы. Тема преднамеренности также раскрывалась в работе придворного папы Камилло Капилупи, который написал письмо якобы своему брату и изложил в нем план уничтожения гугенотов. Письмо было опубликовано как брошюра под ярким названием «Уловка Карла IX против гугенотов». Несмотря на то что Капилупи, как и все католические наблюдатели, обсуждая резню, поддерживал французского короля, его трактат неожиданно стал рекламой кальвинистов, которые быстро переиздали его в Женеве с французским переводом[382].

Это была одна из череды брошюр, выпущенных протестантами, в которых они проклинали французский двор за их коварное вероломство, недобросовестность и жестокость. Когда французские армии собрались, чтобы завершить то, что было начато резней, новое поколение писателей открыто призывало к сопротивлению и свержению тиранического правителя[383]. Безусловно, наиболее влиятельными произведениями того времени были простые повествования о событиях: о доверчивом благородном Колиньи, приветствовавшем своих убийц со своей постели, и о многочисленных мужчинах, женщинах и детях, встретивших смерть мужественно и с верой[384]. Филипп II воспринимал это как незначительную плату. Протестанты же считали, что эти невинные жертвы были целью случившейся резни. Эти события лишь убедили протестантскую Европу в непреодолимой пропасти, которая теперь разделяла католиков и протестантов.

7.4. Военные последствия после Дня святого Варфоломея. Парижский плакат с иллюстрацией крепости Ла-Рошель, находящейся под плотной осадой королевской армии

Грандиозный план

Конфликт между враждующими религиями Европы достиг своего апогея во время кампании Армады 1588 года, великого замысла Филиппа II. Посланный для вторжения в Англию флот должен был решить целый комплекс взаимосвязанных проблем. Спустя двадцать лет Нидерландская революция все еще не приближалась к развязке; с 1585 года интервенция английских войск замедлила продвижение Испании, что указывало на военный тупик. Поэтому Филипп II окончательно уверился в том, что только если Англия будет выведена из конфликта, голландские повстанцы будут привлечены к ответственности. Присоединение в 1580 году португальской короны с ее драгоценным океанским флотом сделало возможным морское вторжение. А союз Филиппа с Католической лигой во Франции нейтрализовал любые возможные враждебные действия французского короля. Все, что теперь требовалось, — это попутный ветер для пересечения испанским флотом Ла-Манша, успешное соединение с войсками герцога Пармского во Фландрии и восстание английских католиков, которое Филиппу было обещано восторженными изгнанниками и его собственными лондонскими агентами.

Сохранять в секрете предприятие такого масштаба было невозможно. Англичане знали, что Филипп готовится к нападению, по крайней мере с 1586 года. На самом деле, успешная вылазка в порт Кадиса в апреле 1587 года вынудила его отложить кампанию на год. Но как только Армада отправилась в плавание, Европа вступила в период тревожного ожидания. Пока флот продвигался на север, информационные центры по всему континенту затихли, изредка получая сообщения от проходивших мимо судов и возвращающихся моряков, которые часто оказывались совершенно ложными. Даже когда испанская флотилия была замечена в Ла-Манше, прошло несколько недель, прежде чем был определен ее успех или поражение. Таким образом, кампания Армады сильно отличалась от радостного объявления о далекой победе Лепанто или сообщений о Варфоломеевской резне.

7.5. День позора. Двадцать лет спустя Кристофер Марлоу добился успеха в Лондоне с постановкой о резне во Франции

Армада, вышедшая из Лиссабона в конце мая, вскоре столкнулась с плохой погодой и была вынуждена укрыться в северном испанском порту Корунья. Возобновила она движение только 21 июля. А военные действия произошли 7 и 8 августа. Успешно переплыв через Ла-Манш, адмирал Медина-Сидония бросил якорь у Кале, чтобы дождаться стыковки с армией Пармы. Именно здесь их встретил английский флот, заставив испанские корабли рассредоточиться. Подгоняемая сильным северным ветром, Армада все больше отдалялась от планового места встречи. К концу августа надежды на возвращение уже не было. Остатки некогда гордого флота были вынуждены совершить переход вокруг Ирландии и вернуться обратно в Испанию[385].

Для тех, кто находился вдалеке от действий, это было долгое лето ожидания. Нигде новостей не ждали с большим волнением, чем в Риме. Папа Сикст V обещал Филиппу пожертвовать один миллион дукатов, как только испанские войска высадятся на английской земле. Было ясно, насколько страстно Рим хотел услышать хорошие новости. Испанские агенты в городе стремились объявить о победе, которая побудила бы папу выплатить обещанную субсидию. Испанский почтмейстер Антонио де Тассис активно муссировал все положительные слухи. 13 августа листовки сообщали, что Тассис сделал большие ставки на то, что к 20 августа у него будут хорошие новости — слух, распространяемый намеренно, чтобы повлиять на рынки. Фрагменты, полученные торговыми сетями, также вводили в заблуждение. Еще в июле Агостино Пинелли привез в Рим письма из Лиона, в которых сообщалось, что католическая армия прибыла в Шотландию и высаживается там. А в августе, после новых известий о поражении Англии, герцог Пармский был вынужден сообщить, что такого сообщения в Антверпен не поступало[386].

В платной новостной рассылке в Риме также поддерживались слухи об успехе Испании, тем не менее они отмечали, что это были неподтвержденные сообщения. 16 июля банкиры Пинелли получили известие из Франции, объявляющее об испанском триумфе, но avvisi подчеркнули, что «несмотря на желание верить в победу, необходимо дождаться подтверждения». 26 июля пришло сообщение с радостными новостями из Кёльна, однако также без подтверждения от других курьеров. 22 августа специальный курьер герцога Савойского прибыл в Рим с известием о поражении англичан, «что также ожидало подтверждения другими курьерами»[387].

Явный скептицизм и профессионализм римских новостных агентств не помешали широко праздновать победу Испании в католической Европе. Большая часть ответственности за это ложится на посла Испании в Париже Бернардино де Мендоса, который получил и распространил серию сомнительных сообщений[388]. В конце июля до Парижа дошли новости о битве у острова Уайт. Сообщалось, что пятнадцать английских кораблей было потоплено. Мендоса отправил эту новость прямо в Мадрид и принял меры к тому, чтобы отчет об испанской победе был опубликован в Париже[389]. Английский посол сэр Эдвард Стаффорд ответил на это своей версией событий, описав, что происходило до решающего сражения 8 августа. Это тоже было опубликовано на французском языке, хотя ни один уважаемый парижский типограф не был готов поставить свое имя под этим текстом[390]. Мендоса не впечатлился. «Английский посол пишет о том, что англичане победили, — сообщил он королю Филиппу, — но люди не решились продавать эти листовки, поскольку считают, что все это ложь»[391]. Мендоса решил поделиться с Филиппом более оптимистичным сообщением о том, что Медина-Сидония разгромил и захватил сэра Фрэнсиса Дрейка. Первый доклад Мендосы прибыл в Мадрид 18 августа. Когда 26 августа пришел второй, Филипп был готов объявить о победе. Что нехарактерно, он решил объявить о победе посредством печатной рекламы. Местный английский агент передал сообщение, что новость была встречена бурной реакцией.

17 августа Сенат Венеции решил поздравить короля Филиппа с его великой победой. 20 августа в Праге испанский посол приказал спеть Te Deum в честь празднования. Однако вскоре пришло сообщение с новостями об истинном положении вещей и испанском поражении. Что насчет главных героев? Англия, чья казна сильно истощилась после трех лет войны с Нидерландами, сделала ставку на успех военно-морского флота. Наземные войска также были мобилизованы, но немногие из солдат умели обращаться с огнестрельным оружием. И хотя английское правительство знало о главном замысле Филиппа — объединить Армаду с пармской армией Нидерландов, они не знали точного местоположения, где это должно было произойти. Королева Елизавета считала, что они будут атаковать через Эссекс, и силам графства было приказано собраться в Брентвуде. Несмотря на все деньги, потраченные на разведывательную службу Уолсингема, около 5 % годового дохода короны, она так и не смогла определить, были ли силы вторжения нацелены на Кент[392].

В Испанию сообщения о масштабах катастрофы поступали постепенно. Депеша из Пармы, в которой признается, что стыковка с флотом Армады не состоялась, прибыла в Мадрид 31 августа. Четыре дня спустя курьер из Франции доставил новости о перемещении флота на север. Неудивительно, что приближенные к королю не хотели передавать эту новость Филиппу. Выбор пал на Матео Васкеса, но даже он предпочел передать сообщение в письменной форме, послав Филиппу довольно размытое сообщение[393]. Осенние месяцы для испанской короны были мрачными: остатки флота направлялись домой. Экспедиция обошлась Испании в 15 000 человек и около 10 миллионов дукатов. Но самой большой неудачей Филиппа была потеря репутации непобедимого хозяина огромнейшей военной мощи мира. Тектонические плиты сместились, и тщательно продуманный план Филиппа II стремительно распался. Французский король Генрих III осмелился выступить против своих преследователей в Католической лиге и предпринять отчаянные меры для восстановления своей власти. Герцог де Гиз и его брат кардинал были вызваны в королевский дворец в Блуа и там казнены королевской гвардией[394]. Известие об убийстве ошеломило и привело в ярость католиков. Во Франции восстала Католическая лига. В зарубежных же столицах правительства старались получить доступ к информации о происходящем и предвидеть судьбу Франции, ее осажденного короля и терпеливого наследника-протестанта Генриха Наваррского.

Эта новость потрясла не меньше сообщений о поражении Армады. Гиз был убит 23 декабря 1588 года. Это стало известно в Риме 4 января 1589 года[395]. Следом новостные агентства напечатали следующее:

«7 января. В среду в 22:00 прибыл курьер из Блуа с сообщением кардиналу Жуайезу, через час — еще один от герцога Савойского к своему послу, затем третий, ближе к полуночи, от великого герцога Тосканы с депешей из Франции, подписанной Г. Ручеллаи. Наконец, в четверг прибыл четвертый курьер за французским послом от Христианского короля. У всех была одна и та же новость: смерть герцога де Гиза»[396].

Возмущенный папа отлучил Генриха III от церкви, и у него не было другого выбора, кроме как объединиться с Наваррой. 2 августа Генрих был убит. Новости достигли Рима 16 августа. Смерть Генриха стала катастрофой для ряда римских банкиров, которые сильно пострадали, предоставляя ссуды французскому королю. И запросили подтверждения этой информации у испанского посла. 30 августа пришло письмо, написанное собственноручно послом:

«Король Франции мертв, как и говорили. Сегодня прибыли два курьера: один послал Бонвизи из Лиона с письмами от 20-го, другой из Нанси с двумя письмами из Парижа от 8 и 17 августа. Сомнений быть не может»[397].

После убийства Гиза Лига оккупировала Париж и Лион, главные центры новостей на пути из Северной Европы в Рим. Наварра ответил, послав своих посланников в Рим, чтобы высказать свое мнение по поводу его отлучения от церкви[398]. К середине 1589 года Рим получал новости с обеих сторон со специальным курьером почти каждый день. В такие напряженные времена государственные деятели хорошо понимали, что информацией можно манипулировать или искажать ее. Важные новости требовали подтверждения, как часто подчеркивалось в том, как они сообщались:

«22 сентября 1590 г. Мы получили сообщения из Венеции, Турина, Лиона, Аугсбурга, Инсбрука и других мест, что 27 августа произошло сражение между Пармой и Наваррой, в котором предположительно 15 000 человек были убиты. Папа получил такое же сообщение от своего нунция в Венеции, а испанский посол получил письма из лагеря Пармы от 28 августа»[399].

Поражение Испанской армады спровоцировало волну праздничных памфлетов в Англии, Нидерландах и Германии[400]. Побежденные молча зализывали свои раны. Пресса Италии, так загруженная после Лепанто, мало что могла предложить. Франция была в основном занята своими собственными делами, хотя парижская пресса ненадолго проснулась, чтобы сообщить об испанской победе у Оркнейских островов, когда флот уже возвращался домой[401]. Это, опять же, по всей видимости, были ложные сообщения, выдаваемые за действительные, хотя подобная информация явно циркулировала в Антверпене[402].

Англия была сильно потрясена летними событиями. Проповедники, распространяющие леденящие кровь слухи о том, что испанцы планировали убить каждого мужчину в возрасте от семи до семидесяти, могли вызвать отчаянное сопротивление или вообще привести к падению морального духа. Когда же Армада без существенных потерь достигла места встречи с Пармой, некоторые начали критиковать адмирала за очевидное отсутствие смелости в управлении своим флотом. Но когда стал известен масштаб победы, все было прощено. Речь королевы Елизаветы в Тилбери была засвидетельствована рядом начинающих авторов, стремящихся увековечить ее память. Два предприимчивых сочинителя вернулись в Лондон и написали баллады в честь выступления уже на следующий день. Эти баллады Тилбери тут же были распространены посредством печатной продукции, позволив типографиям заработать на праздничном настроении нации[403]. В какой-то момент Джеймс Аске было перестал надеяться, что его пьесу «Победоносная Елизавета» когда-либо напечатают из-за «обыденности баллад». Теперь, когда опасность миновала, пришло время высмеять недавние опасения. Широко сообщалось, что на борту захваченных испанских кораблей было обнаружено большое количество кнутов, явно предназначенных для порабощения и мучений побежденного народа. Это было весело вышучено в леденящей кровь балладе, иллюстрированной гравюрами кнутов[404].

7.6. Мощь испанского флота

Одним из наиболее хитроумных элементов пропаганды, спонсируемой правительством, была английская версия испанской брошюры, в которой перечислялись корабли, боеприпасы и люди Армады[405]. Оригинал, напечатанный во время посадки флота в Лиссабоне, был переиздан на французском языке Мендосой[406]. Теперь Англия насмехалась над «непобедимостью» флота, побежденного английскими моряками и волей Бога. Остроумные рассказы были собраны в сборнике «То, о чем нам врала Испания»[407].

В начале десятилетия, когда новости о континентальных войнах заполонили лондонскую прессу, типографии Англии предпринимали значительные шаги в направлении развития полноценного рынка новостей.

Паучьи сети

Персонажем, который связывает все три события, является испанский король Филипп II. Он организовал и профинансировал экспедицию, завершившуюся победой Лепанто. Его широко подозревали в том, что он был злым гением, стоящим за резней 1572 года, особенно (но не исключительно) в протестантской Европе. Армада 1588 года должна была стать венцом его грандиозного замысла, чтобы спасти католическую Европу и обратить в бегство его врагов — в Англии, Франции и Нидерландах. Его неудача разбила эти надежды и обрекла Европу на истощающие годы войны.

Филипп правил Испанией на пике ее могущества. Это была военная сверхдержава Европы, ее армии оплачивались кажущимися неисчерпаемыми слитками, добытыми на серебряных рудниках Потоси (ныне в Боливии) в вице-королевстве Перу. С 1580 года в распоряжении Филиппа также были ресурсы Португалии, особенно ее глубоководный флот. Неудивительно, что испанские планы и амбиции были постоянным предметом заботы международной дипломатии и европейского новостного рынка. И все же сам Филипп оставался довольно загадочным персонажем или, вернее, непостижимым и редко появлявшимся на публике. Со времени своего возвращения в Испанию из Нидерландов в 1559 году он больше никогда не покидал полуостров. Последние десятилетия своего правления он провел в недавно построенном монастырском дворце Эль Эскориал, намеренно удаленном от крупных городов Испании. Отсюда он пытался проводить внешнюю политику, основанную на устойчивых и беспрецедентных амбициях.

В заключение нашего обзора эффективности европейских новостных сетей XVI века стоит рассмотреть события этого периода с точки зрения Филиппа. Несмотря на всю военную мощь Испании, во время правления Филиппа, как и в предыдущие два столетия, страна была отдалена от основных европейских магистралей. Переписка средневековых купцов велась в основном со средиземноморскими портами (особенно с Барселоной), а не с кастильскими внутренними районами. Растущая мощь Севильи, как и Лиссабона, была ориентирована на Атлантический океан, а не на основные европейские торговые пути. Когда Филипп выбрал Мадрид в качестве основной базы своих операций, это потребовало значительных изменений в почтовой инфраструктуре. В 1560 году между Мадридом и Брюсселем было открыто новое почтовое сообщение. Оно проходило через Бургос и Лесперон, а затем во Франции через Пуатье, Орлеан и Париж. Когда король переехал в резиденцию, центральная администрация оставалась в Мад-риде. Документы ему доставляли с ежедневным курьером. Создание обычной почты привело к значительному увеличению объема отправлений и соразмерно снижению стоимости; но это также означало, что большая часть рутинных дипломатических перевозок доходила до Мад-рида по незащищенным маршрутам. Это, а также обычные опасности почтовой связи побудили испанских дипломатов принять разумную практику отправки дубликатов важных депеш. 15 августа 1592 года королевский посол в Савойе написал ему:

«Второго числа этого месяца я отправил письмо Вашему Величеству на фрегате из Барселоны, владельца которого зовут Бернардино Морель, и я приложил копии депеш от 8, 10, 17 и 21 июля. Ввиду хорошей погоды, я верю, что они прибудут скоро, если только ни один корабль их не остановит»[408].

Это, конечно, означало, что довольно часто получалось несколько копий одной и той же депеши.

Общение с Мадридом было лишь частью обширной официальной переписки, которую вели агенты Филиппа за границей. Инструкции, переданные новому послу в Париже в 1580 году, требовали, чтобы он также поддерживал связь с губернаторами Милана и Фландрии, вице-королем Неаполя и послами в Риме, Венеции и Германии. Связь с некоторыми из самых дальних территорий была особенно сложной. Доставка почты в Испанию из Праги могла занять до пяти месяцев, а иногда и вовсе затеряться в пути[409]. Даже магистральные морские пути между Неаполем и Пиренейским полуостровом работали только часть года: с 15 ноября и по 15 марта галерный флот приостанавливал сообщение из-за сложных погодных условий в Средиземном море зимой. Тогда почту нужно было везти по окружному сухопутному маршруту через Геную и Барселону.

Поддержание связи с послами и союзниками было для Филиппа сложным и дорогостоящим делом даже в лучшие времена. А в период непрекращающейся войны это было особенно важно. Качество почтового сообщения явно ухудшилось во второй половине XVI века[410]. Количество задержек увеличивалось, и безопасность почты часто подвергалась риску. Обыкновенно почта задерживалась из-за войн во Франции. Основной маршрут между Барселоной и Италией проходил через юг Франции в Лионе. К 1562 году два важнейших перевалочных пункта на этом маршруте, Монпелье и Ним, находились в руках гугенотов, и курьеров часто обыскивали или грабили по пути. На северном пути в Брюссель густая лесистая местность вокруг Пуатье была известна разбоями. В 1568 году испанский королевский курьер был задержан и убит, и попытки вернуть дипломатическую почту оказались безуспешными. Вскоре было признано, что французские транзитные маршруты слишком опасны. Но для того чтобы избежать Франции, нужно было либо ехать по объездным поч-товым дорогам через Империю, либо использовать корабли в Ла-Манше, где испанские суда сталкивались с кальвинистскими каперами, базирующимися в английских портах или в Ла-Рошели.

В Брюсселе в военный период герцог Пармский столкнулся с определенными сложностями, связанными с коммуникацией с Филиппом II. Однажды в 1590 году ему пришлось отправить пять копий одной депеши, чтобы гарантировать ее получение. Следует признать, что иногда люди специально ссылались на логистические трудности. Когда в декабре 1585 года Парму попросили разработать оперативный план вторжения в Англию, ответ они подготовили только в апреле 1586 года и отправить его решили максимально длинным маршрутом через Люксембург и Италию, в результате чего в Мад-рид он прибыл только 20 июля. Таким образом, военная кампания в этом году оказалась невозможной, что позволило Парме сохранить свою армию в целости и сохранности для войны с голландцами в течение еще одного боевого сезона[411]. Почтовые задержки также позволили венецианскому послу в Мадриде не оказаться в неудобном положении во время военной кампании Армады. Как мы помним, 17 августа венецианский сенат проголосовал за то, чтобы поздравить Филиппа с его знаменитой победой. К счастью, эти инструкции прибыли в Мадрид только 2 октября, когда масштабы катастрофы уже были очевидны. И посол решил не обращать внимания на депешу.

На бумаге информационная сеть, построенная Филиппом, впечатляла. Однако на практике логистические трудности, с которыми он сталкивался, означали, что значительно увеличившийся объем корреспонденции транспортировался неэффективно: Филипп регулярно получал устаревшие данные. Все это усугублялось его манерой ведения дел. Стиль правления Филиппа отличался от общепринятого. По возможности он избегал встреч. Ему приносили документы, и он рассматривал их в одиночестве. В этом была определенная рациональность — людей, стремившихся к аудиенции с королем, было слишком много, и даже регулярные встречи с послами требовали чрезмерно много времени[412]. Некоторые приспосабливались к предпочтениям короля. Французский посол Фуркево, которому было приказано добиться аудиенции, вместо этого отправил Филиппу письмо. «Я знаю, что королю гораздо приятнее общаться с послами посредством переписки, — объяснил он Карлу IX»[413]. Даже папский нунций, который четыре месяца не мог добиться аудиенции, оказался менее понимающим.

Такое поведение монарха полностью противоречило традициям придворной жизни, и многие подданные короля Филиппа выражали свое неодобрение. «Бог не посылал ваше величество и всех других королей на землю, чтобы они прятались за корреспонденцией», — с пугающе откровенным мужеством написал королевский помощник. И продолжил: «Манера ведения дел Вашего Величества заключается в том, что прячетесь за бумажками и избегаете своих подданных»[414].

Филип не был отшельником. Он понимал важность общения с народом, а подданные его любили и всегда с энтузиазмом встречали. Похоже, он просто считал, что государственные дела лучше вести в переписке. Его отец Карл V создал высокоэффективную систему сортировки государственной документации, поступающей в канцелярию. Были организованы специальные советы, которые занимались отдельно делами каждой провинции и отдельно войной, финансами и лесным хозяйством. Однако Филип по-прежнему настаивал на том, чтобы все решения принимать самостоятельно. Король редко посещал собрания и не хотел участвовать в обсуждениях дел со своими советниками. Он также полностью отказался от традиционной практики отправки доверенных посланников с устными инструкциями: все было зафиксировано письменно.

Система отдельных советов не смогла ограничить количество бумаг, проходящих через стол короля. Филипп читал все, что попадалось ему на пути, даже записки от людей, которые обходили систему, чтобы прислать ему бумагу: первоначальный генеральный план экспедиции Армады был получен от одного такого неофициального источника (инквизитора и стратега-любителя Бернардино де Эскаланте). Для Филиппа было обычным делом получать тысячу петиций в месяц. Иногда он подписывал четыреста писем, все из которых читал и часто отправлял на доработку.

Сорок лет Филип пытался, как выразился один английский обозреватель, управлять миром своим пером и кошельком. Но была ли возможна такая система в коммуникационной среде Европы XVI века? Даже если Филипп ответил бы на срочное сообщение вице-короля Неаполя в тот же день, когда оно прибыло, это все равно заняло бы шесть недель в пути туда и обратно, при условии, что не возникло бы дополнительных трудностей. А связь с окраинами Империи, и тем более с Америкой и Азией, занимала гораздо больше времени. Плюс время, которое было необходимо Филиппу, чтобы принять решение. Чиновники жаловались, когда их держали в подвешенном состоянии, ожидая приказов короля. «Если нам придется ждать смерти, — шутили они, — будем надеяться, что ждать приказ мы будем из Испании, потому что тогда он никогда не придет»[415]. Иногда задержка сама по себе была политической игрой, например, один раз Филипп намеренно задерживал ответ по вопросу кризиса в Нидерландах, ожидая, пока разрешится конфликт в Средиземном море, связанный с нападением Турции на Мальту. Но, не сумев убедить своего губернатора в Нидерландах Маргарет Пармскую, Филипп спровоцировал новую катастрофу. Отчаявшись дождаться ответа, Маргарет была вынуждена взять на себя инициативу и объявить о приостановлении религиозных преследований. Когда в конце концов пришло распоряжение короля о продолжении преследований, отказ от предыдущих уступок привел к гораздо большему взрыву гнева подданных[416]. Маргарет была унижена и дискредитирована, ее авторитет был фактически уничтожен.

Проблемы с системой, которую разработал Филипп, окончательно проявились, когда он пытался разрешить сложную политическую ситуацию в Северной Европе, не выходя из своего кабинета в Испании. После трех лет непрерывной переписки с герцогом Пармским в Нидерландах они так и не смогли разработать успешный план по вторжению в Англию. В течение этого времени Филипп постоянно менял свое мнение, в разное время отдавая предпочтение прямому нападению из Нидерландов или высадке на острове Уайт или в Ирландии. Даже в августе 1588 года король пытался руководить ходом битвы (фактически уже завершенной), настаивая на том, чтобы его инструкции неукоснительно выполнялись.

Часть 2

Восход Меркурия

Глава 8

Как ускорить доставку корреспонденции?

Раньше говорили, что за три столетия до 1800 года не произошло фундаментальных изменений в инфраструктуре связи, и уж точно ничего, что можно было бы назвать технологической революцией. Это были времена, когда моряки сталкивались с трудностями на океанских просторах и преодолевали их благодаря оптимизации и изменениям в конструкции кораблей, парусов и навигационных инструментов. Наземный транспорт развивался не так активно. Дороги Европы оставались трудными и опасными, а есть предположение, что качество дорог даже снизилось со времен Средневековья. Путешественники по-прежнему зависели от лошадей, повозок и телег для передвижения людей и товаров. Транспортировка по воде, в свою очередь, зависела от ветра и приливов, а также от изнурительной работы гребцов.

Долгое время коммуникационная инфраструктура Европы оставалась неизменной, однако в начале XVII века произошли довольно решительные изменения. Их нельзя было сравнить с изобретением пороха или печатного станка, это скорее был совершенно новый подход к функционированию сложившейся системы. И влияние его было столь же драматичным, как и многие из тех событий, которые мы называем «революционными».

Речь идет о полномасштабном преобразовании международной почтовой службы. В первые десятилетия XVII века общение по почте стало быстрее, дешевле и систематичнее. Сеть, связывающая поч-товые отделения, стала более плотной, что было крайне важно для более оперативного обмена информацией. Это сделало возможным частую, быструю и надежную доставку новостей, необходимую для следующего важного нововведения в СМИ: изобретения газеты.

Первая газета была выпущена в Страсбурге в 1605 году[417]. Это было творение продавца канцелярских товаров, который еженедельно выпускал рукописные новостные брошюры. Введение еженедельного печатного варианта представляло собой просто механизацию существующего коммерческого процесса: печатные листы, содержащие в основном те же самые новости, дали Иоганну Каролюсу возможность расширить свою клиентскую базу с минимальными дополнительными затратами. Это был эксперимент, не связанный с риском, и, похоже, он увенчался успехом. Вскоре издание Каролюса Relation aller Fürnemmen und gedenckwürdigen Historien («Взаимо-связи князей и памятные истории») начали копировать в других городах Германии и Нидерландов.

Однако газета не стала сразу повсеместно популярна. Италия, где властвовали avvisi со своими еженедельными рукописными новостными письмами, не перешла на еженедельные печатные издания. Мир новостей разделился на две части: север, который вскоре обратился к еженедельным печатным газетам, и юг, где они не привлекали внимания. Центр европейской новостной сети переместился на север — большая часть инноваций в последующих столетиях будет происходить в северных странах.

Это преобразование средств массовой информации последовало непосредственно за реорганизацией почтовых служб, которая началась в начале XVII века. Меры были решительными и порой безжалостными, однако только так удалось провести изменения, необходимые для объединения различных систем в единое целое. Это было великим достижением имперских почтмейстеров, семьи Тассис, которые выполняли эти обязанности более ста лет. Это одно из величайших невоспетых достижений европейской цивилизации.

Под знаком Меркурия

Основой новой почтовой системы, появившейся в XVII веке, была императорская почта, созданная императором Максимилианом за сто лет до этого. Первоначально предназначенная для обмена корреспонденцией внутри его владений в Нидерландах и Австрии, со временем сеть расширялась и охватывала новые владения, унаследованные им от Карла V. Правление Максимилиана стало золотым веком для имперской почты — регулярной, надежной и доступной для тех, кто мог платить по тарифам. Почта стала опорой дипломатической и торговой связи. Семья Фуггеров в Аугсбурге совершила переворот, когда договорилась о привилегированном доступе к почтовой системе для круга платежеспособных клиентов. Тщательно поддерживаемая связь семьи с имперскими почтмейстерами была краеугольным камнем их европейской торговой сети. В отличие от почтовых систем Франции и Англии, эта функционировала бесперебойно[418].

В то время как инициатива Максимилиана 1490 года начала прокладывать путь, двумя решающими этапами в раннем развитии европейской почтовой сети стали контракты с семьей Тассис в 1505 и 1516 годах[419]. Семья Тассис установила фиксированные сроки доставки, также они расширили почтовую сеть до Италии и Испании и подтвердили, что их семья — это сердце системы. Договор 1505 года предоставил Тассисам фиксированную годовую зарплату. Договор 1516 года с будущим императором Карлом V гарантировал им монополию на все почтовые операции на почтовых дорогах. Это, вместе с правом принимать письма для частных клиентов, сделало Тассисов богатыми.

Почтовая монополия также дала семье уверенность в том, что они могут инвестировать в дальнейшее улучшение системы. Расстояние между почтовыми станциями постоянно сокращалось: с 38 километров по первоначальной схеме до 30 километров в 1505 году. Во второй половине XVI века интервалы были сокращены еще больше, до трех немецких мейленов, или 22 километров[420]. Договором 1516 года был установлен новый маршрут из Антверпена через Инсбрук в Рим и Неаполь, соединяющий эти два крупных европейских торговых центра с императорской почтой. Контракт предусматривал, что благодаря новому маршруту почта должна доставляться из Антверпена в Рим за 252 часа, или 10 дней. Это было удивительно амбициозно, но все признаки, судя по сохранившимся письмам, свидетельствуют о том, что расписание соблюдалось.

Такая система требовала сложной и дорогостоящей инфраструктуры и ежедневного администрирования. Это было достижением Тассисов. В семье родилось много талантливых руководителей, энергичных и крепких долгожителей (особенно по меркам XVI века). К третьему десятилетию XVI века члены семьи служили почтмейстерами в Инсбруке, Аугсбурге, Брюсселе и Испании. Раймонд де Тассис сопровождал Карла V во многих его поездках, в том числе в Тунис. Другая ветвь клана обеспечивала работу папской поч-товой службы в Риме[421]. Заручившись доверием императорской семьи, Тассисы продолжали вносить важные структурные изменения в работу почтовой службы. Организация безопасного маршрута между Тренто и Болоньей привела к значительному сокращению времени на доставку корреспонденции между Веной и Римом. Почт-мейстеры начали вкладывать средства в строительство почтовых станций, а не просто использовать лучшие из имеющихся гостиниц. А в 1530-х годах Тассисы ввели «обыкновенную» почту. Вместо того чтобы отправлять депеши по требованию имперской администрации или когда накопилось достаточное количество писем, на главном маршруте теперь была фиксированная служба, о которой было объявлено публично, с отправлением в определенный день недели. Это было критически важным событием как для бизнеса, так и для новостей: оно установило ритмы почтовой недели, что отразилось на еженедельной службе рукописных новостей, а затем и в печатных еженедельных газетах. Действительно, новеланти XVI века не могли предложить клиентам свои услуги без обещания фиксированной еженедельной почты. «Обычный» принцип, введенный на маршруте Фландрия — Германия, вскоре распространился на Италию, когда в 1541 году было открыто почтовое отделение между Римом и Венецией[422].

Расширение имперской почты во время правления Карла V стало толчком к развитию европейской почтовой сети. Посыльные в ливреях и почтовый рог, оповещающий об их прибытии, стали ассоциироваться с доставкой корреспонденции. Для тех, кто занимался коммерцией, день прихода почты стал стержнем деловой недели. Толпы собирались у почтового отделения «под знаком Меркурия» в ожидании прибытия курьера. Тассисы начали рекламировать фиксированные тарифы на перевозку писем или посылок по определенным отрезкам маршрута. Стоимость перевозки зависела от размера и веса письма. А учитывая объем осуществляемых в то время операций, эти ставки становились все более доступными[423].

Несмотря на грандиозные успехи Тассисов, имперская служба все еще не могла обеспечить полностью функционирующую и интегрированную европейскую почтовую систему. Во Франции амбициозная система, заложенная Людовиком XI в XV веке, в значительной степени пришла в упадок. Париж и Блуа обслуживались курьерами на имперских маршрутах, а Лион был крупным почтовым узлом между Испанией и Германией, однако ограничения французской королевской системы оставили без внимания многие части королевства.

Реформа французской королевской почтовой службы была проведена во время правления Франциска II (1559–1560)[424]. Это был период внутриполитической напряженности, время интенсивной партизанской агитации перед началом французских религиозных войн. Новый указ ввел несколько почтовых маршрутов, расходящихся от Парижа к границам королевства, с двумя важными маршрутами из Лиона в Марсель и из Блуа в Нант. Магистральная дорога из Парижа в Бордо и далее до испанской границы состояла из пятидесяти трех почтовых станций. Указ также предусматривал выплаты двенадцати паромщикам: следует помнить, что в то время даже основные дороги не всегда соединялись мостами. В целом функционирование реорганизованной французской почтовой системы на практике вызывает сомнения. А через несколько лет восстание гугенотов во Франции спровоцирует хаос, и в течение сорока лет с перерывами будут продолжаться бои, что еще больше усугубит ситуацию на дорогах.

В Англии, как и во Франции, потребность в улучшении почтовой службы особенно остро ощущалась во время чрезвычайных ситуаций[425]. Когда Генрих VIII пересек Ла-Манш в ходе своей первой кампании во Франции (1513), его сопровождали начальник почтовой службы, сэр Брайан Тьюк, и четырнадцать посыльных. Но в XVI веке, как и раньше, основная ответственность за распределение почтовых пунктов была возложена на местных агентов, в основном на королевских шерифов. Расходы на содержание ложились на города вдоль почтовых маршрутов. Из письма Томасу Кромвелю в 1533 году:

«Необходимо, чтобы почтовых отделений на дороге было больше, и чтобы все были готовы в любой момент обеспечить посыльных лошадьми, чтобы не терять времени»[426].

Английские муниципалитеты терпеливо несли это бремя, но эффективность почтовой системы фактически была передана на субподряд множеству вспомогательных инстанций с самыми разными возможностями. Тем не менее именно так вела дела английская корона. Инструкция, сохранившаяся в городских архивах Саутгемп-тона, предписывала муниципальным властям в 1500 году «проследить за тем, чтобы прилагаемые письма были доставлены в Джерси и Гернси [Нормандские острова у побережья Франции] следующим же посыльным»[427]. Почтовыми службами Лондона также активно пользовались и представители королевской семьи.

Особенно сильно пострадали те города, которые лежали вдоль дороги на север. Во время восстания на севере в 1536 году мэры Хантингдона, Стэмфорда и Линкольна были обязаны назначить «человека, хорошо сидящего в седле», который будет днем и ночью доставлять письма от короля и Тайного совета. К сожалению, муниципальным властям было трудно содержать почтовые отделения. В 1568 году королева Елизавета приказала уволить всех местных почтмейстеров, не готовых работать за половину своей нынешней заработной платы. Попытка перенять некоторые континентальные обычаи — например, указание на письмах времени отправления и прибытия на промежуточных этапах пути и другие призывы к поспешности — увенчалась успехом лишь ненадолго. Несмотря на надпись о срочности «Ценой жизни и смерти» на посылке, письмо до Кале все же доставлялось девять дней, на что жаловался в 1548 году довольно вспыльчивый лорд Уортон. Использование знака виселицы для обозначения срочности также имело неприятные последствия, когда казначей северного гарнизона, явно неверно восприняв его значение, обиделся и написал злобное письмо протеста[428].

8.1. Почтальон в одной из первых немецких газет

Королевская казна была согласна покрывать расходы только на магистральных дорогах к проливу в Дувре и в Шотландию. В период военных действий были установлены почтовые реле в Холихеде или Милфорд-Хейвене (то есть в сторону Ирландии) и в Плимуте. В остальном рассылка официальной почты работала так же, как в Средневековье — королевские посыльные относили приказы шерифам графств, которые брали на себя ответственность за их распространение на местном уровне.

Почтовые системы Франции и Англии также отличались от имперской системы тем, что правительство оплачивало лишь пересылку служебной корреспонденции. Это означало, что частные или коммерческие клиенты должны были найти другой способ. Наиболее развитая и эффективная частная почтовая система была создана сообществом иностранных купцов в Лондоне — Merchant Strangers («Зарубежные торговцы»). Она связывала английскую столицу с имперской почтовой сетью, а также с маршрутом через Руан и Париж во Франции. Из Лондона торговая почтовая служба также доставляла письма в английские порты: в Плимут и Эксетер в Западной Англии, в Норвич, Колчестер и Харвич в Восточной Англии.

Итальянская семья Корсини, основавшая почтовую базу в Лондоне во время правления Елизаветы, установила на удивление довольно регулярное сообщение как с прибрежными городами, так и с заграницей[429]. Объем корреспонденции позволял удерживать фиксированные ставки, также английские торговцы могли рассчитывать на регулярное движение судов между Лондоном и своими основными зарубежными рынками. Частным лицам, не состоящим в этих двух ассоциациях, было гораздо труднее и дороже обеспечить безопасное сообщение.

В этом и заключалась основная проблема королевской почтовой службы. Лишенные этого дополнительного заработка, почтмейстеры королевской почты не спешили вкладывать средства в улучшение системы. Таким образом, на протяжении большей части XVI века Франция и Англия оставались практически вне европейской почтовой сети. Как следствие, предоставление новостей для этих мест всегда требовало больших усилий, а также использования торговых сообщений. В этом отношении решающую роль сыграл коммерческий мегаполис Лион, стратегически расположенный на полпути между Парижем и торговыми регионами Германии. Интенсивность товарооборота между Антверпеном и Лондоном способствовала ускорению сообщения через Ла-Манш, однако и тут вмешалось государство, установив более строгий контроль над иностранными торговыми почтовыми службами в последние десятилетия XVI века.

Серьезным недостатком имперской почтовой системы было то, что она не была предусмотрена для немецких городов. Надо признать, что отчасти это произошло по их собственному выбору. Немецкие города очень долго боролись за независимость и крайне неохотно допускали Габсбургов на свою территорию[430]. Более того, они отказывались открывать городские ворота в ночное время. Немаловажным было и то, что во время Реформации большинство имперских городов исповедовали протестантизм. Императорская почта была же во многом католическим учреждением. В результате единственным имперским городом, входившим в почтовую сеть Габсбургов, был Аугсбург. Шпейер, хотя и находился на стратегическом маршруте, отказался принять почтовое отделение. Даже великолепное новое почтовое отделение в Аугсбурге в 1549 году было построено за пределами городских стен. Немецкие почтовые станции, помимо Аугсбурга, были размещены в относительно небольших поселениях.

Торговые сообщества немецких городов стали основными жертвами этой идеологической чистоты. Фуггер и Вельсер из Аугсбурга смогли в полной мере пользоваться услугами почтовой службы, на самом деле система агентов Фуггера, которая достигла наивысшего уровня развития за эти годы, была практически немыслима без их доступа к имперской почте[431]. Помимо значительных сумм за отправку корреспонденции, в счетах Фуггера также фигурируют щедрые подарки почтмейстером, с которыми они были в дружеских отношениях[432]. В других городах Германии торговцам приходилось везти корреспонденцию до ближайшей императорской почтовой станции. В случае Франкфурта это был бы Райнхаузен, находящийся на расстоянии более 120 километров. Это было серьезной проблемой как для немецких городов, так и для европейской международной торговой системы. Более того, это даже сказалось на политической жизни Германии. Шпейер и Аугсбург все чаще выбирались для заседаний императорского сейма именно потому, что они были близки к основным почтовым маршрутам.

Кризис

В 1889 году рабочие, расчищающие административное здание во Франкфурте, сделали замечательное открытие. В скромном мешке был спрятан большой тайник с письмами, написанными триста лет назад, в 1585 году: всего в мешке было 272 почтовых отправления. Оказалось, что это остатки двух или более почтовых мешков императорской почты. Где-то к северу от Райнхаузена почта была перехвачена. Самые политически важные письма были уничтожены, а остальные, обычные деловые и семейные, выброшены. Сложенные в пачку и хранящиеся в углу какого-то офиса, они каким-то образом пережили следующие триста лет, чтобы стать безмолвным свидетелем почтовой системы конца XVI века, ее жизнеспособности и опасностей[433].

Сохранившиеся письма, которые сейчас являются ценным достоянием Франкфуртского музея телекоммуникаций, представляют собой захватывающий снимок европейской новостной сети почти через столетие после того, как имперские почтовые курьеры впервые начали свой путь по трансконтинентальным маршрутам. Почта связала торговцев и других корреспондентов в двадцати разных итальянских городах с друзьями и деловыми партнерами в Кёльне, Льеже, а также в Нидерландах. Подавляющее большинство сохранившихся писем отправлено итальянскими купцами их деловым партнерам в Северной Европе, в основном в Антверпен и Кёльн. Особенно поразительно количество итальянских имен среди адресатов. Значительное количество писем было предназначено для друзей в Антверпене, хотя город находился под серьезной осадой со стороны армии герцога Пармского. Еще одна группа писем предназначалась для солдат осаждавших армий.

Письма содержат подробности операций с впечатляющим разнообразием товаров, свидетельствующие как о жизнеспособности международной торговли, так и о роли имперской почты в ее поддержании[434]. За исключением одного: эти письма так и не дошли. Эти почтовые отправления стали жертвой политических потрясений, бушевавших в то время в Германии, в частности войны. И это был не единичный пример: имперская почтовая система, столь эффективно функционировавшая до отречения Карла V в 1555 году, во второй половине столетия столкнулась с серьезными трудностями, отчасти как неизбежным следствием этих смутных времен. Затяжной военно-политический конфликт, развязанный восстанием в Нидерландах, сильно нарушил работу северной части почтовой системы.

Нидерланды (охватывали территорию современных Нидерландов, Бельгии и Люксембурга) пережили несколько военных кампаний в 1566, 1568, 1572–1574 и 1579–1585 годах. Из-за гонений множество голландских протестантов эмигрировало, что спровоцировало создание подпольной курьерской службы, управляемой самими изгнанниками, — для общения с членами семьи, оставшимися на родине. Благодаря перехвату одной партии писем, которые были обнаружены в фальшивом дне корзины с овощами перед отправкой в Англию, мы знаем довольно много о функционировании этой подпольной организации[435]. Письма указывают на регулярное общение, во многих выражено трогательное чувство утраты из-за разлуки с мужьями и отцами, которые теперь вынуждены жить за границей[436].

Такая служба могла доставлять письма до места назначения всего за несколько дней. Торговая сеть, которая связывала Антверпен, Англию и порты Северной Германии, была идеальным прикрытием. Сухопутное сообщение вдоль Рейна было более опасным маршрутом, поскольку на этих землях регулярно проходили военные действия. Нападение на Антверпен мятежными испанскими войсками в 1576 году нанесло серьезный удар по северному торговому центру, который к тому моменту стал стратегическим узлом в торговой сети Европы. И как мы отмечали ранее, война архиепископства Кёльна также сильно повлияла на один из главных северных торговых центров.

Огромное влияние на имперскую почтовую систему оказали Французские религиозные войны, особенно пострадали маршруты, которые связывали Италию и Южную Германию с Пиренейским полуостровом. Дороги через юг Франции были крайне уязвимы, наглядно мы это увидели на проблемах коммуникации Филиппа II с Римом и Веной[437]. Фуггеры тоже часто выражали свое недовольство по поводу трудностей в коммуникации с Испанией. 26 апреля 1587 года агент Фуггера в Португалии был вынужден доложить, что обычная почта из Лиссабона была задержана недалеко от Бордо, а письма украли[438]. А позднее Фуггеры узнали, что все их письма в Испанию обычно вскрывались во Франции. В конце концов они поняли, что у них нет другого выбора, кроме как приказать своим агентам отправлять всю корреспонденцию морским путем в Геную или даже окольным северным путем через Фландрию.

Почтовые службы Тассисов тоже переживали не самый спокойный период. Раздел наследия Габсбургов между Испанией и Австрией поставил под угрозу их существующие контракты с имперскими почтмейстерами и привел к юридическим и юрисдикционным проблемам. К этому моменту императорская почта должна была оплачиваться нидерландской казной за счет испанских субсидий. Когда Филипп II унаследовал Нидерланды, служба стала де-факто испанской. Одного этого было достаточно, чтобы встревожить немецких почтмейстеров, поскольку многие из тех, кто был назначен на местные станции, были протестантами. В 1566 году два члена клана Тассис, Леонард, генеральный почтмейстер, и Серафин, почтмейстер Аугсбурга и Райнхаузена, фактически вступили в судебную тяжбу друг с другом, чтобы разрешить спор о разделении сборов на нидерландско-немецкой дороге[439]. Заработная плата почтмейстеров зависела от испанских субвенций, что становилось все более критичным, когда у испанской казны начали заканчиваться деньги. Испанское банкротство означало, что зарплаты остались неуплаченными. Система начала скрипеть. В 1568 году кардинал Гранвель уже жаловался на сильные задержки. Десять лет спустя немецкие почт-мейстеры не выдержали этого и в 1579 году объявили забастовку.

Немецкие лютеране увидели определенные возможности в недостатках имперской почтовой службы в этот период. Некоторые князья установили свои собственные ретрансляторы. В 1563 году Филип Гессенский и Август Саксонский объединились, чтобы спонсировать курьерскую службу и поддерживать связь с Вильгельмом Оранским, важным союзником в Нидерландах[440]. Позднее в сеть будут включены Вюртемберг и Бранденбург-Пруссия, хотя по сути она будет оставаться частной коммуникативной системой между немецкими протестантскими дворцами, закрытой для публики.

Для имперских городов мотивация была больше коммерческой, чем политической. В течение некоторого времени официальные поч-товые службы, которыми они пользовались, не особенно хорошо отвечали их потребностям. В 1571 году нюрнбергские купцы подали прошение об установлении прямого сообщения с Антверпеном через Франкфурт и Кёльн. А уже в следующем году Франкфурт открыл собственную еженедельную почтовую доставку в Лейпциг, возложив ее выполнение на семью Ординари-Ботенов, бывших потомками городских посланников XV века. Разница заключалась в том, что система, как и императорская почта, была открыта для всех и следовала обычному опубликованному расписанию.

В 1570-х годах была создана целая сеть городских курьерских служб по всей Германии[441]. Северный город Гамбург, который ранее находился в очень невыгодном положении из-за удаленности от основных почтовых маршрутов, теперь, с 1570 года, обменивался еженедельными сообщениями с Амстердамом, Лейпцигом, Бременом, Эмденом, Кёльном и Данцигом[442]. Влияние нидерландской протестантской диаспоры проявляется в выборе маршрутов, поскольку во многих из этих городов (включая Гамбург) базировались колонии изгнанных голландских купцов. А в Аугсбурге купцы открыли собственное независимое торговое почтовое отделение для отправки корреспонденции в Антверпен через Кёльн в 1577 году[443].

Почтмейстер Аугсбурга, Серафин фон Тассис, по понятным причинам был в ярости из-за этого отступничества, но пока имперская почтовая служба переживала не самые спокойные времена, он мало что мог сделать. В том же году генеральный почтмейстер Леонард фон Тассис был вынужден бежать из Брюсселя, чтобы спастись от ареста голландскими повстанцами. Ситуация выходила из-под контроля, и в последнее десятилетие XVI века император сам вмешался и взял почтовое дело в свои руки.

Регенерация

Реформа почтовой системы превратилась в своеобразный крестовый поход императора Рудольфа II, сменившего своего отца Максимилиана II на посту правителя в Габсбургских владениях в 1576 году. В последние годы своей жизни Рудольф стал трагической фигурой, будучи изгнан в свой замок в Праге вместе с коллекцией различных диковинок. Однако Рудольф понимал, что назревающий религиозный кризис в имперских землях требует изменений в политике Габсбургов. В результате в 1597 году был принят указ о реформировании имперской почтовой службы[444]. Мандат провозгласил воссоединение испанской и имперской почтовых систем и одновременно объявил о жестких мерах против несанкционированной конкуренции. Городские курьерские службы были упразднены, в то время как имперские почтовые маршруты не обслуживали большинство крупных немецких городов. Поэтому в 1598 году имперская почта сделала важный шаг вперед, основав почтовое отделение во Франкфурте с веткой, соединяющей главный коммерческий рынок Германии с существующей сетью. Совершенно новая почтовая дорога связала Франкфурт напрямую с Нидерландами через Кёльн. После длительных переговоров было создано новое сообщение восток — запад между Кёльном и Прагой через Франкфурт и Нюрнберг. Наконец, прямое сообщение между Кёльном и Гамбургом, а также между Франкфуртом и Лейпцигом включило в систему основные города севера и востока[445].

8.2. Почтовая служба между Парижем и Антверпеном отправляла посыльных пять раз в месяц в обоих направлениях. Это был жизненно важный маршрут, соединяющий два крупных новостных центра, а через них — Нидерланды и провинциальную Францию

Ввиду того что немецкие города инвестировали в свои курьерские службы, они были недовольны, когда их запретили. Арест городских курьеров на дороге между Франкфуртом и Кёльном привел к протестам в адрес императора[446]. Однако у императорской почты было одно важное преимущество. Она предлагала более развитую систему доставки, в отличие от частных курьеров, которым приходилось ехать без смены лошадей ввиду отсутствия промежуточных остановок. Имперская служба в данном случае доставляла почту вдвое быстрее. Со временем городские власти признали преимущества имперской системы.

К 1620 году Германская империя создала наиболее эффективную почтовую систему того времени. А единственный маршрут между Брюсселем и Веной был заменен сложной сетью курьеров, сосредоточенной в новой почтовой столице Германии — Франкфурте. В сочетании с одновременным обновлением английской и французской систем реконструированная имперская почта открыла новую эру в истории коммуникации.

Модернизация имперской почтовой сети достигла своего завершения как раз в тот момент, когда долгий мирный период, которым Германия наслаждалась с 1555 года, подходил к концу. В 1618 году, через два года после создания новой почтовой линии Франкфурт — Лейпциг, дефенестрация в Праге положила начало трагической последовательности событий, сделавших Германию новым полем битвы на международной политической арене. Тридцатилетняя война принесла смерть и разрушения на обширные территории Германии. Конфликт нанес ужасный ущерб экономике Германии и положил конец немецкому господству в европейской книжной торговле. Тем не менее эти события стали толчком к развитию эффективного международного почтового сообщения. Вовлечение стольких иностранных держав в германский конфликт означало, что все европейские столицы почувствовали потребность в быстром и надежном обмене информацией. Некоторые страны предприняли шаги по улучшению своих внутренних коммуникаций и подключению этих систем к центральной европейской почтовой сети. Во Франции была усилена королевская почтовая монополия, и в 1622 году сеть почтовых станций расширилась, чтобы охватить южные города Бордо и Тулузу, а также Дижон, недалеко от потенциальных полей сражений на востоке. В том же году Ламорал фон Тассис открыл курьерскую службу между Антверпеном и Лондоном. Десять лет спустя за этим последовал договор между почтмейстером Брюсселя и английским генеральным почтмейстером[447].

Интересы Дании и Швеции в Германии также стимулировали улучшение информационной сети[448]. В 1624 году король Дании Кристиан IV основал свою собственную почтовую систему в Копенгагене с филиалом в Гамбурге. Четыре года спустя шведы расширили эту сеть за счет собственного сообщения между Гамбургом и Хельсингёром. Шведское вторжение в Германию в 1630 году на короткое время привело к созданию альтернативной почтовой сети с центром во Франкфурте, с девятью маршрутами и 122 почтовыми отделениями[449]. Однако вскоре после поражения Швеции в Нордлингене в 1634 году система рухнула. Но более важным событием стало открытие прямого маршрута между Парижем и Веной через Страсбург, что, наконец, привело к сокращению длинного пути через Брюссель, который так ограничивал доступ Франции к международной почтовой арене.

На данном этапе европейская почтовая система была полностью сформирована, следующей вехой ее развития станет появление железных дорог, которые придут на смену почтовым каретам[450]. Почтовые кареты способствовали увеличению объема перевозимой почты, более того, они позволили путешественникам передвигаться с большими удобствами. В XVI веке купцы и посыльные, которые перевозили корреспонденцию, должны были быть отличными всадниками, и услуги их стоили дорого. Когда же в середине XVII века на немецких дорогах появились почтовые кареты, гораздо более широкий круг путешественников смог воспользоваться возможностью путешествовать с комфортом. Путешественнику больше не нужно было содержать свою повозку, следить за тем, чтобы лошади были крепкими и здоровыми, и проверять, есть ли у возницы все необходимое для ремонта, требовавшегося в пути, обо всем этом заботились те, кто предоставлял эти услуги. Расписание и регулярные рейсы позволяли планировать поездку и рассчитывать на прибытие по расписанию. Также почтовые кареты позволяли перевозить более тяжелые грузы, например газеты.

8.3. Прибыль почтовой монополии. Часть серии из четырех гравюр, посвященных визиту императорского генерального почтмейстера графа Турна-и-Тассиса к почтмейстеру Нидерландов. Размер свиты впечатляет

События, свидетелями которых мы стали в этой главе, демонстрируют невероятный прогресс в развитии европейской коммуникации. На протяжении нескольких веков система медленно развивалась и видоизменялась, что сопровождалось увеличением объема корреспонденции между теми, у кого было достаточно средств для создания собственной почтовой сети. Самая качественная информация была доступна только тем, кто мог за нее заплатить — это были люди, которые создали частные, государственные и коммерческие почтовые сообщения. Появление печатных станков в XVI веке спровоцировало трансформацию читающей аудитории, а также повлияло на виды новостной продукции в целом. В конце концов, все основные коммерческие центры Европы были соединены сетью государственных почтовых сообщений. Теперь новости распространялись по надежным каналам за умеренные деньги и гораздо более регулярно. Поэтому неудивительно, что следующий этап развития новостной индустрии разворачивался в коммерческих столицах Германии и Северной Европы и был ознаменован рождением газет.

Глава 9

Первые газеты

В 1605 году молодой книготорговец по имени Иоганн Каролюс предстал перед городским советом Страсбурга с необычной просьбой. Помимо книготорговли, Каролюс выпускал еженедельный информационный бюллетень. В тот период рукописные новостные бюллетени были весьма популярны среди европейских элит. Впервые появившиеся в Риме и Венеции, рукописные информационные бюллетени распространились по всей Германии, от Аугсбурга и Нюрнберга до Брюсселя и Антверпена в Нидерландах. Страсбург, расположенный недалеко от Рейна, вдоль которого курсировала имперская почтовая служба в Рейнхаузене, был идеальным местом для подобного бизнеса. Каролюс мог быть уверен как в регулярном поступлении новостей от императорского почтмейстера, так и в постоянных коммерческих перевозках. Более того, в таком оживленном городе, как Страсбург, у него не было бы недостатка в клиентах.

Его предприятие явно процветало, так что к 1605 году Каролюс купил типографию, решив оптимизировать существующий формат рукописных новостных бюллетеней и начав выпускать печатную версию. Это действие было логическим ответом на ситуацию, когда растущий спрос ограничивал возможности существующей технологии. Однако затраты на покупку станка истощили ресурсы Каролюса, поэтому он обратился за помощью в городской совет, доложив, что уже отпечатал двенадцать выпусков своего информационного бюллетеня. Очевидно опасаясь, что другие последуют его примеру и лишат прибыли, он попросил совет предоставить ему привилегию, то есть монополию, на продажу печатных информационных бюллетеней[451]. Страхи были вполне обоснованны, любой предприниматель — пионер нового промышленного или производственного процесса будет искать защиты от злоумышленников, желающих скопировать инновацию, и просьба подобных привилегий была обычным делом в книжном мире[452]. У Каролюса были все основания надеяться, что члены городского совета Страсбурга, большая часть которых являлась его клиентами, войдут в его положение.

Для такого судьбоносного события намерения Каролюса были на удивление скромными. Он просто искал способ упростить процесс производства все большего количества копий, и, таким образом, ускорить процесс. Сам формат бюллетеня при этом оставался неизменным — сухое перечисление новостных событий. Тем не менее этот шаг спровоцировал появление новой формы коммуникации, которая со временем изменит европейский рынок новостей: Каролюс изобрел газету.

Рассвет Севера

Если Каролюс действительно начал издавать свою газету Strasbourg Relation («Вести Страсбурга») в 1605 году, то, к сожалению, все самые ранние выпуски были утеряны: первые сохранившиеся экземпляры датируются 1609 годом[453]. По этой причине считалось, что газета впервые вышла в свет только в 1609 году, однако недавно благодаря обнаружению в Страсбургском архиве петиции Карла к городскому совету, у нас есть новые данные[454]. То, что самые ранние выпуски за четыре года исчезли, вовсе не удивительно. Очень редко удается найти полный тираж самых первых газет, а многие известны только по нескольким разрозненным экземплярам: иногда уцелеет только один номер, свидетельствующий о существовании газеты[455].

Тем не менее мы можем с достаточной уверенностью сказать, что Каролюс действительно начал выпуск газет в 1605 году. В конце концов, в его петиции к совету говорится об уже опубликованных двенадцати выпусках. Первые уцелевшие экземпляры 1609 года определенно соответствуют заявленному им намерению сделать газету механизированной версией рукописных бюллетеней. У первых газет зачастую не было титульного листа, и начинались они как новостные брошюры avvisi с даты и места, откуда прибыла новость: «Из Рима, 27 декабря»; «Из Вены, 31 декабря и 2 января»; «Из Венеции, 2 января». Порядок отражал последовательность, в которой сообщения с этих различных станций прибывали в Страсбург. А сами новости все так же касались политических, военных и дипломатических отчетов, которые преобладали у avvisi.

«Страсбургские вести» задали тон для всех первых немецких газет. Сохраняя формат рукописных новостных бюллетеней, первые газеты были не очень привлекательны для покупателей. Не было ни заголовков, ни иллюстраций. Описания событий в газетах были очень краткими и без объяснений, не было в них и страстной пропаганды или дебатов, характерных для печатных новостных брошюр. Газеты также не использовали приемов типографий, которые помогали читателям брошюр ориентироваться в тексте. Поля в газетах отсутствовали: фактически единственной уступкой для удобочитаемости был случайный перенос строки между отчетами. Несмотря на то что газетные листы вскоре стали выходить в очень большом количестве, издатели не думали о том, что новые читатели не так хорошо разбираются в международных и политических делах, как узкий круг придворных и официальные лица, которые привыкли читать рукописные информационные бюллетени[456]. И если читатели не знали, кто такой кардинал Понтини, недавно прибывший в Равенну (или даже не догадывались о местонахождении Равенны), в бюллетенях не предпринималось никаких попыток этого объяснить.

При этом новый жанр оказался очень популярным. В 1609 году появляется второй немецкий еженедельник Wolfenbüttel Aviso («Вольфенбюттель»). Новое издание выпускалось с титульным листом с красивой гравюрой. Это придавало газете Wolfenbüttel схожести с новостной брошюрой, однако сильно сокращало пространство для новостей. Поскольку обратная сторона титульного листа была пустой, оставалось только шесть страниц восьмистраничной брошюры для текста. В случае с «Вольфенбюттелем» это, вероятно, не имело решающего значения, поскольку издание почти наверняка субсидировалось герцогом Вольфенбюттель-Брауншвейгом, известным охотником за новостями. Газета, таким образом, не очень подходила исключительно для коммерческих целей.

Новый жанр публикации новостей очень быстро распространился по немецким землям. Еженедельные газеты также стали выходить в Базеле в 1610 году, а вскоре после этого во Франкфурте, Берлине и Гамбурге. Начало Тридцатилетней войны в 1618 году стимулировало появление новых еженедельных газет, а после шведского вторжения в 1630 году на прилавках появилось более десяти новых изданий. В следующее десятилетие ряд авторитетных газет, ответивших на рост интереса к общественным делам, начал публиковать новости чаще одного раза в неделю. Обычно эти газеты выходили два или три раза в неделю, однако в 1650 году владельцы Leipzig Einkommende Zeitungen («Известия из Лейпцига») решили выпускать свои газеты каждый будний день. Также быстро увеличивались и тиражи. В 1620 году Frankfurter Postzeitung («Вести Франкфурта») напечатали тиражом 450 экземпляров; Гамбургская Wochentliche Zeitung печатала до 1500 экземпляров. Средний тираж, вероятно, составлял от 350 до 400 экземпляров[457]. В целом мы можем документально подтвердить существование около 200 наименований, изданных в Германии к концу XVII века: всего около 70 000 сохранившихся выпусков. С учетом тех, которые были утеряны, общий объем изданных газет составляет около 70 миллионов копий. Очень быстро доступ к новому формату новостных изданий получила большая часть грамотного населения Германии, особенно если учесть, что эти 200 газет издавали в восьмидесяти различных местах. Самым значительным событием стало открытие газетных издательств в двух главных северных торговых центрах — Франкфурте и Гамбурге. Frankfurter Postzeitung основана в 1615 году императорским почтмейстером Иоганном фон ден Биргденом[458]. Именно фон ден Биргден отвечал за расширение имперской почтовой сети на Северную и Восточную Германию, в частности за создание важнейшего маршрута между Франкфуртом и Гамбургом. Газета во многом была побочным продуктом этой деятельности. К сожалению, фон ден Биргден не привнес в публикации того же концептуального гения и внимания к деталям, которые характеризовали его работу с почтовыми дорогами: его газета столь же традиционна и ничем не отличается от других ранних газет. Однако он был первым, кто обратил внимание на тесную связь между почтой и новостями в названии своей газеты. Его современный успех и широкое распространение издания подтверждается тем, что экземпляры Frankfurter Postzeitung сохранились почти в тридцати библиотеках и архивах[459].

Ситуация в Гамбурге была несколько иной. Этот крупный торговый город на севере Германии находился довольно далеко от основных новостных маршрутов из Италии в Нидерланды. Город полагался на собственные курьерские службы, которые к XVI веку связали ганзейский порт с торговыми партнерами в Балтии, Нидерландах и Англии. Основатель первой гамбургской газеты Иоганн Мейер принимал активное участие в торговле и грузоперевозках. Опираясь на связи, возникшие в результате этого бизнеса, Мейер создал службу рукописных новостей; подобно Каролюсу в Страсбурге, создание его издания Wochentliche Zeitung auss mehrerley orther («Еженедельные известия») было попыткой механизировать существующий бизнес. В Гамбурге, крупном региональном центре торговли и новостей, предприятие Мейера было очень успешным. Полученная прибыль вскоре вызвала споры. После заседания городской совет решил, что Мейер может продавать свою бумагу в розницу в течение первых трех дней недели, а после этого он должен был продавать газеты местным продавцам книг партиями по 100 штук по 9 пфеннигов за экземпляр[460].

9.1. Ранний выпуск Frankfurter Postzeitung. Газета хорошо освещает новости из Северной Европы, особенно из Нидерландов

Гамбург вскоре стал поставщиком новостей для всей Северной Германии; другие региональные газеты, по сути, перепечатывали тексты, доставленные из Гамбурга[461]. Гамбург был также первым городом в Германии, где потенциальная прибыль от публикации газет привела к серьезному соперничеству между конкурирующими газетами. В 1630 году Мейер столкнулся не только с жалобами местных книготорговцев, но и с появлением потенциально серьезного соперника — императорского почтмейстера Ганса Якоба Кляйнхауса. На пике имперского военного успеха в Тридцатилетней войне почтмейстер основал свою собственную газету Postzeitung, и, казалось, был полон решимости вывести Мейера из игры[462]. Соперничество продолжалось до смерти Мейера в 1634 году, а его газету унаследовала его вдова, Ильсабе, которая хотела сохранить бизнес. В 1637 году городской совет составил указ, согласно которому претензии почтмейстера на монополию печати в Гамбурге были опровергнуты, хотя исключительное использование им названия Postzeitung было оставлено в силе. Тем не менее Ильсабе не сдавалась. В тот период владельцы часто меняли названия своих газет. Если они начинали выпускать газету два раза в неделю, они давали дополнительному выпуску отдельное название[463]. Ильсабе Мейер решила копировать название императорской газеты, чтобы стереть различие между ними. Когда почтмейстер переименовал свою газету в Ordentliche Post Zeitung («Актуальные почтовые новости»), ее газета стала называться Ordentliche Zeitung («Актуальные новости»).

Из этого мы можем сделать вывод, что на газетах можно было зарабатывать неплохие деньги. По мере того как Германия на длительный период в XVII веке стала центром европейской политики, круги тех, кто чувствовал необходимость быть в курсе новостей, становились все шире. Было гораздо проще основать новую газету, повторяя новости, передаваемые по почтовым маршрутам, чем импортировать газеты, опубликованные где-либо еще. Легкая прибыль также укрепляла консерватизм жанра. Немецкие газеты позднего XVII века мало отличались по содержанию или оформлению от самых ранних изданий. Тем не менее эксперименты в области дизайна и композиции были замечены в других частях Европы.

Бурный рост газетных изданий сильно повлиял на развитие европейского рынка новостей. В этот период новостным центром стала Северная Европа, хотя до этого момента обмен новостями происходил между Средиземноморским регионом и Нидерландами, связанными магистралью имперской почтовой дороги. Основные центры газетного производства в Германии располагались далеко от старого имперского почтового маршрута, а Аугсбург, основной город имперской почтовой сети, отверг газетную революцию. В других частях Европы это новое изобретение приняли с энтузиазмом. Центр обмена информацией сместился.

Остановите прессу

Первая газета за пределами Германии появилась в Амстердаме в 1618 году, где печатная индустрия развивалась очень быстро[464]. В этот период Амстердам становится сердцем этой новой экономики. Город фактически унаследовал экономическую и политическую гегемонию Антверпена и Брюсселя (которые оставались под властью Габсбургов) в прошлом веке. В течение двух десятилетий Амстердам сохранял звание центра западноевропейского рынка новостей.

Первая голландская газета была сравнительно скромной: один листок с печатью только с одной стороны. Дизайн сильно отличался от немецкой формы брошюры, хотя сами новости были всем знакомы из Courante Яна Ван Хилтена. Как и в немецких газетах, новости имели заголовок, указывающий на место происхождения и дату отправки: «Из Венеции, 1 июня»; «Из Праги, 2 то же»; «Из Кёльна, 11 то же самое». Выпуск завершался кратким дайджестом новостей из Гааги (здесь от 13 июня); предположительно, лист был опубликован на следующий день[465].

Концепция Ван Хилтена оказала свое влияние, и лист с двумя колонками текста стал основной формой изложения информации в первых голландских газетах. А в 1620 году растущее количество новостей вынудило ван Хилтена начать печатать текст и на оборотной стороне. К этому моменту он уже столкнулся с конкуренцией, так как на этом живом и слабо регулируемом рынке не могло быть и речи о монополии. Уже к 1619 году Броер Янс основал свою газету Tijdinghen uyt verscheyde Quartieren («Известия из разных мест»). Янс был опытным печатником, который также увлекался современной историей. В течение десяти лет ван Хилтен и Янс делили рынок. Бизнес процветал, и к 1632 году ван Хилтен решил установить еще один пресс, чтобы удвоить тираж. Таким образом он мог напечатать больше копий, не увеличивая время печати и не рискуя пропустить последние новости[466].

Новости, которые приходили поздно, были постоянной проб-лемой для издателей. В день публикации на печать нескольких сотен копий уходило по несколько часов, а затем листам нужно было некоторое время, чтобы высохнуть, прежде чем можно было напечатать оборотную сторону. А по мере увеличения тиража проблема только усугублялась. Поэтому, когда новости приходили очень поздно, ван Хилтен останавливал печать и правил текст, удаляя менее важную информацию. Если для нового отчета требовалось больше места, он либо вносил небольшие правки, либо набирал новый текст более мелким шрифтом[467]. Так зародился метод остановки печати «Остановите печать».

Из Амстердама информационные бюллетени можно было без труда распространить по всей Голландии, используя чрезвычайно эффективную провинциальную сеть каналов. Неудивительно, что и другие типографии в Соединенных провинциях также стремились занять свою долю на рынке. В 1623 году в Делфте была основана газета, однако сравнение еженедельного выпуска этой газеты от 10 мая 1623 года с выпуском Broer Jansz («Братец Янц») двумя днями ранее показывает, что 90 % отчетов Delft (нидер. «Делфт») были взяты из амстердамской газеты в неизменном виде[468]. Первое действительно независимое предприятие за пределами Амстердама было основано в Арнеме, недалеко от границы с Германией. Городской совет предложил местному типографу Яну Янсену начать выпуск газеты и платить ему 20 гульденов в год. Это было щедро. Янсен согласился и создал первую газету в Нидерландах, напечатанную с последовательной нумерацией.

9.2. Первая газета в Нидерландах. В отличие от немецких прототипов, оба амстердамских корреспондента переняли формат широких листов

В Амстердаме газеты стали очень популярны. К 1640-м годам в городе выходило девять разных изданий четыре дня в неделю[469]. Конкуренция способствовала появлению инноваций. Голландские газеты впервые начали использовать рекламу. Помимо новостей из Франции, Англии, а с 1621 года — новостей о возобновившемся конфликте с Испанией, амстердамские газеты перед рекламным блоком также писали о том, что происходило в городе. Упоминались приходские дела, размещаемые муниципалитетом обещания вознаграждения за возврат украденного, описания разыскиваемого преступника. Именно тогда газеты стали по-настоящему «доступны» местным жителям[470].

Большая часть газеты все еще была посвящена стандартному набору новостей о сражениях, дипломатических поездках и договорах, однако амстердамские газеты делали небольшие шаги к размещению более широкого диапазона материалов[471]. Голландские газеты, так же как и немецкие, все еще имели структуру рукописных новостных бюллетеней. Что же касается настоящей инновации, то она была внедрена на юге Нидерландов, где Абрахам Верховен предложил совершенно новое видение газеты.

Таблоидные ценности

До того, как Верховен погрузился в мир новостей, он зарабатывал себе на жизнь, продавая книги в Антверпене[472]. Пока фирма «Плантен» занимала роскошное здание на Врийдагмаркте, Верховен продавал свои скромные товары: брошюры, альманахи и молитвенные карточки из магазина в Ломбарденвесте, части города, где располагались ломбарды и другие небольшие предприятия. В первые годы Тридцатилетней войны Верховен решил попробовать использовать повышенный интерес к текущим событиям, выпуская брошюры, освещающие немецкие и другие международные события.

С детства Верховена окружала торговля. Его отец был резчиком гравюр, который три года работал в мастерской Плантена. Авраам долго обучался и стал успешным независимым ремесленником в 1605 году. Признание ему принес иллюстрированный отпечаток битвы при Экерене[473]. До 1617 года Верховен брался за много разной работы, пока не выпустил серию брошюр, сочетающих дайджест актуальных новостей с элементарной иллюстрацией.

Так случилось, что Верховен разработал концепцию, которая обеспечит ему доминирующее место на новостном рынке Антверпена. Он умело совместил свой талант в иллюстрации с печатью, которая пользовалась все большим спросом. Тем не менее он не хотел бороться за спрос с конкурентами, и поэтому обратился к властям с просьбой о привилегии (или монополии). 28 января 1620 года городской совет одобрил его прошение; Верховен должен был иметь исключительное право на издание газет в Антверпене, или, как говорилось в привилегии, «писать о всех победах, осадах, захватах замков, совершенных его Императорским Величеством в Германии, Богемии и других провинциях Империи»[474].

Это и было миссией Верховена. В целом его газета Nieuwe Tijdinghen отличалась от монотонных беспристрастных амстердамских и немецких газет того времени и была своеобразным средством пропаганды местного режима Габсбургов. Верховен предлагал своим читателям до трех восьмистраничных брошюр в неделю об имперских победах и протестантских унижениях. И это были отнюдь не безэмоциональные издания, которых могли бы ожидать немецкие читатели. В брошюрах Верховена зачастую описание сводилось к одному отчету в стиле старых рекламных брошюр.

Так или иначе Верховену потребовалось время, чтобы создать продукт, которым он был бы полностью доволен. В первые годы мы видим, как Верховен экспериментирует с методами привлечения и удержания аудитории. В 1620 году он получает привилегию на печать и выпускает 116 новостных брошюр, из чего мы можем предположить, что этот год стал годом рождения его подписки. А в 1621 году он решил нумеровать издания в верхней части титульного листа. К этому времени Верховен сформировал стиль своих изданий. Во-первых, они отличались стилистическим разнообразием. Некоторые выпуски Nieuwe Tijdinghen («Новые вести»), как и другие газеты, были составлены из нескольких маленьких статей. Другие представляли собой единый отчет, или пару песен, посвященных некоему имперскому триумфу. Газета выпускалась три раза в неделю, что предоставляло Верховену возможность как информировать, так и развлекать своих подписчиков, тем не менее в течение недели они, вероятно, получали бы столько же новостей, сколько подписчики амстердамских газет. Отказавшись от места на титульной странице, Верховен сильно ограничил пространство для актуальных новостей, поэтому в любом выпуске весь текст не превышал примерно 1200 слов и был максимально коротким, живым и легкодоступным.

Основным нововведением Верховена в газетном мире был иллюстрированный титульный лист. Заголовок номера от 16 декабря 1620 года был посвящен событиям Тридцатилетней войны и гласил: «Новости из Вены и Праги с указанием числа главных господ, павших в битве». Под иллюстрацией располагалась подпись: «Форт Звезды, где происходила битва». А подзаголовок передает послание этой католической победы: «Фредерик V изгнан»[475].

Если бы не заголовок, указывающий на то, что это один из номеров газетных публикаций, издание вполне могло бы быть одной из рекламных брошюр Антверпена, опубликованных за пятьдесят лет до этого, с ее описательным стилем изложения, подзаголовком и яркой гравюрой на дереве. На титульном листе располагалось название одной из наиболее интересных историй для привлечения внимания, однако это не означало, что этой истории будет отведено больше места в газете или же что о ней пойдет речь в первую очередь. Таким образом, заголовок номера 112 в 1621 году был посвящен захоронению недавно убитого имперского генерала Бускоя[476]. Однако читатели могли бы обнаружить этот небольшой отчет только на седьмой странице. А начинался выпуск с депеши из Рима, далее следовал более ранний отчет из Вены, затем еще из Везеля, Кёльна и Клевса, прежде появлялась венская депеша с информацией о генерале. В общем и целом ксилография не отражала самого важного, что содержала депеша. В данном случае на иллюстрации красовалась типичная бастион-крепость, а не портрет Бускоя (учитывая тот факт, что у Верховена были такие портреты, которые он часто использовал).

Верховен быстрыми темпами развивал и оптимизировал свое дело. К счастью, поскольку его газета была государственным предприятием, Верховен мог рассчитывать на помощь. Для него часто писал известный католический полемист Ричард Верстеген, а также ведущие католические священнослужители Антверпена[477]. Каждый выпуск проходил проверку и получал одобрение местного цензора. Десять лет Верховен придерживался единого графика публикаций. В 1621 году в свет вышло 192 пронумерованных выпуска Nieuwe Tijdinghen, а в 1622 году — 182. Между 1623 и 1627 годами только один раз их количество снизилось до 140. Внимательное изучение отдельных номеров выявляет небольшие различия, предполагающие, что печатникам часто приходилось выпускать дополнительные копии для удовлетворения спроса[478].

Верховен процветал, пока политика императора процветала. Тем не менее в 1629 году он приостановил выпуск газет, возобновив несколько месяцев спустя, но уже в виде более традиционной еженедельной газеты. Неизвестно, что вызвало это изменение. Возможно, спрос начал падать, когда войны начали оборачиваться против католических сил и власти Антверпена стали более раздражительными. В феврале того же года Совет Брабанта проинструктировал Верховена воздерживаться от «ежедневной» публикации «различных бюллетеней и неверных новостных сводок, не прошедших надлежащей проверки», — обвинение столь же несправедливо, насколько и неточно, учитывая почти рабскую приверженность Верховена к католичеству и имперскому делу[479].

Возможно, самого Верховена утомил безжалостный график пуб-ликаций. Большинство ранних еженедельных изданий, которые выпускались одним человеком, довольно быстро закрывались. Качество выпусков Nieuwe Tijdinghen начало снижаться. Ксилографии начали использоваться повторно и много раз. У Верховена не хватало денег. В 1623 году он обратился в городской совет Антверпена с просьбой выплатить ему 145 гульденов для погашения долга, но получил только 50. В 1625 году он унаследовал собственность своих родителей, но в том же году заболела его жена, и длительный период ее нетрудоспособности вплоть до ее смерти в 1632 году еще больше истощил ресурсы издателя.

9.3. Nieuwe Tijdinghen («Новые вести») Верховена. Популярность его серийных новостных брошюр была такова, что Верховену часто, как здесь, приходилось перепечатывать отдельные выпуски

В 1629 году Верховен закрывает издание, а через месяц он начинает выпускать еженедельную новостную брошюру Wekelijcke Tijdinghe. Однако по сравнению с новаторством, разнообразием и энергией Nieuwe Tijdinghen это новое предприятие было всего лишь бледной имитацией немецких и голландских газет: один лист, сложенный один раз, составлял четыре страницы монотонных и сухих новостей. Если же Верховен надеялся, что возвращение к норме спасет его состояние, он, к сожалению, ошибался. Wekelijcke Tijdinghe просуществовала менее двух лет, а ее преемник, двухстраничный Courante, — всего два года. В 1634 году Верховен продал свой бизнес и газету своему второму сыну Исааку. Последние годы его жизни были поистине ужасными: он был вынужден ютиться в съемном доме, зарабатывая на жизнь поденщиком в мастерской своего сына.

Издание Верховена, сочетающее в себе бизнес-модель газеты со знакомым азартом и стилем новостных брошюр, было, безусловно, самым интересным экспериментом переходного века новостных репортажей. Но, к сожалению, оно не получило широкого распространения. Пройдет два столетия, прежде чем смесь новостей, комментариев и явной пристрастности, характеризующая работу Верховена, переместится из периодических брошюр в газеты. А на тот момент его таблоидные ценности опередили свое время.

Основные новости

К последним десятилетиям XVI века английские читатели пристрастились к новостям. Учитывая то, что после военной кампании Армады страна еще больше втянулась в континентальную вой-ну, лондонские типографии нашли готовый рынок для переводов французских и голландских отчетов о войнах[480]. В первые годы нового века новостные службы все также публиковали регулярные отчеты из континентальных источников[481]. Растущий общественный интерес к текущим событиям воспринимался без особой теплоты новым королем Яковом VI Шотландским, он же Яков I Английский. Вторая половина его правления, в частности, была трудным временем для внешней политики Англии. Надвигающаяся буря в Германии вызвала всеобщий энтузиазм в отношении протестантского дела. Осторожный король, не желающий развязывать военные действия, не хотел, чтобы этот энтузиазм подпитывался непрерывными печатными сообщениями о разворачивающейся ситуации. Прокламация 1620 года настоятельно предостерегала от «чрезмерной расточительности и распущенности в государственных делах». Получив должное предупреждение, обычно послушные и покорные лондонские типографии резко сократили выпуск новостных брошюр, посвященных континентальным вопросам.

Поэтому неудивительно, что первое серийное новостное издание на английском языке было опубликовано не в Лондоне, а в Амстердаме. В декабре 1620 года предприимчивый Питер ван ден Кеере начал переводить голландское издание «Курант» и пуб-ликовать в Италии, Германии и других странах[482]. Идея оказалась весьма успешной, и к 1621 году у него даже появилось несколько подражателей. Наиболее успешные издания, приписываемые амстердамской фирме Broer Jansz, на самом деле могли быть напечатаны в Лондоне, и с сентября 1621 года лондонский издатель Натаниэль Баттер открыто заявлял о своих правах на то, что, по сути, было продолжением изданий ван ден Кеере[483]. Несколько других лондонских типографий также вновь начали торговать информационными буклетами[484].

Английские власти прибегли к любимому средству контроля: установлению монополии. Разрешение печатать еженедельные издания было разрешено Баттеру и Николя Борну при условии, что все издания будут представлены на предварительную проверку. Издателям не разрешалось публиковать какие-либо внутренние новости или комментарии касательно дел Англии.

Баттер и Борн хоть и согласились на эти условия, чтобы избавиться от конкурентов, но вскоре внесли несколько изменений. Баттер был опытным специалистом в области печатных новостей: информационные брошюры, многие из которых содержали рассказы о сенсационных домашних убийствах, составляли большую часть продукции типографии, унаследованной им от отца. Баттер и Борн вернулись к знакомому формату брошюры[485]. Вместо того чтобы следовать практике немецких газет, где новости печатались сразу после заголовка на титульном листе, английские редакторы предпочли подражать антверпенскому стилю Верховена (или стилю своих более ранних новостных брошюр), где титульный лист был занят описанием содержания[486]. Лишенные возможности украсить свои брошюры выразительной гравюрой на дереве (подобных мастеров было нелегко найти в Лондоне), Баттер и Борн вместо этого позволили своему описанию содержания на титульном листе занимать целую страницу. Ввиду того что это противоречило общепринятому стандарту, только указание даты и нумерации могло напомнить читателю, что это было серийное издание.

Баттер и Борн также не были готовы рабски копировать содержание континентальных газет. Примерно в 1622 году они наняли редактора Томаса Гейнсфорда. Гейнсфорд был классическим английским авантюристом. Вступив на военную службу из-за долгов, он много путешествовал по континенту, и в конце концов оказался на службе у Мориса Нассауского. Как и Натаниэль Баттер, он был страстным защитником протестантизма. Вернувшись, наконец, в Англию, Гейнсфорд начал литературную карьеру, специализируясь на произведениях популярной истории. Баттер, издатель по крайней мере одного из этих томов, явно считал его тем человеком, который добавит пикантности довольно безжизненным отчетам, унаследованным от европейских газет[487]. В чем Гейнсфорд и пре-успел. Отчеты о передвижениях войск и дипломатических маневрах были связаны в единое повествование. Иногда Гейнсфорд обращался напрямую к «любезному читателю», уверяя его в правдивости сообщений и защищаясь от любого намека на пристрастие. Похоже, что перешептывания горожан в какой-то момент настолько задели Гейнсфорда, что он начал защищаться и писал::

«Дорогие читатели, как же так получается, что вам ничто не нравится? Если мы публикуем сухое описание, вы жалуетесь… если немного приукрасим повествование, то вы начинаете придираться и сразу же говорите, что предложения не очень хорошо адаптированы»[488].

«И не может Гейнсфорд придумывать новости, если ничего не происходит. Не стоит быть жадными и ждать, что каждый день будут происходить сражения или взятия городов, но как только что-то произойдет, вы сразу узнаете»[489].

9.4. Новостное издание Баттера

Баттер и Борн столкнулись с одной проблемой, которая не затронула корреспондентов с континента: Ла-Манш. Если ветер дул или море окутало туманом, сводки новостей не доходили, а английским газетам не о чем было сообщать. Таким образом, английские газеты не соблюдали строгую периодичность своих континентальных аналогов: целью был еженедельный выпуск, но определенного дня публикации, к сожалению, не было. Несмотря на это, читателей в Лондоне было много, более того, издания распространяли по стране регулярные лондонские службы доставки. Некоторые даже вкладывали брошюры в переписку с друзьями[490]. А издатели рукописных еженедельных новостных бюллетеней рекомендовали их своим состоятельным клиентам. Джон Пори довольно возвышенно выразился в письме к Джону Скудамору: «Причина, по которой я хотел бы, чтобы ваша светлость прочитали это издание, состоит в том, что для образованного человека стыдно не знать того, что знает простолюдин»[491]. И он отнюдь не боялся конкуренции, так как оба издания прекрасно сосуществовали вместе.

Томас Гейнсфорд умер в 1624 году, и замену ему не нашли. Без него газеты быстро потеряли свою привлекательность. А другие печатники скопировали название издания Mercurius Britannicus и на титульных листах других изданий теперь появилась фраза — «Продолжение еженедельных новостей»; однако к этому времени новости для преимущественно протестантской аудитории были неизменно плохими, что не могло не сказаться на продажах. В 1625 году Баттер запомнился своим появлением в пьесе Бена Джонсона «Основные новости», блестящей сатире, повествующей о текущих делах. Хоть время было не самое подходящее. Мало того, что интерес публики начал ослабевать, пьеса на пару лет опередила одно из самых запоминающихся событий из ранней истории развития печатного дела в Англии — попытку пресечь торговлю газетами как средство пропаганды с целью покушения на герцога Бэкингема в Ла-Рошели.

Герои и злодеи

В 1627 году репутация герцога Бэкингема, прославленного участием в спасении юного принца Чарльза от испанского брака, сильно пострадала. Когда Чарльз стал королем в 1625 году, Бэкингем стал мальчиком для битья. Война с Испанией привела к катастрофическим последствиям, и парламент обвинил герцога. Фаворит быстро становился всенародным посмешищем. А группа скрипачей даже совершила поездку по стране с песней, которая иронически восхваляла герцога[492].

Бэкингем сделал выбор в пользу решительных действий: невероятно, но в ответ на проигрыш в войне с Испанией был спровоцирован, практически в то же время, конфликт с другой великой державой Европы, Францией. И на помощь французскому протестантскому меньшинству в Ла-Рошель были отправлены войска, которые возглавил лично Бэкингем.

Бэкингем был проницательным человеком и понимал толк в связях с общественностью. За несколько лет до него Томас Локк и Джон Пори, оба поставщики служб рукописных новостей, предложили правительству извлечь выгоду из интереса к новостям, создав свою собственную газету. В их петиции было изложено три возможных преимущества. Они утверждали, что во время кризиса газета может помочь сформировать и направить общественное мнение, а в более спокойные времена газеты могут распространять официальную точку зрения, более того, газеты могут поднять боевой дух и приучить людей к послушанию. Это был удивительно откровенный взгляд на преимущества контролируемой прессы[493].

Однако на тот момент к ним не прислушались, и Баттер и Борн получили права на монополию, но без особой поддержки со стороны государства. Теперь Бэкингем решил добиться большего. Когда флот отплыл в Ла-Рошель, у него была возможность полностью контролировать сообщения с фронта; его депеши отправлялись в Лондон и передавались издателям. В первом выпуске нового журнала герцог был представлен настоящим героем и явно нашел отклик у публики. Второй выпуск был запланирован, но сначала Тайному совету пришлось иметь дело с Баттером и Борном. Все оказалось достаточно легко, печатники неохотно отправляли свои тексты на цензуру, что послужило отличным поводом для отправки Баттера в тюрьму. Вскоре их освободили, однако их сообщения из Ла-Рошели стали ограничиваться краткими заметками. А орудию Бэкингема, Томасу Уолкли, расчистили дорогу.

Подобная пропаганда не сразу стала успешным и эффективным инструментом[494]. Однако прогресс стал более ощутимым в выпусках журнала в период с августа по ноябрь. Заядлый читатель не мог не заметить прогрессивных изменений в прессе под руководством Бэкингема. Пострадавших было немного, и даже тем, кто все же стал жертвой местного вина, была обеспечена квалифицированная медицинская помощь. Бэкингем, как и Генрих V до Гарфлёра, был повсюду. В день высадки «Л. генерал встал и был готов к трем часам». После тяжелого дня боев он «проводил каждый вечер, навещая раненых»[495]. Даже многочисленные критики Бэкингема начали пересматривать свое мнение о нем.

В краткосрочной перспективе эти тщательно подготовленные депеши не могли быть более успешными. Но в конечном итоге они не смогли замаскировать военную катастрофу, которая разворачивалась на Иль-де-Ре, укрепленном острове, который стал ключом к штурму Ла-Рошели. Цитадель, удерживаемую французами, взять не удалось. В результате стратегической ошибки половина войск, участвовавших в последней атаке, была отрезана и безжалостно уничтожена. Когда измученные выжившие возвращались в Англию, шокированный Тайный совет запретил новости о жертвах; но количество джентльменов, не вернувшихся с поля боя, сами рассказали свою историю. Бэкингем так блестяще использовал средства массовой информации, чтобы вселять дух победы, что неожиданное поражение стало критическим для его репутации. Год спустя он был убит одним из людей, которых он привел к катастрофе.

В богатой на события ранней истории английских газет был и еще один последний акт. После этого сокрушительного провала Борну и Баттеру пришлось возобновить свою монополию. Какое-то время газеты процветали. Шведское вмешательство в Тридцатилетнюю войну возродило протестантские надежды и заставило еще тщательнее изучать достоверность отчетов этого периода. Многие, возможно, помня о фиаско на острове Ре, молились вместе с преподобным Кристофером Фостером:

«Чтобы вдохновить создателей газет духом истины, чтобы можно было знать, когда восхвалять Твое благословенное и славное имя, а когда молиться Тебе. Мы часто восхваляем и превозносим Твое святое имя за победы короля Швеции, а потом слышим, что это ложь»[496].

Некоторое время новости из Германии вселяли надежду в протестантские сердца, но с приходом к власти Карла I многое изменилось. В 1632 году, после жалобы испанского посла, правительство приказало Баттеру и Борну прекратить публикации. Баттер продолжил продажу книг по новейшей истории, которые были тонко замаскированными гимнами протестантскому делу[497]. А Борн более разумно диверсифицировал свое дело в другие предприятия. Когда в 1638 году запрет был ослаблен, им на смену пришли газеты, посвященные внутренней политике. Борн к этому моменту был избран главой канцелярской компании и процветал. В то время как Баттер, разочарованный журналист, умер в нищете.

Два макиавеллистских государственных деятеля

За двадцать лет развитие прессы в Англии внесло в историю газеты ощутимый вклад. В период до гражданских войн английское издательское дело и серийная печать не только возродились, но и распространились от Лондона до Нидерландов и немецкоязычных земель — Данцига, Праги и Вены. В других странах Европы серийные издания не пользовались таким успехом. Первые газеты были географически ограниченным явлением. В Испании, как и на двух из трех крупнейших рынков печати, во Франции и Италии, газеты появились позже. В случае с Италией это было особенно поразительно, поскольку полуостров был центром европейской новостной сети со времен Средневековья. Во Франции подавление рынка новостей было сознательным государственным актом со стороны самого влиятельного государственного деятеля того времени, кардинала Ришелье.

У Ришелье не было причин любить прессу. Его карьера была закулисной, пока он восходил к власти, культивируя королевскую милость. Его политическое ученичество совпало с жестокой борьбой за власть между королевой-матерью и ее сменяющими друг друга фаворитами. Эта вражда при дворе широко освещалась в печатных памфлетах и достигла своего пика перед созывом Генеральных штатов в 1614 году (последняя встреча национального собрания перед Французской революцией). За эти годы было опубликовано более тысячи политических брошюр, авторы которых с презрением относились к тем, кто боролся за господство при дворе[498]. Страна буквально балансировала на грани возобновления гражданской войны. Первые годы у власти Ришелье отмечены последним восстанием гугенотов, которое окончательно было подавлено, когда протестантская цитадель Ла-Рошель пала.

В начале своей карьеры Ришелье активно следил за политической кампанией, сопровождавшей Генеральные штаты, и обеспечил интенсивный поток хвалебных брошюр, прославляющих победу католиков над Ла-Рошелью[499]. Таким образом, когда в 1631 году появились первые еженедельные газеты, Ришелье быстро понял, насколько выгодно их подчинить. Как и в случае с Англией, первые серийные издания поставлялись из Амстердама и были переводом местных газет, однако завезено было всего пятьдесят выпусков[500]. Следующая газета во Франции появится спустя десять лет в Париже. Nouvelles ordinaires des divers endroits («Повседневные новости») — это работа трех опытных парижских книжников, которые разумно наняли немца Луи Эпстена для создания нового предприятия[501]. Оно явно нашло готовую аудиторию, а это, в свою очередь, стимулировало конкуренцию. И 30 мая 1631 года по-явилось первое издание «Парижской газеты», работа человека, хорошо известного в Париже, но не в печатном братстве — Теофраста Ренодо.

Ренодо был весьма нестандартным журналистом[502]. Он родился в протестантской семье в 1586 году и был звездным студентом знаменитого медицинского факультета в Монпелье, получив докторскую степень в возрасте двадцати лет. Вернувшись в свой родной город Лауден, в 1611 году он был представлен местному епископу Арману де Ришелье. Ренодо сразу же оказался в кругу Ришелье. Назначенный королевским врачом в 1612 году, он последовал за Ришелье в Париж, обратился в католицизм и был назначен руководителем направления по оказанию помощи бедным в столице. Несмотря на небольшой опыт в печати, Ренодо имел хорошие связи в парижском светском обществе. И когда он попробовал свои силы в еженедельном выпуске новостей, вызвав тем самым возмущенные протесты со стороны издателей «Повседневных новостей», Ришелье увидел возможность взять под свой контроль зарождение во Франции новой газеты. 11 ноября 1631 года указом короля Ренодо получил исключительное право на печать, продажу и распространение газеты в королевстве[503].

Ренодо быстро воспользовался своим преимуществом. Эпстен был вынужден покинуть парижский консорциум, чтобы работать на Ренодо, который даже украл название и публиковал свои собственные «Повседневные новости» как дополнение к еженедельной «Газете». Однако его конкуренты не сдались без боя. Они заявили королю, что «Вестник Ренодо» — не более чем перевод новостей, собранных из иностранных газет, что на тот момент полностью устраивало Ришелье. А в 1633 и 1635 годах король лишний раз подтвердил исключительное право Ренодо, назначив более суровое наказание за нарушения. Парижский консорциум уступил.

Газета выходила каждую субботу. Используя три печатных машины, Ренодо мог печатать до 1200 экземпляров в день, что немаловажно, поскольку с добавлением «Повседневных новостей» издание выходило на двенадцати или более страницах. Несмотря на то что иностранные депеши оставались основой газеты, Ренодо начал предлагать все более подробные отчеты о деятельности короля из Парижа, Версаля или Сен-Жермен. Именно в этом газета отличалась от европейских норм, поскольку в противовес монотонным иностранным депешам новости из двора принимали тон благоговейной лести. Прославление короля Ренодо было безудержным и непрекращающимся: Франция была благословлена правителем редкой аристократии, таланта, отваги и человечности. Этот перечень всех достоинств, конечно, распространялся и на артистические таланты: король выступал в балете «с удовольствием, неотделимым от всех видов деятельности, в которых Его Величество проявлял себя»[504].

9.5. Парижская газета. Несмотря на то что у Ренодо не было опыта в печати, он грамотно использовал свой талант и чувство прекрасного

На самом деле Людовик XIII никогда не отличался крепким здоровьем. О его состоянии, постоянно ухудшающемся в 1642 году, о чем было хорошо известно при дворе, не упоминалось в газете. Такое же глубокое почтение, безусловно, проявлялось и к Ришелье, которому Ренодо был очень предан. Когда Ришелье предстал перед парижским парламентом в 1634 году, чтобы разобраться с трудным вопросом брака брата короля, Ренодо помогал ему, применяя свой талант убеждения:

«Непревзойденное красноречие его преосвященства и прекрасное знание материала сделали для него беседу настолько легкой, что он говорил почти час. Все это время взгляды всего собрания неуклонно смотрели на него, их уши прислушивались к каждому слову, а их тела были неподвижны, демонстрируя внимание. Единодушные аплодисменты не были лестью, так как именно их восторг доказал, что Ришелье завоевал сердца аудитории»[505].

Помимо печати для государства и кардинала, Ренодо также нашел место в издании для самых разных отчетов из-за границы. После 1635 года депеши из Германии занимали все больше места, но Ренодо также держал своих читателей в курсе происходящего в английской монархии. Без сомнения, контраст со стабильностью французской короны был явным и полезным государству.

В такие неспокойные времена желание получать информацию распространилось далеко за пределы столичной элиты Парижа, и вскоре газеты начали несогласованно распространяться на провинциальных рынках: в Руане с 1631 года и с 1633 года в Экс-ан-Провансе. Вместо того чтобы участвовать в дорогостоящих судебных процессах или поставлять издания из Парижа, Ренодо нашел новое решение: он передал текст Бюллетеня лицензированным провинциальным типографиям[506]. А они печатали свои собственные издания. Таким образом, региональные издания «Новой газеты» были созданы в Руане, Лионе и Бордо. Отсюда копии могли попасть в любой уголок Франции. Например, в счетах продавца книг в Гренобле записано, что он отправлял копии клиентам в Ди, Валенсии, Гэпе, Ниме и Безаноне. Придворные новости теперь были слышны по всему королевству.

Это было разумно и прибыльно. С помощью такой системы Ренодо гарантировал, что ни одна типография на юге Франции, вдали от пристального надзора, не захочет рискнуть своими собственными газетами. Таким образом, случилось так, что королевство с населением около 20 миллионов человек, с более чем тридцатью установленными центрами печати получало одну еженедельную газету. Так продолжалось до великой Фронды середины века, временно приостановившей королевскую власть и вызвавшей новую бурю пуб-личных дебатов.

Недовольство дворянства, отстраненного от власти в период опекунства над Людовиком XIV, сосредоточилось на кардинале Мазарини, принявшем мантию Ришелье. За три года конфликта было напечатано около 5000 памфлетов, в том числе 3000 в одном только 1649 году[507]. Неудивительно, что в одном из памфлетов выражена благодарность Мазарини за такой объем работы для печатников: «Ваша жизнь — неиссякаемый предмет обсуждений для авторов и печатников… половина Парижа либо печатает, либо продает эти издания, другая половина их пишет»[508]. В этих брошюрах было все: остроумие, ораторское искусство, страсть[509]. В этот период появилось много новых периодических изданий, как, например, брошюры «Курьеры» и «Журналы», странный «Меркурий» и даже один оптимистично названный «Беспристрастный газетчик»[510]. Как и все остальные, это название было своеобразным обличением Мазарини и всех его трудов:

«Аристотель говорит нам, что некоторые из них хороши по своей природе, некоторые — по учению, а некоторые — по обычаю. Кардинал Мазарини демонстрирует, что он принадлежит к четвертому типу, так как он может стать хорошим только чудом»[511].

В этом потоке брошюр тем не менее была попытка возобновить печать газет. Ренодо был вынужден, без сомнения, с некоторой неохотой последовать за королем в Сен-Жермен, и пока его не было, один предприимчивый парижский печатник решил заполнить этот пробел на рынке. В результате появилась газета Courier françois («Французская почта»), которая в 1649 году выдержала двенадцать выпусков и несколько переизданий[512]. Когда-то считалось, что ее создали два сына Ренодо, оставленные в Париже для продолжения семейного дела. Это кажется недостоверным. Даже в мире новостных публикаций маловероятно, чтобы человек, который пользовался королевским покровительством, попытался бы одновременно служить королю и его противникам[513]. По возвращении в Париж Ренодо решил отвоевать свое и подавить нового соперника. Эта схватка нашла отражение и в брошюрах, в пикантном буклете, озаглавленном «Возрождение новостной торговли», или Курьер, подавленный газетой»[514]. Так или иначе, не все представители торговли печатью были довольны, но Ренодо сохранил доверие короля, а это имело решающее значение. Газета сохранила исключительное право рассказывать о триумфах французских армий в период правления Людовика XIV[515].

9.6. Парижская пресса, процветавшая во время изгнания Ренодо из Парижа

Перспектива монополии привлекала и другой влиятельный ум, Паоло Сарпи в Венеции. В первые годы XVII века Сарпи заработал репутацию одаренного писателя, который защищал город от нападок кардинала Белармино во время Венецианского интердикта 1606–1607 годов[516]. Сарпи наблюдал быстро растущий новостной рынок в других частях Европы и полагал, что Венеция должна выработать свой стиль информирования населения. Он утверждал, что лучшая стратегия — создать собственное повествование о событиях и таким образом вытеснить ложные или бесполезные сведения. Однако он опасался, что любая информация может трактоваться по-разному и у каждого может быть собственное мнение по политическим вопросам. А когда субъект становится политически информированным,

«…он постепенно начинает судить о действиях монарха, он настолько привыкает к самостоятельному суждению, что считает это само собой разумеющимся и когда ему информация не предоставляется, начинает подозревать ложь, и тогда зарождается ненависть»[517].

В общем, этого лучше всего избегать. «Все признают, — не-охотно пришел к выводу Сарпи, — что истинный способ управлять субъектом состоит в том, чтобы держать его в неведении и уважении к общественным делам».

Сарпи был удивительно откровенен, но чувства, которые он здесь выражает, по-видимому, преобладали среди власть предер-жащих в крупнейших городах Италии. Ни Рим, ни Венеция, два крупнейших центра новостных публикаций в Европе, не выпускали газет. Первые серийные издания появились довольно поздно и сначала в маленьких городах. Газеты стали выходить в 1640-х годах в Генуе, Неаполе, Болонье и Флоренции. Как и в случае с Германией, они часто были работой людей, которые управляли существующей рукописной новостной службой, или типографиями, выпускающими новостные брошюры. Похоже, никто не добился большого успеха. В первых итальянских газетах нет типографской смелости и ясности, которые мы ассоциируем с ранней итальянской печатью. Первая болонская газета предлагала короткий дайджест новостей на сложенном пополам листе дешевой бумаги. Еще в 1689 году газета Мантуи имела тираж всего 200 экземпляров, учитывая, что «часть газет не продается, а вместо этого передается бесплатно канцелярии, министрам и другим лицам».

Почему итальянцы не приняли газету теплее? Частично ответ заключается в успехе уже существующих средств массовой информации. Кризисы на полуострове, такие как Венецианский интердикт и восстание в Неаполе, могли вызвать бурю среди населения, и итальянские печатники, безусловно, могли отреагировать на важные события. Однако за новостями о повседневной политической жизни и придворных интригах люди по-прежнему обращались к рукописным информационным бюллетеням. В Риме и Венеции, сообществах, которые жили сплетнями и частной разведкой, конфиденциальная служба новостей оставалась абсолютной необходимостью. Информационный рукописный бюллетень обладал тонкостью и гибкостью, утраченными в общедоступном печатном документе. На протяжении всего XVII века итальянские авторы информационных бюллетеней сохраняли разделение между стандартными рукописями и «секретными» листами, которые они предоставляли особо избранным клиентам. В них предлагались комментарии к событиям, а порой и к действиям видных общественных деятелей с откровенным и жестким пренебрежением к репутации великих людей, из-за которых любой типограф оказался бы в тюрьме или того хуже. Также было важно, что и Рим, и Венеция были магнитами для амбициозных молодых людей, талантливых и образованных. Их нанимали переписчиками за небольшую заработную плату, что позволяло издателям новостей строить мастерские значительного размера. Хорошо информированные авторы получали прибыль, которая в разы превышает возможную прибыль от печатной газеты.

Время от времени новости были крайне банальны. «Вы, кто жаждет сплетен и слухов, бегите быстрее и читайте бюллетени, и смотрите, хорошие ли новости, или же плохие» — так написал один заядлый падуанский памфлетист. Так или иначе, сплетни оставались источником жизненной силы итальянской политики, новости, не подходящие для печати, были самыми ценными из всех. Тогда, как и сейчас, те, кто находился в гуще событий, воспринимали даже крошечные намеки на смену власти со смертельной серьезностью. Был ли отъезд кардинала из Рима признаком плохого здоровья или предлогом, чтобы скрыть свой позор? Такова была политическая жизнь на родине Макиавелли. Многие догадывались, что реальная власть в Европе сменила свою географию.

Первый век газеты был периодом смелых, но ограниченных экспериментов. Новое изобретение процветало на сравнительно небольшой части Европейского материка, и даже здесь сухие и довольно рутинные сообщения о далеких событиях не будоражили современного читателя. Мы видим несколько экспериментов с дизайном и также решений технических проблем серийных публикаций, но, помимо этого, что еще было сделано для создания регулярной печатной службы новостей? В целом была проделана грандиозная работа. Мы не должны недооценивать труды новостных деятелей из Англии, Амстердама или Дрездена, которые копались в стремительно меняющемся калейдоскопе далеких событий. Еще одним важным атрибутом, прилагаемым к чтению еженедельной газеты, был атлас. Нет сомнений и в том, что было непросто оценить, приносили ли эти обрывки информации в отчетах о военных кампаниях и маневрах новости, хорошие или плохие, или даже хоть сколько-нибудь интересные. Так или иначе, издатели XVII века расширили политическое сознание и мировоззрение граждан своих стран. Газеты начали формировать у своих читателей привычку к новостям. Самые яркие события провоцировали уйму брошюр, полных активной пропаганды, но в более спокойные времена читатели стали ценить регулярный сбор информации, поступающей с газетой. Для многих в XVII веке это было доступной привычкой за два пенса в неделю. А в предстоящие годы это будет все больше превращаться в зависимость.

Глава 10

Война и восстание

В 1618 году напряженное, мрачное перемирие, которое поддерживало мир в Центральной Европе более семидесяти лет, было на грани краха. Возрождение католической активности заставило протестантов опасаться, что свободы, гарантированные Аугсбургским миром 1555 года, сохранятся ненадолго. Опасения, что на смену императору Матиасу придет его гораздо более воинственный кузен Фердинанд, вызывали беспокойство в землях Габсбургов, особенно в Богемии, где протестанты давно составляли большинство. Кризис достиг апогея в Праге 23 мая 1618 года, когда протестантские депутаты от Чешских сословий столкнулись с лояльными имперскими регентами. После гневных переговоров двух видных императорских чиновников толкнули к высокому окну замка и швырнули через него. Их несчастную секретаршу выбросили вслед за ними.

Чудом все трое пережили падение с шестидесяти футов; приземлившись на кучу мусора, они практически не пострадали. Для протестантов Богемии эта неожиданная развязка была зловещим предзнаменованием несчастья. Для сторонников императора это стало пропагандистским ходом. Новости об их побеге быстро распространились по Европе, хотя, по-видимому, не все поверили взволнованным рассказам очевидцев, которые утверждали, что видели, как Дева Мария вмешалась, чтобы смягчить падение[518]. Сами жертвы были безмерно благодарны за ниспосланную свыше кучу навоза.

Пражская дефенестрация стала началом Тридцатилетней войны, в которую со временем вовлеклись почти все крупные державы Европы. Война привела к изменению в распределении сил в Европе. Кроме того, это был первый европейский конфликт, который велся под пристальным вниманием новых средств массовой информации. Тридцатилетняя война разразилась всего через несколько лет после введения новых почтовых маршрутов, связывающих Северную Европу с имперской системой, и создания первых газет. Это стало замечательным испытанием способности новой коммуникационной сети предоставлять новости и аналитические материалы обеспокоенным и страдающим народам Европы. Эти разработки, конечно, не ограничивались Германией. К тому времени, когда протестантские и католические державы наконец сели за стол переговоров, новые конфликты, Фронда во Франции и гражданские войны в Великобритании, проверяли способность новых средств массовой информации распалять настроения оппозиции и формировать общественное мнение. Это была эпоха, когда средства массовой информации стремились к широкой публике, а публика в свою очередь отчаянно нуждалась в новостях.

Из Праги

В период после 1618 года те, кто с нетерпением ждал в столицах Европы новостей о событиях в Германии, имели бы много поводов восхвалять трудолюбие Иоганна фон ден Биргдена, императорского почтмейстера только что созданной станции во Франкфурте. Ведь именно фон ден Биргден лично приехал в Прагу, чтобы позаботиться о размещении почтовых станций, которые соединили имперскую столицу с почтовой сетью Германии и, таким образом, связали остальную Европу через Франкфурт с бурными событиями в Богемии[519]. С дефенестрацией в Праге восстание в Богемии подавить уже было невозможно. Отказавшись от верности Габсбургам и избрав королем Богемии протестанта Фридриха Пфальцского вместо умершего Матиаса (август 1619 года), протестантские сословия гарантировали, что только военный конфликт разрешит проблему. Эти экстраординарные события вызвали поток брошюр: многие из них предлагали чрезвычайно серьезный и взвешенный ответ на конституционный кризис в Империи, последствия которого теперь были необратимы[520]. Война также была первым испытанием для новых еженедельных газет. С 1605 года печатные новостные издания были созданы по крайней мере в полудюжине городов, а в первые годы войны их число увеличилось вдвое.

Одно из первых сообщений о дефенестрации в Праге появилось в газете Frankfurter Postzeitung. Ссылаясь на депешу из Праги от 29 мая (через шесть дней после события), газета с уверенностью сообщила, что все три жертвы выжили, однако она ошиблась в их именах[521]. Следующий выпуск этой газеты не сохранился, поэтому мы не можем сказать, было ли опубликовано исправление. Несмотря на ошибку, издание сохраняло привычный монотонный стиль повествования. Корреспонденты писали как своим коллегам-дипломатам, так и официальным лицам. Они не пошли на уступки тому факту, что эти сообщения через газеты могут достичь более широкой публики: они не чувствовали себя обязанными объяснять, обрисовывать предысторию или представлять названных лиц. Журналистский прием популяризировать и оживлять репортажи о текущих событиях, как делали в брошюрах XVI века, в газетах мы не наблюдаем.

Немецкие газеты тех лет публиковали сообщения с обеих сторон развивающегося конфликта, без особых попыток дифференцировать их или склонять читателей на ту или иную сторону. Однако в условиях все более ожесточающегося и кровавого конфликта такой беспристрастный тон надолго не сохранился. В 1620 году читатели в Гамбурге, Франкфурте или Берлине могли прочитать репортажи из Праги и Вены, где в чешских депешах говорилось о «нашем короле Фридрихе» или «враге», в то время как венские депеши предлагали лояльно имперскую перспективу[522]. Еще более четко дифференцированный рынок возник с учреждением в 1622 и 1623 годах газет в конфессиональных цитаделях Вены и Цюриха. Первое поколение немецких газет появилось в городах северной и центральной Германии. Благодаря эффективности новых почтовых маршрутов, издатели в этих городах имели доступ к полному спектру репортажей со всех основных политических арен Европы. Напротив, у Матиаса Формики, основателя первой газеты в Вене, не было корреспондентов в протестантских районах, поэтому он не мог напечатать статью об узурпации чешской короны в столице Габсбургов[523]. В Цюрихе газета превратилась в политический инструмент протестантов, тем не менее она мало что могла сделать, чтобы скрыть масштабы разворачивающейся катастрофы. Разочарованный в своих надеждах на поддержку со стороны других крупных протестантских держав, новоизбранный король Богемии Фредерик Пфальц был быстро свергнут одной католической армией, в то время как другая опустошила его земли в Рейнской области.

Столкнувшись с этой проявленной католической властью силой, издания в других регионах Германии стали более тщательно выбирать слова. Следует сказать, что это не было результатом действий местных властей. В 1628 году городской совет Берлина проверил типографию местной газеты после нескольких жалоб из Вены по поводу характера ее отчетов. Печатник возразил, что он просто публиковал входящие отчеты по мере их получения, не изменяя ни единого слова. Подобный подход к делу был признан разумным, и никаких дальнейших действий предпринято не было[524].

Просто быть в курсе экстраординарных событий этих лет было довольно непростой задачей для первых печатных изданий, которые редко, даже с самыми драматическими новостями с фронта, отклонялись от установленного, привычного формата из четырех или восьми тщательно написанных страниц с репортажами из ведущих новостных центров. По мере того как на полях сражений католические силы пытались закрепить свои победы, призвав Фридриха дать показания под присягой и наделив Максимилиана Баварского его прежним избирательным титулом, даже брошюрам не удалось найти адекватный отклик. Тревожный комментарий о конституционных последствиях эрозии свобод, гарантированных Аугсбургским исповеданием, не помешал императору воспользоваться своим преимуществом. Чтобы по-настоящему понять конфессиональную ярость этих лет, нам нужно обратиться к другому средству массовой информации — возрождающейся торговле иллюстрированными плакатами[525].

10.1. Богемская война

Шарж на Зимнего короля

В XVI веке плакаты избегали политических тем: их основная функция заключалась в том, чтобы распространять сенсационные новости: зловещие преступления, неправильные роды, чудесные явления и тому подобное[526]. Единственным исключением были реформационные конфликты. В целом в XVI веке полемическая афиша была в значительной степени протестантским инструментом[527]. Основные центры производства гравюр находились в городах, таких как Нюрнберг и Аугсбург, где последователи Мартина Лютера использовали навыки художников-граверов, чтобы заручиться поддержкой нового движения и высмеять папу римского. Незадолго до начала Тридцатилетней войны в печати появлялось много благочестивых изображений Лютера и других отцов Реформации[528].

А теперь, в начале XVII века, под воздействием мощных политических событий в Германии, рекламные плакаты были готовы продемонстрировать весь свой потенциал в качестве инструмента политической пропаганды. Это был золотой век иллюстрированных листовок: вместо гравюр на дереве (основная техника XVI века) издатели все чаще использовали гравировку на медных пластинах, что позволяло добиться большей точности деталей[529]. Позже в этом веке, когда спрос несколько снизился, ксилография вернулась, из-за того, что более искушенные клиенты отказались от рекламы. А вот в период Тридцатилетней войны политические листовки были крайне популярны.

В первые годы богемского конфликта типографии в протестантских городах подбадривали своих клиентов, дразня и подстрекая иезуитов, недавно изгнанных из богемских земель[530]. На протяжении войны протестанты активно обвиняли иезуитов в новой воинственности среди католических лидеров. А художники по дереву придумали изящную аллегорию с Фредериком, новым протестантским героем, ухаживающим за богемским львом и исцеляющим его, раненого, когда он пробивался прочь из зарослей Габсбургов: довольно очаровательное переосмысление известной сказки о святом Иерониме, представленной здесь в виде запоминающейся иллюстрации[531].

Все это самым драматическим образом изменилось с поражением протестантов в битве на Белой горе (8 ноября 1620 года). Мысль об унижении протестантских армий, за которым последовало позорное бегство из Богемии Фридриха, которого теперь презрительно окрестили «Зимним королем», что было неожиданным и крутым поворотом в истории, католические писатели поспешили донести до народа. Прославление католических героев сопровождалось пренебрежением к протестантским лидерам. Особенно популярные иллюстрации изображают почтальона, странствующего по Европе в поисках пропавшего Зимнего короля — таковы гравюры на дереве, сопровождаемые, как всегда, насмешливыми стихами[532]. Мотив богемского льва теперь тоже выглядел иначе: пойманный во время нападения на имперского орла, он был растерзан баварским медведем — отсылка к ведущей роли Максимилиана Баварского как католического защитника[533]. Это была настоящая карикатура, к которой почти не требовались сопровождающие стихи, чтобы выразить точку зрения. На самом деле некоторые выпуски были опуб-ликованы вообще без текста. В другой восхитительной карикатуре протестантские лидеры собрались за столом в бессмысленном бездействии, пока маркиз Спинола планомерно сокращал рейнские цитадели в бывшем Палатинате Фридриха[534].

Как и многие карикатуры, это не было несправедливым видением политической реальности. Обеспокоенные собственной уязвимостью и разделенные конфессиональным и династическим соперничеством, протестантские князья мало что сделали, чтобы противостоять неумолимому католическому продвижению. Их собственная пропаганда была не в силах поднять настроение верующих[535]. В 1621 году Нюрнберг лишил гражданства ранее известного гравера Петера Иссельберга, когда он непредусмотрительно опубликовал в этом протестантском городе брошюру против Зимнего короля[536]. Хотя желание обвинить вестника в удовлетворении интересов доверчивой, жаждущей новостей публики ложными сообщениями возникает довольно часто. К сожалению, несмотря на то, правдивы были новости о протестантах или нет, представлены они были плохо. Десятилетие военной катастрофы достигло своего пика, когда в 1631 году армии имперского генерала графа Тилли штурмовали город Магдебург. Ошеломляющие 85 процентов населения этой легендарной протестантской цитадели (центр сопротивления императору век назад) погибли.

Ужасающие события Магдебурга потрясли даже беспристрастную отстраненность еженедельных изданий[537]. Газеты, находящиеся по разные стороны конфессионального разделения, придерживались противоположных взглядов. Мюнхенская Mercurii Ordinari Zeitung провела благочестивое празднование победы католиков. Согласно их отчету, вероятно, полученному из источников, близких к Тилли, шведские войска устроили пожар в надежде защитить город от разграблений войсками Тилли[538]. С протестантской стороны все ужасы были описаны в отчете Stettin Reichs-Zeitungen:

«Жар от огня был настолько сильный, что жителей охватила паника, поднялся крик и стенания, настолько ужасные, что не поддаются описанию. Чтобы спасти своих детей от врага, матери бросили их в огонь, а затем бросились в огонь и сами»[539].

Другие душераздирающие личные трагедии рассказывались и пересказывались в публикациях протестантских городов. Католическая пресса звучала довольно подавленно, масштабы жертв среди гражданского населения преуменьшали любой триумфализм. Катастрофа подобного уровня оказалась, возможно, и к счастью, не по силам мастерам гравюры. Хотя в целом изображение разрушенных городов было довольно стандартной иллюстрацией после военных действий. Лишь в нескольких карикатурах скромно изображаются грубые ухаживания Тилли за (полностью одетой) девушкой из Магдебурга[540]. Рассказывая эту леденящую кровь историю, брошюры транслировали соответствующую мораль — для многих протестантов это был не только рассказ о католическом варварстве, но и предупреждение о том, что только покаяние и послушание Божьей воле отвратят Его гнев[541].

Лев с Севера

К 1630 году немецкие протестанты оказались в бедственном положении без надежды на перевес чаши весов в их пользу. И когда шведский король Густав Адольф предложил себя в качестве нового предводителя, немецкие князья сначала отнеслись к этой перспективе весьма скептически. Их трудно винить: предыдущее вмешательство датского лютеранского монарха Кристиана IV в 1625 году привело к полному фиаско и оккупации большей части его земель католическими войсками. Поэтому, когда Густав Адольф высадился в Пенемюнде в июле 1630 года, мало что могло убедить немецких князей рисковать своими военными силами[542]. И лишь когда Тилли после разрушения Магдебурга вторгся в саксонские земли, Джон Джордж, предводитель германского лютеранского движения, был вынужден принять союз со Швецией. Результатом стала сокрушительная победа шведов при Брайтенфельде (17 сентября 1631 года). В течение нескольких месяцев шведские армии оккупировали большую часть Германии.

10.2. Трагедия Магдебурга

Шведский военный успех преобразил новости в Германии. Шокирующая победа при Брайтенфельде, первая значительная победа протестантов в конфликте, привела к потоку праздничных выпусков на протестантской стороне. Было опубликовано множество гравюр, посвященных битве, а самая популярная иллюстрация демонстрировала предполагаемый ответ Джона Джорджа на требование Тилли въехать на саксонские земли до его вторжения. «Я понимаю, что саксонские кондитерские изделия, которые так долго хранились, наконец, будут поставлены на стол. Помните, что традиционно их делают с всевозможными орехами, так что берегите свои зубы». Череда насмешливых карикатур изображала раздутого Тилли, пытающегося с явным дискомфортом переварить немецкие сладости[543]. А пара гравюр, на которых изображен почтовый курьер с вестью о победе католиков, а на втором листе — тот же посланник, теперь хромающий и раненый, раскрывает истинное положение вещей[544].

Победа Швеции была преобразующей еще и в том смысле, что, контролируя большую часть территории Германии, шведы также контролировали новостную сеть. Императорская почтовая служба Турн и Тассис была безнадежно разрушена. Основной маршрут между Брюсселем и Веной можно было сохранить, лишь создав обходной южный путь, чтобы избежать территории, контролируемой противником. Густав Адольф заполнил этот пробел, основав свою собственную почтовую службу во Франкфурте. Для реализации своего плана он нанял бывшего почтмейстера из Франкфурта Иоганна фон ден Биргдена, который стал жертвой возросшей конфессиональной напряженности в конце 1620-х годов. В 1628 году фон ден Биргден был уволен на основании сфабрикованного обвинения, что в его еженедельной газете транслировались ложные сообщения, компрометирующие императора[545]. Оказавшись у разбитого корыта, не удивительно, что он согласился на предложение Густава. За несколько месяцев ему удалось восстановить почтовые маршруты в Гамбург и Лейпциг, более того — создать два новых маршрута. Один вел в Венецию через благополучный протестантский Цюрих; другой — через Мец в Париж, что позволило Густаву поддерживать связь со своим нервным и коварным союзником кардиналом Ришелье[546].

Однако период шведского господства в Германии был недолгим. Весной 1632 года Густав продолжил наступление, углубившись в Баварию и оккупировав Мюнхен. Протестантских союзников потчевали множеством ярких карикатур, изображающих безудержного льва, преследующего теперь уже наказанного баварского медведя[547]. На популярной гравюре Густав был изображен в окружении городов, завоеванных шведами, гравюра претерпела не одно изменение и много раз обновлялась[548]. Еще одна популярная карикатура изображала раздутого католического священника, вынужденного извергать завоеванные города обратно в руки протестантов[549]. В 1632 году наблюдался пик производства немецких политических листовок. Всего было обнаружено 350 вариантов листовок, многие из которых сохранились в многочисленных копиях. Это необычно для такого эфемерного материала и является верным признаком того, что они были тщательно собраны во время их первой публикации[550].

Рост напряжения между Густавом и его протестантскими союзниками тем не менее так не освещается в печатных изданиях, которые вместо этого продолжают высмеивать несчастного Тилли. Когда же армии сталкиваются в ноябре 1632 года при Лютцене, Густава Адольфа, Северного льва, смертельно ранят. Первые сообщения в газетах отражают всю сложность получения достоверной информации об этом кровавом сражении. Даже когда результат был известен, протестантские газеты крайне неохотно признавали, что их защитник пал. И эта путаница хорошо продемонстрирована в силезской газете, которая на восьми страницах содержит три отчета о битве, напечатанных в порядке их поступления. Первый совершенно правильно утверждает, что Густав мертв; второй уточняет, что есть сомнения; а третий, на последней странице, заявляет, что он все еще жив и продолжает кампанию против остатков армии Валленштейна[551]. Подобно сюрреалистическому модернистскому фильму, где повествование разворачивается в обратном направлении, эти отчеты заключают в себе трудности, которые все еще присутствовали при сборе современных новостей, особенно из зоны боевых действий.

Смерть Густава Адольфа не прекратила участие Швеции в войне. Управление шведскими армиями перешло к Акселю Оксеншерне, административному гению, стоящему за логистическим триумфом шведской победы, и он успешно удерживает корабль на плаву. Однако чем дальше, тем больше становилось понятно, что Густав руководствовался скорее династическими и стратегическими планами, а не мессианской миссией… Даже после поражения при Нордлингене в 1634 году шведы упорно сражались, чтобы сохранить завоеванные северные территории Германии и поддержать свое стремление к гегемонии на Балтике. Ясность цели, которая характеризовала конфликт в 1630–1632 годах, теперь исчезла. В 1634 году новостные издания без сожаления написали об убийстве Валленштейна, выходившего из-под контроля и, в конце концов, казненного по приказу своего бывшего императора. В 1635 году Франция объявила войну Испании, конфликт, в котором будут сражаться за безопасность Рейнской области. Католики боролись с католиками, а протестанты — с протестантами: в битве при Виттстоке (4 октября 1636 года), великая победа шведов вновь укрепила их влияние, а в рядах их побежденных противников были и силы лютеранской Саксонии.

10.3. Фон ден Биргден на службе у шведов. Помимо новых почтовых маршрутов, фон ден Биргден также возобновил выпуск своей газеты

Неудивительно, что измученная публика жаждала мира. Разоренные немецкие территории погрузились в длительный экономический упадок. Экономическая нестабильность сильно повлияла на полиграфическую промышленность и новостные сети. Производство политических листовок быстро сокращалось, но тем не менее их оставалось достаточно, чтобы фиксировать постепенное прекращение участия германских государств в войнах на их территории. В 1635 году лютеранские государства заключили мир с императором. В 1643 году иностранные державы убедили присоединиться к ним в переговорах о прекращении войны и разрешении нерешенных территориальных претензий.

Подписание мирных договоров было долгим и мучительным процессом. Протестанты и католики не хотели сидеть вместе, поэтому католики встретились в Мюнстере, а протестанты — в Оснабрюке. Большую часть первого года занимали вопросы приоритета и процедуры, сводящая с ума увертюра, прекрасно высмеянная блестящей карикатурой, в которой уполномоченные представители изображены танцорами, маневрирующими в поисках лучшего положения[552]. Императорская почтовая служба, успешно восстановленная после поражения шведов при Нордлингене, установила прямые линии сообщения между Мюнстером и Линцем, а также между Мюнстером и Брюсселем. Это было заслугой грозной Александрин де Рай, вдовы Леонарда фон Тассиса, которая взяла на себя управление имперской почтой после неожиданной смерти ее мужа в 1628 году[553]. Она управляла почтовыми сообщениями в течение восемнадцати лет. Некоторые другие державы, включая Голландские Соединенные Провинции и Бранденбург, создали свое собственное почтовое сообщение с Оснабрюком. Наконец, в 1648 году был объявлен мир.

Вестфальский мир положил конец тридцатилетнему разрушительному конфликту. Военные действия нанесли ужасный урон немецким землям. Некоторые регионы потеряли более половины своего населения, и для их восстановления потребуются поколения. Поэтому кажется странным отмечать необычайную творческую энергию немецких СМИ в эти годы. Германия XVII века не произвела ни Дюрера, ни Кранаха, но ее издатели смогли извлечь выгоду из бедственного положения и посредством политической газеты создали новый формат средства массовой информации.

Тем не менее история, рассказанная этими иллюстрациями, была неполной. Тилли уделили гораздо больше внимания, чем Валленштейну, Густав Адольф прославился буквально сотнями гравюр в политических бюллетенях. А вторжение датчан в 1625 году в брошюрах вообще практически не фигурирует, как, впрочем, и французская интервенция после 1635 года.

Как это возможно? Объяснение заключается в том, что информационные бюллетени играют особую роль в новостной культуре. Они не предупреждают о надвигающейся или существующей опасности, как это делают, например, современные брошюры. Авторы брошюр выразили возмущение принятием Фредериком богемской короны; карикатуристы присоединились только тогда, когда он потерпел позорное поражение. Тилли стал объектом насмешек только тогда, когда он был унижен, а не когда его силы побеждали. Густава начали восхвалять, когда он одержал свою первую победу. Карикатуристы XVII века были в целом мудры, они ограничивали свои похвалы или осуждение теми событиями, которые уже произошли и о них уже известно.

Как показывает наше исследование, политические информационные бюллетени никогда не выступают первыми с критикой и всегда аплодируют с безопасного расстояния. В то время как памфлетисты часто рискуют, чтобы поддержать какое-то дело, а любимым делом политических газет можно считать высмеивание политических деятелей, после получения ими достоверной информации, конечно.

Прорыв

Если первое правило политики состоит в том, что вам должно везти с вашими врагами, то лучше всего этот закон продемонстрирован в ситуации, где небольшая группа людей оказалась в оппозиции к английским королям Стюартам. В то время как Джеймс VI Шотландский был неохотно принят в качестве наследователя престола после смерти королевы Елизаветы, его сын Карл буквально сверхъестественно не обладал политическим талантом. От его поисков жены-католички до нападок на традиции парламента и англиканской церкви политика Карла I, казалось, была направлена на то, чтобы сплотить воинственных, но в целом послушных людей. Чарльз, чье представление о связях с общественностью заключалось в том в том, чтобы заказать новый портрет Ван Дейку, естественно, полностью упустил значение и важность новых средств массовой информации. Сначала он разрешил монополию на выпуск газет, потом он их запретил совсем, а следом он восстановил их права как раз вовремя (1638), чтобы они стали столпом оппозиции, формирующейся против него[554]. Защищая прерогативы издателей Лондона от чужаков, король также обеспечил, чтобы его мятежная столица начала борьбу с почти монополией на печатное слово.

Гражданские войны в Англии долго препятствовали становлению полиграфической промышленности. На протяжении большей части XVI века рынок был просто слишком мал, чтобы поддерживать более чем скромный и довольно консервативный диапазон наименований, особенно потому, что английские читатели продолжали следить за европейским импортом научных книг на латыни. Английские печатники были привязаны к местной торговле и сильно зависели от короны. Промышленность была почти полностью ограничена Лондоном. Хотя лондонцы разделяли общую европейскую тягу к новостям, большая часть из них первоначально поступала в виде переводов брошюр, впервые опубликованных на французском или голландском языках. В 1620-х годах Лондон присоединился к европейской моде на еженедельные информационные бюллетени от служб рукописных новостей. Но только в 1640-е годы английская пресса действительно начнет развиваться.

Если Баттер и Борн вообразили, что восстановление их прав на монополию в 1638 году вернет им состояние, они бы разочаровались. События разворачивались иначе. Их «рацион», состоящий из депеш о континентальных войнах, больше не соответствовал ожиданиям пуб-лики: у читателей были более насущные внутренние проблемы. Попытка навязать упрямым шотландцам англиканское соглашение вызвала первое вооруженное столкновение и еще больше изолировала короля Карла I от озадаченной и обеспокоенной политической нации. В 1640 году все взоры были прикованы к Вестминстеру, где отзыв короля о парламенте спровоцировал недовольство страны. А конституционные дебаты привели к выпуску серийных публикаций нового типа, которые ошибочно называются «дневными» (или ежедневными). Они предлагали еженедельный обзор событий в парламенте с отчетом за каждый день. Эти дневники циркулировали в рукописном формате на протяжении 1640 года, а в ноябре 1641 года первый из них был опубликован в виде печатного серийного информационного бюллетеня[555]. Издания Diurnal сразу же нашли отклик у читающей публики, и к концу 1642 года на рынке появилось более двадцати независимых изданий, в названии которых использовалось слово Diurnal или некоторые его вариации[556]. Самым успешным и устойчивым был Perfect Diurnall — «Идеальная газета», которую издавал Сэмюэль Пеке, опытный редактор рукописных газетных листов и пионер нового формата выпуска новостей о внутренней политике.

Возвращение серийных новостей было важной, но не основной причиной разворачивающейся политической драмы. Diurnals появились в печати только к концу 1641 года, когда конфликт между королем и парламентом переступил границу мирного разрешения. Как и в более ранних конфликтах, политические дебаты были вызваны брошюрами. Решающие годы перед началом гражданской войны сопровождались потоком публикаций. В период с 1639 по 1641 год объем публикаций вырос почти в четыре раза и достиг своего пика в 1642 году, когда было опубликовано почти четыре тысячи произведений[557]. Больше всего в этот период выпускали политических памфлетов. Мы можем проследить драматические события 1641 года, анализируя всплески политических памфлетов: суд над графом Страффордом; нападение на архиепископа Лауда; боязнь католических заговоров[558]. Восстание в Ирландии вызвало серию критических публикаций, а некоторые из них содержали иллюстрации, на которых изображались мучения, перенесенные протестантскими поселенцами[559]. Лихорадочный, оскорбительный тон этой литературы достиг новых высот, по крайней мере для Англии. Безжалостная ненависть, направленная к Страффорду и Лауду, злорадные описания сошествия Страффорда в ад сопровождались все более воинственным тоном и призывами к защите истинной религии. Осознание того, что война была неизбежна, пришло лишь, когда в 1642 году армии объединились в Эджхилле, тем не менее в течение года памфлеты пестрили яростными, гневными призывами к кровопролитию.

В отличие от тона брошюр, Diurnals могли показаться довольно уравновешенными и осторожными; тем не менее они представляли собой тихую революцию в европейском новостном мире[560]. Впервые серийные издания в основном писали о событиях местного масштаба. Парламент, уверенный в своем контроле над единственным крупным печатным центром Англии, предпринял попытку привлечь интерес нации к политике. Парламентарии усвоили идею Паоло Сарпи о том, что осведомленный субъект «постепенно начинает судить о действиях принца», но пришли к противоположному выводу: что это было желательно. В ближайшие годы парламент сознательно и эффективно использует свое влияние над лондонской прессой, обеспечивая, чтобы его действия и заявления были известны во всех частях королевства, контролируемых армией[561]. Для роялистов это было проблемой почти такой же сложной, как военный конфликт. В январе 1642 года Карл I уехал из своей мятежной столицы и, наконец, осознал, что необходима более активная политика привлечения общественного внимания, если он собирался бросить вызов невероятно враждебному использованию печати. Так в городах, лояльных королю, открылись издательства, что помогло восстановить равновесие и привело в 1643 году к основанию еженедельной новостной газеты, посвященной политическим вопросам: Mercurius Aulicus. Это был еще один важный этап в развитии газетной индустрии: зарождение адвокативной журналистики[562]. До этого момента пресса старалась не демонстрировать свое отношение к политике. А в 1642 году мы видим появление новых заголовков, хотя большинство из них перестали публиковаться к концу года. Этот паттерн характерен периоду в целом. Между 1641 и 1655 годами было основано более трехсот якобы серийных изданий, но подавляющее большинство (84 процента) опубликовало только один выпуск или несколько выпусков[563]. Это говорит о том, что вопреки тому, что мы могли ожидать от этого всплеска творческой энергии, условия для издательств были не оптимальными. Газеты нуждались в стабильности: при формировании списка подписчиков все же было лучше избегать оскорблений, которые могли дать властям повод закрыть издание. В эти неспокойные десятилетия вряд ли это было духом периода. Новостные серийные издания с адресом продавца на видном месте были открытой мишенью. Вместе с тем брошюры можно было публиковать анонимно, и их число расло.

Газета Mercurious Aulicus («Меркурий Авликус») отличалась от других[564]. В ней помимо довольно развернутого описания событий можно было обнаружить комментарии к ним, в отличие от последовательных кратких репортажей, характерных для новостных изданий. Факты для статей зачастую брались из других газет — после того как в «Меркурии» по ошибке поражение роялистов в Марстон-Мур сначала представили победой: «Великие новички» из Йорка провозгласили Mercurius Aulicus в своем выпуске от 6 июля 1644 года. Издатели получили «сведения, что повстанцы полностью разгромлены». А через неделю были вынуждены униженно опровергнуть эту информацию, сославшись на то, что парламентарии умышленно скрыли истинный отчет[565].

В остальном же газета «Меркурий Авликус» была очень успешной. В ней активно поддерживались сторонники короля и высмеивались враги. Когда партия в пятьсот экземпляров была перехвачена парламентскими силами, это было объявлено почти как военная победа. Летом 1643 года парламент создал свое собственное информационное издание Mercurius Britanicus («Меркурий Британикус»)[566]. Эта газета также по праву считается представителем нового формата информационных изданий XVII века.

Марчмонт Недхэм был от природы одаренным писателем[567]. Он талантливо сочетал пропаганду, остроумные комментарии и легкий для чтения литературный стиль, который идеально подходил для этих смутных времен. Он был смелым и дерзким и не раз выходил за рамки дозволенного в своих изданиях. В 1645 году, после поражения короля при Нэсби, Недхэм сфабриковал шутливое объявление о розыске, в котором также упоминалось о заикании Карла. Парламент принял меры, отправив в тюрьму и печатника, и цензора, которые должны были это заметить и предотвратить. Недхэма отпустили с выговором, что очевидно доказывало, насколько он был важен для парламентского дела. И «Меркурий Британикус» вскоре вернулся в игру, пропустив лишь один выпуск.

10.4. Обвинение Меркурия Авлика. Исполнение воли парламента, сэр Джон Биркенхедом у позорного столба

Этот инцидент, вероятно, заставил Нэдхэма почувствовать свою важность, так как в следующем году его вновь арестовывают, на этот раз за описание Карла как тирана. Он попал в тюрьму, но заключение на символические две недели не имело желаемого эффекта. Устав от своих прежних работодателей, Нэдхэм принес извинения не парламенту, а королю, и Карл, что невероятно, нанял его писать для королевских изданий. В Mercurius Pragmaticus («Меркурий прагматичный») теперь переменчивый журналист осуждал парламент и его шотландских союзников за их заговор против монархии и критиковал тех, кто настаивал на суде и казни короля[568].

Казнь короля Карла I в январе 1649 года потрясла всю Европу. Читающая публика Германии, Голландии и Франции не могла поверить, что правительство Англии допустило такой исход событий. Жители континентальной Европы жаждали подробностей и объяснений[569]. Брошюры с иллюстрациями казни были напечатаны во многих странах[570]. В Англии же самое необычное новостное событие века вызвало сравнительно сдержанный отклик. Отчасти это произошло потому, что печать строго контролировалась. Закон о регулировании печати наложил большие штрафы на тех, кто «осмелится изготавливать, писать, печатать, публиковать, продавать или распространять или заставлять изготавливать, печатать или произносить любые скандальные или клеветнические книги, брошюры, статьи или картинки». Парламент уже принимал подобные меры цензуры в 1642, 1643 и 1647 годах[571]. Что наиболее поразительно, так это новое стремление регулирования иллюстрации, вызванное, несомненно, осознанием того, что нет более потрясающего изображения, чем изображение обезглавленного короля. Чего парламент не мог контролировать, так это необычайной популярности Eikon Basilike — «Излияние его священного величества в одиночестве и страданиях»[572]. Было решено, что события с 1640 года опишет как бы сам король, дополняя их своими молитвами и размышлениями. Это была сенсация в области публикаций: только за первый год было выпущено тридцать пять английских и двадцать пять континентальных изданий. Наконец-то, хотя и слишком поздно, роялисты открыли секрет успешной пропаганды.

10.5. Mercurius Pragmaticus. Марчмонт Недхэм на службе у короля

Парламенту удалось выследить Недхэма, который в июне 1649 года был отправлен в тюрьму Ньюгейт. А в 1650 году Недхэм предстал перед народом, чтобы объявить о своем обращении к республиканизму[573]. Государственный совет предложил ему зарплату в 100 фунтов в год, и вскоре Недхэм представил проспект нового информационного журнала Mercurius Politicus («Меркурий политический»). Легкомысленный и ироничный тон его предыдущих изданий сменился серьезными эссе, превозносящими достоинства республики. Недхэм тесно сотрудничал с Джоном Терло, главой республиканского управления разведки, чьи входящие письма служили отличным источником зарубежных новостей. Особенно выгодно это сотрудничество было в период, когда Англия вступила в открытую войну с Голландской республикой (1652–1644), и события тщательно освещались прессой. В 1655 году режим Кромвеля закрыл все лондонские газеты, кроме двух, Mercurius Politicus («Меркурий политический») и The Publick Intelligencer («Осведомитель»), обе управлялись Недхэмом[574]. Обладая исключительным правом на продажи и доходы от рекламы, Недхэм был на пути к тому, чтобы стать очень богатым человеком.

Переменчивость Недхэма часто подвергалась критике со стороны историков. Это были странные и непредсказуемые времена и важный этап трансформации новостной индустрии в Англии. Серийные издания, брошюры, листовки, наем профессиональных писателей и типографов, манипулирование и пропаганда, цензура, контроль и наказание за инакомыслие — все это отражало признание того, что пресса оказывала сильное влияние на формирование общественного мнения. Тем не менее никто не думал, что так будет продолжаться вечно. Все участники это процесса понимали, что подобное влияние на общественное мнение возможно в чрезвычайной ситуации, о которой впоследствии будешь скорее сожалеть, чем праздновать.

Жесткое подавление Кромвелем оппозиционной прессы могло показаться лицемерием и определенно осуждалось как таковое роялистами и разочаровавшимися бывшими союзниками. Но большинство неохотно признавало, что они с большим удовольствием отпраздновали бы победу, заглушив какофонию голосов, разжигаемую гражданской войной.

Восстановленная монархия, безусловно, уделяла много времени этому вопросу. За освобождением королевства от республиканизма в 1660 году последовало быстрое подавление прессы. В этот суматошный период между смертью Кромвеля в 1658 году и возвращением Карла II мы становимся свидетелями неуклонного возрождения полемической литературы, на этот раз все в большей степени поддерживаемой сторонниками монархии. У обессиленного, измученного режима было мало друзей, Безжалостная пресса, которая когда-то преследовала Страффорда и Лауда, теперь нашла новых врагов, на которых можно было выплеснуть свой яд и искупить свою собственную вину. Новыми козлами отпущения стали царе-убийцы, те, кто подписал смертный приговор теперь уже святому королю, а осенью 1660 года тех, кто не был помилован новым королем, отправили на ужасную казнь, сопровождающуюся всплеском памфлетов. Желание публики получать новости обрело голос, но еще не чувство человечности.

Печатный Пандемониум

Голландская республика была феноменом XVII века. Даже враги, а их было много, могли лишь удивляться тому, что небольшая провинция, почти разрушенная борьбой за независимость в XVI веке, смогла стать самым процветающим государством Европы: и все это без короля[575]. Началось восстание в 1566 году, а официально закончилось только в 1648 году, когда Филипп Испанский окончательно признал, что северная часть его империи отделена. К этому времени, несмотря на почти постоянное состояние войны, молодая республика превратилась в наиболее развитую экономическую державу Европы. Это был ведущий центр международной торговли континента, где находился самый развитый рынок акций, банковского дела и страхования. Это был ведущий центр судостроения в Европе. Неизбежно это был также главный центр новостей.

Новая республика охотно пользовалась услугами журналистов. К 1640-м годам в Амстердаме было десять еженедельных газет, выходивших в четыре разных дня недели[576]. Молодая республика также проявляла интерес к делам своих соседей. За английским диспутом между королем и парламентом в Голландии внимательно следили, где для аудитории были доступны многочисленные переводы респуб-ликанской и роялистской полемики[577]. Полиграфическая промышленность питалась легкой доступностью инвестиционного капитала, а ограничения наложить было непросто: информация, запрещенная в одном городе, обычно могла быть помещена в печать в другом городе Голландии.

За лихорадочную экономическую активность пришлось заплатить. Более того, экономика была склонна к непредсказуемым колебаниям. Самым известным примером этого была тюльпаномания 1632 года, первый крупный экономический кризис газетной эпохи[578]. Безжалостное обращение с бизнес-соперниками, которое проявлялось как на местном рынке, так и во внешней торговле, противоречило благочестивому тону общественной жизни. Голландцы были печально известными жестокими колонистами и непостоянными союзниками. В 1672 году все это им вернулось, и блестящее, богатое, безжалостное и самоуверенное молодое государство внезапно оказалось совершенно без друзей.

Кризис, охвативший Голландскую республику, развернулся очень быстро. В марте 1672 года Людовик XIV заключил военные союзы, в результате которых республика была изолирована и окружена. Давние надежды на английскую дружбу были разбиты, когда английский флот атаковал возвращающийся Левантийский голландский флот. В апреле Франция и Англия объявили Голландской республике войну. Несмотря на отчаянную, но нерешительную победу над англичанами при Солебе у побережья Саффолка 7 июня, недостаточные голландские сухопутные силы были быстро захвачены полками Людовика XIV, самой профессиональной армией Европы. Вскоре сухопутные провинции оказались в руках французов, и Утрехт сдался без боя. Само выживание нации снова оказалось под сомнением.

Падение голландских вооруженных сил и наступление французских армий вызвало волну народного гнева. В июле республиканские регенты Голландии назначили Вильгельма Оранского штатгальтером. 4 августа великий пансионарий Ян де Витт, получивший ножевое ранение 21 июня, подал в отставку. Три недели спустя он и его брат Корнелис были атакованы в Гааге, избиты, зарезаны и застрелены. Затем их тела вытащили на эшафот, искалечили и расчленили.

Ничего подобного раньше в Голландии не видели. Публичное линчевание двух ведущих граждан республики было отрицанием не только их режима, но и цивилизационных ценностей, которые характеризовали это процветающее буржуазное общество. Критические моменты драмы вскоре можно было увидеть на гравюрах Ромейна де Хога, сочувственного свидетеля насильственного конца братьев[579]. Эти ужасные события и их последствия также спровоцировали поток брошюр. Последнее исследование истории печати этих эпизодов насчитывает 1605 брошюр, из которых 996 были оригинальными сочинениями и только 609 — переизданиями[580]. Большинство из них вышло с апреля по август 1672 года, в период активных действий, когда внимание авторов и представителей издательской индустрии было приковано к этому делу. Только в Амстердаме было задействовано восемьдесят шесть различных типографий. Это не была кампания, организованная соперничающими фракциями оранжистов и регентов. Скорее, мы видим очень грамотных, политически активных граждан, реагирующих на необычные события в ситуации, когда и без того слабая цензура Голландской республики была полностью сбита с толку.

Это был политический кризис, с которым боролись и на улицах, и в печати — более подходящим инструментом была политическая брошюра, а не газеты. Для этого было несколько причин, и данное исследование, как и все, о чем мы писали ранее, служит отрезвляющим вердиктом о реальном влиянии первых газет на общественные дела. Во-первых, через пятьдесят лет после своего первого появления газеты все еще не были приспособлены к выпуску отечественных новостей. Частично это было связано с традицией, уходящей корнями в рукописную службу новостей, однако так было не всегда: новостные брошюры, вернувшиеся в Англию в 1640-х годах, играли свою роль в политических делах. Настоящие причины, по которым газеты играли такую скромную роль во внутриполитических дебатах на континенте, были в значительной степени структурными. Фиксированная форма не позволяла адекватно реагировать на великие события. Неизменная последовательность сообщений из-за границы не оставляла места для комментариев. Это устраивало как производителей, так и регулирующие органы по ряду причин. Издатели газет, естественно, были склонны к осторожности и стилистическому консерватизму, отчасти потому, что власть имущие были их лучшими клиентами, отчасти потому, что любое чрезмерное увлечение комментариями могло привести к возмездию. Издателю всегда приходилось думать о следующем выпуске. Он мог быть уверен, что его текст будет внимательно прочитан, учитывая характер клиентской базы. Если его материал каким-либо образом был оскорбительным, он становился живой мишенью. Единственной безопасной стратегией была позиция строгого политического нейтралитета. Таким образом, когда шторм утихнет, репортер надеялся, что он все еще будет готовить свой еженедельный дайджест, не опасаясь возмездия.

По всем этим причинам памфлетист может быть более предприимчивым, чем владелец газеты. Автор брошюры может рисковать, быть смешным, его тон — оскорбительным и откровенным, а также он не против нажиться на общественном настроении. Если что-то изменится — если он неверно истолковал политические руны или смело поплыл против течения, — он мог двигаться дальше. Многие политические брошюры в любом случае публиковались анонимно, в то время как газета должна была печататься с адресом, чтобы потенциальные покупатели могли ее найти, а подписчики знали, куда отправлять свои платежи.

К середине XVII века газеты стали играть важную роль в политическом воспитании самых разных читателей. Однако всегда что-то происходило, какое-то важное и значимое событие, как, например, те, что произошли в Голландской республике в 1672 году. События происходят независимо от еженедельного графика публикаций, вызывают волнения и требуют комментариев со стороны печатных издательств. Точно так же еженедельные издания сыграли свою роль во Фронде, где политический переворот и протест разрушили режим, установленный Ришелье в отношении прессы, вместе с его инструментом управления, Gazette[581]. Как и в Нидерландах, во времена Фронды именно памфлеты — пресловутые мазаринады — формулировали идеологии протеста. И лишь в Англии гражданская война указала путь к более активной политической роли серийной прессы. И именно здесь в следующие полвека газета сделает шаги на политическую сцену.

Глава 11

Буря в чашке кофе

Итак, вернемся к Даниэлю Дефо, которого мы много страниц тому назад оставили работающим над своим «Ревью». После многочисленных провалов и нескольких публичных унижений — включая банкротство и позорный столб — терять ему было нечего. Так что он писал и писал для любого, кто был готов заплатить; а в лихорадочную пору между смещением Якова II в 1688 году и утверждением Ганноверской династии таковых находилось предостаточно. 1707 год он провел в Шотландии, пытаясь убедить шотландцев, что упразднение их парламента не принесет им ничего кроме блага[582]. Грань между журналистикой и пропагандой становилась все более размытой.

Времена были неспокойные, и во второй половине ХХ века они привлекут внимание выдающегося немецкого социолога Юргена Хабермаса[583]. Хабермас устремил взгляд на Лондон эпохи Дефо, в особенности заинтересовавшись кофейнями. Кофе на тот момент появился в Европе сравнительно недавно и нигде не имел такого поразительного успеха, как в Англии. В течение всего нескольких лет возник ряд кофеен, где люди среднего класса могли побеседовать, обменяться сплетнями и новостями[584]. Наблюдая эти бурлящие, жизнерадостные пристанища коммерции и коммуникации, Хабермас выделил новый тип популярного времяпрепровождения, участников которого он описал как политический класс, имеющий что сказать, вовлеченный в общественную жизнь, наделенный свободой и временем для участия в политических дебатах. Дефо, как мы видели, во многом разделял эти идеи. Для него это также был ключевой момент в зарождении политического мнения.

В исторической перспективе претензия на совершенно новую форму всеобщей политической вовлеченности выглядит не так убедительно. Мы обнаружили множество свидетельств того, что люди жаждали новостей и в века, предшествовавшие кофейной эре, и что тогда уже существовал оживленный рынок для удовлетворения этой жажды. Дефо, конечно, не чужды были обычные уловки торговцев, и он искусно приправлял информацию для привлечения новых покупателей. Тем не менее, возможно, он был прав? И было что-то совершенно новое, взращенное в кофейной культуре конца XVII века, что можно считать поворотным моментом в истории новостей?

Создания солнца

Нужно помнить, что Лондон того времени, хотя и был развивающимся мегаполисом, все же оставался на периферии европейской новостной сети. Нам предстоит выяснить, могла ли изменившаяся новостная среда, представленная в Англии, быть замечена где-либо еще. Например, во Франции, крупнейшем европейском государстве и самой значительной военной державе? Здесь, напротив, мы видим сохранение жестко контролируемой и потому инертной прессы. Фронда, величайшее восстание середины века, лишь ненадолго изгнала продуманный новостной аппарат Ришелье и Мазарини. Восставшие не смогли найти общий язык, а их требования оказались слишком аморфными и неясными. Постепенно, болезненно был восстановлен королевский авторитет, а к 1652 году вернулся Мазарини, правивший отныне от имени несовершеннолетнего, но уже устремившегося к величию Людовика XIV.

11.1. Кофейня

Век Короля-Солнца не стал веком газет. Восстановление порядка потребовало восстановления монополии Ренодо; La Gazette во-зобновила публикацию[585]. Пока молодой король взрослел, королевство училось привыкать к новому королевскому образу.

В 1654 году Людовик, которому было пятнадцать, формально вступил на престол с пышной коронацией в Реймсе. Когда спустя семь лет умер Мазарини, Людовик ясно дал понять, что справится без первого министра. В культуре монархии, которую создавал вокруг себя Людовик, власть и величие короля провозглашались при помощи систематической эксплуатации обширного ряда культурных ресурсов[586]. Плеяда талантливых художников, писателей, драматургов, собранная Николя Фуке, правой рукой Мазарини, отныне служила королю. Людовика воспевали прозой и стихами, на французском и на латинском. В театрах ставили пьесы о новом Александре, в церквах произносили вдохновенные проповеди, сравнивавшие его с основателем французской монархии, Людовиком Святым. В Фонтенбло и позже, в Версале, своем новом дворце, Людовик жил в центре своего чрезмерно украшенного, тщательно хореографически поставленного церемониала, в котором непосредственный доступ к королю считался высшей точкой в иерархии придворных привилегий.

Культура Версаля очаровывала современников, она сформировала образ Короля-Солнца на века. Но лишь крошечная доля населения присутствовала при дворе, видела короля вживую, наслаждалась льстивыми излияниями придворных поэтов или театральными представлениями. Донести облик короля до провинций — где, несмотря на культурный примат Парижа, проживало 95 % населения, — было сложной задачей, которую власти пытались решить.

В молодые годы короля, когда армия Людовика прославилась блистательными победами, их праздновали как события всенародного масштаба. В провинции собирались специальные королевские представительства, которые спонсировали зрелища, пиры и общественные увеселения, копирующие те, что происходили в столице. Однако сражения не всегда завершались победами; первые восторги от успехов поутихли к тому моменту, как министры Людовика распорядились водрузить большие конные статуи короля на площадях всех значимых французских городов. Эта попытка привнести в архитектуру часть монаршего величия была встречена со смешанными чувствами. Некоторые неблагодарные сообщества успешно соединили громкие заверения в верности долгу с изобретательной прокрастинацией, откладывая возведение статуи на долгие годы[587].

Такие города, как Бордо, Лион и Тулуза, были передовыми сообществами, обладающими обширными правами. Вовлечь их в культ короля можно было только посредством печати. Во второй половине правления Людовика было сделано сознательное усилие, способное привести значительное число провинциальных центров Франции на орбиту национальной прессы. Расширилась система, развитая благодаря Ренодо под покровительством Ришелье, лицензировавшая местные выпуски Gazette. В дополнение к уже утвержденным местным издательствам в Лионе, Руане, Бордо и Туре еще шестнадцать городов стали публиковать Gazette между 1683-м и 1699 годом; после Войны за испанское наследство в эту сеть добавилась еще дюжина[588]. В каждом случае копия парижского издания отправлялась по почтовому тракту к лицензированному книгопродавцу; день публикации зависел от быстроты пересылки. Следовательно, Gazette, публиковавшаяся каждую субботу в Париже, могла появиться в воскресенье в ближайших городах, однако Бордо, Лиона и Ля Рошели могла достигнуть лишь в следующий четверг[589].

Эта замечательная система была уникальной в Европе. Ни в одном другом государстве не существовало монополии единственного печатного органа, публикуемого и воспроизводимого в тридцати различных местах. На протяжении всего этого периода Gazette оставалась верным глашатаем официальной политики. Наследники Ренодо (преемственность сохранялась в этой семье и в XVIII веке) не собирались рисковать своими ценными привилегиями, вызывая недовольство властей. Поэтому сухой тон заграничных новостей, которые все еще занимали значительную долю газетных страниц, разбавлялся только славословием королю и всем его деяниям. В тяжелые годы после смерти Мазарини Gazette усердствовала, чтобы привлечь внимание к прилежанию короля в выполнении государственных обязанностей. Даже когда Людовик отправлялся на охоту, это преподносилось как заслуженный отдых от тяжких трудов: «забота, которой Его Величество предается, наряду с делами государственными, с величайшим усердием». Когда Людовик вел свои войска в бой, восхищение Gazette достигало новых вершин. «Узрите, как Победа и Слава наслаждаются, возлагая венцы на голову нашего великодушного короля», — так с триумфом отреагировала Gazette на кампанию в Голландии в 1672-м[590]. Людовик брал в военные походы не только придворных дам, но и художников и писателей, которые могли, каждый по-своему, засвидетельствовать величие его деяний. Драматург Жан Расин, королевский историограф Людовика, был еще и военным корреспондентом, отсылавшим донесения во время осады Намюра в 1687 году. О тоне этих донесений можно судить по отрывку из Gazette, докладывавшему об осаде Маастрихта в 1673 году:

«Пройдемте по следам величайшего монарха в мире! Узрите мудрость, с которой он отдает приказания, энергию, с которой следует он туда, где необходимо его присутствие, неутомимость, с которой работает он денно и нощно, и стойкость духа, с которой противостоит он опасностям. Войдите за Его Величеством в траншеи и последуйте его примеру мужества, в то время когда самые самоуверенные трепещут перед его бесстрашием».

Издатели тешили себя мыслью, что столь правдоподобное описание может посеять тревогу в сердцах самых впечатлительных читателей, как будто они были со своим королем на поле битвы. Таких следовало успокоить: «Не бойтесь, нигде более вы не будете в такой безопасности и нигде более не станете свидетелями столь бесконечного восхищения, как в настоящем продолжении журнала знаменитой осады»[591].

Gazette проявила замечательную инициативу, однако ее успех в формировании общественного мнения Франции был довольно ограниченным. Лишь относительно небольшое число людей читало эти излияния. О реальном тираже, конечно же, мы имеем слабое представление, но считается, что четыре провинциальных издательства в 1670 году имели охват общим числом 2500 еженедельных копий. К 1700 году двадцать два издательства, обслуживавших меньшие области, публиковали совместно около 7000 копий. Если считать вместе с более крупным парижским издательством, мы можем предположить, что общий результат был около 4000 копий еженедельно в 1670-м, а позже — около 9000: и это была одна-единственная газета, обслуживавшая нужды населения в 20 миллионов человек[592]. Контраст с более разнообразными новостными рынками Англии, Голландии и Германии показателен.

Gazette в качестве добровольного глашатая королевской политики подверглась испытанию в поздний период правления Людовика, когда против короля неумолимо поднялась волна недовольства. Во время Войны за испанское наследство ряд сокрушительных поражений от Бленема (1704) до Мальплаке (1709) поколебал дух самой искусной армии Европы. Мало что из этих событий было отражено в Gazette. К этому времени различные ветви французской бюрократии в равной степени пристально наблюдали за газетой. В 1708 году издателей упрекнули в излишне подробном описании карибских кампаний. В военное время им было сказано напрямую: «Не должно публике быть столь хорошо информированной»[593]. Но общественный интерес и тревогу нельзя было успокоить молчанием. Пробел был естественным образом восполнен вездесущими рукописными бюллетенями: по мере того как Gazette становилась все более немногословной, они превращались в единственный важнейший источник военных и дипломатических новостей[594]. Королевские почтовые служащие снабжали бюллетени достоверной информацией, их распространяли в кофейнях, и их было невозможно контролировать. Правительственное недовольство выразилось в постановлении 1705 года, запрещавшем написание и распространение таких бюллетеней; приказ обновлялся ежегодно на протяжении нескольких лет — верный знак того, что запрет, хотя и был введен «срочным указом короля», не возымел эффекта[595]. Арест и допрос нескольких novellistes в 1706 году привлек внимание к парижским почтовым служащим, тридцать человек были взяты под стражу. Их показания выявили, что у переписчиков новостей существовала хорошо развитая система обмена информацией между парижской и лионской почтой, а также клиентская база, включавшая самых влиятельных лиц страны.

Королевской монополии на издание новостей также бросила вызов публикация газет на французском языке за границей. Эту проблему правительство создало полностью своими руками. В дополнение к тому, что они поддерживали монополию Gazette, власти систематически благоволили крупным парижским издательствам, разрешая им публиковать книги. Это было поистине катастрофой для крупных издательств в провинциях, в Руане и Лионе, и они отреагировали весьма болезненно[596]. В результате издатели и книгопродавцы в этих городах, имеющих большое значение, неизбежно отдалились. Руанским издателям было нечего терять, и они занялись распространением самых низкопробных сплетен, в то время как Лион стал главным центром распространения иностранной прессы.

Самой известной из иностранных газет стала Gazette de Leyde[597]. Учрежденная в 1677 году Gazette была одной из дюжины французских газет, публикуемых в Лейдене, Амстердаме и Гааге во времена правления Людовика XIV. В XVIII веке лейденская газета стала европейским рекордсменом по числу читателей среди государственных мужей на континенте[598]. Однако в раннем своем воплощении она ставила себе цель поистине партизанскую — изобразить Людовика жаждущим власти тираном, который способен удовлетвориться, лишь повергнув к своим ногам прочие европейские королевства. Там, где голландская армия потерпела явное поражение в 1672 году, отныне ведущую роль играла пропаганда вкупе с дипломатией, создавая в Европе союз с целью сдержать и, в конце концов, сокрушить французского короля.

Французские министры прилагали все усилия, чтобы изменить общественные настроения. Но ни для кого уже не было секретом, что те самые победы, в честь которых король заказал написать Te Deum, были одержаны в незначительных перестрелках, в то время как поражения, сопровождавшиеся молчанием, были поистине катастрофичными. Противники Людовика почуяли кровь. Когда в 1709 году начались переговоры о мире (проигнорированные парижской Gazette), союзники были готовы согласиться на выдвинутые условия лишь в том случае, если Людовик примет участие в вооруженном смещении с испанского престола своего внука Филиппа. Людовика вынудили выбирать между честью семьи и миром в истерзанной стране. В это отчаянное время министры короля неохотно признали, что настойчивые атаки из-за границы требуют ответа. В те времена, когда удача благоволила французской армии, министр иностранных дел Симон Арно де Помпонн мог выпустить «миллион вопиющих памфлетов», которые изображали врагов Франции совершенно ничтожными[599]. Теперь отвечать им выпало на долю Торси, племянника великого Жана-Батиста Кольбера. Торси наточил клыки, начав с памфлетов, тайно опубликованных в Париже под общим названием Lettres d’un Suisse à un François. Предположительно будучи работой политически нейтральной Швейцарии, на самом деле эти сочинения принадлежали клиенту Торси Жану де Ла Шапелю. Их целью было вбить клин в сложившийся союз, предупредив германские государства об опасности, грозящей им в том случае, если они вверят себя империи Габсбургов.

Lettres d’un Suisse имели определенный литературный успех, однако к 1709 году даже Торси был вынужден признать, что продолжение их публикации более не было полезным. Так, он признавался своему корреспонденту в Италии: «Я бы очень хотел облегчить [ваши страдания] добрыми новостями, но, к сожалению, большая часть того, о чем говорят наши враги — правда»[600]. Теперь французская корона столкнулась со сложной задачей: объяснить, почему надежда на мир (о котором многие узнали из голландских газет) оборвалась; война должна была продолжиться, чтобы спасти честь короля и поддержать его обязательства перед Филиппом Испанским. В эти тяжелые времена Людовик обратился к своим подданным напрямую в циркулярах, как будто адресованных губернаторам провинций. Будучи напечатанным во множестве экземпляров, это откровенное и трогательное воззвание распространилось в массах. Так в пропагандистских методах короля совершилось преображение. Как писал Торси Иоахим Легранд, талантливый памфлетист тех лет:

«Недостаточно того, что действия короля всегда сопровождаются справедливостью и рассудочностью. Подданные также должны быть убеждены в них, особенно, когда ведутся войны, которые, хотя бы и были справедливы и необходимы, почти всегда вносят несчастье в их жизни»[601].

Обращение короля помогло сплотить французскую нацию для последнего отчаянного усилия; союзники были ошеломлены таким подъемом духа, поняв, что они переусердствовали. Первые признаки ослабления решимости англичан привели к новым стараниям пропаганды Торси при умелой поддержке Легранда. В конечном итоге, возможно, победа Филиппа Испанского над габсбургским претендентом оказалась решающей в исходе войны, но эмиссары не действовали в одиночку. Основа для мирного договора, подписанного в Утрехте в 1713 году, была заложена потоком памфлетов, в значительной степени направляемым (но ни в коем случае не управляемым) противоборствующими партиями.

Реставрации

В Англии после Реставрации 1600 года Людовик XIV имел одного пылкого секретного поклонника — короля Карла II. Умело управляя приливом общественных чувств, утомленных аскетизмом и ханжеством Республики, Карл был полон очарования и оптимизма, что соответствовало духу момента. Под этой привлекательной маской Карл, тем не менее, все еще переживал ужас долгих лет лишений и унижений, которые перенес в изгнании. Он стремился преодолеть, в некоторой степени, естественный инстинкт мщения и старался управлять страной, несмотря на водоворот противоречивых ожиданий, связанных с его возвращением. Для этого ему нужна была послушная пресса. Так начался конфликт между упрямым и коварным монархом и издательским сообществом, предвкушавшим возвращение к вольному обмену мнениями, которое предшествовало мрачному ханжеству времен правления Кромвеля[602].

Газеты, унаследованные от Содружества, вскоре попали в надежные руки. Марчмонт Нидхэм слишком сильно ассоциировался с Кромвелем, чтобы надеяться на дальнейшее сотрудничество, и его благора-зумно выслали в Голландию. Но Генри Маддиман, школьный учитель, ставший журналистом, преданный архитектору Реставрации генералу Джорджу Монку, успешно сменил сторону вместе со своим покровителем. Его Parliamentary Intelligencer продолжили издавать, тактично переименовав в The Kingdom’s Intelligencer[603]. Несмотря на многообещающее начало, вскоре обнаружились взгляды Карла на печать. В июне 1662 года Парламент выпустил Акт (Licensing Act), согласно которому все печатные издания должны были получать предварительное одобрение. Осуществление этих мер было поручено сэру Роджеру Л’Эстренджу, назначенному на пост Надзирателя над печатью[604].

Л’Эстрендж был человеком необычным для газетчика, поскольку был убежден в том, что в правильном мире газет не существует вовсе. Эта бескомпромиссная точка зрения была четко выражена, когда, в 1663 году, ему была дана монополия на издание новостей. Первый выпуск перезапущенного Intelligencer содержал следующее:

«Предположим, что печать в полном порядке, а люди в здравом рассудке, и единственной проблемой стало наличие или отсутствие новостей. Я все равно не выскажусь в поддержку «Меркурия», ибо я полагаю, что он излишне приближает толпу к действиям и совещаниям тех, кто поставлен выше них; делает ее слишком прагматичной и взыскательной, дает ей не только желание, но и, в некотором роде, право вмешиваться в дела государственные».

Времена, впрочем, были странные. Если газеты были необходимы, они по крайней мере могли сослужить службу, ибо не было на тот момент ничего более важного для «Его Величества и для народа, нежели избавить общественность от прошлых ошибок»[605].

Маддиману поначалу сохранили жалованье, но работать на Л’Эстренджа едва ли было приятно. Все больше сил у Маддимана уходило на выпуск рукописной газеты, которая предназначалась любимым клиентам и официальным лицам. Для этой цели он был направлен в службу под началом государственного секретаря, где за его деятельностью задумчиво наблюдал молодой амбициозный заместитель секретаря Джозеф Уильямсон. Уильямсон узрел в эксплуатации официальных медиа в ведомстве государственного секретаря шанс самому попасть в сердце мира новостей. Но вначале ему предстояло устранить Л’Эстренджа. Такая возможность представилась в 1665 году, когда чума заставила двор, а заодно и Уильямсона и Маддимана, искать убежища в Оксфорде. Когда Л’Эстрендж остался в Лондоне без своих помощников, его некомпетентность в новостном деле стала очевидна. Уильямсону легко удалось убедить начальство отстранить Л’Эстренджа от должности в обмен на щедрую пенсию. Его новостные публикации прекратились, вскоре их заменила единая официальная газета: The Oxford, позже ставшая The London Gazette[606].

Следующие четырнадцать лет Gazette будет единственным печатным периодическим изданием в Англии. Идея Уильямсона опиралась на несколько современных и исторически испытанных моделей: монополия Нидхэма на издание новостей при Кромвеле была одной из них, а парижская Gazette послужила очевидным источником названия. Но по сравнению с ними The London Gazette не публиковалась в виде памфлетов, вернувшись к плакатной форме ранних голландских газет. С первого выпуска Gazette была одним листом, пропечатанным с двух сторон, с текстом, разбитым на две колонки.

В то время как парижская газета имела исключительную монополию, The London Gazette редактировалась в стенах канцелярии Государственного Секретаря, а текст ее составлялся из входящих новостных писем и иностранных периодических изданий. Всю редакторскую работу выполняли гражданские служащие, часто младшие служащие Канцелярии. Уильямсон и Маддиман тем временем посвятили себя желанной цели — конфиденциальной новостной переписке[607].

Таким образом, The London Gazette была газетой весьма любопытной. Издание быстро набирало обороты, выпуски выходили дважды в неделю (и стоили по одному пенни), а горожане, изголодавшиеся по новостям, моментально их расхватывали. По идее, газета должна была быть достоверной и авторитетной. Издатели находились в центре своего рода информационной сети. Редакция получала регулярные доклады как от иностранных агентов (включая послов, проживавших в стратегических точках), так и от корреспондентов по всей Англии. Но лишь немногая часть внутренних новостей появлялась в Gazette. Это было сознательной политикой Уильямсона и Маддимана. В некоторой степени они разделяли предубеждение Л’Эстренджа относительно того, что публике не следует слишком много знать о делах государственной важности. Одним из первых актов нового режима стал указ о том, что голосование в Палате общин более не подлежало обнародованию. Это было чувствительно для сторонников и критиков свободной прессы в Англии и впоследствии стало верным показателем отношения к общественному мнению. По этой причине Gazette была наполнена заграничными новостями, в лучших традициях своей парижской сестры и ранних Courant. Новости внутренней политики были делом частной новостной корреспонденции, которую распространяли в строго определенном кругу официальных лиц: лейтенанты округов, почтмейстеры, члены Тайного совета. В обмен на бесплатную копию почтмейстеры и начальники таможни были обязаны писать собственные новостные отчеты[608]. Другие получатели оплачивали подписку, которая покрывала стоимость копирования.

11.2. Лондонская Gazette

11.3. Oprechte Haerlemse Dingsdaegse Courant. Как видно из этого выпуска, его читатели были хорошо осведомлены об английской внутренней политике

Официальные рукописные новостные письма также посылались отобранным заграничным газетчикам в обмен на использование их новостей. Они использовали английские новости, содержащиеся в письмах, в качестве основы для своих газет; результат был довольно странным, ведь читатели голландской Oprechte Haerlemse Dingsdaegse Courant могли бы узнать больше об английской внутренней политике, чем было доступно подписчикам The London Gazette.

Gazette, таким образом, предлагала своим читателям весьма скудный обзор, в основном ограниченный новостями из-за границы. Но источники информации были отличными: текст отбирался из ряда континентальных газет, а рукописные новости снабжались информацией от континентальных газетчиков в качестве разменной платы. Gazette, таким образом, представлялась надежной и настолько информативной, насколько ей позволяло правительство. Однако помимо официальных данных, печатного провозглашения удобной при дворе информации, она не сообщала ровным счетом ничего об актуальной политической обстановке.

Кофе

Энтузиазм, с которым в обществе была встречена Реставрация, вскоре обернулся негодованием. Вот уже во второй раз Англия оказывалась втянутой в войну с голландцами. Вторая Голландская война, между 1665 и 1667 годами, привела к полному унизительному поражению; Третья же, с 1672 по 1674 годы, подняла волну общественного возмущения по поводу союза Карла II и Людовика XIV против братьев по вере, протестантов. Общественная тревога сосредоточилась на брате короля, Якове, герцоге Йоркском; его уклончивый и достаточно грубый ответ на Акт о Присяге 1673 года подтвердил то, что давно подозревали в Англии: наследник трона — католик. Политический кризис достиг пика в 1678 году, когда был убит сэр Эдмунд Бэрри Годфри, стойкий защитник протестантизма в Парламенте; шокирующие слухи о папистском заговоре с целью убийства Карла и поддержке Якова казались не такими уж невероятными[609].

Убийство Годфри принесло популярность некоему Титусу Оутсу, авантюристу и шарлатану, первому состряпавшему заговор. В Парламенте теперь продвигали билль с целью отстранить Якова от престолонаследия. Чтобы не дать этому случиться, Карл распустил Парламент.

Непреднамеренной жертвой этого кризиса пал Акт о лицензиях (The Licensing Act), который был так нужен для обновления, а теперь прекратил действие. Окончание монополии Gazette привело к потоку новых публикаций, многие из которых открыто выражали враждебную по отношению к двору позицию, поддерживая отстранение Якова. Понимая, что в сложившихся обстоятельствах Парламент не одобрит возвращение Лицензий, король нанес ответный удар, пытаясь отсудить право «Его Величества законно запрещать печатание и публикацию всех новостных изданий и памфлетов вообще, не получивших лицензии, выданной от имени Его Величества, как стремящихся к нарушению мира и спокойствия в королевстве»[610]. Эта прокламация дала временную отсрочку, но к 1681 году, когда Кризис отстранения достиг пика в Парламенте, лондонские газетчики осмелели настолько, что перестали воздерживаться от публикаций. Этот год, как и последующий, 1682, дал жизнь новой волне лондонских газет, по большей части век их был недолог. Только летом королю удалось восстановить контроль, подавив оппозиционную прессу. Когда в 1685 году Яков II унаследовал трон, был восстановлен Акт о лицензиях, а с ним вернулась и монополия Gazette.

11.4. Папистский заговор. Сцены из убийства сэра Эдмунда Бэрри Годфри

Кризис отстранения показал ложный рассвет английской прессы. Общественная истерия по поводу папистского заговора была весьма напряженной, когда Акт о лицензиях и монополия Gazette были в силе; а Gazette, невозмутимо придерживаясь рациона из заграничных новостей, не сделала ничего, чтобы обнадежить людей. Несмотря на это, что-то явно происходило. Волнение в народе вместе с зарождением политического сознания, формирование организованных политических фракций, стремившихся противостоять произволу короля через Парламент. В эти годы намечается то, что, пройдя драматические события Славной революции и становление Ганноверской династии, станет организованными политическими партиями, вигами и тори.

Как это происходило?

Юрген Хабермаас был не первым, кто указал на лондонские кофейни. Несмотря на то, что первые лондонские кофейни открылись в 1652 году, к 1670 году они были хорошо развитой сетью, где каждая имела свой особый характер и свойственный только им круг клиентов[611]. Сюда деловые люди приходили выпить чашечку кофе, пообщаться и узнать текущие новости. Владельцы старались снабдить своих посетителей свежими газетами: Gazette, конечно же, была в их числе, но попадались и случайные памфлеты, и коммерческие рукописные новости. Генри Маддиман придумал весьма выгодный новостной сервис, но он не был единственным. В 1670-х оппозиционеры, среди которых выделяется одиозный виг Джайлс Хэнкок, создали свою клиентскую сеть. Рукописные новости успешно удовлетворяли аппетиты, для чего было недостаточно Gazette с ее аскетичной политикой; памфлеты, сплетни и частная переписка довершали дело.

Оппозиция дала о себе знать в 1670-х, министры Карла II были хорошо осведомлены о том, какую роль играли кофейни в круговороте информации. Во время Третьей Голландской войны союз с французами открыто порицался. Когда брат короля женился на католичке, в кофейнях забродили слухи о том, как она прокладывала себе путь в Англию. Как заметил Джозеф Уильямсон с некоторым раздражением: «Теперь каждый извозчик и грузчик — государственный муж; в самом деле, кофейни ни на что больше не годятся». «Такого не было, — добавлял он с ностальгией, — когда мы не пили ничего кроме кислого вина и кларета. Или английского пива и эля. Эти сборища трезвенников не производят ничего кроме скандалов и злословия, никого не щадя»[612].

Король одно время пристально наблюдал за кофейнями. Появление в 1675 году сомнительного памфлета, заявлявшего о существовании заговора по возвращению Англии в русло католицизма, возымело результат: лондонские кофейни обыскивали в поисках копий. В декабре Тайный совет в конце концов дал добро на исполнение желания короля закрыть их все. Это вызвало немедленный протест; лоббирование привело вначале к задержке в исполнении, а затем к неохотному принятию того факта, что лицензированные кофейни могли сохраниться при условии хорошего поведения в будущем[613]. Непохоже, однако, было на то, что эти условия будут выполняться. По мере развития кризиса различные кофейни становились известными центрами приверженцев вигов.

Поток информации был позже усовершенствован, когда в Лондоне ввели грошовую почтовую службу, за несколько веков до изобретения Роуленда Хилла[614]. Эта лондонская почта была гениальной идеей таможенного служащего Уильяма Докура. Несмотря на то, что национальная почта несколько усовершенствовалась во времена Республики, всем было хорошо известно, что растущий мегаполис обслуживается из рук вон плохо. Подозревали также, что королевская почта использовалась как источник дохода и информации (вскрытие писем перед доставкой было обычной практикой)[615]. Докура же предложил сеть приемных станций, с которых корреспонденцию забирали по часам. Письма, предназначенные для почтамта, доставляли прямо туда; те, на которых стояли лондонские адреса, отправлялись на пять сортировочных станций, откуда немедленно доставлялись получателю. Система действовала успешно, ее открыто поддерживали лондонские виги, которым почтовая служба нравилась из-за возможности избегать досмотров. По той же причине почтовую службу не любили при дворе, и по окончании Кризиса отстранения Яков, герцог Йоркский, силой закрыл службу Докура. Впрочем, он был достаточно сообразителен, чтобы осознать ее коммерческую необходимость, поэтому спустя четыре дня он объявил о создании нового лондонского почтового округа, по сути, копировавшего нововведение Докура.

В последнем средстве Карл II показал себя достаточно умным, поняв, что запрет информации не способствовал решению проблем государства: двор вынужден справляться самостоятельно. Сэра Роберта Л’Эстренджа вернули на службу, восстановив в должности. Л’Эстрендж отвечал за два весьма успешных издания, которые не являлись газетами в прямом смысле слова, но представляли собой обмен мнениями в форме диалога. Первое, Heraclitus Ridens, заявляло о своей цели с первого же выпуска со свойственной Л’Эстренджу подкупающей деликатностью:

«Пресечь ошибочные и ложные слухи, дать вам верную информацию о положении вещей, возвысить ваше понимание над уровнем кофейных политиков, кои считают себя мудрее Тайного совета и законников[616]».

Двумя месяцами позже к этому добавилось издание The Observator in Question and Answer, которое Л’Эстрендж выпускал до марта 1687. Оно было честным и на удивление остроумным. В 931 выпуске подряд Л’Эстрендж изливал негодование на вигов и их деятельность. Обращение Л’Эстренджа в обладателя читательских симпатий было полным и безоговорочным, как он сам лаконично высказался: «Пресса свела их с ума, и пресса должна вернуть им разум»[617]. Не будучи настоящей газетой, Observator копировал Gazette в том, что касалось формы: сложенный пополам лист, печать в две колонки на обеих сторонах. Так же как и Gazette, он стоил один пенни.

Успех роялистской контратаки объясняется тем, что среди быстро растущего информационного рынка памфлеты играли ведущую роль в обсуждении общественных проблем. Между 1679-м и 1681 годом количество памфлетов в общем объеме публикаций достигло удивительно высокого уровня: по оценкам, основанным на сохранившихся печатных памятниках, речь идет о 5-10 миллионах копий за три года[618]. Несмотря на то, что были и объемные произведения, памфлетисты схватили суть: меньше значит больше, или, как сказал один из современников: «два листа (это восемь страниц) — достаточная во всех смыслах доза для самого крепкого телосложения, а одного хватит для тех, кто послабее»[619]. Многие из этих памфлетов продавались за пенни, столько же стоила Gazette. С этих пор, в особенности в Лондоне, где был выше процент грамотных людей, народ мог занять себя политическими дебатами — даже в ту эпоху, когда газетный бизнес был взят под жесткий контроль.

Неуемная свобода

Революция 1688 года была событием не для печати. В недели, следующие за высадкой принца Оранского и его голландского флота в Девоне 5 ноября, информирование было весьма скудным. Gazette дала краткий доклад о высадке принца 8 ноября, но воздержалась от дальнейших комментариев, так как авторитет короля Якова сильно пошатнулся. В декабре плотину молчания прорвало: по мере того как отступал страх преследования, лондонские издатели старались изо всех сил. В конце концов, как справедливо писало новое издание London Courant:

«Мы можем наблюдать, что, чем сильнее разгорается любопытство в последнее время, тем меньше ценится благодушие. Настолько, что простой вопрос о том, где его Величество или же его Королевское Высочество Принц Оранский находились и чем они были заняты, вызывает затруднения, а новости тем временем импортируются и экспортируются в заграничных отчетах[620]».

Ни одно из этих рискованных предприятий не дожило до прибытия Вильгельма в Лондон и его разумной прокламации (которую радостно опубликовала Gazette), запрещавшей «ложные, скандальные и мятежные книги, новостные листки и памфлеты, публикуемые и распространяемые, содержащие праздные и ошибочные суждения о том, что происходит». Акт о лицензиях сохранялся до 1695 года, но к тому времени пришло осознание того, что монополия Gazette изжила себя. При более безопасном режиме Акт признали ошибочным, и у других газет появился шанс на существование.

Окончательное устранение Акта о лицензиях стало началом замечательной эпохи в истории английских газет. Ряд новых газет появился в 1695 году, включая трех долгожителей: The Post Boy, The Flying Post, The Post Man. Использование слова post («почта» — прим. пер.) во всех трех названиях отражает стремление обслуживать читательскую аудиторию и за пределами Лондона. Лондонские газеты все чаще отправлялись читателям за пределы столицы с почтовыми каретами и курьерами. В 1696 году увидела свет первая вечерняя газета, News-Letter Ичабода Даука, а в 1702 году в Лондоне появилась первая ежедневная газета The Daily Courant. Это, впрочем, было исключением. Обычно публикации The Flying Post и других были три раза в неделю (Gazette также сдвинула график публикаций с двухразового до трехразового в 1709 году). The Daily Courant закрылась в 1735-м, настоящая эпоха ежедневных изданий еще была далеко.

Тем не менее рост газетной промышленности был поистине изумительным. К 1704 году в Лондоне было девять газет, выпускающих 44000 копий в неделю. В 1709 году минимум восемнадцать периодических изданий появлялось еженедельно или даже чаще: общим числом пятьдесят пять выпусков в каждом недельном цикле. Известно, что к 1712 году еженедельно издавалось 70000 копий газет, а все население Англии составляло около шести миллионов[621]. В таком свете непропорциональное издание парижской Gazette в 9000 копий на 20 миллионов представляет собой разительный контраст.

В тот же период появились первые газеты за пределами Лондона[622]. Между 1700-м и 1702-м появились газеты в Эксетере, Норвиче и Бристоле. Установить точную дату трудно из-за того, что ни в одном из трех случаев не сохранился первый выпуск — дату самой ранней публикации можно вычислить, отсчитывая от более поздних копии, и принимая по умолчанию частоту публикаций раз в неделю. Все эти города были важными пунктами, находившимися на главных трактах и на значительном расстоянии от Лондона. Издатели должны были быть уверены в том, что их аудитория достаточно многочисленна, чтобы поддерживать их предприятие, однако главным, преобладающим источником новостей оставался Лондон. Собственно, именно поэтому и случился всплеск новых издательств в Ворчестере, Стэмфорде, Ньюкастле, Ноттингэме, Ливерпуле. Многие из их новостей были почерпнуты со страниц лондонских газет. Другие же получали из подписных новостных донесений или от лондонских корреспондентов. Как следствие, копировались доминирующие в лондонских газетах заграничные новости, хотя они и вытеснялись постепенно местными событиями, интересными местной аудитории. Некоторые из них поставлялись местными же читателями, предлагавшими комментарии по поводу достоинств или упущений газеты. Если печатать было нечего, издатели делали в выпуске литературную паузу. «Мы надеемся, что при существующей нехватке новостей нижеприведенные стихи не станут неожиданностью для читателей», — писали оптимисты-издатели Gloucester Journal[623]. Иногда было просто необходимо признать поражение, как это сделали в одном выпуске British Spy, она же Derby Postman:

«Когда почтовые службы подводят нас, а народ не проявляет усердия дома, когда сильные мира сего столь жестокосердны, что не женятся, не умирают и не рождают детей, нам остается лишь последнее средство, называемое остроумием, которое, как хорошо известно, в наше время так же трудно достается (особенно в Дерби), как и благоразумие[624]».

Несмотря на случайные препятствия, провинциальная пресса в XVIII веке пошла на взлет. Около 150 наименований возникло в 60 различных городах, и хотя немногие их них добились успеха, были те, что просуществовали многие годы. Долгожительство было чертой в равной степени и лондонской прессы. Во время первого печатного бума в середине XVII века многие издания не пережили и нескольких выпусков, газетное возрождение начала XVIII века многое изменило: конечно, некоторые газеты окончили свое существование почти сразу, но многие прожили долгую жизнь и обеспечили для своих издателей безбедное существование.

Это было во многих смыслах благоприятное время для растущего газетного рынка. Англия находилась на пике экономического подъема. Рост благосостояния означал, что все больше семей смогут позволить себе приятные мелочи типа газет. Долгий период военных действий на континенте, которые ознаменовали правление королевы Анны, затрагивали интересы широких общественных слоев, а ряд военных побед давал пищу газетчикам. Депеша герцога Мальборо с поля битвы Бленема в 1704 году была опубликована полностью в The Daily Courant и The Flying Post, сопровождаемая ликующим переводом доклада из парижской Gazette, который как бы намекал, что французы осведомлены о победе. А чтобы читатели не сомневались, к этому присовокуплялись два перехваченных письма от французских офицеров, откровенно признававшихся, как все обстоит на самом деле[625].

Как показывает этот пример, в газетах начала XVIII века все еще доминировали заграничные новости. Те местные новости, что попадали в лондонские газеты, отражали покровительственное отношение к провинциальному обществу, то были сообщения о преступлениях, погодных катаклизмах и некоторых сверхъестественных явлениях, к которым лондонцы относились со скептицизмом[626]. Газеты старались избегать явных преувеличений. В этом сказалось влияние The Daily Courant, где в первом же выпуске редактор заявил, что не собирается печатать личные комментарии или домыслы, «предполагая, что прочие люди достаточно разумны, чтобы сделать выводы самостоятельно»[627].

Отношение к событиям внутренней политики по-прежнему было осмотрительным. Когда отгремела Война за испанское наследство и политические противостояния стали более интенсивными, впереди замаячила перспектива династического кризиса после смерти королевы Анны. На сцену вновь вышли памфлеты, такие как Review («Обозрение») Дефо, в котором содержалась вся суть политических дебатов. Ключевые политические произведения этого периода продавались фантастическими тиражами: «Истинный англичанин» (The True Born Englishman), сатирическая поэма Дефо — 80000 копий; «Кризис» (The Crisis) Ричарда Стила — 40000; проповедь Генри Сачеверелла «Опасности ложного братства» (The Perils of False Brethren) — почти 100000 копий[628]. Отдельные мнения, как те, что выражены в «Новом обозрении» (New Review) Дефо были столь очевидно разными, что ограждало газеты от чересчур ядовитой критики; целые памфлеты посвящались отдельным статьям, несмотря на то, что издавались они так же серийно, как и газеты.

Длительная война на континенте была, без сомнения, благотворна для газетного дела. Однако в последний ее год случился новый кризис. Из-за понимания того, что мир будет противоречивым, а противоположные партии создадут вероятные проблемы, власти начали затыкать рот прессе. Инструментом стал не новый Акт о лицензиях, а налог, Акт о гербовом сборе (1712). Газеты отныне могли печататься лишь на гербовой бумаге, поставляемой с доходного склада в Лондоне и стоившей полпенни за лист. Промышленные обозреватели предрекали удар по газетному делу, особенно за пределами Лондона, где издательства сталкивались с дополнительными логистическими сложностями, связанными с пересылкой гербовой бумаги из Лондона. Это значило много для становления газетного рынка: в то время как некоторые газеты пошли ко дну, многие выжили. Были те, кто проявил изобретательность, изменив форму газеты, чтобы снизить гербовый сбор (в законе никак не уточнялся размер листов, и невозможно было предвидеть, что появится газета, состоящая из полутора листов)[629]. Другие же просто переложили налог на своих потребителей, которые платили. Вместо того чтобы пытаться покорить прессу, министры нового поколения поступили более прагматично и скупили газеты. Таким образом, под началом нужного человека они могли стать глашатаями режима. Газеты, перестав зависеть от поступления иностранных новостей, больше не хотели отрываться от пропагандистской журналистики, начатой Дефо, Свифтом и Л’Эстренджем. Во времена Уолпола эти две линии сольются воедино.

Часть 3

Просвещение?

Глава 12

В поисках истины

4 июня 1561 года в шпиль собора Святого Павла, самой большой церкви в Лондоне, попала молния. Случился пожар, часть крыши была разрушена, спасти ее не удалось. Такое трагическое событие в сердце столицы подстегнуло к действию даже консервативную английскую прессу; поскольку лавки многих книгопродавцев были расположены во дворе собора, их владельцы могли быть среди пораженных свидетелей. В течение нескольких дней на улицах передавался памфлет, написанный по этому случаю, который повествовал о героических усилиях горожан под предводительством лорд-мэра по спасению церкви: «Там было свыше пятисот человек, неустанно носивших воду. Знатные горожане трудились, как простые работяги»[630]. Даже эти высокородные помощники не смогли спасти собор Святого Павла; церковь была полностью разрушена. Обезумевшие от горя лондонцы вскоре нашли объяснение. «Кто-то говорит, что виной всему халатность плотников; другие подозревают, что произошел взрыв горючего вещества или пороха. Иные подозревали магов и чародеев». True report предлагала более трезвые объяснения. «Истинная причина, как это видится нам, это буря, Божией волей посланная нам»[631].

Последнее соображение было значительно, ибо во всем, в чем наши предки не чувствовали уверенности, они видели Божественный промысел. Это было равно верно в отношении как того, что мы объясняем естественными причинами (гром, наводнение, землетрясение), так и проблем, связанных с человеческим фактором (пожары, войны, преступления). Наши предки обязательно воздавали благодарность за Божие благословение и трепетали перед знаками Божественного гнева. Бедствия, постигшие Англию на заре новой елизаветинской церкви, вскоре после восстановления протестантизма, естественно, имели противоречивые толкования. Для писателя-католика было очевидно, что удар молнии был знаком Божьего гнева в ответ на упразднение мессы. Это заявление не могло остаться без ответа, и один из новоиспеченных епископов должен был оспорить это обвинение. Епископ Пилкингтон был согласен с тем, что разрушение собора было убедительным знаком от Господа, но, скорее, призывающим народ к покаянию и реформам: «Он увещевал своих людей, желая, чтобы они приняли это за серьезное предупреждение… о том, что грядет куда худшая напасть, если они не исправят свои жизни»[632].

Это было основой христианского вероучения: протестантского или католического — без разницы; зло должно быть наказано: как свое, так и чужое. Закон был суров, а устрашающие наказания вызывали всеобщее одобрение. Однако лишь Господь ведал сердца людей. Там, где закон был бессилен, к всеобщей радости в силу вступал божественный промысел, и виновные не избегали наказания. В ту пору, когда молния ударила в собор Святого Павла, Джон Фокс работал над публикацией своей объемной хроники жизней английских протестантских мучеников. Хотя эти истории сами по себе были довольно трагичны, Фокс уделил внимание многочисленным несчастьям и неудачам, постигшим тех, кто выносил или исполнял приговор жертвам религиозных распрей. Эта тема была весьма популярна, как и истории о возмездии тем, кто отрекся от истинной веры. Одним из самых издаваемых памфлетов XVI века была история о Франческо Спиере, итальянце, который поначалу проповедовал переведенное Евангелие, а затем вновь обратился в католичество. Он умер от разрыва сердца. Эта поучительная история имела бешеный успех, была переведена на несколько языков и публиковалась даже век спустя[633]. Среди ее почитателей был лондонский пуританин XVII века Неемия Уоллингтон, который собрал, по свидетельствам знакомых и из прочитанных книг, целую серию рассказов о «замечательном Божием правосудии» над теми, кто нарушил Его законы и поплатился за это[634].

Когда огонь с небес поражает величайший из домов Господа, такое событие не может не быть насыщено особым смыслом. Читатели новостей хотели знать не только о том, что произошло, но и о том, что это сулит в будущем. В некотором смысле мир новостей объединял прошлое, настоящее и будущее, а истина была разносторонней.

Сквозь мутное стекло

Мир новостей XVI–XVII веков был полон предзнаменований. Кометы, небесные знамения, странные явления природы, катастрофы — все это считалось знамением великих событий. В то время как газетчики выискивали странные и замечательные происшествия, астрологи изучали небо, пытаясь понять, что они значат. Особенно зловещим считалось появление кометы, так как верили, что она пророчит гибель могущественного правителя. Само собой, европейские принцы подобными вещами интересовались. В некоторой степени это было даже хорошо, потому что самые выдающиеся космографы континента получили поддержку от правителей, делясь с ними своей интерпретацией событий. Тактичное исполнение обязанностей обеспечило некоторым замечательным ученым, таким как Тихо Браге и Петер Апиан, ценную поддержку коронованных особ в их научных изысканиях.

Другие, пусть даже сомнительные персонажи, тоже получили выгоду. Хитроумные и мутные пророчества Мишеля Нострадамуса обеспечили ему уютное местечко предсказателя при дворе Екатерины Медичи и сделали его одним из самых публикуемых авторов[635]. Коварный талант составлять предсказания одновременно зловещие и совершенно непонятные обеспечил Нострадамусу последователей на века, но и в свое время его пророчества достигали цели. Когда он предсказал несчастья, беды и потрясения, которые постигнут в людей в 1560 году (в особенности священнослужителей), это особенно болезненно восприняли в Англии. Некоторые были убеждены, что конец света наступит через двадцать дней после того, как Елизавета объявила себя Верховным правителем англиканской церкви. Странные предчувствия настолько глубоко проникли в придворные учреждения елизаветинского двора, что когда Мэтью Паркер предупредил Уильяма Сэсила о том, что не желает становиться архи-епископом Кентерберийским, ему пришлось клятвенно заверять его, что виной тому отнюдь не предсказания: «Я умоляю вас не думать, что в моей голове правит Мишель Нострадам»[636]. Обеспокоенный Тайный совет попытался запретить астрологические предсказания. В 1562 году нескольких книгопродавцев оштрафовали за продажу сочинений Нострадамуса. Хотя его книги были лишь самым очевидным сегментом обширного рынка, состоявшего из календарей, в которых расписания городских праздников и ярмарок соседствовали с предсказаниями будущего[637]. И в XVIII веке такое содержание все еще наполняло газеты.

Небесные знамения были скрепой для всех частей новостного рынка. Кометы, необычные сочетания и расположения небесных тел обсуждались в прессе, но лишь в иллюстрированной газете (той, что представляла собой пропечатанный с двух сторон лист) описание достигло истинного драматизма. Можно привести в пример немецкого поэта Себастиана Бранта, который написал драматическую (и политическую) хвалу Энзихаймскому метеориту в 1492 году. А когда оборот печати увеличился в XVI веке, то эта форма газеты, напечатанной на одном листе, стала весьма популярна[638]. Комета 1577 года была описана минимум в четырех независимых газетах, другие писали о падающих звездах, затмении, одновременном появлении солнца и луны или множественных солнцах[639]. Некоторые из этих наблюдений могут быть приписаны разыгравшемуся воображению, ведь речь шла о вполне известных природных явлениях, как, например, описание Aurora Borealis (северного сияния) в 1580 и 1590 годах[640].

Но что говорят нам эти многочисленные описания животных, всадников и чудовищ, появлявшихся на небесах? Среди небесных знамений часто возникали и вооруженные солдаты, иногда и целые вой-ска. Неудивительно, что такие вещи повторялись чаще во времена военных действий, в Германии во времена противостояния Карла V и Шмалькальденской лиги и во время Кёльнской войны (1583–1588)[641]. Такое бывало не только в XVI веке. В Дании в 1628 году, во время оккупации королевства войсками Валленштайна, обитатели Зондерборга были поражены видением двух армий на небесах. Битва продолжалась несколько часов, и свидетелями ее были сотни людей. Горожан успокоило то, что победу одержала армия, располагавшаяся на севере, это могло быть знаком того, что северяне вскоре освободятся от оккупантов[642]. Почти двадцать лет спустя протестантский резчик по дереву Неемия Уоллингтон писал об очень схожих вещах, о которых ему рассказали «люди, достойные доверия»: о появлении «видимых в воздухе» двух армий пеших солдат, которые «сражались друг с другом с большой свирепостью»[643]. Странные, поистине, были времена.

Та же убедительная комбинация воображения и наблюдения очевидна в поразительном интересе, выказываемом к тому, что в нетолерантной терминологии того времени называлось рождением чудовищ[644]. Сросшиеся близнецы были чудом света, их изображали с большой анатомической точностью. Мы не склонны серьезно относиться к сообщениям, о которых, впрочем, говорили с полным доверием, что некая женщина родила кошку. Но обыватели XVI века относились к подобным вещам очень серьезно, не в последнюю очередь из-за того, что они могли предвещать удивительные и зловещие события. Не кто иной как сам Мартин Лютер добился огромного успеха, показывая так называемого теленка-монаха, животное с тонзурой, в котором он видел аллегорию коррупционных преступлений католической церкви[645].

Рождение срощенных близнецов обычно считалось наказанием за грехи родителей. Как было написано в листовке 1565 года: «Чудовищная и противоестественная форма тела этих детей предназначена не только для того, чтобы мы на них глазели». Рождение таких детей — это «урок и поучение всем нам, кто ежедневно совершает… дела не менее злые, нежели родители таких деформированных детей»[646]. А когда, в 1569 году, английский Тайный совет получил донесение о том, что некая женщина родила кошку, графу Хантингтону, одному из членов совета, было поручено расследование. Хантингтон вскоре отправил архиепископу Гриндалу подробную запись дознания мнимой матери, которое он дополнил рисунком кошки[647]. Когда Гриндал ознакомился с показаниями Хантингтона, он понял, что это была лишь мистификация, однако никто так и не смог выяснить, для чего ее учинили. Однако ясно одно: само событие не трактовалось как однозначная выдумка, и достаточно много времени было потрачено властями на выяснение правды.

Эта часть мира новостей XVI–XVII веков должна казаться нам наиболее дикой. Мы не можем верить в то, что женщины рождают животных или что обитателей Сассекса терроризирует дракон; однако подобные новости печатались в памфлетах вплоть до начала XVIII века[648].

Внезапные бедствия и катастрофы имели особое отражение в печати: в то время все новости были облечены в форму морали. Жертв несчастий, особенно коллективных несчастий, всегда были рады обвинить во всех грехах.

Идея о том, что катастрофические события были результатом божественного провидения, не подвергалась сомнению на протяжении всего описываемого периода. Это можно увидеть в донесении о взятии Магдебурга, подчеркивавшем как ужас беззащитных людей, так и то, что людям необходимо покаяться и смиренно принять волю Божию[649]. Вспышки чумы, повторяющегося кошмара тех времен, воспринимались как призыв к исправлению жизни. Эта напасть, казалось, отрицала саму возможность лечения и поражала равно бедных и богатых. Чувство беспомощности, парализованности овладело людьми, как свидетельствуют памфлеты времен лондонской чумы 1665, как было и веком раньше. Чума была, как говорили голландцы, даром Божиим, недоступным пониманию медиков[650].

Чума пошла на убыль, когда в 1666 году Лондон был уничтожен опустошительным пожаром. В этом случае размышления о карающем Божественном правосудии смешались с более прозаическими: распространились слухи о том, что пожар устроили католики[651]. Такое смещение акцентов, случившееся благодаря более высокому уровню новостных служб, наметило тенденцию к рациональному объяснению природных и созданных человеком бедствий. Это сов-пало с распространением эмпирических наблюдений в естественных науках. Ученые с воодушевлением, поддерживая друг друга, проводили и описывали опыты, проявляя слишком мало уважения к унаследованной от предков мудрости. По мере того как продвигалась наука, сокращалась область, предоставленная Богу[652]. Применительно к миру печатного слова это все имело и негативные стороны. Из-за того, что газетчики покинули благочестивую стезю покаяния, они встали на новый для них путь: если обвинять самого себя больше не нужно, значит нужно обвинять всех вокруг. Газетчики жадно выискивали козлов отпущения, а тон политических дебатов стал нарочито враждебным. В этом отношении, по крайней мере, новости стали заметно более современными.

12.1. Комета 1577. Частый предмет для обсуждения и безумных интерпретаций

Хорошо смазанные новости

Вопрос о том, можно ли верить новостям, был стар как сами новости. Средневековые правители очень были им озабочены, так как источники информации в их распоряжении были крайне ограниченными и неполными. По крайней мере в ранний период проблема ограничивалась вопросом о том, насколько можно доверять гонцу или был ли гонец заинтересованной стороной. Насколько велика доля сплетен в его донесении? До тех пор, пока получатель почты не мог проверить информацию на достоверность, ему приходилось верить на слово тому, кто мог бы быть достойным доверия подданным, мог бы иметь надежные источники информации, зарекомендовал бы себя ранее как тот, кто приносит достоверные новости.

Новости покоились на краеугольном камне доверия и честности, которые в принципе скрепляли все отношения среди определенного социального круга[653].

Этот сравнительно тесный круг обмена новостями был разорван появлением коммерческого рынка новостей. Рынок расширился помимо воли тех, для кого информированность была профессиональной обязанностью, его новые потребители были более наивными и неискушенными. Все чаще публиковались памфлеты, появилось первое поколение газет, и это совпало с серией сложных международных конфликтов; все это породило большую и разношерстную аудиторию, охотно впитывающую последние известия. Эта жажда новостей и необходимость удовлетворять ее неизбежно привели к тому, что в прессе появлялось множество таких новостей, которые было невозможно проверить, или тех, что были откровенной выдумкой. В 1624 году молодой драматург Джеймс Ширли написал хлесткую сатиру на торговлю сфабрикованными небылицами с полей сражений, написанных людьми, которые и не приближались к линии фронта. «Дайте им час времени, и они опишут вам битву в любой части Европы, не показывая при этом носа из таверны»[654]. Если за это заплатят, по словам Ширли, газеты это напечатают.

Это было не вполне честно. Ширли сделал свои наблюдения на пике Тридцатилетней войны, сложного периода для новостных донесений. Люди по всей Европе жаждали узнать последние известия, но, как мы уже видели, война нанесла урон и каналам связи. Пристрастные надежды и страхи добавляли искажений. Новое поколение серийных изданий времен Английской гражданской войны столкнулось со схожими проблемами в донесениях о внутренней политике. Как устало признавал в 1644 году Уильям Коллингз, редактор Kingdom’s Weekly Intelligencer: «Не бывало еще большего количества претендентов на правду, чем в наши дни, и не бывало еще меньшего количества тех, кто ею обладал»[655].

Как показывает этот пример, газетчики вполне осознавали, насколько трудно было добывать правдивую информацию. Томас Гейнсфорд был одним из немногих, кто в своих колонках убеждал читателей не проявлять нетерпения: нельзя печатать новости, если их нет. Газетчики не хотели, чтобы их уличили в фальсификации, тем более что их заработок зависел от репутации надежности газеты. Уильям Уоттс был на плохом счету с тех пор, как после битвы при Брайтенфельде в 1631 году доложил о гибели католического генерала Тилли и придерживался этой версии даже тогда, когда все донесения говорили об обратном. Можно понять, впрочем, что его доводы отражали стремление сбалансировать противоречивую информацию. Уоттс был неправ:

«Неведомые читатели, мы обещали вам (в последнем нашем издании) описать гибель и погребение мсье Тилли, что и выполняем, несмотря на то, что последние новости из Антверпена и доносят слухи об обратном, против чего вы, конечно, можете убеждать друг друга или доверять этому. Мы зададим несогласным один лишь вопрос: где Тилли и где та огромная армия, которую он вел? Если нам ответят, то я готов принять католицизм»[656].

На самом деле эпизоды, когда газетчик оперировал неподтвержденными слухами, были редки (да и свидетельств того, что Уоттс последовал своей клятве и принял католицизм, не было). Газеты XVII века в общем характеризуются больше осторожностью, нежели рискованностью. Многие газетчики рады были выискать неподтвержденную информацию в иностранных новостях и указать на нее. Формула благоразумия, выведенная Гейнсфордом, была очень точна: «Я лучше подвергну сомнению правдивые вести, если не буду уверен в них, чем буду выдавать за правду ложь, которая после вскроется»[657].

12.2. Беспокойное небо. Здесь изображены две армии, сражающиеся в небесах, и кровь, капающая из облаков. Действительно, странное явление

Такой профессиональный подход редко ценили критики. Большая доля критики, надо сказать, исходила от привилегированных членов существующего круга обращения новостей, вроде Джеймса Ширли, или собственников рукописных новостных служб, у которых был финансовый интерес, заставлявший их подчеркивать превосходство их собственных источников. Шквал насмешек, обрушившийся на газеты и их читателей, выражал общественное презрение по отношению к неискушенным потребителям. И нигде это не было столь очевидно, как на лондонской сцене, где драматурги сделали издателей газет излюбленной целью для своих издевок. Особенно доставалось несчастному Натаниэлю Баттеру, а его имя было просто создано для каламбуров (butter — масло, прим. пер.). В пьесе «Игра в шахматы» Томас Миддлтон здорово поиздевался над Баттером, зная, что именно он ассоциируется у публики с лицом прессы. Абрахам Холланд нанес заключительную пощечину всему газетному миру одним куплетом:

«Смотрите, как Масло каждую неделю засаливает

Каждый столб и каждую церковную дверь!»[658]

Принципиальным гонителем газетчиков был Бен Джонсон, создавший первую пьесу, в центре которой была газетная пресса, — «Штамповка новостей» (A staple of News). Мишенью стали как доверчивые читатели, так и газетчики. Например, деревенская женщина, которая по задумке Джонсона приходит в штамповальный цех и просит «любые новости, хоть на крупицу»[659]. Такими простофилями, хотел сказать он, легко управлять. Критики, вероятно, не были так уж далеки от истины. Хотя, в принципе, один экземпляр любого новостного издания был доступен многим людям весьма ограниченного достатка, не они были целевой аудиторией газетчиков. В основном продукция предназначалась для подписчиков, они, скорее всего, были богаче (не каждый может позволить себе откладывать шиллинг в месяц) и умнее; должны были быть, чтобы понимать краткий отрывистый газетный стиль.

Еще нужно иметь в виду, что у критиков всегда имеется зуб на кого-нибудь, и лондонские драматурги не были исключением. В некоторой степени газеты конкурировали с театром в роли осведомителей и комментаторов всех происшествий. Бен Джонсон был представителем установившегося медийного сообщества, наслаждавшимся доступом к эксклюзивной информации и уличным сплетням. Он превосходно владел ловким искусством театрального обращения с информацией о современных событиях для осведомленной клиентуры. Он также не одобрял газетной редакторской линии: он не поддерживал политику интервенции в Тридцатилетней войне. Его возмущала политическая роль газет, которые доводили до общественного сведения тяжелое положение протестантов за границей и нагнетали напряжение вокруг нежелания короля вмешиваться в этот вопрос.

Итак, Джонсон, как и многие представители официальных средств массовой информации, не собирался прислушиваться к газетам. Даже в этом случае его критика отражает растущую неудовлетворенность самой формой периодических изданий. Здесь и впрямь можно было сделать несколько честных замечаний[660]. До этого момента памфлеты были самой распространенной формой подачи новостей. И хотя новые памфлеты и серийные издания имели много общего (серийные издания были созданы по образцу памфлетов, если говорить о внешней форме), их отношения с потенциальной аудиторией были в корне различны. Несерийные памфлеты имели статус первичных каналов информации. Все потому что они появлялись лишь как реакция на важнейшие события, которые необходимо было осветить в прессе, им не угрожала недостоверность: памфлеты публиковали уже после событий. В целом они были более объемными (примерно в четыре раза больше ранних газет) и имели дело только с одним-единственным событием в противовес безумной смеси происшествий в газетах. Поскольку памфлеты публиковались в исключительных случаях, не ожидалось, что читатели знают, о чем идет речь; причины и последствия событий тщательно разъяснялись. События, записанные в памфлетах, сохраняли свежесть долгое время. Многие из них публиковались и переиздавались через годы после описанных происшествий. Памфлетистам было некуда торопиться, они оставляли время для размышлений и рассуждений.

Новые серийные издания были более беспокойными. Они описывали события, происходящие прямо сейчас, и поэтому еще неизвестные. Им приходилось сообщать информацию, на первый взгляд, поразительную, однако спустя годы кажущуюся вполне тривиальной. Газетчики, чьей главной задачей было выбрать нужные новости из общей кучи, не имели достаточной квалификации, чтобы правильно их отделить. Зачастую это была лишь одна из множества задач в активно работающей типографии. Как только в продажу поступал один выпуск, газетчики сразу же набирали копии для следующего. Для размышлений и объяснений просто не оставалось места и времени, даже если бы сам газетный слог (унаследованный из рукописных новостных донесений) позволял это.

Новые памфлеты усваивали различные подходы. Большинство памфлетов писалось по завершении осады или военной кампании, когда был известен результат (роскошь, недоступная еженедельным публикациям). В памфлетах факты можно было выстроить логически, исходя из этого результата. А в те неспокойные времена, когда публике не хватало хоть какого-то смысла, такое должно было казаться весьма надежным и достойным доверия. В памфлетах также можно было блеснуть эрудицией и изящным слогом, прибегнуть к пропаганде и проявить настойчивость.

Так что были весьма веские причины, помимо профессионального соперничества, почему газеты воспринимались многими как преходящая мода и шаг назад в деле публикации новостей. Но когда Бен Джонсон нацелился на новых неискушенных читателей, ему было нечего опасаться, потому что это едва ли была заинтересованная аудитория. Эти неофиты гораздо вероятнее купили бы памфлет, который дал бы им полный и подробный обзор того или иного события. Читать отдельный выпуск газеты для них — все равно что войти в комнату в середине разговора: сложно поймать нить обсуждения, а немногословность стиля только затрудняет эту задачу. Газеты нужно было читать совсем не так: большинство выпусков благополучно добиралось к куда более искушенным читателям, регулярно следившим за событиями.

Бич мнений

Наплыв критики отражал тот факт, что к концу XVII века серийная пресса приобрела стойкие и неизбежные черты торговли новостями. В то время как в северной Европе газеты воспринимали с энтузиазмом, в Италии в конце века было также множество печатных изданий, начали возникать они даже в Испании. Германия, представлявшая собой лоскутное одеяло из разрозненных независимых территорий, достигла куда большего охвата прессы, здесь были отчетливо слышны и голоса критиков газетного дела. В третьей четверти XVII века несколько писателей выразили свое беспокойство по поводу распространения серийной прессы и опасностей, которым подвергается общество, если газеты попадут не в те руки. В 1676 году придворный чиновник Агасфер Фриш опубликовал краткий памфлет о пользе и вреде газет[661]. Фриш был убежденным сторонником княжеской власти и придерживался того мнения, что обращение газет должно ограничиться кругом государственных деятелей, чьей профессиональной обязанностью была информированность (вот они, правильные читатели). Тот факт, что он опубликовал свой труд на латыни, показывает, что такова была и его целевая аудитория.

12.3. Миром правит мнение. Мнение изображено в виде женщины с завязанными глазами, на голове ее Вавилонская башня. На дереве произрастают памфлеты

Несколькими годами позже идею Фриша подхватил Иоганн Людвиг Гартман, лютеранский пастор и плодовитый писатель. Гарт-ман в своих проповедях обличал грехи: танцы, азартные игры, винопитие и праздность; ко всему этому в хлесткой речи в 1679 году он добавил грех чтения газет[662]. Гартман был готов признать за торговцами право читать газеты, но для широкой публики их все же следует запретить. Фриш и Гартман задали тон полемике, целью которой было определить, каким членам общества можно спокойно доверить политические известия. Даниэл Хартнак, искусный и наделенный живым воображением издатель, также пробовал провести различие между полезным чтением и праздным любопытством. Хартнак соглашался с тем, что в мирное время чтение газет должно быть уделом тех, кто может вынести свое критическое суждение. Только во время войны всем нужно читать газеты[663].

Это ощущение эксклюзивности предостерегает от переоценивания достижений первого поколения газет. Сильные мира сего, имевшие доступ к качественным источникам информации, были настроены весьма скептически по отношению к распространению этой привилегии на неокрепшие умы. Лишь в конце XVII века к полемике присоединился немецкий писатель, выдвинувший недвусмысленное утверждение в пользу всеобщего чтения газет. Zeitung Lust und Nutz («Удовольствие и польза от чтения газет») Каспара Штилера было решительной поддержкой всеобщего права на новости:

«Мы живем в этом мире, и мы должны знать, что в нем происходит. Не нужно ждать помощи от Александра, Цезаря или Мухаммеда, если мы хотим быть мудрыми. Тот, кто ищет мудрости и желает участвовать в общественной жизни, должен следить за новостями, должен читать газеты и понимать их»[664].

Штилеру не терпелось отменить эти ограничения доступа к новостям. Он считал, что у всех людей есть природный инстинкт жажды знаний, который распространяется и на текущие события. Перечисляя те группы людей, которым чтение новостей пойдет на пользу, Штилер прямо ответил критикам прессы. Учителя и профессора должны читать новости, чтобы не отставать от жизни. Клирики могут использовать материал из газет в своих проповедях (и находить в нем свидетельства Божьего промысла в жизни человека). Купцы и бродячие торговцы будут знать о положении дел на опасных дорогах Европы. Местное дворянство пусть читает газеты, чтобы разогнать скуку; да и дамам тоже следует их читать: лучше уметь обсуждать серьезные вопросы, чем тратить время на сплетни. Те же, кто скажет, что в газетах слишком много неудобных тем, которые могут шокировать нежные сердца, должны вспомнить, что в Библии также немало «примеров убийств, прелюбодеяний, воровства и прочих пороков»[665].

Заявления Штилера были очень актуальны, потому что в начале XVIII века чтение газет далеко не всеми признавалось за добродетель. В то же время усиление всеобщего участия в политике послужило причиной для новых тревог, касавшихся вопроса цены — и ценностей — серийных изданий. Критики газет сфокусировались на трех изданиях, которые, по их мнению, компрометировали вклад прессы в общественную полемику. Они сетовали на переизбыток информации, на то, что новостей было слишком много и многие из них были противоречивы. Их беспокоило то, что старая добрая традиция простого репортажа оскверняется частным мнением. Происходило это, как они не без причины подозревали, оттого, что государственные деятели пытались манипулировать прессой в своих целях. Все эти факторы, вполне вероятно, искажали или скрывали истину, а читатели чувствовали себя смущенными и обманутыми.

Сетования на то, что здравый смысл теряется в потоке печати, не были новыми. С первых десятилетий XVI века из-за наплыва памфлетов, сопровождавшего Реформацию, современники были напуганы и встревожены воинственным духом, подстегиваемым сложной обстановкой во внешней политике Европы. Возможно, применить эту ситуацию к газетам начала XVIII века было бы не вполне точно. В большинстве европейских стран существовала местная монополия одной газеты. Только в Лондоне и нескольких немецких городах (например, в Гамбурге) была конкуренция нескольких периодических изданий. И соперничество здесь часто вызывало серьезные последствия[666]. Газетчики злорадно указывали на ошибки своих собратьев по перу. Им и в голову не приходило, что, ставя под сомнение работу своих соперников, они наносят удар всему газетному сообществу. Даниэль Дефо, которого едва ли можно считать невиновным в предвзятости, время от времени нападал на своих конкурентов, обвиняя их в неправдоподобии и недобросовестности. Доставалось всем, включая «Дэйли Курант» (The Daily Courant), «Инглиш Пост» (The English Post), «Ландон Газет» (The London Gazette), «Пост бой» (The Post Boy) и «Пост мэн» (The Post Man)[667]. «Татлер» (The Tatler) периодически высмеивал противоречия и преувеличения, свойственные прессе, делая надменный вывод: «Газеты этого острова так же губительны для слабых умов в Англии, как когда-то рыцарские романы в Испании»[668].

Отчасти эта профессиональная война была следствием переполненного рынка. Лондонские газеты привлекали как можно больше источников информации, чтобы наполнить содержанием свои выпуски, сколоченные из заграничных новостей. Поиск оригинального взгляда, естественно, давал повод для искусных ходов. Это неизбежно вызвало у читателей недоумение, особенно, когда они читали одно и то же в разных изданиях. Как выразился с характерной для него элегантностью Джозеф Эддисон в «Спектейтор» (Spectator):

«Все получают одинаковые известия из-за границы, зачастую даже в одних и тех же выражениях. Однако готовят их настолько по-разному, что нет ни единого горожанина, неравнодушного к общественному благу, который бы вышел из кофейни в мирном расположении духа, поскольку успел растратить его на чтение каждой из предложенных ему газет»[669].

Эддисон осуждал лицензирование журналистов. Коммерческое давление, из-за которого приукрашивали новости, возникло под влиянием опасений, что газетчиков обяжут служить исключительно пропагандистским целям. Бич мнений стал заботой, распространившейся далеко за пределы перегруженного лондонского рынка.

Здесь не помешает вспомнить, что исторические корни газеты лежат в рукописных новостных донесениях, в которых ценились неприукрашенные факты.

Те, кто подписывался на avvisi (уведомления) и их печатных потомков, ценили решительное отличие новостей от более многословного, аналитического и откровенно полемического стиля памфлетов. Опасения, что серийные новостные издания будут осквернены параллельным потоком новостных уведомлений, были распространены и набирали обороты в начале XVIII века. Публикация того, что по сути было серийной полемикой времен Гражданской войны в Англии, была крайним случаем. Но даже немецкие газеты не могли быть полностью безразличны к политическим симпатиям своих читателей в военное время. К началу XVIII века английские газеты прямо обвиняли друг друга в пристрастности и неточности. И все же газеты остерегались открыто пытаться направлять мнения своих читателей. Первая передовая или редакторская статья в немецкой газете была напечатана в Гамбурге в 1687 году, но это было скорее случайным отклонением, продуктом рынка, где соревнующиеся серийные издания экспериментировали в погоне за читательским вниманием[670]. Более типична была возвышенная декларация, с которой редактор «Дэйли Курант» (The Daily Courant) обратился к читателям в первом выпуске в 1702 году:

«Он [издатель] будет цитировать иностранные газеты, откуда получены новости, а публика, видя, из какой страны они пришли и с позволения какого правительства, будет в состоянии оценить достоверность и честность информации. Он не возьмет на себя дерзость давать какие-либо комментарии или делать частные предположения, однако будет полагаться на тот факт, что прочие люди имеют достаточно разумения, чтобы сделать выводы самостоятельно»[671].

12.4. Нападки на «Ландон Газетт» (London Gazette). Автору не приходило в голову, что подобные нападки на английскую печать никоим образом не усиливали доверия к средствам массовой информации вообще

Это было, конечно, прекрасно, но как читатель мог быть в этом уверен? Даже если владелец газеты и будет придерживаться этого достойного намерения, то где гарантия того, что газеты не подкуплены политиками, преследующими свои цели?

Тяжелая рука власти

С первых дней существования прессы правители Европы поняли, что новую сферу нужно контролировать. Религиозные конфликты времен Реформации придали еще больше влияния печатному слову, однако чиновники хотели контролировать любые обсуждения, касающиеся общественной политики, которые казались им нарушением их прерогатив. Система контроля развивалась очень быстро в течение XVI века. И протестантские, и католические режимы использовали цензуру, хотя и с небольшой разницей. В католических странах, следуя примеру Рима, обычно выпускали объемные списки или «индексы» запрещенных книг и авторов. В протестантских областях предпочитали запрашивать подробное обследование того или иного текста, предназначенного для печати, перед отправкой его на станок.

Именно эта, вторая, схема получила распространение в качестве модели для регулирования новостных публикаций. Однако если для публикации книг и памфлетов она подходила и практиковалась вполне успешно, то куда менее подходящей она была для серийных изданий. Особы, поставленные для проведения предпечатной экспертизы, были обычно людьми занятыми. Издатели жаловались на долгие задержки и неподъемные расценки даже для относительно непротиворечивых книг. Когда же дело дошло до новых серийных изданий, которые следовало выпускать по определенным дням недели, любая задержка была нежелательна. Предпечатная цензура на практике редко работала хорошо.

Тогда, в большинстве случаев, в тех местах, где публиковались газеты, положились на третью схему контроля: наказание после публикации тех, кто печатал что-либо, что власти могли счесть неподобающим. Подобные вмешательства были эффективны, потому, что случались нечасто. Газетчики знали, что с каждым выпуском они рискуют своим заработком. И если иные издатели могли пойти на риск с сомнительным памфлетом, особенно если его можно было распространить анонимно, то тем, кто издавал газеты, такая роскошь была попросту недоступна. Адрес издательства должен был быть явно читаемым на страницах каждого выпуска, так чтобы подписчики знали, куда отправлять плату за подписку, а захожие покупатели могли бы найти лавку издательства.

Поэтому газетчики сами старались вести себя тихо. Показательно, что самоцензура была куда более эффективна, чем любая из систем контроля. Попытки подчинить газетчиков были особенно агрессивными там, где существовала монополия одной газеты; это применимо, впрочем, ко всем частям Европы, где издавались газеты. Во Франции «Газетт» (Gazette) была фанатичным приверженцем королевской власти, но то был лишь самый яркий пример всеобщего феномена. В Италии владельцам газет в Милане и Пьемонте повезло обосноваться в государственной типографии, в случае с Пьемонтом издатели еще и получали государственную пенсию[672]. Даже в Нидерландской республике, известной обители терпимости, буйная газетная какофония была подавлена к 1690 году. С того момента каждый город имел одну газету, которая пользовалась прибыльной монополией.

Было ясно, что газетчики предпочтут воздержаться от комментирования злободневной политики, этим объясняется утвердившееся предубеждение насчет публикаций новостей внутренней жизни. Но иной раз политическое давление превышало всякую меру, и новости внешней политики искажались в угоду приоритетам местных властей. Даже Каспар Штилер, который с воодушевлением отстаивал право широкого круга читателей на информацию, полагал, что не следует публиковать ничего такого, что может бросить тень на репутацию правителя. «Издатель должен помнить, кто он, где он живет и кто является его господином и повелителем»[673]. И если властям это будет угодно, издатели должны публиковать заведомо ложные новости. Неудивительно, что Штилер призывал читателей проявлять здравый смысл и относиться к известиям критически, обращая внимание на происхождение новостей, а также на то, прибыли ли они из католической или протестантской области.

Никто лучше газетчиков не знал, как трудно сохранять незапятнанную репутацию достоверного источника информации. Редакторы все время возвращались к этой теме, обещая читателям лишь отборные беспристрастные новости. «Лишь в одном, — заявлял Теофраст Ренодо в парижской «Газетт» (Gazette), — я не уступаю никому — в поисках истины». «Ландон Курант» (The London Courant) в 1688 году обещала писать «с беспристрастием честного историка, воздавая по справедливости всем участникам событий и описывая случившееся так, как оно действительно произошло»[674].

И нигде во всем мире эти громогласные заявления не повторялись с такой частотой и не отстаивались так рьяно, как в Лондоне, вотчине самой вздорной прессы эпохи. Однако надежда на то, что ослабление контроля на газетном рынке породит гражданский дискурс правдивости, была напрасна, так же, как и во время Французской революции, век спустя[675]. Лондонские газеты были не обременены тяготами, которые неизменно несла газета-монополист, но они не были свободны от политического давления. Ведь английские чиновники быстро сообразили, что газеты нужно приручить. Газеты быстро определялись с принадлежностью к вигам или тори, ведущие авторы получали гонорары за то, что продвигали интересы партии. В 1726 году лорд Боллингброк, тори, основал газету «Крафтсмен» (The Craftsman), чтобы выражать политическое мнение оппозиции в противовес администрации Уолпола. Роберт Уолпол поступил довольно разумно, основав в ответ собственный печатный орган. В последнее десятилетие на посту премьер-министра он контролировал пять газет и выплачивал всего 50000 фунтов — колоссальная сумма — наемным газетчикам[676].

Сколько же стоила свободная пресса? Какова была цена настойчивых призывов к преданности незапятнанной правде? Дожив до конца первого века своего существования, пресса столкнулась с удивительным парадоксом. Чем больше газеты расширяли круг читателей и чем больше они имели политического влияния, тем меньше им доверяли. Такое сложное наследие внесли они в век Просвещения.

Глава 13

Век журналов

Споры относительно правдивости средств массовой информации отражали кризис авторитетов в новостном мире. С развитием культуры соперничества в политике новости как будто сделали шаг назад. Поиск фактов растворился в тумане мнений, раздавленный насилием и манипуляциями, которые творились в политическом мире. Политика испортила новости. Эту проблему, конечно же, разрешить невозможно. Необходимость использовать печатное слово как инструмент пропаганды будет продолжать испытывать критические способности читателей и в наши дни. Первые намеки на дальнейшее движение появились в XVIII веке в новой форме периодических публикаций, далекой от назойливой газетной прессы. Так начался век журналов.

XVIII век ознаменовался замечательным подъемом периодической прессы. К концу столетия на долю газет приходилась лишь небольшая часть рынка. Вместо них в новом веке появилось множество других публикаций в серийной форме, предназначенных для регулярных подписчиков: литературные, культурные, научные и познавательные журналы, выпускаемые раз в неделю или в месяц. Новые периодические издания пользовались бешеной популярностью. То была эпоха растущего процветания и растущей грамотности. Увеличение числа профессиональной элиты сопровождалось ростом достоверности в научных и профессиональных изысканиях, что могли использовать издатели журналов, набрав писателей и подписчиков из числа профессионалов. Их публикации, в отличие от газетных, опирались на традиционные источники знаний, мнения экспертов и дискурсивный анализ. В том же веке происходит и становление буржуазии, имеющей в своем распоряжении более высокие доходы[677]. Эти новые члены набирающего обороты общества потребления готовы были платить за разнообразие: в литературе, музыке, театре. А еще они нуждались в руководстве, так как лишь делали первые осторожные шаги в обществе. Новички в сфере изящных дел были рады наставлениям в области вкуса и моды.

Для издателей развитие рынка журналов было также благотворно. Теперь можно было избегать прямых комментариев по поводу злободневных событий и, следовательно, свести риск общественного неодобрения к минимуму. Хотя в большинстве своем журналы скорее предпочитали такую политику, нежели строго блюли ее. Они выставляли высший свет и деяния великих как предмет навязчивого интереса. Вопросы моды тоже стали делом журналов, а общественная элита и ее предприятия зачастую были очень à la mode.

Расцвет журналов был важен и как социальный феномен, и как фактор, влияющий на рынок новостей. Развитие журналов с их длинными статьями и интимным тоном способствовало развитию журналистской традиции, которая пока что избегала новостных репортажей. По сути, многое, что мы принимаем за неотъемлемую часть журналистики, зародилось в этих журналах XVIII века. Они дали публике то, чего ей пока что так не хватало в газетных новостях, перечислявших сражения и придворные приемы. Журналы предлагали использовать критическое мышление, вкус и способность к рассуждению — и все это в гораздо более легком тоне, нежели газетное запугивание в политических обзорах. Они говорили напрямую со своей аудиторией, они давали ей время, чтобы все понять и составить свою точку зрения. Они были забавными и развлекательными. А лучше всего в них было то, что они предлагали нечто совершенно новое своей аудитории, не ведавшей еще ничего похожего на оздоровительную смесь в «обозревателях» XVIII века: совершенно самобытный голос, который возвращался в их гостиные каждую неделю, принося вести как о хорошо знакомых героях, так и о новых модах. Это было привлекательное дурманящее зелье.

Инструменты Просвещения

В 1665 году на строго контролируемом французском рынке появилось новое издание, отправившее на покой достопочтенную старушку «Газетт» (Gazette): «Журналь де саван» (Journal des sçavans). Это внесло значительные изменения в европейскую книготорговлю: журнал, посвященный в основном открытиям искусства и науки, с некоторыми дополнительными замечаниями, сделанными гражданским и духовным судом для законных потребителей. Он должен был выходить еженедельно, ибо всякое новшество теряет свой блеск, если появляется лишь раз в месяц или раз в год. Однако нумерация страниц была сквозной для выпусков на протяжении года, так чтобы их можно было в конце года собрать воедино. Каждый том также снабжался полным научным аппаратом: таблицами, заметками, индексами и отобранной библиографией. Так же как и «Газетт», это было солидное предприятие, монополист в своем сегменте рынка. И от него ожидали солидной прибыли. «Журналь де саван» вдохновлял французское интеллектуальное сообщество. Журнал стал для него необходимой опорой, дал возможность не отстать от огромного литературного мира, по которому нельзя странствовать в одиночестве.

13.1. «Журналь де саван»

«Журналь де саван» создал прототип нового научного журнала, который окажется чрезвычайно влиятельным[678]. Это влияние быстрее всего обнаружилось по ту сторону пролива, в Лондоне. Здесь в течение месяца затеяли сходное печатное издание, названное «Философикал Транзэкшнз» (Philosophical Transactions). Как следовало из названия, журнал был сугубо научным. Редакция была в тесной связи с недавно основанным Королевским обществом, члены которого писали большое количество журнальных статей[679]. Однако журнал, строго говоря, не подчинялся Обществу, и это обстоятельство вызвало некоторые затруднения, когда Общество распалось на две ветви, Лондонскую и Оксфордскую, а страницы «Транзэкшнз» стали использоваться как пространство для оспаривания научных взглядов оппонентов. По примеру «Журналь де саван», публиковавшего статьи на французском, «Транзэкшнз» печатал статьи на английском. Это было совсем не само собой разумеющимся. Предполагалось, что образованные люди владеют латынью, а латынь все еще имела статус языка международного научного дискурса. И впрямь, ученые вскоре начали жаловаться, что отход от латыни крайне усложняет им жизнь, ведь теперь приходится владеть многими языками. Однако первый редактор «Транзэкшнз» Генри Олденбург был категоричен в этом вопросе: «Потому что они [статьи] предназначены для пользы тех англичан, которых привлекают вопросы науки, но которые не знают латыни»[680]. И здесь Королевское общество сделало заявление, важное для будущего европейской культуры. Оно предложило использовать местные языки для образования, несмотря на то, что это было против всех правил, установившихся в европейской письменной культуре и в социальной иерархии, где немалую роль играло хорошее образование. Это был важный символический шаг в процессе освобождения от длинной тени традиций эпохи гуманизма.

Тем не менее «Транзэкшнз» был более элитарным, нежели «Журналь де саван». Трехсот копий было достаточно для членов Общества, и они не пытались распространить его за пределами своего круга. Все же оба издания могли уверенно называться частью международного сообщества учености и открытий: Республики писем, отмеченной в монументальном и просуществовавшем довольно долго обзорном журнале Пьера Байля, «Нувель де ля републик де леттр» (1684–1718). Первый выпуск «Философикал Транзэкшнз» содержал одну статью, заимствованную из французского журнала, и одну из итальянского. В последующие номера часто включались статьи, переведенные из «Журналь де саван».

Научные журналы также позаимствовали у научного сообщества идею организации знаний в виде объемных энциклопедических публикаций, выпускаемых по частям. Журналы теперь имели похожую структуру, как справочник, который можно хранить и исследовать. Читатели XVIII века были весьма склонны к тому, чтобы относиться точно так же и к газетам[681]. Журнал или газета приобретали двойную ценность: как лист тематической информации и как поэтапно собираемый научный архив. Это был банк знаний, в котором наука играла все более важную роль.

«Философикал Транзэкшнз» и «Журналь де саван» проложили дорогу растущему рынку серьезных специализированных журналов, который покроет огромное количество отраслей знания. Это была одна из самых процветающих и прибыльных сфер книжного рынка XVIII века. Она особенно развилась во Франции, где новостной рынок и публикации о текущих происшествиях были столь жестко ограничены монополией «Газетт»[682]. Около двухсот журналов появилось на закате XVII века. Между 1700 годом и началом Французской революции в 1789-м количество увеличилось до восьмисот. Эта эпоха принадлежала специализированным журналам: среди самых важных и престижных были «Журналь экономик» (Journal économique) (1751–1771), «Обсервасьон де ля физик» (Observations de la physique) (1752–1823) и «Журналь де медисин» (Journal de médicine) (1754–1793). Журналы, появившиеся в середине века, оказались особенно успешными, как видно по этим предприятиям-долгожителям: из 115 периодических изданий, учрежденных между 1750 и 1759 годами, 63 просуществовали около года, а 21 — десять лет и больше. Другие журналы служили интересам сообществ по интересам: медицинских, сельскохозяйственных, коммерческих, музыкальных или художественных.

Развитие серьезной научной печати добавило глубины и веса периодическим изданиям, пионерами среди которых были газеты. Модель серийного производства оказалась высокоэффективным механизмом, позволившим как взять на себя риски, связанные с энциклопедическим форматом публикаций, так и увеличить доход. А рынок диктовал объем публикаций. Издатели, в отличие от ситуации со сбытом книг, не сталкивались с проблемой в виде типографий, заваленных нераспроданными копиями. Периодические издания активно расширяли рынок в области профессиональных исследований во многих сферах, основанных на научных наблюдениях, полученных эмпирическим путем. Это наложило отпечаток на способ подачи текущих известий: поощрялся обстоятельный анализ и скептический подход ко всему происходящему, особенно к чудесам, выпадающим из привычного положения вещей. Именно в этот период мы видим (чаще всего в прессе крупных городов) отход от обычая рассказывать о сверхъестественных знамениях (если только целью не являлось выставить напоказ наивность деревенских обывателей)[683].

Для науки этот рынок оказался весьма обширным. Это в 1691 году продемонстрировал Джон Дантон, опытный лондонский книготорговец, запустив одну из самых новаторских серийных публикаций этого беспокойного века. «Атениан Меркьюри» (The Athenian Mercury) был журналом, полностью посвященным вопросам читателей из различных областей: наука, религия, манеры, отношения и история[684]. Читатели отправляли свои вопросы грошовым письмом в кофейню мистера Смита, соседствующую с типографией Дантона в Стокс Маркете. На вопросы отвечали члены так называемого Афинского сообщества, состоявшего из самого Дантона и двух его зятьев. Вопросы можно было отправлять анонимно, так что корреспонденты не смущались тем, что их невежество будет обнаружено. Это была настоящая формула успеха. «Атениан Меркьюри» продавался дважды в неделю за пенни, Дантон и его компаньоны-«афиняне» были завалены вопросами. Редактор обязательно предупреждал читателей, что дважды отвечать на дублирующие друг друга вопросы не будут, поэтому энтузиасты скупали все вышедшие номера, чтобы иметь доступ к полной базе афинской мудрости.

«Атениан меркьюри» продемонстрировал английской публике, возможно, к ее вящему удивлению, что наука представляла для нее огромный интерес[685]. Наука, в широком смысле этого слова, была предметом 20 процентов вопросов. Она, конечно, отличалась от науки в «Философикал Транзэкшнз», но, с другой стороны, являла существенную разницу с новостными газетами, кричавшими о рождениях монстров. Читатели хотели знать ответы на простые, практические вопросы о том, что окружало их в повседневной жизни. Почему вода в горячих источниках горячее, чем в ручьях и реках? Откуда берет свою силу ветер и почему он меняется? Куда девается потушенный огонь?[686] Это были очень хорошие вопросы.

Дантон закрыл «Атениан Меркьюри» в 1697 году. Возвращение политической журналистики и прекращение действия Акта о лицензировании в 1695 году расширило количество доступных печатных изданий, и продажи этого журнала упали. Но возикает ощущение, что Дантон осознал: предприятие изжило само себя. Вероятно, как Дантон, так и его читатели были готовы двигаться дальше. «Атениан Меркьюри» все же внес огромный вклад в развитие своего жанра. Помимо остроумного формата интерактивного диалога с читателями Дантон напал на золотую жилу, изобретя свою коллегию мудрецов, которые отвечали на вопросы. Создав этот клуб, членами которого становились его читатели, Дантон развил идею, подхваченную как читателями, так и авторами в более поздних серийных изданиях[687]. За один пенни можно было присоединиться к обществу эрудированных и остроумных людей, читатели втягивались в сеть регулярных взаимоотношений, которые становились для них виртуальным соседством или даже заменой кругу семьи. Это определенно нравилось новым обитателям города, зачастую оторванным от дома, но открытым для новых знакомств и опыта. Дантон заронил зерно, которое разовьется в одну из самых креативных ступеней в истории английской письменности.

Господин обозреватель

В 1672 году во Франции явился другой «Меркурий», журнал, который со временем обогнал и возвышенный «Журналь де саван». Это был «Меркюр галан», и, как следует из названия, он предполагал других читателей. «Меркюр галан» предлагал пеструю смесь свежих культурных и литературных новостей. Придворные сплетни вперемешку с разными стихотворениями, песнями, литературными обзорами, некрологами, объявлениями о свадьбах и днях рождения. Первый редактор «Меркюр галан», Жан Донно де Визе, может считаться основателем светского журнала[688].

«Меркюр галан» не был излишне возвышенным. Де Визе был человеком серьезным, критиком комедий Мольера. «Меркюр галан» также пользовался государственной монополией (поскольку это было принято во Франции), а де Визе имел неплохое пособие. Поэтому совершенно естественно, что «Меркюр галан» был на дружеской ноге с королевским двором. Зачастую статьи, полные льстивых излияний в адрес Людовика XIV и его завоеваний, были неотличимы от подобных статей в «Газетт». «Меркюр галан» никогда не становился инструментом сатиры, его истинное предназначение было в том, чтобы создать новый жанр периодической печати — светский журнал. Это было знаковое детище прессы XVIII века.

Понадобилось время, чтобы английская печать подготовила достойный ответ на успех «Меркюр галан». Различные обзорные газеты появлялись и исчезали, некоторые были слишком высокопарны, иные же, как ежемесячный «Джентльменс Джорнал» (Gentleman’s Journal) Пьера Антуана Мотто, слишком редко выходили, чтобы завладеть вниманием в том непостоянном веке. Однако «Джентльменс Джорнал» с превосходной мешаниной новостей, культуры и развлечений указал путь к той форме издания, которая открыла бы утонченному господину окно в мир современных событий. Если все это приправить остроумием и иронией, о результате будет говорить весь город. Так оно и случилось, когда в 1709 году Ричард Стил запустил «Татлер», журнал, писавший на разные темы, выходивший трижды в неделю и печатавшийся на двух сторонах одного полулиста[689]. Стил был уже опытным газетчиком к тому моменту. С 1707 года он был редактором «Газетт», прибыльного, но, по мнению Стила, скучного предприятия[690]. В противовес тяжелому бесстрастному слогу «Газетт» слог «Татлер» был остроумным и задушевным. По задумке Стила в журнале были соединены домашние и зарубежные новости, комментарии о новых книгах и пьесах, сплетни и отзывы на последние события. А еще там публиковались художественная проза и поэзия (вечная палочка-выручалочка в условиях жестких дедлайнов).

13.2. Афинское общество. Великими умами, которым призывал доверять Дантон, были он сам и два его зятя

«Татлер» понадобилось немного времени, чтобы занять подобающее ему место. В течение нескольких месяцев из него исчезли новостные колонки. Они не подходили к шутливому тону прочего контента. «Татлер», похоже, стал дополнительным приобретением для постоянных читателей газет. Смена акцентов произошла под влиянием Джозефа Эддисона, который присоединился к Стилу в качестве делового партнера вскоре после запуска «Татлер». Благодаря Эддисону в «Татлер» стало меньше эклектики и больше статей, в каждом номере развивалась одна-единственная тема. «Татлер» также энергично развивал рекламу, который было выделено немало места: в каждом выпуске было 14–18 объявлений, в месяц около 150. Рекламировались парики, кресла на колесах, клетки для птиц, лотереи, косметика и лекарства. Помимо того что такие объявления приносили прибыль, они отражали изменения вкусов лондонского общества. Читатели могли поучиться умению держать себя и с умом тратить деньги[691].

В 1711 году, после двух лет и 271 выпуска, Эддисон и Стил закрыли «Татлер»; он продолжил свое существование в форме книг в сборнике выпусков. Двумя месяцами позже они запустили новое издание, «Спектейтор» (The Spectator)[692]. И это был настоящий шедевр. Разрекламированный как «здравые размышления бесстрастного обозревателя», «Мистер Спектейтор» (spectator — обозреватель) таковым никогда не был. Он был ироничным, иногда язвительным и всегда самым проникновенным наблюдателем слабостей и особенностей лондонской жизни. Популярности журнала способствовал великолепный стиль. Эддисон и Стил для видимости избегали новостных репортажей, но отказ был скорее риторическим, нежели реальным.

13.3. «Татлер» и «Спектейтор»

«Татлер» печатал статьи о лотереях и дуэлях, а «Спектейтор» — об Английском банке, общественном статусе кредитования, моральной ценности денег. Статьи о дуэлях писались для того чтобы осветить важный общественный вопрос или же ради развлечения читателей? В отношении Стила трудно сказать. Однако заявленная политическая тема давала авторам по крайней мере право на беспощадную сатиру в духе культуры кофеен. Например, в журнале высмеивали торговцев-выскочек без чувства юмора:

«Я полагаю, что он лучший газетчик в нашем квартале; он встал до рассвета, чтобы прочесть «Пост мэн», сбегал, пока его соседи еще спали, два или три раза на другой конец города, чтобы узнать, нет ли вестей из Голландии. У него была жена и несколько детей, но его гораздо больше занимало, что происходит в Польше, чем в его собственной семье… Он худел от недостатка новостей и чувствовал себя ужасно при западном ветре [то есть когда противные ветры мешают долетать новостям из-за Английского канала]. Эта неугомонная жизнь разорила его вконец.

Я и думать забыл об этом человеке и о его делах, когда три дня назад, прогуливаясь по парку Сент-Джеймс, услышал, как кто-то издалека окликает мня. И это был не кто иной, как мой старый сосед-обойщик. Я увидел по его чрезвычайно неряшливой одежде, что он впал в крайнюю нищету… Но, Боже, — говорит мне он, — скажите мне откровенно, что вы думаете по поводу шведского короля? И вот, хотя его жена и дети голодали, я увидел, что его главной заботой был этот великий монарх[693]».

Эддисон представил это как размышления некоего Айзека Бикерстаффа, эсквайра, вымышленного персонажа «Татлера». Это изобретение давало авторам больше свободы. Взгляды, которые выражали вымышленные лица, нельзя было приписать Эддисону или Стилу; неудобная и зачастую жестокая сатира на пронырливых торгашей или пустоголовых щеголей подавалась от третьего лица. Господин Обозреватель мог продвигать идеи для реформирования вкусов, театра, Английского банка, нимало не заботясь, насколько они были осмысленными; все подавалось под соусом насмешки и остроумия. Тон весьма отличался от бесстрастной риторики «Ревью Дефо», но, вероятно, он был не менее эффективен. И, несмотря на то, что господин Обозреватель всячески отвергал серьезные политические намерения, то был журнал вигов, укоренившийся в салонах и кофейнях этого политического толка. Когда Джонатана Свифта в 1710 году наняли писать для «Экзаминер», целью было обеспечить партию тори печатным противовесом партии вигов, преобладающей в настроениях лидирующих печатных изданий[694].

Так же как «Татлер», Стил и Эддисон закрыли «Спектейтор» два года спустя. Не потому что издание стало не востребовано, скорее, давление рынка оказалось слишком велико. Многие успешные издания прожили недолго: десять лет существования «Ревью Дефо» — это исключение, подтверждающее правило. Такая судьба обнажает общее слабое место периодических изданий — зависимость от одного-единственного источника вдохновения. Как бы ни был талантлив писатель, непременно скажется необходимость писать регулярно с неостывающим пылом и остроумием на достаточно большое количество тем, не давая читателю заскучать. И журналы закрывались — не потому что теряли подписчиков, но потому что их создатели выдыхались.

Чтобы обеспечить журналу долгую жизнь, нужно было создать продуктивную модель, менее зависимую от одного творческого гения. В Англии шаг вперед совершил Эдвард Кейв, создатель «Джентльменс Мэгэзин» (1731)[695]. Он сохранил разнородное содержание, но отказался от интимного тона журнальных статей. Начав с выжимок из свежих новостей, журнал постепенно развился в независимое издание с оригинальным контентом, созданным профессиональными писателями, специально для этого нанятыми. Это была модель коллективной работы, к которой газетчики пока не были готовы.

Настал момент, когда умами завладел господин Обозреватель. «Спектейтор» олицетворял все те качества, которые сделали стиль эссеистской газеты таким опьяняющим: приглашение прогуляться по запруженным народом улицам города в компании остроумного и толкового провожатого, образованного и культурного человека с доступом к самым изысканным салонам и самым передовым литературным кругам. «Спектейтор» имел много последователей и подражателей в Англии и за границей. Новые предприятия, пытавшиеся заполнить пустоту в лондонской прессе, возникшую после его закрытия, были в основном провальными. Не нашлось достойной замены его гениальным авторам, которые двигались дальше, к другим литературным целям. Но за границей процветали свои обозреватели. В Нидерландах похожие публикации помогали возродить к жизни массовый выпуск периодики, ограниченный прежде решением городского магистрата выделить одну газету для одного города. Эссеистика не была связана подобным ограничением, и читатели могли купить сразу несколько журналов[696]. Во Франции можно насчитать не менее сотни подобных журналов, основанных между 1720-м и 1789-м[697]. Французским читателям нравилась характерная смесь литературной критики, остроумия и советов по части хорошего вкуса. Обозреватели были всем знакомы и доступны, они вели, впервые за время существования французской периодической прессы, прямой диалог с публикой. Они представляли собой все то, чего так не хватало в журналистике до сих пор на покорном и подконтрольном французском рынке, а эффект, произведенный ими на литературную жизнь и книготорговлю во Франции, был подобен электрическому разряду. Естественно, подобные изменения не оставили критиков равнодушными. Явная фривольность некоторых периодических изданий раздражала чересчур взыскательных читателей, но издатели были непримиримы. Как сказал один редактор:

«Следует ли писать только для ученых или же для тех, кто желает ими стать? Есть нечто между полным невежеством и глубоким знанием. Большинство не способны посвятить себя наукам, поэтому брошюры и журналы столь необходимы в наш век»[698].

Ранние французские обозреватели сохраняли традицию анонимности, но постепенно приняли более понятный образ автора. Между 1720-м и 1739-м такие писатели, как Мариво, д’Аржен, аббат Прево и такие критики, как Дефонтэн, Ла Варенн, ла Барр, де Бомарше основали свои собственные журналы[699]. Некоторые из них приобрели более серьезный тон, но, если рассматривать ситуацию в целом, культурные обзоры составляли до трех четвертей периодической литературы, особенно в условиях ограничительной политики первой половины века. Помимо всего прочего, журналы приносили доход, и после 1730 года все главные французские издатели ставили их в свои планы. Торговля журналами обеспечивала потребителя заменой развлекательной литературе и «философским» трудам, запрещенным цензорами и, следовательно, публикуемым за границей и импортируемым во Францию. Эта торговля достигла огромного оборота к концу XVIII века[700]. Следовательно, парижским издателям было на руку, что у читателей появилась отдушина, хотя она и не смогла подготовить их никоим образом к резкому увеличению числа новостных публикаций, которое последует за революционными событиями последних годов века.

Riens délicieux

В выпуске от 5 мая 1691 года Джон Дантон опубликовал в «Атениан Меркьюри» очень смелое и яркое объявление:

«Мы получили на этой неделе весьма остроумное письмо от некой леди, живущей за городом, которая желает знать, можно ли особам ее пола посылать вопросы наравне с мужчинами, на что мы отвечаем: «да, можно». В наших правилах отвечать на все вопросы, присылаемые лицами обоего пола, это может быть полезно для публики и для отдельных читателей»[701].

Вдогонку к этому смелому редакторскому утверждению Дантон написал пятнадцать вопросов о браке. И это не было внезапной инициативой. «Атениан Меркьюри» не выходил около двух месяцев, и Дантон хотел разузнать настроения читателей. Это было самое эффектное заявление, какое вообще было возможно: женщины, оказывается, важные участники читательского сообщества! И Дантон охотно принял на себя роль первопроходца. Выпуск от 22 мая был полностью посвящен вопросам от женщин, и Дантон объявил, что отныне выпуск в первый вторник каждого месяца будет всецело женским.

Хотя французы были главными по части нововведений на рынке периодической печати XVII века, именно английские издатели первыми обнаружили потенциал быстро растущей женской читательской аудитории. И «Татлер», и «Спектейтор» активно заигрывали с читательницами. Именно с этой целью Ричард Стил в «Татлер» в 1709 году обратился напрямую к «гражданской сознательности» мужчин, и не только: «Я принял решение печатать также нечто, что может развлечь прекрасный пол, в честь которого я придумал название журнала (Tatler — сплетник, прим. пер.)». Это был сомнительный комплимент, подразумевающий, что женщины особенно склонны к легкомысленным сплетням. Он задал тон, исполненный выверенной любезности и снисхождения, что исчерпывающе характеризует отношение издателей периодики к читательницам[702]. «Спектейтор» не отставал, Эддисон настаивал на том, что «никому этот журнал не будет более полезен, чем женщинам», а явный успех жанра обозрения вскоре вдохновил издателей на создание ряда периодических изданий, созданных специально для женщин. Это, впрочем, было менее популярной затеей. Как «Фимейл Татлер» (The Female Tatler), так и «Уисперер» (The Whisperer), написанный от лица Дженни Дистафф, сводной сестры Айзека Биккерстаффа, были слабой попыткой повторить успех «Спектейтор», ни один из этих журналов не пре-успел[703]. Пройдет еще тридцать лет, прежде чем в периодике услышат подлинный и явный женский голос: Элизабет Хейвуд и ее «Фимейл Спектейтор» (Female Spectator).

Отношения первых журналов с читательницами были непростыми. Издатели полагали, что нравоучительные сентенции подходят женщинам как нельзя больше, но они были также насмешливыми и высокомерными. Журнальные статьи зачастую имели форму ответов на горестные трагикомические мольбы о помощи от расстроенной дамы, попавшей в затруднительное положение, смущенной каким-нибудь непонятным требованием общественного этикета или оказавшейся в ловушке чувств к неподходящему возлюбленному. Многие из этих писем косвенно свидетельствуют о том, что писали их сами редакторы. Витиеватые описания обстоятельств, в которых оказались герои писем, больше напоминают сюжеты бульварных пьес, чем ситуации из жизни якобы неопытных авторов, которые их якобы прислали в редакцию. Такие нехитрые приемы позволяли авторам статей убить двух зайцев сразу: они могли и развлекать читателей, и насаждать мораль посредством своих мудрых ответов; что, кстати, и поныне практикуется в серьезных изданиях, пишущих о скандальной жизни селебрити.

Упорное ограничение женских интересов домом, манерами, этикетом и любовными похождениями часто действовало раздражающе. Эта озабоченность весьма метко была выражена во французском «Журналь де дам» (Journal des dames), запущенном в 1759 году и предлагавшем своим читательницам диету riens délicieux, дословно «ничего вкусного». Но то была только часть истории. Стоит вспомнить, что «Журналь де дам» вскоре стал чем-то куда большим, чем просто развлекательное издание, распространяя идеи Просвещения и яро критикуя как культурные организации, поддерживаемые государством, так и политику министров. Движущей силой этой трансформации были последовательно сменившие друг друга три сильных женщины, руководившие журналом и давшие ему громко звучащий голос[704]. «Журналь де дам» дважды пытались уничтожить рассерженные министры. Первый раз — в 1769 году, тогда эта попытка не удалась. Но в 1776-м журнал закрылся[705]

То, как менялся «Журналь де дам», необычно для периодики. Новые журналы появлялись и зачастую были не в силах найти себе целевую аудиторию, а журнал не может выжить без пристального внимания к приоритетам своих читателей. Эту аудиторию отчасти представляли женщины, однако они оказались не только читательницами. На самом деле женщины играли важную роль в печатном деле с самого его основания, куда более значимую, чем в любой другой отрасли[706]. Многие издания управлялись, и весьма эффективно, женщинами, которым они были вверены, иногда, хотя и не всегда, после смерти мужей. Чувствительность Джона Дантона по отношению к читательницам можно объяснить тем, что его дело процветало, когда его жена стояла у руля, а после ее смерти пошло под откос. Графиня Александрина де Рье, вдова Леонарда II фон Таксиса, умело управляла почтовой сетью Таксиса на протяжении восемнадцати лет после смерти мужа и вела дело в неспокойные годы Тридцатилетней войны[707]. Среди тех, кто оспаривал ее авторитет, была женщина, владевшая «Гамбургской газетой», Ильзабе Майер[708]. К тому же лондонская пресса, скажем, не могла бы выжить без целой армии «воительниц Меркурия», разносивших выпуски читателям и продававших их на улицах[709].

Нашлось в печатном деле место и для такой предпринимательницы, как Элиза Хейвуд, автор и владелица «Фимейл Спектейтор»[710]. Хейвуд начала работу над этим журналом после долгой и успешной карьеры романистки и менее успешной — актрисы. Она не льстила себе, в первом же выпуске признавшись, что автор «не красавица и никогда ею не была, и далеко не молода». Но ее остроумные циклы статей на самые разнообразные темы, начиная от неумеренного потребления чая и заканчивая поведением военных джентльменов (вероятно, плохим), нашли благодарную аудиторию. Когда публикации прекратили, «Фимейл Спектейтор» еще переиздали их несколько раз в виде сборников и перевели на французский и голландский языки[711]. Хейвуд была настолько смелой, что высмеивала пресловутую женскую нелюбовь к делам политики. В ответе расстроенному (хотя, скорее всего, вымышленному) корреспонденту, который призвал ее освещать политику более подробно, Хейвуд отстаивала свой выбор:

«Все эти марширующие армии, выигранные битвы, разрушенные города, пересеченные реки… Полагаю, что будет неправильно с моей стороны отнимать время у себя самой и у читателей подобными вещами, которые можно в любой момент найти в газетах»[712].

В этом и был смысл: подобные темы обсуждались до умопомрачения и в других изданиях, а журналам не было нужды переваривать материал, и без того доступный в газетах. Многие из читателей-мужчин также осознали, что их аппетиты по отношению к битвам и осадам поубавились, а в журналах предлагают темы поинтереснее. Вообще-то у женщин и выбора не было. Активные читательницы следили за новостями, даже несмотря на то, что общественное мнение порицало их за это[713]. Важно, что когда Дороти Осборн прочла новостную публикацию в 1653 году, она могла лишь косвенно признать этот факт: «Я и не знаю, как я наткнулась на выпуск новостей на этой неделе и от нечего делать прочла»[714]. Так она писала в письме своему поклоннику, сэру Уильяму Темплу. Вероятно, ей казалось, что он сочтет интерес к новостям у будущей невесты недопустимым. Замужние женщины могли без осуждения интересоваться только теми политическими новостями, которые влияли на их семьи[715].

За сто лет, прошедших между письмом Дороти Осборн и «Фимейл Спектейтор» Элизы Хейвуд, произошел огромный прогресс в сфере женского образования. Количество читательниц увеличилось втрое или вчетверо, образовалась особая ниша на рынке прессы, которую издатели не имели права игнорировать. Женщины как потребители и как арбитры изящества были важной экономической силой и, следовательно, важным двигателем рынка периодической прессы. Первое ежедневное издание во Франции, «Журналь де Пари» (Journal de Paris) (1777), представляло собой перечисление текущих театральных постановок и литературных сплетен. Во второй половине XVIII века журналы наподобие «Фимейл Спектейтор» постепенно вытеснялись новым поколением ежемесячных журналов. «Ледис Мэгэзин» (The Lady’s Magazine) (1759) и «Ледис Мьюзеум» (The Lady’s Museum) (1760) были частью масштабной тенденции отказа от единоличного редакторства в пользу издания, составленного из статей различных авторов[716]. Оба эти издания предлагали читательницам множество познавательных статей, например, в области географии, истории и популярной науки, разбавленных художественными произведениями и поэзией. Не были читательницы избавлены и от жестокостей современного мира. В ранних выпусках «Ледис Мэгэзин», возникшем за две недели в 1749 году, читателям преподнесли месячный отчет о судебных процессах, признаниях и казнях некоторых известных преступников. Иногда среди злодеев были и женщины: «Отчет о трех несчастных женщинах, казненных в Тайберне»; «Суд над Мэри Блэнди, отравившей своего покойного отца»[717]. Окна светской гостиной никогда не могли закрыться настолько плотно, чтобы не пропускать шума жизни, кишащей на улицах города.

Политический журнал

Периодические издания не игнорировали — не имели права игнорировать — политику. Были ли то причудливые выпады в духе «Спектейтор» или нахальные преувеличения, то и дело появлявшиеся в газетах, именно в ту эпоху, наконец, начинается интеграция новостей и комментариев к ним в печатные средства массовой информации, к которым мы привыкли в наше время. Важным катализатором стало возникновение нового поколения политико-аналитических журналов. Это было особенно важным фактором в тех частях Европы, где газеты оставались прикованы к консервативному видению новостей, что совсем не оставляло им возможности их комментировать. Так было в Нидерландах и Германии, где большая часть газет оставалась под властью местной монополии и была одержима опасностью задеть местные власти. Выход из этого вымуштрованного нейтралитета нашел Готтлоб Бенедикт фон Ширах, создавший «Политише Журналь» (Politische Journal), ставший одним из самых успешных политических периодических изданий своего времени. Утвержденный в 1781 году, «Политише Журналь» стал самым читаемым изданием на немецком языке, его аудитория превосходила микрорынки немецких городов и княжеств[718].

К 1780 году в Германии было 183 газеты. За редким исключением (например, таким как гамбургские газеты с большим оборотом) большинство довольствовались чисто местной клиентурой. Формат и приоритеты едва ли отличались от тех, что были за сто лет до этого. Преобладали заграничные новости, а оставшийся объем заполняли рекламные объявления и новости придворного круга, эдакая лилипутская версия версальских депеш от парижской «Газетт»: «Все эти придворные милости, почести, праздники, поездки, церемонии, банкеты и бесконечный список прочих бесполезностей, сплетен, предположений, противоречий и сугубо частных делишек», как писал фон Ширах в одном из первых выпусков «Политише Журналь»[719]. Фон Ширах также считал, что газеты сами по себе при помощи шквала фрагментарных отчетов ставят барьеры для понимания. Даже наиболее достоверные газеты не давали срочной периодике, выходящей еженедельно, и части необходимой информации, так как контекст был слишком ничтожен, а возможности для честного анализа не было вообще. При помощи «Политише Журналь» фон Ширах создал журнал, который, как он надеялся, совместит традиционную аналитическую функцию памфлетов с актуальностью газет. Ежемесячные публикации гарантировали более полный охват событий, исключающий недопонимание, ложные известия или банальности, что часто встречалось в газетах.

Будучи истинным сыном Просвещения, фон Ширах придерживался ясного и рационального плана. Каждый месячный выпуск состоял из трех частей. В первой части содержалась базовая информация, необходимая для понимания событий дня: статистика, выдержки из официальных документов. Затем шли аналитические статьи за авторством фон Шираха, подытоживавшие события в разных частях Европы. Третья часть состояла из писем корреспондентов «Журналь» из крупных городов, расчет был на то, что они приходят в Гамбург как раз перед выпуском журнала.

Формула была инновационной и нашла горячий отклик у публики: число подписчиков быстро дошло до 8000. Но «Политише Журналь» привлекал и критиков, многие из которых оспаривали особый редакторский стиль фон Шираха. Фон Ширах прекрасно осознавал потенциальную важность событий, которые описывал: любой дисбаланс в расстановке сил в Европе предвещал революцию, и он часто предвидел начало войн. Взгляды фон Шираха находили поддержку, однако он часто оказывался не на той стороне: например, он резко критиковал как Американскую, так и Французскую революции. Несчастливый талант неуспешного прогнозирования обнаружился еще в 1782 году в описании франко-испанской осады Гибралтара. Подписчики получали тщательный анализ сил испанцев и уверенния в их успехе, а газеты писали о решительной победе англичан. В этом состояла опасность ежемесячных публикаций, когда дело касалось быстро развивающихся событий. И все же «Политише Журналь» был отличной задумкой и революционным изданием для своего времени, не в последнюю очередь благодаря тому, что уделял внимание немецким новостям. «Политише Журналь» посвящал по крайней мере половину выпуска новостям и анализу событий в Германии и Австрии, и это был радикальный отход от газетных традиций: газеты упорно держались за заграничные новости. Все это, вместе с огромным оборотом «Политише Журналь», играло важную роль в росте пангерманского политического сознания.

Во Франции издание политических журналов было одним из признаков общего ослабления политического контроля перед Революцией. Катализатором стал политический кризис в традиционной форме. В 1770 году Людовик XV, возмущенный длительным изнуряющим конфликтом с парижским Парламентом, снял с должности своего бессменного главного министра Шуазеля и надеялся на более решительное руководство под началом триумвирата, возглавляемого канцлером Мопу. Триумвират, в свою очередь, собирался отразить оппозицию Парламента, сместив магистратов и реорганизовав судебную систему. Эта откровенная провокация породила самую большую волну памфлетов со времен Мазаринады, за век до этого[720]. Всплеск публикаций с обеих сторон разбудил консервативное парижское печатное сообщество, выказавшее огромный интерес к текущим событиям. Воодушевленные ослаблением цензуры, которое всегда следовало за большими политическими конфликтами во Франции, издатели начали выпускать памфлеты как бы в периодической форме, где каждый успешный выпуск был последовательно пронумерован. Движение в сторону серийных публикаций продолжалось и после того, как основной кризис пошел на убыль. Самым заметным изданием того времени можно считать «Мемуар секрэ», тридцатишеститомный сборник сплетен и анекдотов. Другие важные печатные предприятия включали «Обсерватер англуа» и, самый примечательный из всех, «Анналь политик» Симона Николя Анри Лингуэ.

Лингуэ получил журналистский опыт, работая на издателя-антрепренера Шарля Жозефа Панкука. Уволенный за неумеренные нападки на конкурентов, Лингуэ отправился в Лондон, где произвел немедленный фурор в мире прессы. Тогдашней славой «Анналь» Лингуэ был обязан качеству статей. Дело в том, что Лингуэ уже тогда был выдающимся юристом и в печати показал себя истинным сторонником пропагандистской журналистики. Еще большим был его успех в качестве самостоятельного редактора, занимавшегося за границей печатью и распространением «Анналь» во Франции. Кое-как агенту Лингуэ на родине удалось убедить его, что обращению журнала во Франции ничто не помешает, однако его внезапный успех принес новые проблемы, а именно анонимные копии, помешать которым Лингуэ был не в силах. Короткий перерыв в публикации «Анналь» был связан с тем, что Лингуэ был обманом вывезен в Париж и заключен в Бастилию. Публикации возобновились в 1783-м. Злоключения Лингуэ ярко иллюстрируют долгосрочную проблему, с которой сталкивалась французская политическая печать. Хотя политическая периодика имела большой оборот, цензуру формально не отменяли. Это означало, что политические журналы нельзя было открыто рекламировать, оборот прессы требовал условий частных соглашений, которые в любой момент могли быть аннулированы. Это была одна из причин, по которой французские журналы не достигли той же регулярности публикаций и точного времени выхода, которые характеризовали схожие предприятия в других странах. Тем не менее издатели выпускали их с таким страстным участием и остроумием, что читатели, изголодавшиеся по политическим прениям за годы покорной и подконтрольной прессы, были как будто заворожены. «Анналь» Лингуэ, форсированный неофициальными копиями, приобрел международный оборот не менее двадцати тысяч копий на один выпуск. Несмотря на то, что Лингуэ яростно обличал пиратские публикации, по официальным данным «Анналь» все же принес ему неплохой доход в 80000 ливров в год[721].

Человек состоятельный

В полную силу оживленный рынок политической журналистики заработал при бывшем покровителе Лингуэ, Шарле Жозефе Панкуке. Панкук был первым европейским медийным магнатом[722]. Он родился в мире книготорговли, будучи сыном провинциального книгопродавца из Лилля. Образованный в философском духе, он планировал карьеру ученого или военного инженера (он был одарен в математике) до того как осознал, что ему суждено вступить в семейное дело[723]. В начале 1760-х в партнерстве со своими двумя сестрами Панкук перевел торговлю в Париж. Погрузившись в интеллектуальную культуру столицы, Панкук продолжал писать. Среди книг, которые он издавал, были и его собственные произведения. Главным его талантом был талант выбирать нужных друзей. Он с ранних лет был близок с Вольтером, а позже с Жан-Жаком Руссо. Выдающийся натуралист Жорж-Луи Леклер, граф де Буффон, был его другом и доверенным лицом[724].

Вращаясь в этих кругах, Панкук захотел внести свой вклад в движение энциклопедистов. В 1769 году он предложил Дидро свой план: опубликовать приложение к Энциклопедии. Получив поначалу отказ, он продолжал настаивать, пока не добился разрешения. Десять лет спустя он приступил к тому, что станет его главным достижением, «Методической энциклопедии» (Encyclopédie méthodique), организованной по тематическому принципу, а не по алфавиту. Получив ценную поддержку лучших умов Франции, Панкук мог бы этим и довольствоваться. Но у него были другие планы. Проницательный знаток рынка и людских умов, Панкук несколько лет присматривался к богатому потенциалу периодической прессы. Сделка, благодаря которой Панкук приобрел магазин и склад парижского книгопродавца Мишеля Ламбера в 1760 году, также принесла ему печатные контракты Ламбера, в которые входили «Аннэ литерэр» (Année littéraire) и «Журналь де саван», последнее было особенно престижным приобретением, хотя Панкук и заявил, что журнал приносил убытки на момент покупки[725]. Независимо от прибыли, эта сделка позволила ему создать растущее портфолио периодических изданий. В свое время Панкук был готов попробовать себя в политической прессе. Постепенно у него получился целый букет журналов, в который входили «Журналь политик де Брюсей» (Journal politique de Bruxelles), «Журналь де дам» (Journal des dames), «Журналь де спектакль» (Journal des spectacles), «Журналь дез Аффэр д’Англетер э д’Америк» (Journal des affaires d’Angleterre et d’Amerique) и «Газетт де Трибуно» (Gazette des tribinaux). «Журналь политик де Брюсей» и «Журналь де Женев» Панкук назвал так, следуя традиции публиковать за границей все политические издания, кроме «Газетт». На самом деле оба журнала публиковались во Франции, несмотря на названия, на этот счет существовало особое позволение министерства.

13.4. Шарль-Жозеф Панкук, медиамагнат и человек Просвещения

Ключевой момент настал в 1778 году, когда Панкук приобрел контроль над «Меркюр де Франс» (Mercure de France), почтенным, но немощным наследником «Меркюр Галан». «Меркюр» был утвержден в 1672 году как ежемесячный спутник «Газетт», но не смог отстоять свои позиции в быстро множащемся журнальном рынке XVIII века. Панкук перевел его на еженедельный выпуск и поднял оборот с 2000 до 15 000.

Этот удачный ход был тщательно спланирован и подготовлен хитроумной политикой. Укрепив отношения с графом де Верженном, бывшем с 1774 года министром иностранных дел, Панкук получил эксклюзивную привилегию на публикацию политических новостей. То, что министр иностранных дел нанес такой тяжкий удар официальной «Газетт», говорит о вольности и некоторой грубости, царившей при старом режиме. Прочие газеты теперь должны были платить Панкуку за использование его данных. Панкук процветал под двойной защитой официальных властей Парижа и ведущих фигур философии Просвещения. К 1788 году он сколотил могущественную деловую империю, задействовав 800 работников. Его печатни и конторы, как поговаривали, были одной из достопримечательностей Парижа.

В 1789 году Панкук выиграл свой гран-при (по крайней мере, так могло показаться). Он стал издателем «Газетт». Но то были странные времена для новостного мира во Франции. События вскоре примут такой оборот, какой и не снился философам старого порядка. Эти события проверили на прочность содержимое процветающего печатного мира старого режима. Таким людям, как Панкук, которые отлично справлялись со странной политикой этого мира и его необыкновенно разнообразной интеллектуальной культурой, пришлось вступить в борьбу за выживание.

Век журналов увидел возникновение продуманной, уверенной индустрии, которая содействовала интеллектуальному обмену в большом спектре направлений. У издателей появилось обширное поле для нововведений в их предприятиях, занявших позицию между твердым, но податливым книжным рынком и неустойчивым миром памфлетов и эфемерной недолговечной печати. Даже для самых устоявшихся и консервативных книжных торговых предприятий журнальное дело было привлекательным экономическим предложением. Оно подразумевало регулярные и предсказуемые продажи благодаря системе подписки. Для большинства новых изданий составление подписки служило как для ценной рекламы, так и для снятия пробы до того, как новый выпуск уйдет в печать. Расширенная сеть друзей и корреспондентов Республики писем послужила естественным каналом для информации, а редакторы и издатели с удовольствием принимали в ней участие. Публикация даже очень солидного интеллектуального издания пронумерованными частями страховала от риска того, что нераспроданная часть будет гнить на складе, как бывало со многими амбициозными учеными трудами, выпущенными в первые века существования печати[726]. Покупатели периодических изданий платили заранее, а каждый выпуск имел продолжение, в то время как продажа книги была событием особенным, опасным и непредсказуемым. Неудивительно, что журналы стали самым быстрорастущим сегментом издательского рынка XVIII века.

Глава 14

В деле

В июне 1637 года Ханс Баэрт оказался в затруднительном положении. Баэрт был богатым купцом из Харлема, и в последнее время он по-крупному вложился в торговлю тюльпанами[727]. Некоторое время его дело процветало. Цена луковиц неуклонно росла, а позже поднялась на невиданную высоту. Но в феврале этого года рынок накрылся медным тазом, и никто больше не покупал луковицы у Баэрта, а должники не платили по счетам.

Торговля тюльпанами была, надо признать, весьма необычной сырьевой отраслью. Самые экзотические сорта цвели одну-две недели весной. Луковицы затем выкапывали, высушивали и в сентябре опять высаживали; следовательно, большую часть года, когда велась активная торговля, их нельзя было увидеть или физически доставить новым владельцам. Для некоторых авантюристов это не составляло проблемы, голландцы имели большой опыт длительных путешествий и привыкли к фьючерсным сделкам, но для Ханса Баэрта это было бедой. Цена на тюльпаны достигла небывалого зенита в феврале 1637 года, когда его луковицы были глубоко в земле. Сейчас, в июне, их нужно было выкопать, а сделать это можно было только в присутствии новых владельцев, дабы избежать недобросовестной подмены менее ценными сортами. И если клиенты не явятся, Баэрт будет разорен.

Тюльпановая лихорадка известна в истории как один из величайших финансовых пузырей: экстравагантный расцвет и последовавший за ним катастрофический обвал. На самом деле большая часть того, что нам сейчас известно об этой странице истории, не более чем миф. Большинство торговцев, вовлеченных в дело, были обеспеченными горожанами и могли пережить потери. Было несколько банкротов, но в целом экономика Голландии мало пострадала. Тюльпаномания не ввергла в нищету простых ремесленников, соблазнившихся надеждой на легкую наживу. Самые душераздирающие истории об обездоленных плотниках и ткачах происходят из морализаторских памфлетов, возникших после обвала рынка[728]. При этом когда цена на луковицы была необычайно высока, не было никаких негативных комментариев. На деле Голландия была весьма озабочена прибылью от процветающей отрасли, получая с нее налог. Что действительно необычно в этом ярком эпизоде истории, так это то, насколько мало внимания ему уделялось в средствах массовой информации того времени. Тот факт, что фунт луковиц можно было купить за 1000 гульденов (жалование плотника за три года), не вызывал возмущения. Возможно, события развивались слишком быстро. В течение пяти недель Свитцер, самый желанный сорт луковиц, вырос в цене со 125 гульденов за фунт до 1500, то есть цена выросла на 1200 процентов за месяц[729].

В том же году в Амстердаме выходило две газеты, но ни одна не уделила достаточно внимания этому внезапному росту цен на тюльпаны. Даже при таком передовом новостном рынке взлет цен был устным феноменом. Сделки совершались и цены обсуждались в закрытой среде блумистенов, как называли тех, кто вступил в торговлю: за ужином, в тавернах, на собраниях в садах, где высаживались тюльпаны. В прессе тюльпаномания появилась лишь тогда, когда случился обвал, а памфлетистам было что сказать о жадности, о легковерности торговцев и о преходящем характере земных благ. Те, кто обжегся на торговле тюльпанами, подверглись насмешкам. В 1637 году конфликт между разоренными продавцами и возмущенными покупателями угрожал стать проблемой общественного порядка. Это было крайне нежелательно для государства, где благонадежность в делах и национальная репутация были тесно связаны. В марте бургомистры Голландии запретили «песенки и стихи о торговле тюльпанами, которые ежедневно продают книготорговцы». Власти разослали приставов, чтобы изъять печатные копии[730]. Наступила пора предать это дело забвению и двигаться дальше.

Деловая пресса

Тюльпаномания проливает свет на психологию бизнеса того времени, но из этой истории мы можем извлечь лишь намеки на то, как развивалась деловая пресса. Это тем более удивительно, если вспомнить, насколько важную роль играли торговцы в создании международного новостного рынка: начиная от деловой переписки в позднее Средневековье и заканчивая первой курьерской службой и первыми коммерческими рукописными новостными письмами[731]. Но в тот момент, когда новости стали коммерческим продуктом, они перестали служить исключительно бизнесу. Авизо и их последователи, печатные газеты, предлагали почти эксклюзивные политические, дипломатические и военные новости. Это было чрезвычайно важно для купцов, провозивших товары по дорогам, но это не было напрямую связано с их повседневными заботами о цене, которую они платили, или, наоборот, получали за товары.

14.1. Сатира на тюльпаноманию. Блумистены заключают сделку внутри шутовского колпака, а крестьяне увозят бесценные луковицы

Купцам нужно было также держать руку на пульсе обменного курса в Европе. Хотя переводные векселя функционировали какое-то время для снятия долга или перевода денег на большие расстояния, целые состояния зарабатывались и терялись на валютных рынках.

Эта прозаичная забота вызвала к жизни совершенно иную, очень узкоспециальную деловую печать: в публикациях были списки цен на товары и обменный курс. Будучи самой краткосрочной из всех видов печатной литературы, эти листки терялись и не сохранялись. Ранняя история финансовой печати может быть восстановлена только по фрагментарным свидетельствам в виде жалких клочков бумаги, заткнутых в стопки с коммерческой перепиской[732].

Хотя есть свидетельства, что печатные листки с ценами на товары существовали в Венеции и Антверпене еще в 1540-х, самые ранние дошедшие до нас листки старше на сорок лет. Эти прайс-листы представляли собой простейшую форму печати в виде бумажной полоски около 48 на 14 сантиметров. Вероятно, один и тот же текст наносился на большой лист два или три раза, а потом лист разрезали. Такой формат заимствован у рукописных прейскурантов, которые составляли агенты и посредники в крупных торговых городах средневековой Европы. Изучение этих рукописных прейскурантов выявляет их унифицированность. Списки составлялись в крупных городах на значительном удалении друг от друга, например в Лондоне и Дамаске, в разное время, в них были записаны одни и те же товары (часто в одинаковом порядке)[733]. Товары перечислялись на итальянском языке, эта практика сохранилась и в печатную эпоху, когда прейскуранты стали выпускать в Венеции, Франкфурте и Антверпене[734]. Амстердам был исключением, там товары перечислялись на голландском языке; в Гамбурге в ранних списках тоже использовали голландский. Во всех этих городах публиковали еженедельные прейскуранты к концу XVI века. За ними вскоре последовали Лондон, Данциг и Лиссабон. В самых первых из сохранившихся экземпляров напечатаны были только списки, а дату и текущую цену нужно было вписать от руки.

В Амстердаме цены фиксировала комиссия из пяти агентов[735]. Данные потом передавались в печатню, чтобы цены добавили к формам для печати. К середине XVII века Амстердам полностью перешел на печатные прейскуранты, которые по-прежнему выпускались под официальным надзором. Правила, установленные городскими властями, также оговаривали условия продажи: подписчики платили 4 гульдена в год (по полтора стайвера за копию). А чтобы у купцов, которые нерегулярно бывают в Амстердаме, тоже был доступ к прейскурантам, отдельные выпуски продавали за два стайвера. Все перечисленные товары распределялись по категориям для удобства, они представляли широкий ассортимент сырья и готовой продукции, в том числе специи, продовольствие, одежду и текстиль. И, конечно же, те, кто заключал сделки, могли свериться с актуальными ценами, которые могли меняться в течение недели. Это наталкивает на вывод, что печатные прейскуранты служили справочным инструментом, в частности для торговцев, желавших отследить изменение цен по недельным выпускам. То, что амстердамские листки использовались именно так, и то, что они имели оборот за пределами Амстердама, да и за границей, иллюстрирует тот факт, что подписчики старались купить больше двух копий: вероятнее всего, они пересылали дубликаты своим корреспондентам в другие города.

Листки с курсом обмена публиковались примерно так же, на еженедельной основе под надзором властей. Листок имел вид списка европейских городов, рядом с которыми можно было вписать текущий курс валют. В Венеции курс сразу печатался в листке, но это было, скорее, исключение[736]. Во всех остальных городах цифры вписывали от руки. Как и в случае с прейскурантами, каждый город устанавливал единое официальное издание, препоручая это дело официальным органам или, как в случае Венеции, одному издательству.

14.2. Антверпенская биржа. Такой же рассадник сплетен, как и рыночная площадь

Во второй половине XVII века принцип официальной монополии подвергся сомнению. Дважды, в 1670-м и 1683-м, власти Амстердама вмешивались, чтобы защитить привилегии назначенных брокеров от нарушителей. Перемены наступили с введением третьей основной составляющей финансовых данных: акций. Во второй половине XVII века акционерный капитал, бывший довольно небольшим, резко вырос. Торговля акциями способствовала развитию специальной финансовой прессы, где цены на акции публиковались вместе с ценами на товары, курсом валют и новостями о грузоперевозках. И нигде более не было это развитие так заметно, как на передовой северной торговли, в Лондоне.

Пузырь

В деле публикации торговой информации Англия изначально избрала особый путь. Англия была единственным местом, где публикация данных о товарах не была ограничена официальной монополией. У торговцев был выбор из большого списка изданий. «Прайсес оф Мерчендайз ин Ландон» (Prices of Merchandise in London) публиковались с 1667 года, а наследник самых старых лондонских прейскурантов получился из объединения «Уикли Ремембрансер» (Weekly Remembrancer) Уинстона, издаваемого с 1680 года и «Прайс Курант» (Price Courant) Проктора, с 1694 года[737]. Несколькими годами позднее Джон Кастейн начал публиковать «Корс оф зе Эксчейндж» (Course of the Exchange). В Лондоне раньше не было своих списков валютного курса, так что это открывало перед Кастейном возможности. Он усовершенствовал их, добавив список акций. Кастейн был членом протестантского гугенотского союза, основанного в Лондоне, когда гугенотов стали преследовать во Франции с подачи Людовика XIV. Кастейн был активным акционером и хотел объединить свое дело с финансовой журналистикой. В марте 1697 года он разместил объявление следующего содержания: «Дж. Кастейн доставит в кофейню «Джонатанс» «Корс оф Эксчейндж» с ценами на акции, в том числе банковские акции, акции Ост-Индской кампании и другие, по почтовым дням, за 10 шиллингов в год»[738].

Объявление вышло в «Коллекшн фо зе импрувмент оф хазбендри энд трейд» (A collection of the improvement of husbandry and trade — «Собрание улучшений по хозяйству и торговле») Хафтона, еще одно инновационное финансовое издание. В противовес прейскурантам, «Коллекшн» Хафтона включал в каждый еженедельный выпуск статью по теме экономики и финансов. За этим последовали цены на избранные товары и список акций. Поначалу число акций было большим, около 64 позиций в списке в 1694 году. Это не могло продолжаться долго, список компаний пошел на убыль, и в 1703 году газета Хафтона прекратила публикации[739]. Среди данных, собранных Хафтоном, были также подробности отправления и прибытия кораблей, торговая информация, которая породила отдельное специальное издание, основанное в 1694 году Эдвардом Ллойдом, Ships arrived at and departing from the several ports of England and foreign ports («Корабли, прибывающие в некоторые порты Англии и иностранных государств и отправляющиеся из них»). Оно существует и по сей день под названием «Ллойдс лист».

Эти специальные технические издания были, тем не менее, отделены от общего печатного потока. Хотя в Англии происходил быстрый прирост количества газет после прекращения действия Акта о лицензировании в 1695-м, эти издания предлагали читателям лишь весьма ограниченный комментарий экономической жизни столицы. «Газетт» следила за делами Английского банка по подписке в 1694 году, но когда она закончилась, дела банка перестали ее волновать. В 1699 году «Пост Бой» упомянул встречу для обсуждения союза Ост-Индии и английских компаний, однако никакого комментария по поводу возможного результата такого союза или же конечного его итога в последующих выпусках не было[740]. С 1697 года «Пост Бой» включал краткую выписку с главными акциями, но деловые новости наиболее очевидно внедрялись в выпуск через оплаченные рекламные объявления. Компании покупали место в газете, чтобы объявить о встрече совета директоров. Запуск предприятий и отдельных проектов занимал немало места в новостных изданиях. То была великая эпоха проектов. Схемы переработки земель, патенты на подводные колокола, новые изобретения, торговые схемы были предметами оптимистических обращений за деньгами инвесторов. Между 1695-м и 1699-м лотереи занимали почти все доступное место для рекламы[741]. Распространение лотерей, таких как «Приключение на миллион», «Несравненное приключение» и «Честное предприятие», было знаком появления нового класса потенциальных инвесторов, имеющих маленький опыт в рыночной торговле и ищущих альтернативных возможностей для вложения средств. Это была взрывоопасная смесь.

Через двадцать лет после Славной революции 1688 года для лондонской экономики наступила стадия стабильного роста. Более спокойный политический климат позволил ввести фундаментальные организационные преобразования: основание Английского банка, консолидация национального долга, перевыпуск монет в 1696 году[742]. Все эти замечательные нововведения вместе с необычайным ростом числа предприятий и новых компаний позволили оценить происходящие изменения. Большая часть исследований в области торговли была облечена в традиционную форму памфлетов, хотя периодическая пресса тоже прилагала все усилия, чтобы донести до читателей суть новых рыночных отношений. В июне-июле 1694 года Джон Хафтон написал серию из семи статей в своей «Коллекшн», в которых пытался объяснить своим подписчикам, в чем заключаются новые финансовые рынки. Его статьи кратко затрагивали историю акционерных обществ и объясняли, как совершались сделки, включая такие относительно сложные вещи, как опцион и временные торги[743]. «Ревью» Дефо также вскользь коснулся экономических вопросов, и Дефо был более других склонен рассуждать о состоянии экономики вообще. Дефо, конечно, имел собственный опыт рискованных проектов, так как стал банкротом после неудачной деловой карьеры. Он так и не оставил своих привычек, хотя «Ревью» втянулся в политические темы. В своем прощальном выпуске Дефо с тоской писал, что «Деловая печать была шлюхой, в которой я души не чаял»[744]. Выбор метафоры не случаен, на тот момент памфлетисты весьма подозрительно относились к этической стороне получения денег от финансовых махинаций. Вопрос, заданный в корреспондентской колонке «Атениан Меркьюри», например, касался вреда, приносимого лотереями. Может ли, спрашивал корреспондент в 1694 году, порядочный человек в здравом рассудке участвовать в лотерее, где выигрыш определяется Божественным Провидением[745]?

Хотя в экономических дискуссиях было пролито немало чернил и немало финансовых данных было опубликовано, все еще спорным остается вопрос о том, была ли деловая пресса достаточно эффективна и предлагала ли она нужную информацию, предназначенную для тех, кто только вступал на рыночную стезю, особенно во время резких скачков цен. Рынок Лондона был очень необычным. Политическая сила и финансовая мощь всей нации концентрировались в столице в уникальном масштабе. Там же располагался и порт, обеспечивавший постоянные связи с главными европейскими торговыми городами. Тем не менее в этом разрастающемся мегаполисе торговая зона была сосредоточена на небольшом участке. Главными центрами финансового слияния были Королевская Биржа, Ост-Индская компания и Биржевая аллея (появившаяся, когда акционеры переместились с Биржи в 1698 году), все это помещалось на расстоянии нескольких сотен шагов друг от друга. Посетители, сунувшиеся в этот пчелиный улей в часы торгов, попадали в какофонию, где опытные дельцы обменивались информацией и совершали сделки, говоря с большой скоростью и на жаргоне, непонятном для простых смертных. Дефо в «Эссе о проектах» и «Мерзости акционеров» отразил характерный для того времени скептицизм, а в «Ревью» объявил об отсутствии совести на финансовом рынке. Следующий воображаемый диалог показывает иррациональность торговли, где сплетни и стадное чувство с легкостью побеждают здравый смысл.

Один человек кричит:

— Еть ли новости? Ответ: — Нет, но их все обсуждают на Биржевой аллее.

— Есть ли об этом отчет из Канцелярии? — Нет, но на Биржевой аллее только его и обсуждают.

— Но как же это получается? — Никто не знает, но на Биржевой Аллее все прямо-таки кипит[746].

Те, кто процветал в этом мире, могли благодарить за это свои собственные каналы связи и сеть информирования[747]. Нужно было обладать опытом, чтобы вычленить из какофонии сплетен, донесений и советов новости, которые действительно будут двигать рынком, особенно учитывая тот факт, что некоторые недобросовестные дельцы намеренно распространяли ложные слухи к своей выгоде. Те, кто находился на верхушке финансовой пирамиды, как, например, директора Ост-Индской компании и банка, тщательно скрывали важную информацию.

В результате, когда рынки начали быстро меняться, как в случае с печально известным предприятием Южного Моря, пресса ничем не могла помочь. Еженедельные выпуски прейскурантов не поспевали за рынком, а спекуляции и сплетни не находили отражения в нефинансовой прессе. И это не имело ровным счетом никакого смысла, так как большинство граждан были не более чем изумленной публикой для огромной махины рынка. Так же как и в истории с тюльпаноманией, большая часть сделок совершалась за закрытыми дверями и в кругу своих людей. Лопнувший пузырь Южного Моря был очень показателен: элита обманула сама себя.

Публикации «Ревью» Дефо прекратились до провала Южного Моря, но вряд ли он высказался бы против этой авантюры. Было несколько критических замечаний, когда раскрылось финансовое чудо 1720 года. Предприятие Южного Моря никогда и не было по-настоящему уважаемой торговой компанией[748]. Установление торговых отношений с Южной Америкой зависело во многом от неправдоподобно удачных политических условий, которые бы открыли закрытый до этого рынок, а эта перспектива исчезла в 1718 году. Где это предприятие действительно добилось успеха, так это в создании противовеса Ост-Индской компании, преимущественно принадлежащей вигам и Английскому банку. Высасывая прибыль, им удалось поднять большой капитал. Не имея никаких видимых торговых операций, директора осмеливались атаковать Английский банк предложением взять национальный долг. В пору сумасшедших торгов контрставка от банка была невозможна, и Компания Южного Моря вышла победительницей.

Такая огромная материальная ответственность, тем не менее, потребовала бы куда большего акционерного капитала, а растущие цены на акции усилили бы вероятность выполнения обязательств компании. Благодаря разумному управлению рынка это условие какое-то время соблюдалось. Между январем и апрелем 1720 года цены на акции Южного Моря выросли с 130 до 300; в следующие два месяца акции выросли еще на 300 процентов. Компания Южного Моря была не единственным выгодоприобретателем в этой безумной истории. Банк и Ост-Индия тоже росли, а к августу было запущено еще 190 проектов, по большей части акционерных обществ. И все надеялись поймать тот благоприятный ветер, который приносит деньги из ничего.

На пике истории с пузырем газеты многозначительно молчали о событиях, происходивших в сердце торгового округа. «Дэйли Курант», одностраничная новостная газета, созданная в 1702 году, была единственным печатным органом, начинавшим день с известий о растущих акциях, которые, как казалось, озолотили их обладателей. 31 мая акции Южного Моря поднялись с 590 до 610, 1 июня — с 610 до 760, 2 июня поднялись на невиданную высоту в 870, а потом упали до 770. Тогда 24 июня, после того как акции Южного моря опустились до 750 днем раньше, «Дэйли Курант» опубликовала судьбоносную и до странного бесстрастную заметку: «Вчера акции Южного Моря были по 1000»[749].

В такое необычное время еженедельные или выпускаемые трижды в неделю газеты доставлялись подписчикам за город поч-той и за новостями не всегда успевали. Провинциалы, не бывшие подписчиками «Курант», обычно получали известия от лондонских друзей по переписке. Газеты также помещали заметки о заседаниях суда, публиковали его решения, а летом Компания приняла решение увеличивать свои капиталы. В эти сумасшедшие дни, до того, как Парламент вмешался в дело, последовал ряд призывов к увеличению капиталов[750]. Лондонские газеты с радостью предоставили место многочисленным объявлениям от полных надежд предпринимателей. Также увеличилось количество объявлений от тех, кто желал обналичить свои акции и вложить деньги в недвижимость и прочие атрибуты богатства. В тот момент о ситуации почти не писали, газетчики берегли силы для неизбежного поиска козлов отпущения, когда акции Компании вначале дрогнули, а потом стремительно рухнули: «Все поплыло, все обвалилось, директоров проклинают, главные предприниматели потерпели крах»[751].

Социальные последствия лопнувшего пузыря сложно переоценить. Многие из тех, кто вложил деньги, получили прибыль, а некоторые остались ни с чем[752]. Крах Компании нанес самый серьезный удар по ее директорам, которые сделали акции доступными многочисленным парламентариям, зачастую на очень выгодных условиях. Столкнувшись с личными потерями, члены Парламента стали весьма добродетельны и строги. Директора были вызваны в Палату Общин, и большая часть их личного имущества была конфискована. Принесение этой ритуальной жертвы поубавило аппетиты к дальнейшему расследованию. Самым скандальным моментом проекта были условия, делавшие акции доступными влиятельным людям. Им была доступна опция покупки в установленном размере без оплаты. Сделка была безопасной: если акции поднимались, они получали прибыль, если нет, опция была недействительна[753]. Эта неправильная процедура была не чем иным, как взяткой, запись о ней сохранилась в знаменитой Зеленой книге секретаря Компании Роберта Найта. Этот таинственный фолиант исчез, когда Найт покинул страну, однако он содержал много неожиданных имен, включая самого короля Георга I. Когда Найта арестовали в Австрийских Нидерландах, министерство обязали приложить все публичные усилия, чтобы обеспечить ему безопасное возвращение для последующего суда, при этом всячески демонстрируя габсбургским властям, что эти формальные запросы отклоняются. Невероятно, но эта мучительная процедура обернулась успехом и, что еще более удивительно, осталась в тайне. Несмотря на долго существовавшие подозрения, в полной мере министерское двуличие раскрылось в имперских архивах в Вене лишь в последние двадцать лет[754]. Знаменитую Зеленую книгу больше никто и никогда не видел.

К 1720 году в Лондоне была развитая и оживленная печать: по меньшей мере двадцать конкурирующих газет продавали несколько тысяч копий в неделю. Едва ли они покрыли себя славой. Возможно, неспособность предугадать крах не следует чрезмерно порицать. Финансовый пузырь можно идентифицировать лишь тогда, когда он лопается; до этого момента стойкое повышение цен на акции кажется вполне естественным. Те, кто распознают спад слишком рано, упуская начальную прибыль, оказываются в дураках[755]. В паническом бегстве середина в стаде — самое безопасное место. В истории с пузырем пресса делала то, что у нее лучше всего получалось: присоединилась к потоку праведного негодования, обрушившемуся на тех, кто давал слишком много и слишком щедро, на людей, которые не принимали того, что их незаслуженная удача уйдет от них так же легко, как пришла. В то время как акции Южного Моря катились в Лету осенью 1720-го, объявления в «Дэйли Курант» о покупке тягловых лошадей или надежных домов вытеснялись отрывками из недавно опубликованных памфлетов, пытавшихся осмыслить эти беспрецедентные события. Об этом дне писали в прессе, например, в «Дэйли Курант» 31 октября под заголовком «Битва пузырей со дня их возникновения до момента их бесславного упадка». Это было довольно популярно: второй выпуск продавался уже на следующей неделе[756]. Повторимся, это были специально сочиненные памфлеты, совсем не как было принято в еженедельных или ежедневных газетах, где совершенно нормально было анализировать знаменательные события[757]. И они всегда были трагичны до нелепости. «Пост Бой» от 22 октября (за шесть пенсов) опубликовал свежую пьесу, «Переулок упавших акций, или Работа для приставов»: новый фарс, разыгранный до этого на Биржевой аллее. А те, у кого было время, могли вложиться в новую колоду игральных карт, «на которых изображены пузыри, и сатирическая эпиграмма помещена на каждой карте». Предприниматели чуяли выгоду, так как «Пост Бой» опубликовал список мест, где такие карты можно было приобрести (всего за три шиллинга)[758].

Реальная экономика тем временем приспосабливалась потихоньку к падению Компании Южного Моря. Пальма первенства вернулась к Английскому банку, производители экипажей и лучшие лондонские портные терпели убытки; помимо всего прочего коммерческие структуры подпитывали стойкое обогащение нового буржуазного класса. К 1727 году Лондон почти сравнялся с Амстердамом в качестве финансовой столицы Северной Европы; итог, которого было невозможно достичь в прошедшем веке, когда Англия постоянно подавлялась мощью голландского флота[759].

Реклама

Ранняя деловая пресса, казалось, мало что могла предложить тем, кто желал получить выгоду, удачно вложив свои средства, и еще меньше тем, у кого были деньги, но не было достаточно мудрости, чтобы избежать подвохов в этом деле. Деловая пресса не поощряла пророков и предсказателей. Экономическая журналистика с самых ранних дней своего существования уяснила, что проще быть мудрым, когда все уже позади. Тем же, кто желал предвидеть будущее, следовало бы корпеть над печатными альманахами, дававшими туманные предсказания на год вперед. Их продолжали продавать огромными тиражами, наполняя полезным содержанием, подходившим для газет, у которых вечно не хватало материала[760].

Коммерческий мир повлиял на газетный не только в вопросе обсуждения политики и стратегии вложений, но и в качестве дополнения к торговле товарами и услугами: проплаченных рекламных объявлений.

К началу XVIII века рекламные объявления стали неотъемлемой частью периодической прессы. Они проливали яркий свет на развивающийся рынок и играли все более важную роль в экономике новой отрасли.

Рекламные объявления дебютировали в газетах в самом сердце коммерческого сообщества, в Голландии. В амстердамских газетах реклама печаталась с 1620-х годов. Самая первая объявляла о предстоящем выходе книги, рассказывающей о гербах, и появилась одновременно в двух конкурирующих амстердамских изданиях 10 августа 1624 года[761]. Цена книги указана не была. Реклама книг составляла большую долю первых объявлений в голландских газетах, так же как и в английских, где рекламу можно было найти в любом издании времен Междувластия[762]. Книготорговцы, продававшие в своих лавках также и газеты, ясно увидели возможность привлечь покупателей обзором новых интересных товаров.

Разнообразие рекламы в голландских газетах множилось быстро. Обычно она делилась на две-три категории: объявления о продаже товаров, публичные услуги и частные объявления. Голландская республика была первым центром аукционов книг и предметов искусства, и такие события предварительно рекламировались в газетах. Учителя и наставники предлагали свои услуги, в Утрехте даже выпустили серию объявлений в честь открытия нового университета в 1636 году. В других заметках объявляли о ярмарках, новых почтовых маршрутах, поиске расклейщика объявлений, о том, какой поднялся шум и гам по поводу башмачника, подозреваемого в убийстве мэра Веспа. Амстердам был также европейским центром торговли алмазами, и торговцы с радостью обещали награду тому, кто вернет им украденные ценности. Отдельные граждане помещали в газеты объявления в надежде вернуть себе утраченное имущество или беглых слуг. В одном пикантном случае мать искала своих малолетних детей[763].

14.3. Игральные карты с пузырями. Возможность обмануть печаль и забыть о потраченном состоянии всего за три шиллинга за колоду

Голландцы быстро развивали газетную отрасль. К 1650-м годам реклама занимала половину последней колонки, что составляло восьмую часть от общего объема. Первые немецкие газеты, напротив, весьма неохотно размещали что-то кроме книжных анонсов, и рекламный рынок здесь развивался медленнее. Тем временем в Англии реклама была во всех изданиях 1650-х годов, они быстро множились. Здесь также анонсы новых книг встречались чаще всего, но в газетах находилось место и для объявлений о потерянном и найденном добре, беглых слугах и новых лекарствах. Лекарственные средства стали оплотом английской рекламы, частично потому что книготорговцы продавали их вместе с книгами[764]. «Газетт» была рекордсменом, сопротивлялась рекламе на протяжении шести лет, до 1671 года, когда начали принимать частные объявления. И они были, надо сказать, весьма высокопарными. В выпуске от 21 сентября 1671 года сама королева опубликовала объявление о пропаже спаниеля с мохнатыми ногами и коричневыми пятнами. И невозможно представить более серьезной пропажи, чем та, о которой шла речь в выпуске «Газетт» от 4 мая 1685 года после коронации Якова II:

«На коронации Их Величеств пропала пуговица (в виде набалдашника) от скипетра Его Величества, украшенная примерно 24 маленькими бриллиантами, тремя рубинами и тремя изумрудами, подвеска из жемчуга с платья Его Величества с 9 вставками из 30 зерен и около 16 больших звеньев золотой цепи. Тот, кто предоставит данные об этом предмете служащим королевской Сокровищницы, будет вознагражден»[765].

Реклама была важна для развития новостной индустрии по двум разным причинам. Во-первых, в газетах все еще преобладали военные и дипломатические заграничные новости, а объявления вносили важный элемент локальности, даже местечковости. Зачастую реклама была единственным, что оставалось от новостей внутренней политики во всей газете. Во-вторых, реклама начинала играть роль опоры всей новостной отрасли. В середине XVII века рекламщики платили обычно по шесть пенсов за объявление, но когда Марчмонт Нидхэм получил монополию при Кромвеле, он поднял цену до двух шиллингов шести пенсов. Это его обогатило. В 1657 году он настолько прочно стоял на ногах, что решил издавать отдельную газету для рекламных объявлений, «Паблик Адвертайзер»[766]. Она содержала множество полезной информации, например, о доставке или расписании дилижансов, продаже недвижимости и лошадей, объявления о найме слуг и продаже товаров, например, чая или кофе. Когда провалилась коммерческая листовка Джона Хафтона, «Коллекшн оф импрувмент оф хазбендри», после первых же выпусков, Хафтон возобновил выпуск при помощи тщательно проработанной рекламной стратегии. С новыми силами в виде денежных вливаний от заинтересованных подписчиков Хафтон в последующих выпусках проверял рынок на спрос и предложение различных услуг. И в апреле 1694 года он спросил своих клиентов, «будут ли полезны объявления о школах, домах и апартаментах около Лондона, и если да, то я предоставлю такую информацию». К июню он имел уже полный список услуг:

«Я продаю шоколад, который, как мне известно, прекрасно помогает при расстройствах желудка и восстанавливает силы при слабости. Я отвечаю за качество.

Я также продаю настоящую немецкую минеральную воду и саговую пальму.

Если будет соответствующий запрос, я могу помочь мастерам и владельцам контор найти клерков и подмастерьев и прочих ценных слуг, а им, в свою очередь, подобрать начальников. Также подберу судового врача для владельца судна.

Я нахожу, что объявления о школах, домах и апартаментах весьма полезны.

Я знаю, где продают ценную недвижимость.

Мне нужны несколько помощников для хороших торговцев.

Я могу обналичить содержимое любой библиотеки, большой или маленькой»[767].

В эти же годы публиковалось несколько бесплатных газет, полностью состоящих из рекламы. Обычно эти «Сити Меркьюрис» распространялись в окрестностях Биржевой аллеи, и их история была очень пестрой[768]. В основном это были газеты в один лист, в их достоинства не входила пунктуальность, так как они печатались и распространялись лишь тогда, когда накапливалось достаточно объявлений для получения прибыли. Казалось, они были жизнеспособны лишь в эпоху монополии «Газетт», когда она закончилась, их быстро потеснили издания, в которых были и новости, и реклама.

И хотя эти бесплатные листовки внесли весьма скромный вклад в историю потребления, у них была выдающаяся предыстория. Ибо не кто иной, как французский мыслитель Монтень в 1591 году впервые предложил специальное бюро, которое будет подбирать покупателей для тех, у кого было что продать. Предложение породило небывалый спрос: первая попытка учредить подобное бюро в Англии была предпринята прямо по инструкциям Монтеня[769]. Предприятие пало жертвой жадности Кромвеля в 1611 году, когда он пожелал взимать слишком высокую ежегодную плату за предоставленную монополию, но сходные схемы заработали снова через какое-то время в том же веке, завершившись учреждением рекламной газеты Марчмонта Нидхэма «Паблик Адвертайзер». Наиболее успешным оказалось «Бюро д’Адресс», учрежденное в Париже Теофрастом Ренодо, позже ставшим редактором парижской «Газетт». Ренодо воспринял свою коммерческую службу как средство поддержки для своей основной медицинской должности комиссара по делам бедных. Его альтруизм вызвал определенные подозрения, и в 1644 году Ренодо вынудили закрыть бюро. С тех пор он и его наследники утешались доходом от той рекламы, которая выходила с газетой, имевшей монополию на новостные публикации.

Концепция рекламной газеты нашла чистейшее выражение, когда была основана Дэйли Адвертайзер в Лондоне в 1731 году, но и ее деятельность вскоре замерла. В течение месяца стало понятно, что газета нежизнеспособна: знакомая всем комбинация из новостей и рекламы уже слишком хорошо прижилась. Предприняв попытку «каждый день публиковать свежие известия о событиях дома и за рубежом», «Дэйли Адвертайзер» пополнила ряды основных газет[770].

Несмотря на этот промах, очевидно, что расцвет газетной отрасли в Англии конца XVII века немыслим без здорового дохода от рекламы. В начале XVIII века новоиспеченные журналы также во многом полагались на рекламу. К концу своего существования «Татлер» содержал не менее восемнадцати объявлений в каждом выпуске, а в «Спектейтор» они занимали половину общего объема[771]. Они же порождали целостность дохода. Эти журналы были более престижными, и рекламировались там куда более экзотические предложения, отражающие торговую жизнь Лондона: парики, рабы, клетки для птиц, полировка для обуви, косметика и лекарства.

Реклама играла еще более значимую роль в развитии провинциальной печати. Потенциальных покупателей, готовых выложить по два пенса за еженедельный выпуск, было куда меньше, а получить выгоду, продавая только их, было немыслимо. Пришлось делать надбавку для выгоды продавцов и транспортировки копий большому кругу читателей. У Томаса Ависа, редактора «Бирмингэм Газетт», была своя жесткая экономия. Из-за местной конкуренции Авис пытался продавать свою газету по три полпенса. Дело пошло на лад:

«То, что много денег можно потратить за короткое время публикациями подобного рода, не должно казаться странным тем, кто принимает во внимание, что с каждого выпуска полпенни идет в почтовое отделение, другие полпенни продавцу; что бумага, на которой печатается газета, стоит не меньше фартинга; и в конце концов не больше фартинга, остается на покрытие расходов на работу автора, печать, лондонские газеты, встречу почты ни много ни мало в Давентри, что само по себе дорого. Это не говоря о том, во сколько обходится корреспондент в Лондоне»[772]

С такими расходами, за вычетом фартинга на одну копию, газета не просуществовала бы долго, если бы не реклама. Здесь мы могли бы взглянуть на пример здоровой экономии «Вестерн Флайинг Пост», в которой к середине XVIII века на четырех страницах ютилось до сорока объявлений. Выгода составляла один шиллинг и шесть пенсов за каждый экземпляр (за вычетом налогов), 3 фунта 4 шиллинга составляли выгоду от продажи более чем 1500 копий (небывалый тираж для газеты провинциальных Сомерсета и Дорсета)[773]. Если газета сама по себе приносила не больше фартинга, как сказал Авис, то реклама давала больше, чем продажа 3000 экземпляров. Реклама была для него спасательным кругом.

Чтобы поставить доход от рекламы на поток, владельцам газет приходилось убеждать читателей, что их объявления, будучи помещенными в газету, дойдут до большого количества потенциальных читателей. Провинциальные газеты прилагали значительные усилия, чтобы создать рекламный рынок в городах и деревнях округи. Большинство газет заключали соглашение с книготорговцами и бакалейными лавками, где можно было купить газету и куда можно было принести объявление для следующего выпуска; адреса обычно помещались на последней странице. Самая многообещающая сеть была создана журналом «Глостер Джорнал» в 1725 году, описавшем тринадцать подразделений и схем, доставлявших прессу в двенадцать английских и уэльских графств, разбросанных на территории в 11000 кв. миль.[774] «Глостер Джорнал» читали в Гламоргане, Ладлоу, Шропшире и даже в Беркшире. В самых отдаленных местах «Глостер Джорнал» конкурировал с изданиями других городов (наиболее очевидные варианты — Бристоль и Бирмингем), и состязание за прибыль от рекламы было очень жестким.

И нигде эта конкуренция не проявлялась так сильно, как в Лондоне, где журналы и газеты были весьма многочисленны. К середине XVIII века рынок рекламы стал делиться на сегменты, разные издания специализировались на разных направлениях: лекарства, театральные анонсы и так далее[775]. Все они стремились впечатлить потенциального рекламодателя широким оборотом и, все чаще, качественной аудиторией.

В этом именно контексте и следует рассматривать знаменитую и часто цитируемую похвальбу Эддисона и Стила о том, что каждый экземпляр «Спектейтор» увидят двадцать читателей[776]. Это заявление на самом деле было сделано раньше в «Сити Меркьюри», одной из рекламных газет в Лондоне, в 1694 году[777]. Его постоянно цитируют ученые, занимающиеся теорией и историей газетной индустрии, подсчитывая влияние и достижения прессы XVIII века, но Эддисон не этого добивался. Эта оптимистическая оценка не основывалась на систематических данных и была не более чем умело спланированной подачей, предназначенной для переполненного рынка[778]. В качестве обобщения, на основе которого можно вычислить объем читательской аудитории, эта цитата не годится.

Карта 3. Сеть оборота «Глостер Джорнал», 1725 год

Тем не менее подобные заявления придавали сил издателям, и они развивали рекламу, которая играла ключевую роль в становлении новостной индустрии не только в самом очевидном смысле претворения в жизнь торговых операций. В дополнение к этому мы можем отметить три долгосрочных последствия рекламной деятельности. Во-первых, включение объявлений стало способом самоотделения печатных газет от новостных манускриптов[779]. До этого времени две традиции смешивались, взаимно подпитываясь содержимым и покрывая одну и ту же читательскую аудиторию. Но рукописные новости никогда не включали в выпуски рекламу, и, хотя они продолжали существование и в XVIII веке (надежно обосновавшись, например, во Франции, где публикации газет были ограничены)[780], теперь две традиции различались куда больше. В XVIII веке газеты обслуживали гораздо более широкий круг разнообразных клиентов и, в конце концов, развились в совершенно особый независимый жанр. То, что отныне первая страница резервировалась для рекламных объявлений (а не последняя, как было раньше), говорит о важности рекламы в процессе становления газет как самостоятельного жанра. Это стало обычной практикой в лондонских газетах к концу XVIII века (и в некоторых случаях она продолжалась до сравнительно недавнего времени)[781].

Во-вторых, создав надежный поток дохода, рекламные объявления приблизили тот день, когда газеты обрели надежду на самофинансирование и обеспечивали издателям честный заработок, в конце концов, средства, необходимые, чтобы нанять дополнительный персонал. Ведь издание газеты зачастую было предприятием одного человека, и у него совсем не оставалось времени на творческую работу. В принципе финансовый подъем за счет рекламы мог быть причиной для настоящей редакторской независимости. В те времена власти слишком настороженно относились к печати, чтобы позволить этому случиться. Это, конечно же, напрямую связано с Гербовым Актом 1712 года, обложившим, вдобавок к гербовому сбору, газеты налогом с каждого объявления. Стремительный упадок, в котором оказалась реклама, был неизбежен и, вероятно, ударил бы по газетам больше, чем сам гербовый сбор[782].

В конце концов рекламные объявления сыграли важную роль в гуманизации прессы. Первые газеты, как мы видели, были очень далеки от народа. Они печатали донесения преимущественно о заграничных новостях. Читателю могло польстить то, что он включен в закрытый клуб посвященных, но добиться этого было сложно. Рекламные объявления внесли повседневную жизнь местной публики прямо на страницы газет и в помыслы других читателей. Они могли (на страницах газет) поглазеть на роскошную мебель и одежду, которые их сограждане умудрились потерять; посочувствовать тем, чьи слуги оказались ненадежными; позлорадствовать над униженным и возмущенным мужем, которому пришлось публично заявить о том, что он более не несет ответственности за долги своей жены[783].

Читатели могли наслаждаться этими хаотичными сплетениями жизней; они могли почувствовать боль тех, кто потерял свое добро при пожаре; они испытывали одновременно недоверие и надежду, читая объявления о новых лекарствах. Они дивились на злодеяния беглых преступников и разделяли с соседями тревогу о том, что какой-нибудь негодяй мог притаиться поблизости. Предполагалось, что такие криминальные сводки, размещаемые местными властями в виде объявлений, будут способствовать укреплению законопослушности в те времена, когда полицейская служба была не развита и порядок поддерживался силами горожан[784]. Конечно, в те времена, когда значительная часть изданий следовала традиции печатать иностранные донесения, объявления придавали газетам некоторую живость и веселость. Неслучайно, что в начале XVIII века, когда столичный газетный рынок охватил культуру рекламы, оборот «Ландон Газетт», придерживавшейся консервативного стиля сухих официальных донесений, стремительно упал. Сцены из повседневной жизни или возбуждающе темных закоулков общества привносили нужную энергию, разнообразие и элемент опасности в мир новостей. С этого момента рекламные объявления стали скрепой новостной индустрии.

Глава 15

От нашего собственного корреспондента

Нет никаких сомнений в том, что к XVIII веку аппетиты читающей публики создали новую индустрию. В Германии, Нидерландах и особенно в Англии газеты завладели воображением читателей. В Лондоне разнообразие конкурирующих газет подпитывало токсичные интриги того времени и усложняло жизнь властям незнакомыми доселе проблемами управления миром новостей. Но кто же стоял за огромным оборотом еженедельных, а иногда и ежедневных выпусков новостей? Кто обеспечивал необходимый поток копий?

От внимания читателей не укрылось, что на страницах книги мы встретили очень мало тех, кто занимался непосредственно написанием новостей. Большинство людей, фигурировавших в книге, были либо владельцами рукописных новостных служб, либо авторами, создавшими себе имя на серийных памфлетах, — такими как Марчмонт Нидхэм или Даниэль Дефо. Большинство журналистов XVIII века были либо памфлетистами (как Дефо и Свифт), либо «мозгом» (как Эддисон и Стил). Так что, хотя это и была эпоха, когда появилось слово «журналист», оно пока еще не обозначало человека, занимающегося независимым ремеслом.

В английском языке слово «журналист» (journalist) возникло в конце XVII века, а употреблено впервые было в 1693 году[785]. Но, как и в случае с немецким «Цайтунг» (Zeitung), за двести лет до этого, оно не имело привычного нам смысла. Журналистом называли того, кто зарабатывал на жизнь письменным трудом, совсем необязательно для газет. Причем подразумевался некоторый пренебрежительный оттенок. Когда эссеист Джон Толанд описывал некоего, сейчас едва ли известного, Лесли как «журналиста» в 1710-м, он презрительно отзывался о новом классе наемных писак, иногда работавших для газет, чаще для агитационных памфлетов. «Они [тори] держат в Лондоне одного журналиста Лесли, который за прошедшие семь или восемь лет трижды в неделю публично призывал к бунту». Слово было не вполне ясно, но оскорбительно. Когда Эддисон в «Спектейтор» в 1712 году описывал женщину-корреспондента в качестве журналиста, то имел в виду такого человека, который ведет журнал или дневник, «наполненный на модный лад весельем и праздностью». Значение слова не прижилось. Джонатан Свифт предложил другой вариант — «журнальер», для тех, кто пишет для газет, но это слово не вошло в обиход. В лучшем случае в термине, произошедшем от французского слова journal («газета», «журнал») от французского же jour («день»), подчеркивалась своевременность в сообщении последних известий, обстоятельство многообещающее в политизированной атмосфере Лондона на рубеже веков, особенно для начинающих писателей, не отягощенных излишней щепетильностью.

Граб Стрит

Первыми настоящими профессиональными авторами новостей были распространители рукописных новостных служб. Они в основном управляли делами, строя свою репутацию через отбор и редактирование новостей и лично составляя главную копию. Так же было и в первом поколении газет, когда весь издательский процесс вела одна пара рук. Самым значительным исключением, продолжавшимся до конца XVIII века, был крупный лондонский рынок. Здесь еженедельные издания или те, что выходили дважды в неделю, могли себе позволить нанять одного или двух репортеров. Их существование было непрочным, и простые работники могли сводить концы с концами, обслуживая более чем одну газету. Платили за эту работу немного. Даже при регулярной занятости едва ли можно было заработать больше фунта в неделю, столько денег платил издатель хорошему наборщику. Наборщик был жизненно важен для издания, а репортер — нет.

Редко возможно восстановить имена или лица этих роботов новостной индустрии. Мы обычно видим их в едких карикатурах от злобных конкурентов. Так «Ридз Джорнал» писал о тех, кто собирал новости для «Мистс»:

«У одного — поручение по зачистке тюрем в Миддлсексе и Суррее от преступников; другой имеет предписание опустошить пивные и заведения, где продают джин и эль, и не умереть от обильных возлияний. Отдельный человек поставлен у «Савой», чтобы принимать дезертиров; и еще один в парке, чтобы смотреть на смену караула и на военные наказания[786]».

Памфлет, написанный от имени авторов из кофеен, нападал на собирателей новостей, которые «околачиваются у государственных учреждений, как грабители, поджидая какого-нибудь клерка, у которого можно взять интервью»[787]. Это было по крайней мере достоверно; не то что скандальное и развеселое предположение «Флайинг Пост» о том, что «Юниверсал Спектейтор», чтобы увеличить охват местных новостей, «установила фиксированные выплаты в размере два пенса в день определенному количеству старых травниц»[788]. Это, конечно, издевательский сарказм конкурентов, но ситуация демонстрирует непреложную истину: женщины становились обязательной составляющей новостной индустрии XVIII века, пока что не в качестве авторов, а как распространители.

15.1. Три воителя. Ричард Стил, Даниэль Дефо и Джордж Ридпат обвиняются здесь в агитации и политиканстве

По правде говоря, профессиональная инфраструктура новостей XVIII века — то есть те, кто был вовлечен в дело на регулярно оплачиваемой основе, — была больше связана с распространением, чем с происхождением копий. С момента, когда рукописный оригинал покидал заботливые руки собственника издания, нужны были сотрудники, чтобы доставить газету в руки читателей.

Оригинал отправлялся вначале в типографию для запуска в печать, оттуда к книготорговцам или оптовым закупщикам для распространения через сети уличной торговли. Силами продавцов газеты доставлялись подписчикам, или копии продавались прямо на улицах. В Лондоне начала XVIII века оптовая торговля почти полностью была в руках женщин, известных как «дамы Меркурия». Элизабет Натт и ее дочерям принадлежали несколько книжных лавок в центре Лондона в 1720-х; они отвечали за распространение через их лоточников таких газет, как «Дэйли Пост», «Ландон Джорнал», «Ландон Ивнинг Пост»[789]. Дамы Меркурия зачастую были женами и вдовами типографов, так что имели обширные связи. Многие из разносчиков были также женщинами. Эти скромные и часто очень бедные работницы были источником постоянного беспокойства для властей, особенно когда те полагали, что они распространяют крамольные оппозиционные газеты[790]. Когда в 1728 году правительство попыталось задавить «Мистс Уикли Джорнал», двадцать четыре человека были арестованы, включая двух дам Меркурия и лоточницу Джудит Салмон. Схожая попытка заставить замолчать радикального политика Джона Уилкса тридцать пять лет спустя привела к сорока девяти арестам[791]. Число тех, кто зарабатывал на жизнь в прессе таким образом, было значительно. И это, как мы должны помнить, были издания, в которых само содержание было делом рук одного человека. Если в те годы и существовала в зачатке индустрия новостей, то держалась она в основном на простых работниках торговли, а не на авторах новостных текстов.

Отношение книготорговцев к лоточникам было слегка шизофреническим, так как первые объявляли последних конкурентами, выставляющими цены в разы ниже тех, что были в книжных лавках, и при этом использовали их, чтобы распространять свой товар. К последним десятилетиям XVIII века требовалось пятьдесят лоточников, чтобы разнести копии одного выпуска «Амстердамше курант» по городу: скромная, но необходимая часть индустрии[792]. Однако лоточники играли и другую, редко признаваемую за ними, роль в эволюции газетного стиля и позиции газет на рынке. Им более чем кому-либо другому было известно, какого рода новости интересны обывателям, особенно в нижнем сегменте рынка; от хорошей подачи зависело, будут ли они сыты или голодны сегодня. Докладывая, какие новости хорошо продаются, они помогали проницательным издателям сформировать маркетинговую стратегию. Вероятно, на такого рода отношения и намекала «Флайинг Пост» в заметке о старых травницах, работающих на «Спектейтор».

Эти злобные насмешки были следствием пышного расцвета конкуренции газет в начале XVIII века. По мере того как дело становилось все более надежным, а доля локальных новостей росла, газеты вкладывались в собирание новостей больше. В 1770-х редактор «Газеттер» имел список из четырнадцати корреспондентов, которым платили за информирование, в том числе из Сити, из залов суда и из торговых портов[793]. Эти осведомители не были включены в постоянный персонал и в качестве временных работников могли служить более чем в одной газете; и это был заметный шаг вперед по сравнению с тем, что было за век до этого, когда корреспонденты службы новостей Уильямсона были официальными чиновниками, почтмейстерами и обеспечивали его новостями (бесплатно) вдобавок к своей основной работе.[794] Заметьте также, что эти информанты всегда были под рукой и работали в столице. Газеты едва ли могли позволить себе корреспондента за границей, полагаясь вместо этого на традиционную и эффективную службу новостных писем и заграничные газеты с их заграничными новостями. Оплата подписки на эти службы, конечно, требовала дополнительных вложений.

В общем и целом газеты XVIII века тратили весьма малую часть своих финансов на авторов. Малая часть газет испытывала нужду в том, чтобы обеспечить себя эксклюзивными услугами людей, пишущих специально для них. Особые навыки проныр, которые шныряли повсюду в надежде откопать интересную историю, несомненно, ценились, однако подобные типы не могли рассчитывать на то, что их заслуги признают открыто. Идею журналиста, информированного наблюдателя, специалиста и эксперта, нужно было еще изобрести. Ни одна газета не публиковала донесения от журналистов, подписывавшихся своим собственным именем. Традиция анонимности, унаследованная от рукописных новостных писем, отбрасывала длинную тень, к огорчению тех, кто рассчитывал сделать имя на развивающейся печати. В 1758 году Ральф Гриффит, основатель «Монтли Ревью» (Monthly Review), описал с горечью жизнь человека, который пишет на заказ. «Нет разницы между писателем на чердаке и рабом в шахтах. Схожи поставленные перед ними задачи. Оба должны тянуть лямку и голодать, и оба не имеют надежды на освобождение»[795]. Гриффит полагал, что если все писатели оставят свой труд, то внезапное исчезновение газет и журналов заставит публику признать их ценность; нет нужды говорить, что его призыв не нашел последователей. Показательно, что, хотя слово «журналист» и дебютировало в английском языке в конце XVII века, «журналистика» как письменное ремесло была неизвестна до 1883 года, то есть еще 140 лет[796].

Не вполне джентльмен

Даже в сдержанном приеме собирателей новостей на сдельную работу лондонские газеты были исключением. Повсюду в Европе (и повсюду в Англии) до конца XVIII века большая часть газет производилась трудами одного человека. Издатель или редактор копировал рукописный новостной листок и другие газеты и доставлял копию типографу. Он руководил сетью лоточников и возчиков, которые доставляли газеты читателям. Он находил и патрулировал подписчиков и просил о рекламе. Иногда, несмотря на всю эту мешанину необходимых действий, газета не была его единственным занятием. В некоторых английских городах газету публиковал местный типограф, в других — тот, кому принадлежал книжный магазин. В Германии и позже в колониальной Америке было вполне обычным делом, когда почтмейстер владел местной газетой, используя привилегию первого доступа к иностранным депешам и полагаясь на то, что потенциальные подписчики будут по привычке к нему захаживать.

Такая насыщенная деловая жизнь почти не оставляла времени для занятий, которые мы ассоциируем с журналистикой: поиск и развитие сюжетов, исследование и написание статей. Составление еженедельного выпуска продолжалось до самой последней минуты, но отдельный выпуск на тысячу экземпляров, напечатанных в одной типографии, требовал, чтобы составление текста началось в тот момент, когда было завершено составление предыдущего выпуска. Объявления и письма, оставшиеся с прошлой недели, можно было поместить первыми, но издатели понимали, что подписчики покупают газеты ради новостей и не преминут отменить подписку, если выпуски будут тощими. «Я желаю, чтобы мое имя стерли из списка ваших подписчиков, — писал читатель «Бритиш Спай» в декабре 1728 года, — если, конечно, вы не предоставите мне честного объяснения вашего умственного бесплодия»[797]. И хотя у владельцев газет было искушение увеличить доход за счет нескольких рекламных колонок, этому был предел. Письма и прочие платные услуги не могли занимать больше места, чем новости. Как верно заметил Сэмюэл Джонсон для первого выпуска «Ландон Кроникл» (январь 1757 года), «Первое требование от читателя журнала — это обнаружить в нем точный перечень иностранных происшествий и местных событий»[798].

Что касается заграничных новостей, все еще занимающих первое место в каждой газете, то здесь издатели полностью зависели от традиционных источников информации. Мало кто мог позволить себе платить корреспонденту за границей. С такими скудными ресурсами и в условиях жестких ограничений каждый еженедельный выпуск был поистине чудом творения, своим возникновением обязанным изобретательности издателей и тесной сети коммуникаций, переносившей новости из Лиона в Берлин, из Вены в Бирмингем. Однако срочность не оставляла времени для размышлений. Газеты XVIII века поражают отсутствием дизайна как такового. Такие преимущества, которые дает творческое использование свободного пространства листа или разделение материалов по рубрикам, появлялись и осознавались медленно и постепенно. В сущности, не было никаких заголовков или иллюстраций, кроме маленьких гравюр с кораблями, отмечавших портовые новости. Порядок, в котором печатались новости, определялся внешними факторами, например, тем, в какой последовательности новости получали в типографии. Не было никакой гарантии, что важные новости появятся в выпуске первыми или хотя бы на первой странице.

Газеты, по большому счету, продолжали избегать авторских комментариев. Это особенно касалось тех городов, которые располагали одной-единственной газетой. А поскольку так было в преобладающем большинстве городов, которые могли похвастать своей собственной газетой, дискуссии, разворачивавшиеся в лондонской прессе, были исключением. Но по воле случая один газетчик выделился из повседневной безликости. Звали его Эндрю Брайс из Эксетера, он был редактором «Брайс Уикли Джорнал» (Brice Weekly Journal). В 1726 году он пытался протестовать против жутких условий, в которых содержались заключенные тюрем на западе страны. Дав первый приветственный залп в памфлете «Обращение к справедливости» (Appeal for Justice), Брайс связался с несколькими заключенными Эксетерской тюрьмы и в колонках своей газеты описал их участь. Дело обострилось, когда некий заключенный, купец, выдвинул специфическое обвинение против смотрителя Эксетерской тюрьмы, Джорджа Глэнвилла. Глэнвилл подал в суд на Брайса, и, хотя Брайс защищался на страницах «Уикли Джорнал», дело обернулось против него. Будучи не в состоянии заплатить 103 фунта штрафа, издатель скрылся. Эта история заканчивается плохо, тем более что, без сомнения, добропорядочные горожане Девона скорее поддержали бы стража порядка, нежели донкихотствующего защитника прав преступников. Человек, опережающий свое время, Брайс был редким примером того типа людей, которых начнут уважать лишь в последующих поколениях, журналиста-агитатора[799].

У отважного Брайса было мало последователей в прессе XVIII века. Большая часть издателей сохраняла строгий нейтралитет в происшествиях локального масштаба. Исключение составлял опять же Лондон. Здесь подъем политической журналистики в конце XVIII века вызвал серьезные перемены, хотя и не всегда положительные для авторов газетных статей. В Англии большинство профессиональных авторов, чьи имена дошли до нас, были проплаченными правительственными агентами. У этой должности не было какого-то особенного названия, они просто снабжали информацией газеты, дружественные по отношению к правительству, причесывали иностранные новости, распространяли клевету, очерняли имена политиков из оппозиционных партий. Кроме того они писали памфлеты, так же как и Дефо за век до них, им было не важно, где в итоге появится их убедительная речь: в серийном издании или в отдельном памфлете. Нам известна их работа не благодаря тому, что они были так уж талантливы, а потому что их имена и размер жалованья были в списках Казначейства. Карьера их складывалась из низких и бесславных деяний, хотя власти были готовы платить внушительные суммы в надежде привлечь на свою сторону талантливых авторов. Даже нравоучитель Сэмюэл Джонсон был готов принять пенсию от графа Бута, фаворита и министра Георга III. Джон Уилкс, служивший другой партии, радостно обозвал его «Пенсионером Джонсоном». Несколькими годами ранее в «Словаре», сделавшем его знаменитым (1755), Джонсон рассуждал о цинизме своего времени, дав «Газетер» определение «предельного позора, которого только могли достичь негодяи, нанятые для того, чтобы защищать придворные интересы»[800]. Он явно еще не подозревал, что ему придется выгодно продать свое перо.

Предположение о том, что автор газетных статей не более чем проплаченный политиками агент, сделало слово «журналист» наименованием позорной профессии, которое сохранилось еще в XIX веке. Писать для газеты не считалось респектабельным занятием. Драться на дуэли с газетчиком считалось, мягко говоря, унизительным, впрочем, оно и к лучшему. Тем, кто нанимался работать для газеты, было запрещено иметь легальную профессию в Англии, согласно постановлению 1807 года. Уже в 1860 году на полном серьезе велась дискуссия на тему того, можно ли дисквалифицировать человека, претендующего на государственный чин, если до этого он писал для «Таймс»[801].

У политиков был свой взгляд на людей прессы. Хотя они были абсолютно убеждены в необходимости управлять прессой, те, кто зарабатывал на жизнь в этой сфере, продолжали нуждаться. Даже профессиональные писатели, такие как сэр Вальтер Скотт, считали звание журналиста сомнительным. «Никто кроме самых отъявленных мерзавцев не пойдет работать в ежедневную печать, разве что в скромный деревенский журнальчик», таково было типичное мнение. Когда Джон Гибсон Локхарт, друг прославленного писателя, соблазнился редакторским постом в новой лондонской газете, Скотт отсоветовал ему: «Я полагаю, что это безрассудство для любого молодого человека, вне зависимости от его дарований, жертвовать, даже номинально, определенным положением в обществе в надежде стать исключением из правила, которое в настоящее время еще ничем не опровергнуто». Другой друг соглашался с ним: «Я бы не считал предложение стать редактором газеты лестным для моих чувств адвоката и джентльмена, хотя оно и воздавало бы должное моим талантам». Даже после выхода Великого законопроекта о реформе (1832 года), события, в котором газеты сыграли очень важную роль, журналистику продолжали стигматизировать. В 1835 году «Ландон Ревью» справедливо писал: «Те, кто на регулярной основе связан с газетной печатью, по большей части исключены из того, что понимается под хорошим обществом».

Интересно, что подобное отношение касалось только газет, к политическим журналам это не относилось. Здесь джентльмен мог реализовать свои таланты и в самом деле приобрести хорошую репутацию, ведь те, кто писал в журналы, подписывались своим именем, а газетчики прятались под покровом анонимности. Именно поэтому, а еще потому, что они меняли свои политические предпочтения как перчатки, журналисты заработали себе сомнительную славу:

«Как могут люди не гнушаться связями с теми, в чьей власти причинить тайную боль, кто имеет обыкновение использовать эту власть против членов общества… Как может общество уважать людей, которые не уважают сами себя и друг друга; которые, когда их доходам угрожает опасность, могут на полном серьезе говорить в возвышенном тоне о благородном характере печати в их стране, талантливой и целостной, но которые, в целом, оскорбляют друг друга словами, уместными лишь в низкосортных пивнушках, взваливают друг на друга обвинения в бесчестности и дремучем невежестве?»[802]

При этом политические журналы и памфлеты получали довольно высокую оценку по сравнению с газетами. В конце XVIII века памфлеты считались весьма уважаемым средством политической дискуссии, это был шаг вперед по сравнению с ранним периодом существования печати. Это послужит напоминанием, если таковое необходимо, что примитивный взгляд на развитие новостей как на последовательную эволюцию от манускриптов к печати, от памфлетов к газетам не отражает подлинной картины. Даже в XIX веке реформаторы, политики и философы обращались к широкой публике в памфлетах.

Газетчики не улучшали своей репутации, скрывая за отдельную плату истории из частной жизни знаменитых людей (а это были самые продающие «параграфы»). Некоторые низкопробные газеты создавались специально для таких историй[803]. По словам великого агитатора Уильяма Коббета, неудача, постигшая его недолговечную газету, объяснялась тем, что он не стал опускаться до подобной практики:

«Я заметил, что дело было не в таланте, но в хитрости. Я не мог продавать параграфы. Я не мог бросать двусмысленные намеки насчет репутации мужчины или женщины с целью заставить их платить мне за молчание. Я не мог творить такие низкие и недостойные дела, которые поддерживают жизнь большей части ежедневной прессы и которые позволяют владельцам газет разъезжать в каретах, в то время как их подчиненные торгуют ложью, измеряемой строчками и дюймами»[804].

Недавно доставленные письма

Здесь мы столкнулись с одним из самых больших парадоксов новостей XVIII века: увеличение количества профессиональных газетчиков в издании новостей виделось, скорее, снижающим качество новостей, чем улучшающим его. Именно поэтому многие газеты публиковали официальные сведения дословно: отсутствие редакторской правки представлялось гарантией добросовестности. Так же высоко ценились донесения от участников событий: депеша, написанная генералом с фронта, или рассказ очевидца о каких-нибудь значительных событиях или катастрофах[805].

Использование частных или полупубличных писем было крае-угольным камнем новостного репортажа, основанного на устоявшейся традиции, согласно которой достоверность донесения была тесно связана с положением того, кто приносил весть. Мы наблюдали подобное в ситуации с инструкциями, отправляемыми с доверенными курьерами по почтовым дорогам Римской империи, а также в обмене корреспонденцией в средневековой Европе. Традиция основывалась на том, что обмен новостями происходит в частной переписке между высокопоставленными лицами, и верить им можно, потому что честь автора писем лежала в основе доверия к его информации. Это утверждение было, само собой, скомпрометировано, когда новости стали публиковать в форме памфлетов и продавать за деньги люди низшего сословия[806].

Издатели пытались противостоять этим инсинуациям, придавая новостям, предназначенным на продажу, форму частных писем. Тысячи памфлетов XVI века назывались словом «письма» (по-французски lettre, по-немецки Brief, по-итальянски lettera) или «настоящая депеша» и тому подобное. Иногда там и вправду содержался текст такой депеши, зачастую дословно и полностью, и даже с приветствием и прощанием.

Эпистолярная форма также подвергалась насилию. Во времена яростных религиозных конфликтов в конце XVI века ничто не могло красноречивее показать коварные планы вероломного противника, чем публикация перехваченного письма. Пристыженному автору не оставалось ничего другого, как объявить опубликованные письма подделкой. Иногда так оно и было, хотя аутентичность манеры в таких случаях была просто убийственной. В XVII веке в форме писем писались политические сатиры, что было вполне предсказуемо; особенно такие письма распространились во времена французской Фронды. В период мощного протеста против правления кардинала Мазарини почти пятьсот памфлетов имели самоназвание «писем», хотя они и были написаны в основном стихами[807]. Впрочем, публикации настоящей перехваченной корреспонденции продолжались вплоть до конца XVIII века и производили показательный эффект. В американской войне за независимость британцы часто публиковали депеши генерала Вашингтона, попавшие к ним в руки, и наблюдали, как это повлияет на боевой дух противника[808].

Письма имели столь необычный статус, потому что до конца XVI века они были атрибутом власти и положения в обществе. Только образованные люди могли написать письмо, да еще и правильно. А для того, чтобы доставить письмо, нужно было иметь доступ к почтовой сети или нанимать курьера. Все эти аспекты корреспонденции стоили денег и потому были скорее прерогативой членов элиты. Эти люди, исключая ученых, в основном, благодаря своему социальному статусу, были информированы и проявляли политическую активность. Частная переписка в этих кругах была совершенно естественным выражением общественной жизни. Наряду с семейными новостями они могли обсуждать торговые сделки и политические события, которые могли повлиять на их перспективы и положение. Хорошим примером может послужить переписка виконта Скадамора, мирового судьи и члена Парламента, служившего также несколько лет послом Карла I в Париже[809]. Скадамор жил в неспокойные времена и, находясь в семейной резиденции в Херфордшире, чувствовал необходимость быть осведомленным о текущих событиях. И у него имелись на то средства. Четверо из числа его регулярных корреспондентов были профессиональными информаторами, получавшими до 20 фунтов в год за еженедельные отчеты (примерное жалованье деревенского викария). Скадамор также получал известия от некоторых официальных лиц, например от тосканского посла, с которым он был в дружеских отношениях, сэра Генри Герберта. Братья Скадамора обеспечивали его новостями с военного фронта, а прочие члены семьи рассылали печатные памфлеты. Многие из этих писем были личными, хотя и не вполне интимными. Предполагалось, что ими можно поделиться с членами семьи, соседями и выдающимися членами местного светского общества. В некотором смысле местная иерархия создавала сеть обмена новостями, эквивалентную той, что сложилась среди купеческого сообщества.

Такие новостные сети, тем не менее, веками оставались эксклюзивной нишей для избранных. Только в XVIII веке ведение корреспонденции стало доступно более широкому кругу граждан. И потенциальное значение европейских новостных сетей было огромно.

Век переписки

Джордж Вашингтон на редкость спокойно относился к публикации своих перехваченных писем. Он писал их так много — до нас дошло около двенадцати тысяч, — что некоторые просто обязаны были не дойти до адресатов. К тому времени обмен письмами между друзьями, членами семьи и деловыми партнерами стал обычным делом, и не только для признанных общественных лидеров, которые, как Вашингтон, имели доступ к привилегированным слоям общества. В XVIII веке общение при помощи писем вышло за пределы элитарного круга, став обычным средством коммуникации для миллионов людей в Европе и Северной Америке.

XVIII век был веком переписки. Достижения в образовании, почтовые сети, доступность письменных материалов послужили толчком для расцвета эпистолярной культуры. И, впервые за всю историю, коммуникационная революция повлияла в равной мере и на мужчин, и на женщин. XVIII век стал началом долгого пути к устранению зияющего разрыва в образованности людей разных полов. В Амстердаме к 1780 году соглашения о помолвке лично подписывали 85 процентов мужчин и 64 процента женщин (для сравнения — в 1630 году было 57 процентов мужчин и 30 процентов женщин). Во Франции лишь 29 процентов мужчин и 14 процентов женщин могли подписаться в 1690-м; сто лет спустя количество грамотных людей выросло: 48 и 27 процентов соответственно. Эти цифры покажутся меньше, если вспомнить, что значительную часть территории Франции составляли сельскохозяйственные угодья (грамотность была намного выше в городах, особенно в Париже), но даже в провинциях достижения были поразительны. В сельской местности в окрестностях Турина на севере Италии процент грамотных мужчин вырос с 21 до 65 за 80 лет, а женщин — с 6 до 30 процентов. В самом Турине 83 процента мужей и 63 процента жен сами подписывали брачные договоры в 1790 году[810].

Женщины, также представленные в разных социальных классах, благодаря растущей мировой экономике столкнулись с непривычным избытком доходов (пусть и небольшим). Молодые незамужние женщины, не обремененные семейными обязательствами, с особенным рвением вступали в переписку с друзьями семьи и потенциальными кавалерами.

Эпистолярный бум поддерживала и развивающаяся инфраструктура. Развитие школьного образования (особенно школ для девочек) было очень важно.

Затем возникло особое искусство, вызванное к жизни условностью переписки, — эпистолярные книжки. Это был почтенный жанр, популярный в свете с тех времен, когда Эразм Роттердамский поставил переписку во главу гуманистического самовыражения. Два его пособия по переписке стали бестселлерами моментально[811]. У Эразма была одна манера, у Цицерона — другая, но по мере того как переписка стала достоянием широкой общественности, руководства по переписке адаптировали стиль и содержание под нужды менее требовательных потребителей. Процесс был постепенным; средневековая условность, подавлявшая индивидуальность в письменной культуре, была очень сильна. «Верное обучение» Джорджа Снелла 1649 года демонстрирует структуру письма, весьма близкую к средневековым рекомендациям, так же как и некоторые французские Secrétaires[812]. В январе и феврале 1789 года, в самый канун Французской революции, был составлен перечень товаров покойного книготорговца Этьена Гарнье из Тройе, города на севере Франции. Среди разнообразных книг были и три руководства по письмам: Secrétaire à la mode, Noveau Secrétaire, Secrétaire des dames[813]. Там содержались избранные образцы писем для разнообразных ситуаций в обществе. Secrétaire à la mode был удобно разделен на две категории: деловые письма (извещения, жалобы, извинения) и письма вежливости (поздравления, благодарности, соболезнования или уведомления о визите).

15.2. Эдвард Кольер, «Письменный набор». Все, что может понадобиться, чтобы написать письмо в конце XVII века, в одном натюрморте

Хотя Гарнье обслуживал в основном клиентов, располагающих небольшим достатком, — он был специалистом в продаже книг по дешевке, плохо изданных и непритязательных, известных как Bibliotéque bleue. Эти руководства пользовались спросом[814]. Всего у него на складе было около 5832 копий этих трех наименований. Для обычных клиентов Гарнье это было любопытное приобретение: образцы писем, которыми обмениваются люди с достатком и положением в обществе, вряд ли пригодились бы ремесленникам и торговцам, которые составляли целевую аудиторию Bibliotéque bleue. Эти издания печатались постоянно на протяжении века. И все же со временем издатели также начали выпускать собрания писем, тщательно отобранных для новых потребителей, вступивших в переписку. Одним из таких изданий стали «Письма, написанные к некоторым друзьям» — собрание 272 образцов писем, отобранных и изданных лондонским издателем Сэмюэлом Ричардсоном. Книга была успешна, хотя ее совершенно затмило другое произведение Ричардсона того же года: «Памела, или Вознагражденная добродетель», роман, в котором повествование ведется полностью через серию личных писем. Впитав новую моду на переписку, эпистолярный роман стал сенсацией XVIII века, распахнув окно в личную жизнь его героев, при этом умело используя репутацию письма как надежного источника информации.

Всплеск корреспонденции в XVIII веке открыл важную сторону в сетях коммуникаций. Было бы логично предположить, что те письма, которые выживут в частных и публичных архивах сотнями и тысячами, станут богатым источником новостей. Однако это не всегда было так. Те авторы, которые только вступили на эпистолярную стезю, не всегда использовали свое перо для обсуждения известий. Можно перелопатить сотни писем и обнаружить весьма скудные комментарии относительно новостей, за исключением дел семейных и торговых сделок[815]. И на то были практические причины. Начнем с того, что, хотя использовать почтовую систему стало намного легче и надежнее, это все же было дорого. Цена почтового отправления строго зависела от его веса и дальности доставки. Небольшую часть писем доставляли без предоплаты. Для многих корреспондентов радость от получения письма умерялась необходимостью расплачиваться за это, а сумма могла быть значительной. Хотя письма бесперебойно проходили по почтовым трактам, уведомления о доставке в те времена вовсе не считались обязательными. Лишь опытные корреспонденты (чаще всего агенты деловой переписки) регулярно посещали почту и забирали письма.

Таким образом, использование почтовой системы в те времена требовало от большинства тщательного планирования расходов. В колониальной Филадельфии Бенджамин Франклин, например, считал, что в целях экономии его супруге стоит воздержаться от письма соболезнования к ее недавно овдовевшей сестре[816]. Многие из тех, кто пользовался услугами почты, были дельцами и торговцами. Исследование 608 писем, отправленных из Парижа между 1830 и 1865 годами (все они содержатся в Musée de la poste в качестве свидетельства франкирования — предварительной оплаты почтового сбора), показывает, что лишь 15 процентов от общего числа имели личный характер. Все остальные касались коммерческих и банковских сделок (47 процентов) или же были письмами от нотариусов и адвокатов и касались юридических дел (38 процентов)[817]. Эти пользователи почтовых услуг были самыми заинтересованными: большая часть правительственных реформ в области почтовых сообщений проводилась на коммерческой основе[818]. Авторы деловых писем предпочитали тщательно следовать условностям и правилам, изложенным в руководствах по переписке. Их манере не свойственны были лирические отступления, сплетни и даже личные мнения.

В XVIII веке в эпистолярном стиле наметились серьезные изменения. Если в XVI веке подчеркивалось выражение формальной риторической образованности, то в XVIII веке письма писали в более задушевном тоне. Письма, как отныне считалось, должны передавать «верный портрет сердца»[819]. Сердечные мотивы усилились с тех пор, как к переписке стали причастны женщины, воодушевленные не только руководствами по переписке, предназначенными специально для них, но и героинями эпистолярных романов. Новая прослойка грамотных и образованных женщин редко вмешивалась в политику. Они были членами читающего сообщества, которое не включало их в круг обращения новостей и не поощряло их высказывать свое мнение на этот счет. Многие их письма касались без-опасных тем, как то: семейные дела, маленькие домашние трагедии, слуги, местные развлечения, погода — или же там содержались ответы на другие письма.

Если оценивать вклад, который внесли авторы писем XVIII века в распространение новостей, самым важным аспектом будет их заинтересованность в общении с новыми периодическими изданиями: журналами и газетами. Все газеты содержали копии писем, были ли то депеши, перепечатанные слово в слово, или послании от подписчиков. Читатели забрасывали редакцию своими комментариями, жалобами и предложениями; такие письма можно было вручить лично, и, следовательно, корреспонденты не тратили на них много. Поток входящей почты был очень и очень велик («Ландон Газетт» заявляла, что получила 861 письмо за четыре месяца в 1761 году[820]), особенно с тех пор, как у редакторов прибавилось другой работы. Но читателей нельзя было игнорировать. Иногда они присылали детали происшествий, которые годились для включения в текст издания. Особенно полезно это было в городах, стоящих в стороне от развитых новостных сетей. Однако было бы опасно доверяться исключительно волонтерам-энтузиастам, и издатели об этом хорошо знали. «Нас заверили из Шрусбери, — писал редактор «Бирмингем Газетт» в мае 1749 года, — что отправленная оттуда информация, использованная затем в газете, в отношении фейерверков, была сфальсифицирована»[821]. Безопасно рассказать о сенсационных новостях можно было, назвав информанта по имени, тем самым избавив газету от подозрений в непрофессиональной доверчивости. В «Бритиш Спай» или в «Дерби Постман» 1727 года читаем:

«Некто Томас Босток из Бузлума у Ньюкасла под Лаймом дал нам следующие сведения. Он утверждает, что один фермер, живущий у Уилн-Хаус, имеет дочь пяти или шести лет, которая на протяжении вот уже нескольких недель видит некоего демона, призрака или духа, принимающего обличье маленького человека. Его не видит более никто, кроме этого ребенка»[822].

Удовлетворять читателей было делом нелегким, и некоторые издатели могли и потерять терпение. Читатели особенно настаивали на том, чтобы их литературные излияния были приняты и напечатаны. Хотя издатели газет обращались к ним лишь от отчаяния, когда количества новостей было недостаточно, чтобы заполнить страницы газеты, это был распространенный прием. В некотором смысле читатели уводили газеты от излишней концентрации на новостях к более разнообразному содержанию, а в будущем такая смесь новостей и развлечений станет неотъемлемой частью газет нового времени.

Театр текущих событий

В целом частная переписка в качестве источника информации об истории новостей приносит одни расстройства; так же как и попытка установить, как обыватели XVIII века реагировали на спад и наплыв новостей. Внимания к политическим делам можно ожидать только от корреспондентов высшего сословия, то есть тех же самых людей, которые освещали в письмах текущие события еще в XVI веке. А та мешанина из новостей, сплетен и частной информации, которую мы находим в переписке, подчас обескураживает. Заметки о беспорядках, голоде, казнях известных преступников перемежаются со скандалами в обществе и жалобами на тесную обувь. Преступления и наказания вызывали повышенный интерес, особенно в Париже, где моду на посещение публичных казней охотно переняло высшее общество. Особым спросом пользовались окна по маршруту следования преступника на казнь, а еще лучше — окна, выходящие непосредственно на место его страданий[823]. Это было особенно занимательно, если приговоренный был благородного происхождения. В 1699 году жена советника парижского Парламента, мадам Тике, была обвинена в подкупе наемных убийц для своего мужа, в чем она чистосердечно призналась. В день ее казни на печально знаменитой Пляс де Грев весь цвет парижского общества пришел поглазеть на ее смерть. Как пишет Анн Маргерит дю Нойе, знавшая приговоренную даму, «весь двор и весь город бросилися посмотреть на это зрелище». Некоторые дома с хорошим видом «принесли владельцам больше денег, чем за них было когда-то заплачено».

Дю Нойе описывала события так, как будто это был визит в театр, где она занимала место в первом ряду, а прима готовилась дать представление:

«Я стояла у окна «Отель де Вилль» и видела, как привезли бедную м-м Тике около пяти вечера, всю в белом… Можно было предположить, что она хорошо выучила свою роль, потому что она поцеловала плаху и обратилась к другим участникам так, как будто они играли на сцене. Никто и никогда еще не видел подобного самообладания, а кюре Сен-Сюльпис сказал, что она умерла истинной христианкой. Палач был так тронут ее поведением, что промахнулся (мимо ее головы), и ему пришлось ударить еще пять раз, прежде чем ему удалось обезглавить ее… Так окончила свои дни м-м Тике, которая была украшением Парижа»[824].

Двадцать лет спустя в Париже готовились к казни печально известного Картуша, стоявшего во главе ряда громких преступлений. Масштаб этих преступлений, их сенсационный характер и беззаботность, с которой он смотрел в лицо ужасной смерти на колесе («всего четверть часа — это быстро»), обеспечили успех этому шоу. Еще до того, как он прибыл на суд, актеры «Комеди Франсез» решили разыграть пьесу, основанную на его жизни и преступлениях. Некоторым это пришлось не по вкусу, однако пьеса прошла на ура. «Меркюр» сначала осудил пьесу, а затем написал, что она «довольно забавна». После суда и вынесения приговора Картуша повели на допрос в надежде, что он назовет имена своих сообщников, а зрители уже стекались на Пляс де Грев, боясь пропустить драматическую развязку. Даже после казни страсти по Картушу не утихали. «Еще несколько дней, — писал Комертен де Буасси своей сестре, — разговоры были только о Картуше». Мать самого Регента, герцогиня Орлеанская, записала: «Я столкнулась с графом д’Ойм и шевалье де Шаубом. Они сказали мне, что Картуша казнили вчера. Я еще долго об этом размышляла»[825].

Эти события и рассказы о них служат ярким напоминанием о том, что в XVIII веке распространение новостей все еще было похоже на пестрый коллаж, составленный из свидетельств очевидцев, переписки, устных рассказов наряду с печатными изданиями. Кроме того в этих рассказах — трезвый взгляд на эмоциональность людей эпохи Просвещения. Конечно, отношение к казни как к публичному развлечению было характерно не только для Франции, хотя рядовые экзекуции на Тайберне привлекали публику куда более буйную и гораздо менее изысканную[826]. Однако оригинальная идея была та же самая: члены общества собираются вместе, чтобы стать свидетелями работы правосудия и наказания виновного; это была форма ритуального устранения, призванная излечить общество[827]. В XVIII веке, в эпоху, гордостью которой было рациональное мышление, хладнокровное лицезрение человеческих страданий ради развлечения казалось особенно вопиющим. Людовик XIV укорял нескольких придворных дам за то, что они присутствовали на казни мадам Тике; если люди вообще должны быть сострадательны, то женщинам в частности надлежит быть воплощением этого чувства. Поворотной точкой стала казнь Робера-Франсуа Дамьена, осужденного за покушение на убийство Людовика XV. Его приговорили к обычному наказанию для цареубийцы. Его тело рвали горячими щипцами, затем раны заполнили расплавленным свинцом и маслом, после чего его разорвали на части четверкой лошадей.

Толпы собирались на площади с вечера, чтобы наблюдать за этим спектаклем. Те, кому не хватило места, выстроились на улицах от Нотр-Дама, где Дамьен исповедовался в послений раз. Его мучения продолжались несколько часов: лошади тянули полтора часа, прежде чем им удалось оторвать одну из его конечностей. Это отвратительное зрелище, вероятно, заставило философов и реформаторов пенитенциарной системы высказаться против подобных карательных торжеств. Начался поиск более разумных и чистых средств карательного правосудия: все еще публичных, но без этих барочных церемоний и тщательных градаций преступлений, которые сопровождали казни.

Результатом, после тридцати пяти лет дебатов, стало принятие в 1792 году как средства казни машины для обезглавливания: машины убийства века Просвещения. Ее следовало применять равно ко всем приговоренным все зависимости от статуса, что избавляло от всех мрачных ритуалов, сопровождавших ранее ремесло палача, и препоручало бы правосудие простому и легко воспроизводимому устройству, прозванному гильотиной в честь выдающегося врача, создавшего его прототип. Первая экзекуция собрала большую толпу, которая, впрочем, осталась разочарованной. Глазеть было не на что, и все прошло слишком быстро, так что толпа начала распевать: «Верните деревянную виселицу, верните нашу виселицу!».

Разочарованные зрители не подозревали, что стали свидетелями дебюта одного из главных действующих лиц в заключительных событиях той эпохи, эпохи Французской революции; событиях, которые породят первое поколение выдающихся политических журналистов и заведут искусство новостного репортажа, да и весь новостной рынок в доселе неведомые дали.

Глава 16

Плач свободы

Середина XVIII века была периодом объединения европейской прессы. Развитие еженедельных и ежемесячных журналов увеличило количество отзывов на политические темы. Количество газет постепенно росло, возникали новые, исчезали старые, рынок поддерживали все новые и новые читатели. Издатели зарабатывали на жизнь, скармливая подписчикам новости дважды или трижды в неделю. Но это время так и не стало периодом необычайных инноваций на новостном рынке. В Британии благодаря политике Парламента (который теперь созывался в установленное время на ежегодные сессии) внезапные приступы активности вызывали такие же внезапные позывы в прессе. Газетная кампания, несомненно, вынудила министров отступить с позором во время акцизного кризиса 1737 года и вызвала яростную реакцию оппозиции кабинету Уолпола, но после его смещения в 1742 году пылу у них поубавилось. Во Франции «Газетт» продолжала свое победоносное шествие, не обремененная конкуренцией. Самый стремительный рост активности в печати наблюдался вдали от тесно населенных центров: в провинциальных городах Англии и Франции (в недавнем прошлом, надо сказать, изобилующих аполитичными рекламными листовками) и в американских колониях[828]. Все больше и больше сообществ предпочитали одну-единственную газету, как правило, созданную по образу и подобию местного газетного авторитета. Переняв у него и стиль, местные газеты, конечно, лишались возможности выработать свой собственный. Над этим еще предстояло работать.

В последние десятилетия XVIII века процветающий и довольно нетребовательный рынок новостей сформировался с потрясающей быстротой. Во Франции, Англии и американских колониях новые политические перипетии привнесли свежую струю в роль прессы в жизни общества и увеличили оборот газет. Впервые за все время газеты играли жизненно важную роль не только в передаче, но и в формировании политических событий. Это была новая веха на пути к узнаваемой современной газетной индустрии.

Уилкс и свобода

Для философа эпохи Просвещения Джон Уилкс был довольно необычной персоной[829]. Беспринципный, хитрый и очень амбициозный, Уилкс сочетал разгул в личной жизни с рыцарством в делах публичных. Он был вечно в долгах, крайне непритязательно относился к выбору друзей и не имел привычки держать слово. В зрелом возрасте, имея за плечами ничем не выдающуюся карьеру, Уилкс неожиданно обнаружил в себе вкус к публицистике. Причина крылась в свободе, отведенной прессе. К тому времени как он завершил свои злоключения, приемлемые границы того, что можно было обсуждать публично, так же как и роль печати в политических процессах, подверглись переоценке.

Уилксу повезло нащупать свою тропу к успеху в тот момент, когда новый король, Георг III, возродил партийную политику. Смена монарха неизбежно привела к волнениям в правительственной элите, так как король, желающий ставить собственную печать на делах, собирался играть решающую роль и в правительстве. Георг III принимал советы от лорда Бута, хрупкого и чувствительного шотландца, не стеснявшегося использовать оказанное ему доверие, чтобы раздавать милости своим друзьям и наказывать врагов. Недовольство вигов, потесненных на политической арене, повлияло на мирные переговоры, завершившие Семилетнюю войну в 1763 году весьма невыгодно для Англии. И Уилкс не упустил возможности обратить свое перо в орудие вигов.

Знаменитая газета Уилкса, «Норт Брайтон», была прямым ответом на попытку Бута формировать общественное мнение при помощи своего собственного недавно учрежденного издания, которое называлось Брайтон[830]. Уилкс начал первый выпуск высокопарной речью в защиту свободы прессы, «твердого оплота свободы в этой стране… под гнетом злобных министров». Начало было многообещающим для любителей политической философии, однако журналистские принципы Уилкса лучше выражены в типичном откровенном обращении к его финансовому покровителю, лорду Темплу: «Никакая политическая газета не придется по нраву публике, если ее не приправить хорошенько сатирой на личности»[831]. «Норт Брайтон» была беспощадно грубой, вызывающе откровенной и часто переходила на личности. Союзники из вигов снабжали ее поистине разрушительной информацией. Так, обличение хищений в армии завершалось безумным обвинением против Государственного секретаря: «Самый коварный, низменный, малодушный, грязный выскочка, который когда-либо протискивался к креслу секретаря».

Причем Уилкс не принимал этих высказываний всерьез. Когда Джеймс Босуэлл обвинил его в агрессии по отношению к Сэмюэлу Джонсону при встрече на нейтральной территории в Италии, Уилкс радостно признался, что как частное лицо он весьма высокого мнения о Джонсоне, но при этом сказал: «Я взял за правило проявлять агрессию ко всякому, кто против меня и моих друзей»[832]. Журналистика для него была не инструментом для передачи новостей, а двигателем пропаганды. «Норт Брайтон» жила тем, что «вонзала кинжалы в грудь некоторых неугодных». Не все жертвы относились к этому спокойно, но дерзости Уилксу было не занимать, а освещенная в прессе дуэль с одной оскорбленной жертвой из числа аристократов, графом Талботом, лишь способствовала его славе. Когда власти попытались заставить его замолчать, пообещав должность, Уилкс пообещал, что и об этом тоже все вскоре узнают.

Многое и вправду стало известно во время газетной кампании против Уолпола. Уилкс вышел на новый уровень, связав все политические неудачи с личностью короля. В печально известном номере 45 «Норт Брайтон» Уилкс высказывался с беспрецедентной вольностью о речи короля, зачитанной от имени монарха на открытии Парламента:

«Каждый, кто считает себя другом этой страны, должен сокрушаться о том, что коронованная особа, наделенная столь великими и благородными качествами, которую Англия верно чтит, может дойти до того, чтобы давать от своего священного имени разрешение на самые гнусные деяния… Я желаю, так же как и любой человек в королевстве, увидеть честь короны восстановленной в истинно королевском величии. Я проливаю слезы, видя, как она опустилась до торговли собой»[833].

Это не могло остаться без ответа. Власти выпустили ордер на арест всех, кто был связан с публикацией. Ставки поднялись. До этого момента «Норт Брайтон» была, по сути, инструментом споров внутри политической элиты. Теперь же, после ареста издателя, типографа, перевозчика и разносчиков (всего 49 человек), у Уилкса появилась возможность, которой он так ждал: испытать на прочность границы свободы прессы.

Судебное дело касалось двух вопросов: мог ли Уилкс как член Парламента быть освобожден от ареста за клевету (пусть даже такую чудовищную); и насколько был законен ордер на арест, в котором было названо скорее само преступление, чем его участники. По обоим пунктам «Норт Брайтон» была оправдана. Участников публикации освободили и выплатили им компенсацию за ложный арест. Уилкс стал знаменитостью. До суда Уилкс тревожился, что его никто не знает в лицо. Теперь этот недостаток был исправлен, в первую очередь, благодаря враждебному, но очень широко распространенному печатному органу Уильяма Хогарта (он был тори, а значит противник). Вскоре лицо Уилкса было повсюду: на листовках с балладами по случаю его освобождения, отпечатанное на фарфоровой посуде, на чайниках, на табачных листах[834]. Таковы были плоды славы в Лондоне XVIII века. И хотя обвинения в непристойном поведении и бегство за границу замутили воду, у Уилкса все еще были сторонники. Его борьба за место в Парламенте от Миддлсекса в 1768-м и 1769-м сделала его чуть ли не национальным героем.

Пресса приободрилась и стала пробиваться дальше по всем фронтам. «Ландон Дэйли Пост энд Дженерал Адвертайзер» была в основном рекламной газетой, пока новые издатели, Генри Вудфолл и его сын Генри Сэмпсон Вудфолл, не дали ей новую жизнь. Газету переименовали в «Паблик Адвертайзер», а ключевым нововведением стало то, что вдобавок к известиям внутренней политики в газете появились резкие политические эссе, публикуемые анонимно как «Письма Юния». Они имели весьма антиправительственный настрой, так что в 1769 году письмо, адресованное королю, привело к аресту Вудфола-младшего и нескольких других членов редакции, лишь перепечатавших то, что, по сути, было невероятно точным личным выпадом. «Главное несчастье всей вашей жизни, — писал Юний королю, — в том, что вы никогда не услышите голоса правды, до тех пор, пока не различите его в жалобах вашего народа»[835].

Трое редакторов предстали перед судом. Лорд Верховный судья Мэнсфилд управлял присяжными, так как только судья мог определить, имела ли место мятежная клевета. Присяжным предстояло установить, были ли обвиняемые ответственны за эту публикацию.

Упрямый отказ присяжных следовать указаниям коренным образом изменил закон о клевете и значительно уменьшил случаи его использования как средства контроля над прессой. Хотя обвинение в мятежной клевете все еще висело над прессой, английским властям нужно было убедиться в сговорчивости коллегии присяжных, а не только в послушном судье, а это было сложнее.

16.1. Плоды славы. Джон Уилкс, увековеченный на эмали

До сих пор газеты направляли свои нападки на правительство, и в этом они полагались на поддержку недовольных из числа политической элиты. Теперь внимание переключилось на прерогативы Парламента как такового. Право на публикацию процедур заседания Парламента было спорным на протяжении века, с тех пор как репортажи с заседаний поддержала парламентская оппозиция Карлу I в 1640 году. Во времена Реставрации свобода была урезана Карлом II, затем это право периодически вновь возвращали и снова запрещали. Это было, в основном, заботой оппозиции, о которой она легко забывала, случись ей оказаться у власти. Газеты подрывали авторитет власти, печатая «отрывки» из речей, зачастую имеющих отношение больше к воображению автора, нежели к реальному положению дел. Сэмюэл Джонсон, создавший себе имя на парламентских репортажах, признался друзьям, что так полюбившаяся всем речь Питта была полностью его работой: «Я написал эту речь в каморке на Эксетер Стрит»[836].

Идея возникла в 1771 году, когда типограф замечательного «Миддлсекс Джорнал ор Кроникл оф Либерти» был призван к ответу вместе с другими соучастниками из-за того, что они предали гласности дебаты в Палате общин, что противоречило регламенту. Уилкс, бывший теперь лондонским чиновником, смог при помощи бессовестных манипуляций судебным процессом добиться закрытия дела на основании того, что заявленное нарушение не противоречит существующим законам, а обнародование опровергает неотъемлемые права. Дабы не вступать в открытое противостояние с мнением лондонцев, Парламент сдался. Больше попыток репортажа с парламентских дебатов не предпринималось. Поскольку ведение записей было теперь запрещено, журналистам приходилось полагаться на несовершенную память и живое воображение[837].

Эти противостояния ознаменовали замечательный прорыв в принципах свободной прессы, обладающей правами как докладывать о событиях, так и предлагать читателям свое мнение (и, в том числе, едкую критику). В начале XVIII века Верховный судья Холт считал, что критика правительства является преступлением, потому что «для всех правительств необходимо, чтобы народ имел о нем хорошее мнение»[838]. Шестьдесят лет спустя такое мнение уже считалось устаревшим; стало аксиомой утверждение о том, что «государственных мужей следует исправлять, если они совершают промахи, и карать, если они совершают злодеяния», и делать это должна пресса[839]. Человек типа Уилкса вполне мог выжить — и даже благоденствовать — благодаря тому, что его взгляды претерпевали трансформации довольно быстро. Это защищало его от последствий его неуемной наглости, которая веком раньше могла привести его к краху.

Как пресса собиралась распорядиться новыми свободами, еще предстояло увидеть. Некоторым казалось, что теперь газеты приобрели право высказываться с неприличной грубостью. Когда в 1772 году «Миддлсек Джорнал» напечатал комментарий по поводу королевского путешествия, многим казалось, что это нарушило установленные границы приличия:

«Его Величество, как нам сообщили, намеревается совершить поездку по Англии. Такой слабый человек, безусловно, наделен мудростью. Ему отлично известно, с каким презрением и неуважением относятся к нему во всех частях королевства, чтобы он мог выставить себя на позор, с каким он, несомненно, будет повсюду встречен. Вместо путешествия по Англии он запрется в Кью»[840].

Для политиков лучше всего было надеяться, что обезумевшие газетчики найдут себе более удобную жертву. Летом 1776 года, например, газеты как будто отвлеклись на тревожные размышления о зловещих событиях в американских колониях. Тем временем Лондон занимали два необычных (и взаимосвязанных) судебных дела: обвинение герцогини Кингстон в двоебрачии и последующий суд над драматургом, автором комедий Сэмюэлом Футом, принципиальным ее гонителем, обвиняемым в содомии. В случае с герцогиней правовые аспекты не содержали никакого риска. В зависимости от исхода ее признали бы герцогиней, или же, если ее первый брак был бы подтвержден, графиней Бристольской. Но суд вершился над женой пэра, всей Палатой лордов, Вестминстер Холл был переполнен, а заседание Палаты общин отложено. Фут, сделавший состояние на сценических воплощениях политических деятелей и приобретший из-за этого немало врагов, привлек меньше внимания, но в конце концов был оправдан (после неожиданного личного вмешательства короля)[841]. В Лондоне, как и в Париже того времени, театр играл важную роль в развитии культа знаменитостей, а еще давал пищу ненасытным газетам.

16.2. Тот самый Сэмюэл Фут. Его форма политической сатиры создала ему слишком много влиятельных врагов

Вне всякого сомнения, нахальная и падкая на сенсации пресса пришлась по вкусу читателям. В последние десятилетия XVIII века политика стала национальным видом спорта. Так же как в 1760-х и 1770-х, в провинциальных газетах освещались разногласия по поводу членства Уилкса в Парламенте, с 1780-х годов началась мощная кампания по поддержке парламентских реформ в прессе по всей стране.[842] Провинциальные газеты обычно придерживались привычного распорядка, публикуя выпуски раз в неделю. В Лондоне преобладали издания, печатавшие ежедневные новости. Эти газеты теперь стали важной частью политической сцены, они набирали профессиональные обороты, перемежая политические новости с рекламой, светскими сплетнями и заграничными новостями.

Разделенная семья

Трансформация английской прессы придала новый импульс политическим интересам, не в последнюю очередь благодаря продолжавшемуся кризису в американских колониях. Но действительно важным — поистине ключевым моментом — было то, что первый серьезный вызов целостности британской имперской власти не повлек за собой тотального глухого лоялизма. Кризис американского самосознания породил разногласия в Англии, где борьба колонистов за права и прерогативы нашла немало защитников.

Сквозь призму истории прессы Американская революция видится семейной ссорой, тем более болезненной, что она ударила по членам одной семьи. Чувство родства пустило глубокие корни, связь усугубила противоречия, обострившиеся в 1760-х. Пуповина, протянувшаяся до самого Лондона, сформировала раннюю историю американских газет, Лондон был источником новостей, а его газеты — образцом, которому нужно следовать.

В колониях газеты развивались спорадически[843]. Хотя в Бостоне печатня открылась уже в 1634 году, до 1690 года не только не было попыток учредить новые периодические издания, но и существовавшая «Паблик Оккеренсес» (Public Occurrences Both Foreign and Domestic) закрылась после первого выпуска. Только в 1704 году при поддержке властей местный почтмейстер Джон Кемпбелл получил разрешение на распространение своей газеты «Бостон Ньюс-Леттер». Как было в случае с первыми европейскими газетами, Кемпбелл механизировал существующую почтовую службу. Будучи почтмейстером, он понял, что можно извлечь пользу из привилегированного положения, рассылая регулярные рукописные новости лучшим клиентам. Его печатный еженедельник почти не отличался от этой модели. «Бостон Ньюс-Леттер» на протяжении всей службы Кемпбелла была выжимкой европейских, преимущественно лондонских новостей.

Кемпбелл не был идеальным газетчиком. Он был придирчив и склонен жалеть самого себя; если считал, что читатели не ценят его усилий, то писал длинные оправдательные заметки. Но его видение того, какой должна быть газета, оказалось очень эффективным. Бенджамин Харрис, покрытый боевыми шрамами лондонский полемист, чья газета потерпела крах в 1690-м, попытался вовлечь местное общество в дебаты относительно дел в Бостоне. Кемпбелл, наоборот, публиковал очень немного местных новостей. «Бостон Ньюс-Леттер» была скрупулезным до тошноты перечнем выдержек из лондонских газет. От своей программы Кемпбелл отказываться не собирался, поэтому его новости несколько отставали от европейских. К 1719 году он дотошно сообщал о событиях годичной давности.

Это начинало принимать форму навязчивой идеи, которую, к счастью, не разделяли прочие газетчики в колониях. С 1719 года у Кемпбелла появился соперник в Бостоне, затем появились газеты в Филадельфии, Нью-Йорке, Ньюпорте и Чарльстоне. Однако ни одна из них не избавилась от засилья европейских новостей. Анализ содержания «Пенсильвания Газетт» с 1723-го по 1765 год показывает, что в течение этого долгого периода 70 процентов новостных статей были посвящены континентальной Европе или Британии[844].

Итак, география и логистика окончательно вынудили американские газеты следовать по пути своих европейских прародителей. Большие расстояния между сообществами, протянувшимися вдоль скалистого берега, существование колоний с разными типами поселений создали серию очень самобытных рынков.

И хотя европейские новости были в приоритете, долгие зимы напрочь лишали американцев возможности читать лондонские газеты из-за того, что трансатлантические переезды прерывались на несколько месяцев. Газетчикам приходилось подключать воображение, чтобы заполнить страницы рекламой, письмами читателей, интересными и разнообразными статьями. В 1730-х случился бум так называемых литературных газет. В них все чаще содержались комментарии по поводу местных политических противоречий, как, например, в Бостоне в 1720-х[845].

До 1740 года наблюдался медленный, но уверенный подъем количества новостей из других колоний. Газеты сыграли немаловажную роль в росте самосознания американского межколониального сообщества. Но собратья по ценностям у американцев были и за океаном. Общественные устои первых американских читателей состояли из протестантских убеждений, веры в право на собственность, карательное правосудие, семейные ценности, трудолюбие и превосходство Англии над прочими нациями — все так же, как и у англичан, которые, кстати, читали те же самые новости, только на несколько месяцев раньше.

Из-за этого всего и случился разрушительный кризис. Одной из причин послужил чисто европейский конфликт, интересы которого отстаивались на американском континенте, — Семилетняя война 1756-63 годов. Сражения получили освещение в колониальных газетах западного полушария. Этот кризис породил один из самых запоминающихся образов колониальной эпохи: изображение Бенджамином Франклином колоний в виде разъяренной змеи под лозунгом «Присоединись к нам или умри». Иронично, что в изначальном смысле эта карикатура (вероятно, первая в Америке) была пробританской: она служила предостережением колониям от разрушительных амбиций Франции и призывала их объединить усилия для защиты. Дебют у картинки был скромный, ее заткнули куда-то на вторую страницу «Пенсильвания Газетт» Франклина[846]. Но идею вскоре подхватили и растиражировали в газетах Нью-Йорка и Бостона[847]. Заново открытая во время кризиса Гербового Акта, она вой-дет в историю как символ сплочения патриотов.

Семилетняя война прославила британскую армию и опустошила казну. Территориальные притязания в Америке нужно было защищать постоянным военным присутствием. Чтобы обеспечить его (в буквальном смысле), британский Парламент обложил колонии налогами. Одним из них стал налог на колониальные газеты, такой же, каким облагались английские газеты: их обязали использовать гербовую бумагу, заверенную и сертифицированную.

Кризис Гербового Акта 1765 года доказал одну вещь: пресса никогда не была столь красноречивой, гордой и шумной, защищая свободу, чем в то время, когда затрагивались ее экономические интересы.

16.3. «Присоединись или умри». Пропагандистская картинка в духе Франклина

Вероятно, английскую администрацию успокоил опыт 1712 года с введением гербовой повинности. Несмотря на пугающие прогнозы, английская печать прошла испытание налогами относительно спокойно[848]. Но у американской печати не было столь глубоких корней, а с поставкой гербовой бумаги из Лондона возникали определенные логистические затруднения. Повинность отменили в течение года, но американцы, сформировавшие свои мнения под чутким руководством печати, распробовали вкус успеха[849].

Кризис Гербового Акта был важен еще по одной причине. Краткая, но яростная агитация заняла приверженцев большинства выпускаемых газет. Агитационные нотки, которые еще десять лет после революционных противоречий чувствовались в печати, противоречили сложившимся в колониальной прессе традициям. А поскольку кроме колониальных газет других органов печати в сообществе обычно не было, владельцы газет старались не задевать ничьих чувств[850]. Выверенный нейтралитет в местной политике, возможный благодаря относительно ограниченному освещению местных новостей, сослужил им хорошую службу. Это могло быть делом принципа, который исповедовал Бенджамин Франклин в «Извинении для типографов» (1731). «Типографы свято верят в то, — писал он, — что когда люди имеют различные мнения, то обе стороны имеют право быть услышанными публикой»[851]. Дух времени не оставлял места для подобных сантиментов. Типографы, выказывавшие недостаточное рвение в борьбе за свободу, терпели отписки и прохладный прием у тех, кто раньше был им друзьями. Питер Тимоти из Чарльстона внезапно из «самого популярного» превратился в «самого непопулярного человека провинции»[852]. В Чарльстоне, как и везде, местные патриоты поддерживали ту из соперничающих газет, которая больше усердствовала в прославлении свободы. Многие типографы не были в достаточной степени патриотами. Однако страсти, поднявшиеся в публичных дебатах, кипели слишком сильно для консервативных взглядов.

Именно поэтому чрезмерно патриотический тон прессы времен Революции не всегда был результатом свободного выбора. В то время как свобода яростно насаждалась в качестве основополагающего принципа революционного движения, требовалась мудрость, чтобы понять, что принцип этот не распространяется на публикацию мнений, оскорбительных для добропорядочной публики[853].Тщательное разделение на своих и чужих, провозглашаемое писателями-патриотами, было куда более категоричным со стороны народа, установившего собственную цензуру и изводившего недостаточно революционно настроенных, а иногда и громившего типографии и книжные лавки.

Соблазнительно легкий триумф противников Гербового Акта был в одном отношении обманчив. Такое единство мнений в колониальной прессе больше никогда не повторится. Долгий и медленный путь противостояния окончательно разделил колонии. Газетчики были обеспокоены тем, что им было сложно удовлетворить читателей, придерживавшихся зачастую противоположных мнений относительно текущих событий. К счастью, не одним лишь газетчикам выпало на долю бремя формирования политических убеждений в те годы. Самые значительные и влиятельные политические мнения публиковались в виде памфлетов. Наиболее успешным был «Здравый смысл» Томаса Пейна, продававшийся огромными тиражами (известно о 120 000 копий). Великолепное выступление во имя независимости, проложившее себе путь сквозь засилье законнической прозы, которая на тот момент была ведущей в дебатах, «Здравый смысл» был переиздан двадцать пять раз в тринадцати городах Америки[854]. Это лишь единичный ярчайший пример всплеска публикационной активности, достигнувшего первого пика с введением Гербового Акта, а второго — с началом боевых действий в 1775-76 гг[855]. После этого газетчики и памфлетисты уже не могли сдерживать напор. Военные действия разъединили сети сообщения и вынудили многих типографов поменять место работы. Требовалось перераспределение ресурсов в военных целях. По очевидным причинам поспешная информация о передвижении войск не поощрялась.

Революция протекала очень медленно. Между битвой при Конкорде и Парижским договором продолжалась война длиной в восемь лет (1755-83). Целых двадцать четыре года прошло с момента принятия Гербового Акта до инаугурации первого президента Джорджа Вашингтона. Пылкие юнцы 1760-х состарились прежде чем Соединенные Штаты стали независимой нацией. Напряженные кризисные моменты перемежались с длительными периодами застоя. Переход к открытому восстанию характеризовался постоянными колебаниями: заверениями в верности, мучительными протестами, и подобные настроения гуляли по всему протяженному Атлантическому побережью. Даже когда сражения завершились, всевозможные законодательные и конституционные органы работали с агонизирующей медлительностью.

Мятежные провинции представляли собой весьма своеобразную сферу распространения новостей, так как поселения с очень разными традициями пытались выдумать общее дело, несмотря на разделявшее их расстояние и едва ли схожие характеры. Последовательное чтение газетных выпусков может дать неожиданное ощущение спокойствия, незыблемости общества, которое занимается своими делами, а великие события, происходящие под боком у обывателей, их ничуть не касаются. «Вирджиния Газетт» образца 1775 года была еженедельной четырехстраничной газетой, с текстом, разбитым на три колонки, с приложениями, выпускаемыми по необходимости. Выпуск от 28 апреля открывали новости из Константинополя[856]. Парламентские дебаты в Лондоне, состоявшиеся 2 февраля, были представлены длинной речью лорда Чатама в Палате лордов. Объявления, начинавшиеся в средней колонке на второй странице и поглощавшие остаток газеты, включали продажу лошадей для вязки и обращения с просьбами о возврате беглых рабов. Первые новости о битвах при Лексингтоне и Конкорде были включены в выпуск дополнительным полулистом, датированным 24 апреля (через пять дней после события). Зачастую именно объявления давали представление о растущем беспокойстве в обществе, например, объявления о продаже имущества тех, кто покидает колонию. Но жизнь продолжалась. «Вирджиния Газетт», стоявшая «всегда за свободу и общественное благо», продолжала публиковать объявления о беглых слугах и рабах, а также всегда такие привлекательные истории о семейных неурядицах:

«Поскольку моя жена Фрэнсис ведет себя в несвойственной ей манере в последнее время, это предупреждение должно убедить всех не вести никаких дел с ней от моего имени, так как я не собираюсь отвечать за любые ее долги после этого заявления»[857].

Совершенно закономерно предположить, что благодаря Революции газеты стали относиться сами к себе серьезнее. В густонаселенных портовых городах — там, где публиковались последние известия, — у жителей был доступ через разветвленные семейные сети к огромному количеству свежайших новостей, куда более интересных, чем те, о которых они читали в газетах[858]. Большинство газет до сих пор выходило раз, максимум два, в неделю. Газеты месячной давности из отдаленных частей страны не представляли интереса, а коммерческие заметки, помещенные в объявлениях, были бесполезны для сельских подписчиков. Во время войны устные сообщения, полученные от путешественников, капитанов, вернувшихся с фронта солдат, играли важную роль в информированности простых людей.

Вне зависимости от того, что пресса сделала для Революции, Революция имела особенное влияние на прессу. Ряд газет выходил в удвоенном объеме с 1763-го по 1775 год, а затем вновь к 1790 году. В этом году американские штаты поддержали девяносто девять газет примерно в шестидесяти двух местах. Публикация газет стала одной из важнейших опор американской издательской индустрии[859]. В эпоху, когда основные произведения литературы, исторические и ученые труды были в основном зарубежными, было почти необходимо для издателя заиметь газету, чтобы остаться при деле.

В некотором смысле именно экономический интерес, а не патриотизм заставил прессу взывать к объединению нации. Воззвания в том же патриотическом тоне провозглашались во время революционной агитации, продолжались после поражения Британии и во время последующих конституционных дебатов. Пресса была в основной массе федералистской; это тем более интересно, что одним из первых актов Федеральной Конвенции было решение о секретном характере всех дебатов. Целью было оградить делегатов от публичного давления, но получилось так, что газеты лишились постоянного источника информации на время продолжительных дискуссий. Несколькими годами позже французские революционеры примут противоположное решение, поощряя присутствие журналистов на дебатах законодательных органов. Пресса вступила в свои права во время кампании по ратификации, которая была далека от неизбежного завершения. Только когда Вирджиния неохотно встала в строй, предполагаемое большинство антифедералистов в Нью-Йорке сократилось, а новая Конституция могла быть запущена.

Постоянные воззвания прессы к утверждению новой нации не могли пройти незамеченными. Когда Джеймсу Мэдисону доверили подготовку Билля о правах в 1790 году, первой поправкой к Конституции, гарантированной Конгрессом, стало обещание «не издавать законов… ограничивающих свободу слова и печати». Но этой свободе еще предстояло пройти испытание господствующей моралью, социальными условностями и агитационной политикой. На тот момент никакого противоречия между утверждением в Билле о правах в Вирджинии о том, что «свобода печати является одним из оплотов свободы и не может быть ограничена деспотичным правительством», и Актом против разглашения ложных новостей 1792 года, не было. Такое непризнанное напряжение подготовило арену для бурного расцвета враждебной агитационной культуры публичных дебатов, которая стала одновременно благословением и проклятием политики новой нации.

Пустая темница

14 июля 1789 года около девятисот горожан собрались вокруг Бастилии, старой парижской тюрьмы, бывшей на тот момент преимущественно арсеналом. Немногое осталось от авторитарной системы lettres de cachet, лишавшей свободы без суда, тем не менее это здание все еще было могущественным символом, и толпа собиралась освободить если не пару оставшихся там узников, то по крайней мере склады с порохом. Утро прошло в нервных переговорах между повстанцами и маркизом де Лонэ, командиром маленького гарнизона. Они ни к чему не привели, завязалась схватка, прогремели выстрелы. Прибытие революционных сил, в том числе солдат, заставило гарнизон сдаться. Лонэ и его солдат вытащили наружу и прикончили. Остальных выпроводили, а толпа тем временем завладела артиллерией[860].

В такой беспокойный и замечательный с точки зрения политики момент истории трудно было предположить, что именно этот день станет новой зарей истории Франции: с 1880 года он стал нацио-нальным праздником. Было освобождено всего семеро заключенных. Среди них было четыре фальшивомонетчика и два приговоренных к заключению в сумасшедшем доме. Это едва ли соответствовало образу политических пленников или жуткой славе Бастилии. Реакция периодики, как во Франции, так и за границей, была очень сдержанной. «Газетт де Франс», естественно, вообще проигнорировала происшествие. Иностранная пресса докладывала о нем как об уличных беспорядках, не придавая большого значения. На самом деле, в смысле реальной политической силы, оно не стоило ни созыва Генеральных Штатов, ни Клятвы в зале для игры в мяч, ни вынужденного возвращения короля из Версаля. Из событий революции мятеж в Гренобле в 1788 году был куда более серьезным вызовом старому режиму, хотя сейчас о нем едва вспоминают.

Во всем виноваты новые парижские журналисты, которые спасли взятие Бастилии от забвения. Памфлеты, написанные в праздничном тоне, иллюстрированные листовки представляли падение пустой темницы символическим пробуждением угнетенных людей[861]. Эту тему подхватили и газеты. «Вчерашний день, — писал Антуан-Луи Гордас в своем «Курьер де Версаль а Пари», — навсегда останется в нашей истории: он открыл путь величайшей и, пожалуй, самой удачной революции»[862].

Необыкновенные события, разворачивавшиеся во Франции с 1789 по 1794 год, сопровождались наплывом новостей во всех средствах информации: памфлетах, журналах, листовках и политических куплетах[863]. Предреволюционный политический кризис и созыв Генеральных Штатов стимулировал неуклонный рост политических памфлетов: около 1500 разных наименований в 1788-м, по крайней мере 2600 во время выборов в Штаты в первые месяцы 1789-го. Это был просто космический взлет по сравнению с четырьмя сотнями или около того, которые издавались за двенадцать лет до 1787 года[864]. Тщательно внедрявшаяся старым режимом доктрина контроля над прессой, продержавшаяся больше 150 лет, теперь просто исчезла. Пока Национальная Ассамблея была занята длительными и серьезными дебатами по поводу свободы прессы, события продолжались, а с ними и книготорговля.

В годы, последовавшие за 1789-м, избалованные и обласканные члены парижской Книжной гильдии увидели, что их мир перевернулся[865]. В предыдущие века сознательной политикой французской монархии была концентрация печатной индустрии в столице и поддержка малого количества больших предприятий. Эффективная монополия на книжную продукцию для многочисленного и процветающего населения была очевидным препятствием для инноваций. Столкнувшись с тем, что парижские книготорговцы предлагали вышедшие из употребления перепечатанные книги образца XVII века, читатели стали обращать взор в другие места, создавая оживленный рынок не совсем законных заграничных печатных образцов[866]. Теперь под давлением беспрецедентных событий рынок признанных печатных магнатов попросту растаял. Несмотря на усилия государства поддержать прессу постоянными субсидиями, в период с 1789-го по 1793 год многие гиганты парижской печати признали свое банкротство. Их место заняло новое поколение книготорговцев, почувствовавших, что горожане изголодались по актуальным политическим новостям. Чтобы удовлетворить этот запрос, они создали свою новую печать.

С 1789 года эти издатели и книготорговцы начали переделывать памфлеты в периодические серии. Дело было небыстрое и не всегда успешное. Только один из памфлетов по случаю взятия Бастилии был объявлен частью серии. Многие из новых изданий быстро исчезали. Но в период с 1789-го по 1790-й журнал — ежедневное, или издаваемое трижды в неделю, или еженедельное издание — утвердился в качестве органа революционных дебатов.

Для страны, изголодавшейся по разнообразию в годы старого режима, наступила моментальная перемена. Памфлеты революционного периода были в некотором отношении вполне традиционными: предыдущий удар по королевской власти во время Фронды в середине XVII века сопровождался похожим шквалом памфлетной литературы[867]. Но бум журнальных публикаций в те годы был небывалым для Европы. Количество столичных журналов взлетело с четырех в 1788 году до 184 в 1789-м, а затем до 335 в 1790-м. На пике революционной агитации на улицах продавали около 30000 копий разных изданий[868]. Париж внезапно захлестнула волна бурных, энергичных публикаций. Вскоре они стали управлять политическим мнением.

Многие из них, надо признать, были маленькими непривлекательными буклетами, едва различимыми в неопрятной массе дешевых памфлетов, уже знакомых типографам и читателям. В отличие от Англии, где развитие газет характеризовалось устойчивым ростом на протяжении 50 лет, французские типографы столкнулись с внезапным бумом новых наименований, у них просто не было времени на продумывание дизайна. Большинство первых новостных серийных изданий были близки по форме к памфлетам: они публиковались на удобных восьмушках и обычно состояли из восьми плотно забитых страниц политического содержания. Опытный издатель Шарль-Жозеф Панкук, умело лавировавший между политическими течениями, смог оформить свой «Монитёр», имитируя трехколоночный формат английских газет[869]. Большинство революционных газет производились менее обеспеченными печатными домами. Ценность момента требовала быстрой работы, превалировавшей над изысками.

Эти газеты не имели ни элегантности, ни сдержанности, присущей официальной прессе в других частях Европы. Не было у них и разнообразного содержания. Парижские газеты эпохи Революции были посвящены одной лишь политике. И здесь у них было преимущество в виде неиссякаемого источника предметов для обсуждения. Дебаты и речи на бесконечных сессиях Национальной Ассамблеи и ее преемников стали основной пищей многих газет, иногда даже чрезмерной. Те высокопарные газеты, что пытались дословно передать содержание дебатов, вплоть до кашля и междометий, обнаружили, что такая форма журналистики была крайне неудовлетворительной и скорее сбивала читателей с толку, чем просвещала. Но преданность точному репортажу была впечатляющей. Все основные события революционных лет, даже такие неприглядные, как резня в тюрьме в сентябре 1792 года, были скрупулезно описаны и интерпретированы.

Помимо экспериментов с подробными репортажами характерные особенности газетам Французской революции придала пропагандистская журналистика. Все ключевые фигуры эпохи революции, включая Марата, Дантона и Робеспьера, были в известной степени журналистами[870]. Многие, включая Марата, Камиля Демулена и Жоржа Эбера, сделали себе имя в политике исключительно благодаря писательскому мастерству. Марат был здесь основной фигурой: его несдержанная проза и открытая пропаганда насилия создали мрачную палитру революционной риторики, предсказывая революционный террор, когда революция пожрала сама себя. Эбер был остроумным и грубоватым представителем санкюлотов, Пер Дюшен был тоже не робкого десятка, отстаивая необходимость жестокости революционного правосудия. Но прежде всего журналистам революции нужно было успевать печатать выпуски в быстром темпе. «Необходимость писать каждый день, — по Бенджамину Константу, — есть могила таланта»[871]. Многие журналисты согласились бы; самые успешные и известные газеты Революции были еженедельными или выпускались трижды в неделю. Поэтому у многих журналистов революционного периода, зачастую спустя некоторое время, накапливались значительные объемы продукции. Мадам Ролан признавалась, что успех ее друга Жака-Пьера Бриссо объяснялся тем, что «ему работалось легко, сочинить трактат ему было так же просто, как иному переписать песню»[872]. В такой ситуации не было места глубоким размышлениям, их и не требовалось: смысл революционной журналистики был в постоянном изрыгании политической пропаганды. «Как вышло, что этот мелочный субъект наносит столько вреда общественному благополучию? — вопрошал один из якобинских врагов Бриссо в 1792 году. — Все потому, что у него есть газета… Все потому, что Бриссо и его приспешники присвоили себе рупор общественного мнения»[873].

Рупор общественного мнения мог быть весьма прибыльным. Спрос на новости был огромным, и было где развернуться конкуренции. Самые успешные газеты быстро создали себе читательскую аудиторию. «Журналь дю суар» нанял пять типографских прессов и шестьдесят рабочих, ему требовалось двести уличных разносчиков для 10000 копий[874]. Но для того, чтобы делать деньги, такого промышленного масштаба не требовалось. Один пресс выдавал 3000 копий простого памфлета в день, для прибыли более чем достаточно. Уровень безубыточности для таких публикаций составлял примерно 400 копий на выпуск. Типографы защищали свои вложения, оперируя неформальным ценовым картелем. И хотя они яростно оспаривали мнения своих конкурентов, издатели никогда не подбивали клинья своим соперникам, сбивая цену. Почти все держали цену на подписку близкой к уровню дореволюционных заграничных газет, около 36 ливров в год. С учетом политических событий, о которых они писали, этот консерватизм служил издателям на пользу, компенсируя несомненный риск, связанный с такой формой публикации. Единственным техническим нововведением революционных газет было оглавление в виде краткого перечня содержания или представленных мнений вверху первой страницы, прямо под заглавием газеты. Предназначалось это для разносчиков, которые выкрикивали содержание газет на улицах[875].

Ведущим журналистам Революции, так же как и типографам, новостной рынок принес определенные финансовые вознаграждения. Бриссо получал 6000 ливров ежегодно на посту редактора газеты (столько же получал министр в правительстве), и его пример не единственный[876]. И впрямь, для главных действующих лиц публицистическая деятельность была прибыльной: журналистика для них была орудием Революции, средством, формирующим смену событий. Влиятельность влекла за собой опасность. Это была в беспрецедентной степени смертельно опасная затея. Террор посягнул на жизни по крайней мере шестой части журналистов, творивших в первые годы Революции (1790-91), включая главных журналистов-политиков. Марат был убит в ванной, Бриссо потерпел крах вместе с жирондистами и погиб с Дантоном. Эбер, в своем издании «Папаша Дюшен» описывавший со злорадством последние минуты многих жертв гильотины, собрал большую толпу, когда пришла его очередь взойти на эшафот. Камиль Демулен был одной из последних жертв Робеспьера, крестного отца его младшего сына.

Именно в эти страшные месяцы Революция окончательно отвергла принцип свободы прессы, который оживлял ранние дебаты Национальной Ассамблеи[877]. Робеспьер, упорный защитник этого принципа с 1789 по 1793 год, осознал свою ошибку. 16 июля он созвал Комитет общественного спасения, чтобы наказать «мятежных журналистов, самых опасных врагов свободы»[878]. Незадолго до завершения своего восхождения к власти Робеспьер набросал необычный политический катехизис. Это демонстрирует степень недоверия, с которой он относился к несанкционированной вольности, бывшей в его представлении сердцем раздора внутри революционного движения:

«Какова наша цель? Использовать Конституцию на благо народа.

Кто наш вероятный противник? Богатые коррупционеры.

Какие методы они используют? Хитрость и лицемерие.

Что позволяет использовать такие методы? Невежество санкюлотов.

Следовательно, народ следует обучить.

Какие могут быть возражения против просвещения народа? Проплаченные журналисты, которые обманывают народ каждый день бесстыжими искажениями фактов.

Какой же из этого следует вывод? Мы должны запретить деятельность этих авторов как самых опасных врагов страны и обеспечить изобилие правильной литературы»[879].

В ранние оптимистичные дни Революции Мирабо и Бриссо верили, что пресса объединит общественное мнение. Их ждало разочарование. Переворот, свергнувший Робеспьера, сопровождался жесткими мерами по ограничению прессы. И Директория, и последующий режим Наполеона признавали разрушительную опасность за необузданной политической критикой. Из восьмидесяти парижских печатных домов, избранных и сохраненных наполеоновским режимом контроля печати, лишь девятнадцать специализировались на журналах и периодических изданиях.[880]

На пике революционной агитации заинтересованные читатели имели возможность выбирать из сотни серийных изданий. Масштаб преображения из застойного подконтрольного мира старого режима очевиден, хотя и не сказать, что газеты пользовались тем влиянием, которое им приписывали революционные лидеры. Серийные публикации соперничали за влияние с другими формами пропаганды, не в последнюю очередь с политическими памфлетами, которые тоже публиковались огромными тиражами[881]. В то время как в Париже общество было образованным (с высокими процентами грамотности среди мужчин и женщин), общее количество читателей газет не превышало трех миллионов, а население составляло 28 миллионов. Хотя в провинциальных городах, таких как Тулуза и Лион, происходил быстрый рост местной прессы, различие между кипящим котлом столицы и провинциальным обществом все еще было велико[882]. В Париже большая часть политической активности происходила лицом к лицу и передавалась устно, в якобинских клубах, среди делегатов к последователям Национальной Ассамблеи, в частных гостиных, наконец, в самих местах дебатов. Среди широких масс большинство граждан, призванных к активности, независимо от социального статуса, призывались и к оружию речами, беседами, спонтанными уличными сборищами. Французская революция была чрезвычайно плодотворным периодом в отношении политических песен, из которых «Марсельеза» была самой известной[883].

Периодическая пресса, несмотря на все красноречие и проповедь вселенского равенства, все же говорила на языке образованной элиты. Обличительные тирады Марата можно было понять только со словарем. Он и не делал никаких попыток быть понятным простым людям; скорее намеренно создавал дистанцию. Несколько раз в неделю его «Ами дю пёпль» («Друг народа») включал в себя «Обращение к гражданам», где Марат в возвышенном тоне ветхозаветного пророка вещал о своем мрачном видении будущего, которое наступит, ежели читатели не последуют его увещеваниям.

По крайней мере, из революционных газет парижские читатели получали ясное представление о происходящих событиях: в них не было загадочных перечислений иностранных дипломатических и военных новостей, поставленных на поток в европейских газетах в последние два века. А в газете, выходившей под названием «Папаша Дюшен» (Pere Duchene), мы видим радикальную и дерзкую попытку усвоить особенности личности, манеру речи менее образованных слоев населения, таких как солдаты революции. Папаша Дюшен был старым морским волком, вульгарным, прямолинейным и не боящимся отстаивать свои права. И хотя Эбер был самым успешным писателем того времени, десятки других писателей восприняли этот образ — красноречивое доказательство сложностей, с которыми сталкивались политические активисты, осознавшие необходимость мобилизации массового движения, но также понимавшие, что у горожан еще не сформирован необходимый лексикон, чтобы озвучить свои политические взгляды. Это также напоминает о том, что, хотя революционный газетный рынок и был огромным, но в нем было место конкуренции. Новички бесстыдно заимствовали названия у успешных соперников или меняли шкуру, когда ветер политики менялся. Многие исчезали так же быстро, как появлялись. Во времена, когда многие европейские нации имели давно установленные и надежные печатные органы (некоторые выходили непрерывно в течение ста лет), газеты времен Революции жили максимум три-четыре года.

В ретроспективе революционные газеты видятся как краткий период истории прессы во Франции между двумя эпохами стабильности и контроля. Тем не менее это был поворотный момент в истории европейской журналистики. Французская революция была первым событием в Европе, неразрывно связанным с периодической прессой. Впервые в истории газеты стали, пусть и на мгновение, доминирующим носителем печатного слова, потеснив более аристократических предшественников — книги, и даже памфлеты, сделавшие внушительную политическую карьеру. Франция в этом отношении опередила свое время. В прочих частях Европы, например, в Ирландии, политические памфлеты все еще были доминирующим средством политической агитации — как и во времена Американской революции. Во Франции, в меньшей степени в других случаях, описанных в этой главе, мы наблюдаем самое начало фундаментального переустройства европейской культуры новостей. С тех пор периодичность и регулярность новостных публикаций станет основополагающей характеристикой в общественном восприятии текущих событий. Новости внутренней политики внезапно стали очень востребованы. Начинался век ежедневных газет.

Глава 17

Как Сэмюэл сьюэлл читал газету

24 апреля 1704 года Сэмюэл Сьюэлл, гражданин Бостона, пересек Чарльз-Ривер в направлении Кембриджа, держа в руках первый выпуск еженедельной листовки Джона Кэмпбелла «Бостон Ньюс-Леттер». Сьюэлл собирался отдать копию своему другу преподобному Сэмюэлу Уилларду, вице-президенту Гарвардского колледжа; Уиллард был польщен и быстро поделился с товарищами. Сэмюэл Сьюэлл был на тот момент одним из самых уважаемых горожан в крупнейшем городе американских колоний. Лучшую половину своей жизни он провел в торговле и управлении, дослужился до советника губернатора в 1691 году, был избираем повторно ежегодно до самой отставки в 1725 году. Будучи чиновником, отцом и соседом, Сьюэлл был идеальным гражданином развивающегося общества.

Сьюэлл еще вел дневник. Это, помимо прочих его достоинств, имеет для нас особую ценность. Сьюэлл записывал каждый день все, что с ним происходило: свою работу, беседы, проповеди, на которых он побывал, новости, о которых он узнал[884].

Это свидетельство особенно ценно для исследователя истории новостей. На протяжении всего повествования мы наблюдаем трансформацию в способе изыскания и подачи новостей. К XVIII веку количество людей, у которых был регулярный доступ к новостям, значительно увеличилось. Газеты были устоявшейся частью жизни, в некоторых местах ежедневные газеты были если не нормой, то по крайней мере доступной роскошью. Но если мы можем легко оценить историю новостей с точки зрения продуктивности, гораздо сложнее узнать из первых рук, что об этом думали читатели. Внимательный читатель, записывающий свое восприятие ежедневных новостей, очень редко встречается.

Иногда действительно доступные источники информации говорят нам больше об относительно безответственных потребителях новостей. Это справедливо в отношении одного ценного источника, из которого мы периодически извлекали пользу в этой книге, — придворных записок и юридических процессов. Благодаря им у нас есть подробные записи событий в те годы, когда обсуждения публичных дел считались европейскими правителями пагубными для общественного блага. Удивительно, что это мнение относилось не столько к печатному слову, сколько к устной молве (городской совет Аугсбурга описал это как «праздные и опасные разговоры»[885]). Ибо новости не признавали никаких границ. То, что печаталось в одном городе, можно было купить и прочитать в другом; с тех пор как новости появились в общем доступе, стало очень сложно ограничить их распространение. Новости легко перемещались из манускриптов в печать, а из печати в устное слово.

Понимание этой взаимосвязи разных средств информации видно из показательного эдикта, выпущенного ко времени Каталонского восстания в 1640 году:

«Пусть никто не имеет, не читает и не слушает чтения книг или бумаг, печатных или рукописных, которые оправдывают, воодушевляют и прогнозируют восстания в этом регионе, а также продолжительные войны; пусть будет запрещено каждому, кто знает наизусть любую часть этих книг или бумаг, воспроизводить их или заставлять других слушать их»[886].

Ученые отдавали предпочтение печатному слову, так как оно содержало массу свидетельств прошедших событий. Но чиновники никогда не недооценивали устной информации (или памяти, как показывает этот пример). Читая Библию, они помнили, что «Смерть и жизнь во власти языка». Они также помнили, что «нечестивый уловляется глаголом уст своих» и очень на это рассчитывали[887]. В густонаселенных европейских городах условия жизни были стесненными, о частной жизни и слыхом не слыхивали, крепкие напитки были вездесущи, а сплетни распространялись как пожар. Когда городским властям удавалось настичь кого-то, кто распространял мятежные слухи, самым сложным делом было выяснить, откуда этот злодей услышал сплетню и с кем он успел ею поделиться.

Новый мир находился на этапе возникновения, но старый мир никуда не исчез. Сложная сеть обмена новостями, сообщений между теми, кто разносил новости, и теми, кто их принимал, исчезала в условиях набирающей обороты периодической прессы. Судебные записи предоставляли лучшие свидетельства того, как новости распространялись в ту пору: рисуется картина беспокойной, взрывоопасной жизни, наполненной криками, оскорблениями и песнями. Песни были самым мощным орудием критики на протяжении всего изучаемого периода: парижские полицейские власти были очень обеспокоены распространением сатирических виршей накануне французской революции, и не без причины[888]. В этом разнообразном мире обмена информацией ясно было, что, несмотря на очень развитую сферу коммерческих новостей в самых разнообразных формах, многие граждане предпочитали получать новости бесплатно.

Те, кто мог позволить себе купить новости, уже попадали в особую категорию; те же, кто еще и записывал свои впечатления от прочтенного, — еще более редкие экземпляры. Поэтому будет полезно провести время с тремя людьми, которые вели записи своих наблюдений каждый в своей манере. Это довольно пестрая компания: английский работяга, голландский служащий и североамериканский чиновник Сэмюэл Сьюэлл. Все они были людьми необычными, не только из-за того, что вели дневник. Время, проведенное в их компании, расскажет нам многое о медийном мире, по которому мы путешествовали в этой книге. Несмотря на излишнюю сложность доступных тогда новостных средств, многое на удивление осталось неизменным.

Смена ролей

Неемия Уоллингтон был человеком скромным и непритязательным. Будучи сыном лондонского токаря, он провел жизнь, практикуясь в деле своего отца, жил в доме неподалеку от того места, где родился, несколькими ярдами севернее Лондонского моста. Уоллингтон не стремился к жизни публичного деятеля, но он жил в беспокойные времена и позже снискал славу хроникера этих времен[889]. Ибо Уоллингтон был сам по себе исключительным человеком. В 1618 году, как раз перед тем, как его приняли в токарную компанию мастером, Уоллингтон начал вести первый из многочисленных блокнотов, которые он заполнял религиозными размышлениями, заметками о текущих событиях, письмами и списанными выдержками из печатных новостей[890]. К тому моменту, как он решил остановиться, у него накопилось пятьдесят томов, содержащих, по приблизительным подсчетам, 20 тысяч плотно исписанных страниц. Так он заслужил славу первого ремесленника-хроникера своей эпохи.

Уоллингтон был человеком в высшей степени созерцательным, он иногда вопрошал себя, не была ли эта одержимость дневниковыми записями чем-то нездоровым. Несмотря на периодические денежные затруднения, от которых не застрахованы все торговцы, Уоллингтон много тратил на книги. В напряженные первые годы гражданских войн он скупал сотнями новые памфлеты. Грустно созерцая груды бумаги по всему дому, он признавал в 1642 году, что раньше такого не было: «Эти маленькие еженедельные памфлеты… были просто воришками, которые увели мои деньги, а я и не заметил»[891].

Уоллингтон — очень ценный очевидец, потому что он писал в период, когда среда новостей менялась очень быстро. В 1620-х и 1630-х, когда Уоллингтон начал составлять свои журналы наблюдений, публикация новых периодических изданий в Англии время от времени запрещалась и всегда строго контролировалась. Но, будучи лондонцем и ревностным пуританином, Уоллингтон был беспристрастным наблюдателем и одновременно случайным действующим лицом в тревожных политических событиях, разыгрываемых на подмостках столичной политики. В 1638 году Неемию подвергли допросу в Звездной Палате по поводу распространения книг, подстрекающих к мятежу. Зная о зверской расправе над автором этих книг Уильямом Принном, Уоллингтон, понятно, был встревожен[892]. Тремя годами позже он был среди 15 тысяч известных лондонцев, которые прошествовали в Вестминстер, чтобы убедить Палату лордов осудить ненавистного лорда Стаффорда. «Я не видел столько людей разом за всю жизнь, — размышлял Уоллингтон, — и когда они видели какого-либо лорда, проходящего мимо, то выкрикивали в один голос: “Правосудия! Правосудия!”».[893]

Уоллингтон очень осознанно относился к своему положению в вихре событий, которые всегда пропускал сквозь призму глубокой религиозности. Почти во всех событиях, о которых он рассказывает, он видит свидетельство Божественного провидения: наказание грешников или испытание веры детей Божиих. Целый том посвящен ужасным последствиям, которые постигнут тех, кто не соблюдает воскресный день, что случалось весьма часто в многолюдном мегаполисе.

В 1632 году Неемия Уоллингтон записал душеспасительную историю о том, как двое молодых людей работали на оснастке корабля в Уайтчепеле в воскресенье, и один из них упал и разбился насмерть[894]. Уоллингтон услышал эту историю от несчастного выжившего, и многие другие подобные истории — о ребенке, который свалился в камин, пока его мать затеяла ежемесячную стирку, о доме, который сгорел дотла, когда семья устроила переезд в воскресенье, — попадали к нему из устных рассказов. Пока гражданская война продолжалась, Уоллингтон с тем же тщанием собирал примеры внезапных бедствий, постигших королевские войска, когда они неподобающе вели себя по отношению к угодным Богу круглоголовым. Бог Уоллингтона немедленно показывал такими знамениями свое участие в жизни тех, кого он вел праведным путем и тесными вратами. Прекрасным примером является своеобразный отчет Уоллингтона о битве при Эджхилле: «Чудесное дело рук Божиих, направляющих пули»[895].

17.1. Записки Неемии Уоллингтона

Выискивая свидетельства дел Божественного провидения, Уоллингтон записывал без малейшего скептицизма многие странные и пугающие знамения: страшную бурю в 1626-м, метеорит в Беркшире в 1628-м. Спустя семьдесят лет подобные заметки искушенным лондонским газетчикам показались бы намеком на доверчивость деревенщины, но поколение Уоллингтона таких сомнений не испытывало[896]. Ужасная буря в Норвиче в 1643 году, унесшая жизни 111 грачей и галок, натолкнула его на такое объяснение: «Мы можем сделать вывод, что это происшествие может означать правосудие Божие над грабительскими выходками роялистов, которые, подобно грачам и галкам, живут и каркают за счет труда и пота честных людей»[897].

Педантичность Уоллингтона сохранила для нас красноречивое свидетельство растущего влияния горожан на значительные события. За несколько лет до рождения Неемии сэр Томас Смит весьма точно определил разделение английского Содружества на «тех, кто несет службы, и тех, кто не несет ничего». Ремесленники и торговцы принадлежали к последним и «не имели в содружестве голоса и авторитета»[898]. Уоллингтон был из того поколения, что опровергло это удобное для некоторых утверждение. Хотя он и тратился изрядно на новостные издания, когда они стали доступны, большую часть новостей он получал от друзей, случайных знакомых и тесных связей в кругу единоверцев. Некоторые события, такие как пожар на Лондонском мосту, он записывал, будучи их очевидцем. Сведения о других, как, например, о комете, так напугавшей короля Якова в 1618 году, он переписывал из памфлетов[899].

Каким образом влияли на его читательское сознание периодические новостные издания 1640-х, которые он так бездумно скупал? Уоллингтон, вне сомнения, приобрел с опытом чутье на некоторые стратегические события, которые предопределяют ход истории. Он понимал, что Ирландия, где он родился, будет играть важную роль, и близко к сердцу принял разрыв, наметившийся между угодными Богу общинами Англии и Шотландии на последних стадиях конфликта. В глубоком письме к другу, Джеймсу Коулу из Новой Англии, Уоллингтон анализирует фазы войны, определяя их как «война прелатов» — (1639-40), «война нечестивцев» (1642) и «война лицемеров» (1648). Историкам названия не понравились, но хронология была лучше некуда[900]. Уоллингтон не ограничивал свои интересы британскими войнами. В 1638 году ему попалась книга, открывшая ему глаза на ужасное положение христиан в Германии, а о судьбе французских гугенотов Ла-Рошели он оставил заметку в 1628[901].

Памфлеты Уоллингтон собирал с определенной целью — создать историческое повествование для того, чтобы «грядущее поколение увидело дела рук Божиих». Журнал последовательно изображал все испытания, которые преодолевали дети Божьи. А Уоллингтон особенно остро почувствовал, что пора испытаний настала, когда война начала собирать свою жатву: смерть помощника, потеря близкого друга. Там, где личные интересы встречаются с политическими, новостные сети не всегда работают так, как нужно. Лишь в 1643 году в разделе, посвященном бесчинствам католиков в Ирландии, Уоллингтон смог сделать отметку о смерти зятя, убитого за два года до того. Значит, он получил эту печальную новость только спустя два года.

Уоллингтон был опытным и мудрым читателем. Иногда он выписывал из новостных сводок те события, свидетелем которых был лично: он использовал свои записи, чтобы сохранить воспоминания и придать им нужное направление. Его подробное повествование о военных годах — это захватывающая история современных ему событий, составленная в основном благодаря его собранию памфлетов и личному опыту. Мало кто был так озабочен упорядочиванием событий, как наш токарь; в мировоззрении, сформированном благочестием, его записи были предназначены для того, чтобы сохранить свидетельство Божественного промысла о человеке.

Первый среди равных

Как и Неемия Уоллингтон, Сэмюэл Сьюэлл был предан церкви. До женитьбы он обучался в Гарварде и поначалу собирался рукополагаться, так что следы богословского образования остались с ним на всю жизнь. Он регулярно и исправно посещал проповеди, часто дважды за воскресенье, и яро отстаивал святость воскресного дня. Видные священники Бостона были среди его близких друзей. Поскольку Сьюэлл был комиссаром местного суда, ему вменялось в обязанность участвовать в вынесении обвинительных приговоров в знаменитых салемских судах над ведьмами. Он вскоре очень пожалел о том, что ему пришлось играть роль в таком мрачном деле, и был единственным из судей, кто публично отказался от участия в процессе, стоя с непокрытой головой перед всем приходом в то время, как священник зачитывал формальный акт покаяния[902].

Сьюэлл начал вести дневник в возрасте 21 года и вел его до последнего вздоха, больше пятидесяти лет. В это время Бостон переродился из замкнутого провинциального местечка в оживленный георгианский город. Сьюэлл остался верен принципам старой школы, но его известная всем честность и отсутствие тщеславия обеспечили ему уважение всей общины.

Будучи частью бостонской коммерческой и политической элиты, Сьюэлл имел доступ к лучшим источникам информации. Он прочитывал все приходившие ему письма и, как мы видели, по-ощрял издание первой бостонской еженедельной газеты. Он был подписчиком этой газеты на протяжении всей жизни и включал самые успешные выпуски в свою библиотеку. Но, несмотря на востор-женные рафинированные образцы европейской утонченности, то, что мы читаем в «Бостон Ньюс-Леттер», кажется, мало влияло на его новостной мир. Как видно из его дневника, еще до выпуска газеты Сьюэлл был в центре ключевых новостных сетей: семья, коммерческие и юридические круги и колониальное правительство.

Когда Сьюэлл переехал в дом своего тестя после женитьбы, он сразу же стал частью такой сети. Посетители и письмоносцы приносили известия от членов семьи, живущих на фермах и в поселках вокруг Массачусетского залива. Во время кризиса Сьюэлл был среди первых, кто узнавал об угрозах, с которыми предстоит столкнуться обществу. Когда в 1690 году Сьюэллу принесли новость о нападении индейцев, он тут же известил отца и брата. Даже свадебное торжество сына Сьюэлла, женившегося на дочери губернатора, было прервано, чтобы губернатор мог прочесть письмо от своего сына (генерального прокурора колонии), в котором говорилось о том, что помешало ему прибыть: нападение пиратов[903].

Пираты и их судьбы фигурируют регулярно в дневниках Сьюэлла. Будучи судьей, он принимал участие в судебных процессах над пиратами, а будучи торговцем товарами на экспорт, прекрасно осознавал угрозу, которую представляли пираты для экономики колонии. Несмотря на это он довольно часто бывал к ним милосерден. Имея завидно крепкое телосложение, Сьюэлл непрерывно путешествовал, выезжая из Бостона по торговым делам или же как судья округа. Одна запись относительно раннего периода дает представление о том, насколько разнородным был круг его знакомых и их роль в качестве информаторов:

«Джошуа Муди — кандидат от Ипсуича. Я остановился у Спаркса. На следующий день, 12 февраля, пошел на проповедь, которую читал мистер Муди, затем обедал с мистером Коббетом, потом отправился верхом в Ньюбери; посетил мистера Ричардсона, больного резями в желудке. В понедельник, 16 февраля, взял в город мистера Филлипса и Пэйсона, день пролетел незаметно. Мистер Муди проповедовал утром, мистер Филлипс днем, мистер Вудбридж и Пэйсон ассистировали на молитве, все были в сборе, мистер Муди воздал должное воскресному дню, на протяжении которого он проповедовал. В Венхэме и в Ипсуиче нам рассказали о землетрясении в тех местах, а в Салеме (8 февраля) оно случилось за неделю до этого, после дневной службы. Больше всего всем запомнился пронзительный печальный звук, но толчки тоже многие почувствовали»[904].

Сьюэлл, как и Уоллингтон, не был скептически настроен по отношению к естественным феноменам и небесным явлениям. Есть верная причина того, что имена благочестивых протестантов так часто фигурируют среди авторов первых дневников, зачастую беспощадно откровенных: перед лицом всевидящего Господа бессмысленно что-либо скрывать. Когда Сьюэлл в 1717 году потерял жену, он полно и откровенно описывал свои скромные поиски подходящей вдовы, с которой мог бы скоротать свой закат. В эти последние годы жизни общественные средства информации стали играть важную роль в получении новостей, в том силе и для Сьюэлла. Это случилось не потому, что газеты стали лучше; как мы видели, Джон Кэмпбэлл без зазрения совести занял очень старомодную позицию по отношению к газетчикам. Скорее Сьюэлл к старости снял с себя часть общественных обязанностей и стал очень зависим от новостей извне. В пожилом возрасте он даже доверял информации от молодых родственниц, как, например, когда «кузина миссис Джейн Грин рассказала мне о поручении, полученном от губернатора Бернета, о котором я раньше не слышал; хотя в городе о нем узнали прошлым вечером»[905].

17.2. Бостон Ньюс-Леттер. Жалкое подобие «Ландон Газетт», вплоть до заголовка и стиля написания даты

Что особенно ярко раскрывается в дневниках Сьюэлла в первые десятилетия XVIII века, так это выстраивание необходимой иерархии в сборе и распространении информации. Печатные издания были частью общественной культуры, а местные дебаты разжигались памфлетами, которые публиковались в бостонской типографии. Но самые важные новости неизменно первыми получали ведущие горожане, которые передавали их родственникам, деловым партнерам и другим горожанам в том виде, в котором считали нужным. Достаточно важные новости объявлялись открыто с кафедр одиннадцати бостонских церквей. Но были и такие, ради которых Сьюэлл и его коллеги не хотели тревожить своих подчиненных. Самые качественные новости в георгианском Бостоне вращались в кругах избранных. Даже общество, построенное на принципах духовной демократии и равенства перед лицом Бога, имело свои социальные фильтры для самого драгоценного ресурса, информации.

Бостон не был в этом отношении типичным местом. Лишь к концу жизни Сьюэлла (и совсем и не с его одобрения) город ослабил строгий контроль над лицензированием. Дело, которым в других местах можно было заниматься из дома или таверны, часто велось на общественных сборищах: в молитвенных домах, залах суда, на похоронах. Бостон, конечно, был склонен, так же как и другие города, к распространению неподтвержденных сплетен, например, о трагических событиях, происходивших в Европе. 22 сентября 1685 года Сьюэлл подобрал искаженную информацию о казни герцога Монмута (которая случилась в Лондоне 15 июля) от «соседа Файфилда», незначительного горожанина, не принадлежавшего к кругу Сьюэлла. Файфилд услышал эту новость от разносчика рыбы, который в свою очередь подцепил эту весть от морского капитана[906]. Дальнейшие записи в дневнике в последующую неделю содержали более точные сведения из более надежных источников. Здесь, как это часто бывает, сплетни распространялись быстрее и шире, чем успевали элитные каналы связи.

Бостон был уникальной лабораторией: место, где новости фильтровались через куда более мелкое сито, чем в более плотно населенной Европе. Здесь газеты играли вторичную роль в качестве источника новостей. Сьюэлл был предан печати — он руководил бостонской прессой три года в молодости и публиковался, также он усердно собирал газеты. В основном он использовал свою подборку выпусков в качестве справочника: имена, даты, политические тексты, речи, воззвания, напечатанные полностью[907]. Бостонская газета содержала важную коммерческую справочную информацию, такую как даты прибытия судов, хотя попытка включить прейскурант, нововведение второй бостонской газеты, «Газетт», провалилась из-за бостонских торговцев, которые не желали терять коммерческое преимущество перед конкурентами из Коннектикута и Род Айленда[908].

Сьюэлл создал для своего собрания специальный индекс важных событий, а также добавил заметки на полях. Вышло так, что местная газета играла небольшую роль в информационной сети Сьюэлла, она была скромнее, чем заграничные газеты, привозимые иностранными судами из Лондона и Амстердама. Возможно, для тех, кто имел меньше связей, чем Сьюэлл, это было бы затруднительно: газета Кэмпбелла играла более важную роль, принося новости подписчикам в маленькие поселения вокруг Бостона. Появление конкурирующих газет создавало разные перспективы, в числе которых было ослабление элитарности новостей. Но в таких городах, как Бостон, устная молва, ограниченная репутацией рассказчика и доверием к нему, была истинным сердцем новостных коммуникаций на протяжении всего колониального периода.

Газетчик-дилетант

К середине XVIII века Голландская республика потеряла часть своего влияния. Она более не внушала страха своим безусловным первенством в международной торговле или трепета, как в момент своего внезапного восхождения к званию европейской державы первой величины. Но это все еще было великолепное и изысканное общество, в котором все еще существовал самый развитый в Европе новостной рынок. Каждый из крупных городов имел свою регулярную газету, многие из которых уже прожили долгую жизнь. «Опрехт Хаерлемше Курант» (Oprechte Haerlemsche Courant) была прямой наследницей газеты, учрежденной в середине XVII века. Между 1650-м и 1750 годом ее оборот увеличился в десять раз, до 4300 подписчиков на выпуски три раза в неделю; а «Амстердамше Курант» продавала около 6000 копий[909]. Для издателей это были весомые цифры, хотя, возможно, они не покажутся таковыми, если принять во внимание размер населения и отсутствие конкурентов. Каждая из десяти голландских газет, выходящих в середине XVIII века, имела местную монополию, защищаемую и регулируемую местными властями. Существовавшая там конкуренция произошла из-за дублирующих друг друга рынков: половина оборота «Хаерлемше Курант» продавалась через амстердамских распространителей.

Резонансность голландской культуры новостей возникла благодаря долгой и разнообразной традиции производства памфлетов, значительно более раскованных в подходе к общественным делам в одном из самых современных, образованных и буржуазных городов Европы. Не было лучше места для человека, влюбленного в новости, и не было влюбленного более пылкого, чем Ян де Боэр.

Ян де Боэр был клерком[910]. Три дня в неделю он работал в конторе виноторговца, и у него еще оставалось много времени для других занятий. Обстоятельства его жизни были относительно благоприятными. Он платил налоги, имел маленький дом в Харлеме, который он мог себе позволить сдавать «на нужды бедных». Де Боэр был католиком, членом ордена миноритов, которые вызывали некоторое неодобрение, но все же имели возможность следовать своей вере без угрозы для жизни. Но де Боэр был озабочен тем, что протекцией они были обязаны местному магистрату, а от определенной части населения добра ждать не приходилось.

Новостной дневник дэ Боэра был очень необычен. В отличие от тех, что оставили Уоллингтон и Сьюэлл, он практически не содержал автобиографических заметок. Де Боэр редко писал о своей повседневной жизни, он все силы отдал хронике новостей. Он начал вести дневник в момент политического кризиса: назначение Вильгельма IV штатгальтером, беспорядки из-за налогов в 1748 году, позволившие Вильгельму укрепить свою власть. Де Боэр вел дневник двенадцать лет, а потом появился прекрасно оформленный сборник, для которого он создал богато украшенную титульную страницу. И хотя ему потребовались все его профессиональные навыки, чтобы довести книгу до совершенства, она не была предназначена для дальнейшего распространения. Как только она была закончена, де Боэр запер ее в шкафу вместе с другими рукописями. Он своего добился: его хроника до сих пор не опубликована[911].

Де Боэр посвящал хронике большую часть своего времени. Помимо новостей, переданных устно, он включил в нее выписки из письменных источников, вырезки из некоторых он вставил в свой труд в нужных местах. Де Боэр был талантливым собирателем информации, у него был инстинкт истинного репортера. В день, когда должны были казнить двух главарей подавленного беспорядка из-за налогов, де Боэр приехал заранее на площадь Дам, чтобы изучить место как можно точнее. Он убедился, что приготовления, сделанные, чтобы помешать столпотворению, а именно узкие проходы для входа и выхода, создадут много проблем. Так и случилось. Огромная толпа была не-управляема, раздались выстрелы, в спешке, спасаясь бегством, многие были задавлены насмерть. Даже в такой трагической ситуации де Боэр нашел в себе смелость поздравить себя с отменным качеством своего репортажа: «Я знаю, что никто другой не наблюдал за событиями так же близко и осторожно, как я, и не сделал сразу же записей о них»[912].

Де Боэр был также заядлым читателем газет. Он регулярно читал «Амстердамше Курант», но и «Гравенхаегсе Курант» упоминалась в его дневнике часто. Все потому, что эти две газеты выходили в чередующиеся дни (вторник, четверг и суббота локально, понедельник, среда и пятница в Гааге). Читатели, подписанные на обе газеты, могли как бы получать ежедневную газету. В периоды особенной экзальтации де Боэр скупал и другие газеты: «Лидсе Курант» (Leidse Courant), газеты Харлема, Роттердама и Гронингена. Большинство из них можно было купить в том или другом магазине Амстердама. Де Боэр читал и собирал памфлеты. Беспорядки привели к поиску козлов отпущения за текущие экономические бедствия, и ряд памфлетов вопрошал, могли ли католики быть верноподданными гражданами Голландии. Де Боэр был как участником, так и наблюдателем в этой полемике: его стихотворение De Patria пережило несколько изданий, и он отмечал это с гордостью. Памфлеты часто распространялись лоточниками, а иногда де Боэру приносили их друзья, которым удавалось найти что-то запретное. Обычно законопослушный де Боэр получал особое удовольствие от трепета, связанного с книгами полузапретными, если не особо опасными.

Поскольку записи де Боэра велись очень тщательно в том, что касалось новостей, мы можем восстановить с абсолютной точностью сети информации, в которые были включены и не самые привилегированные горожане Амстердама. Результаты очень показательны. В 1748 году, например, де Боэр обнаружил источник 179 новых историй, которые и записал в своей хронике. Из них в пятой части он лично принимал участие, а 40 процентов услышал от третьих лиц. Менее 40 процентов его новостей происходило из печатных источников. Это были особенно неспокойные времена для политики Амстердама, но даже в тот год, когда произошли самые значительные события по всему миру, например землетрясение в Лиссабоне в 1755 году, менее половины записей де Боэра были сделаны по следам печатных источников[913]. В печати газеты были далеко не доминирующим источником новостей. Если мы взглянем на вырезки, которые де Боэр вставлял в свою хронику, большая их часть взята из других видов печатной продукции: памфлетов, правительственных публикаций, гравюр. Несмотря на то, что Амстердам был одним из первых центров газетной торговли в XVII веке (ведь в городе было девять конкурирующих газет), они играли сравнительно небольшую роль в новостном мире XVIII века.

Газеты Сникли

Почему же даже для такого преданного любителя новостей, как Ян де Боэр, газеты значили так мало в середине XVIII века? В Голландской республике цветущий новаторский рынок газет, унаследованный с XVII века, стал более сдержанным. Одному городу полагалась одна газета. В обмен на монополию газеты платили налог, а редакторы старались не компрометировать своих спонсоров и не публиковать ничего, что могли бы не одобрить власти. Эти самоограничения не исчезли после великих революций конца века. Во Франции и в Нидерландах XIX века произошел возврат к более традиционной, знакомой манере репортажа. В этом отношении дискуссионная политическая культура Британии и Америки являлась исключением. Куда более типична эта заметка из «Лидше Курант», газеты ведущего интеллектуального центра Голландской республики, 1785 год:

«Так как газета предназначена для того, чтобы публиковать новости и печатать официальные документы, а не для того, чтобы собирать спорные статьи, мы смиренно просим наших соавторов не тревожить нас по этому поводу[914].

Голландские читатели хотели участвовать в политических дебатах. Но это можно было сделать только в памфлетах и новых политических журналах. Газеты, привилегированные, опасливые и прибыльные, были бесстрастны. В XIX веке обзор новостей внутренней политики увеличился и стал основным делом газет. Но в XVIII веке до этого было еще далеко.

Голландские газеты решительно отказывались публиковать вести о местных политических противоречиях. Письмо от фризских патриотов в 1786 году было опубликовано в каждой голландской газете, кроме газеты Фризии, «Льювардер Курант». Газета, осознававшая уязвимость перед лицом правительственного неодобрения и лишения всех прибыльных привилегий, удовлетворилась перепечатыванием провинциальных ордонансов, например, о запрете использования фруктовых корзин из города Сника (потому что они были меньше, чем корзины из прочих городов Фризии, и покупателей могли обвесить)[915].

Это кажется абсурдной банальностью, хотя традиция скудости и местечковости живет и здравствует во многих локальных газетах и в наше время. Это показывает, в какой степени правительство раздавало указания большей части газет. Даже в конце XVIII века официальные публикации были основным содержанием новостной информации. Это уже обсуждалось на страницах книги в качестве элемента расширяющегося рынка в XVI веке, когда правительства по всей Европе начали извергать печатные прокламации и ордонансы в виде листовок и памфлетов[916]. Но эта манера не исчезла с появлением новых печатных форм новостных публикаций. С XVII века отдельные выдержки и целые тексты официальных документов просто впитались в серийные издания. А правительства продолжали выпускать ордонансы в привычных формах. Их прибивали в общественных местах и выкрикивали на рыночных площадях. В век, предшествовавший тотальной грамотности, такая вербальная публикация все еще играла важную роль в распространении новостей.

Новый класс читателей газеты не удовлетворяли и по другим причинам. До самого конца XVIII века газеты не были иллюстрированы. Те, кто хотел иметь визуальное воплощение событий, как Ян де Боэр, должны были покупать гравюры отдельно. Динамичный рынок помогал тем, кто следил за новостями, воссоздать картину событий[917]. Но иллюстрированные листовки предстояло соединить с повествованием в виде газеты или памфлета уже самим читателям. Поразительное соседство слов и картинок ждало их в будущем.

Покупатели также беспокоились о достоверности газет. В 1752 году де Боэр пытался сопоставить репортажи о войне Пруссии и Австрии. И хотя он пристально следил за новостями, противоречивые донесения сбили его с толку. «Придется смириться с тем, что все эти различные известия выше моего понимания, и мне придется предоставить это тому, кто умнее меня»[918]. Настоящей проблемой было то, что новости из отдаленных мест, которые все еще преобладали на страницах газет, попадали на них с большим опозданием. В этом отношении ничего не изменилось в поставке новостей с XVII века по XIX. Газеты Гронингена размещали более актуальные новости в 1750-м, чем в 1800-м[919]. Дело в том, что с тех пор, как почтовая система претерпела усовершенствования в XVII веке, более ничего не делалось для того, чтобы новости распространялись быстрее. Понадобились бы инновационные технологии XIX века, такие как телеграф и железные дороги, чтобы внести значительные изменения. И к тому моменту результаты будут поразительными. В 1823 году зарубежные новости появлялись в «Льювардер Курант» в среднем через 18 дней. А через 50 лет время сократится до четырех дней[920].

Имело ли это значение? Новости теперь подавались свежими всем читателям. Их ценность в качестве развлекательного или поучительного текста не уменьшается от времени перевозки; если это старое известие в обновленном виде, ему не нужно быть новым, чтобы достичь своей цели. Это справедливо в отношении многих новых потребителей новостей в этой книге, но уж точно не в отношении тех, кто формирует общественное мнение, для которых скорость сообщения всегда была важна. Для них, так же, как и 400 лет назад, доступ к надежной информации был основным атрибутом власти, и им не нужны были газеты, чтобы ее добыть.

Воспаленный нарыв

С XIV до XVIII века количество людей, имевших регулярный доступ к новостям, выросло чрезвычайно. Средства информации нескоро приспособились к изменившейся публике, особенно в том, что касалось тона и стиля. Важно помнить, что профессиональные новостные службы дебютировали в те времена, когда словом «клиент» обозначали заказчика, а не потенциального покупателя. Поставщик новостей предлагал свои услуги знатному человеку, может даже принцу, так же как поэт предложил бы свои сонеты или художник — портреты, в надежде на вознаграждение. Даже когда служба монетизировалась, тон, в котором писатели соревновались за внимание читателей, был похож на интонацию продавца, нахваливающего товары[921]. Такая традиция сохранялась вплоть до XVIII века, когда появились наемные работники вроде Дефо или Сэмюэла Джонсона, которые писали за вознаграждение или жалование; или как было в долгой лучезарной карьере парижской «Газетт», чьи хвалебные гимны королевским прерогативам были защищены от конкуренции королевской монополией.

Похожим образом писатели новостей, упорно придерживались того стиля, что использовался специально для информирования европейских правителей. Новости эволюционировали от конфиденциальных записок к оплачиваемым новостным рассылкам, а затем внедрились в газеты, не меняя при этом стиля и структуры текста. Можно, конечно, предположить, что новому поколению читателей льстило, что им преподносят информацию в том же тоне, который раньше предназначался лишь для правящих кругов и тайных советов. Возможно, так оно и было, но их в этом никто не убеждал. Газетчики не считали себя обязанными что-либо объяснять. Если читатели желали, чтобы им объясняли заграничные новости, или если им и впрямь так уж хотелось узнать что-то из областей более близких к их повседневной жизни, им приходилось обращаться к традиционным механизмам распространения новостей, а именно — к разговорам друг с другом.

Поэтому многие новости и комментарии к ним передавались из уст в уста. Подобное безразличие к насущным потребностям читателей, преследование интересов читателя воображаемого существовало и в изысканных классических сочинениях Жана-Поля Марата во времена Французской революции. До сих пор газетчики создают впечатление, что им важнее получить одобрение сильных мира сего или своих собратьев по перу, а не своих читателей. Новости были ориентированы больше на автора, чем на публику. Читателям оставалось либо принять это, либо обходиться без новостей, короче, приободриться и идти в ногу со временем.

Примечательно, что многие граждане Европы предпочли вступить в эзотерический мир печатных новостей. «Вы и представить себе не можете, — писал Джон Купер в 1667-м, — как сильно воспалился новостной нарыв». Медицинская аналогия вполне уместна, так как новости стали одной из жизненно важных вещей[922]. Менее удивительно то, что во времена великих потрясений скупали памф-леты. Необходимость объяснений, наставлений или знаков верности объясняет всплески памфлетов, которыми сопровождались все значительные события этого периода. Больше удивляет желание читателей потреблять новости даже в те времена, когда, по обезоруживающему признанию газетчиков, новостей и не было.

Ответ, возможно, кроется в том, что газеты лишь частично ценили за содержимое, по меньшей мере равная часть внимания доставалась им за то, что они представляли. Они давали читателям зазглянуть одним глазком в мир за пределами повседневности. А это множество миров: страны, которые они никогда не посетят, битвы, в которых они, к счастью, никогда не поучаствуют; властители и принцы, которых они никогда не встретят и которые едва ли удостоят их взглядом, если все-таки встретят. Эти миры они могли узнать в исторических трудах или путевых заметках, но в газетах они преподносились в виде непредсказуемой мешанины; и все это по цене куска мясного пирога или кварты эля. Можно было обойтись и без газеты, но когда газеты появились, они сразу же стали атрибутом красивой жизни, знаком того, что гражданин с газетой достиг определенного положения в обществе, уход из которого будет для него болезненным. Газеты пустили корни в европейском обществе. Вырвать их оттуда невозможно.

Заключение

Легко понять, почему для тех, кто был погружен в беспокойные события конца XVIII века, наступил решительный момент в истории коммуникаций. Газеты вышли из моды. Журналист эпохи Французской революции Пьер-Луи Роэдерер объяснял это с чарующей откровенностью в эссе «различными средствами распространения идей среди людей в обществе». Газеты, по его мнению,

«содержат только последние и самые поразительные новости; у них больше читателей, чем у книг или других изданий, которые покупают в книжных лавках, потому что, благодаря разносчикам и почтальонам, газеты легко находят своих читателей. Журналы имели больший общественный резонанс, чем прочие издания, потому что их читали все общественные классы, и потому что они доходили до своих читателей ежедневно, одновременно… во все общественные места, и потому что они были обязательной темой для ежедневных бесед»[923].

Поставщики новостей вытерпели многое в последние три века, с тех пор как в начале XVI века новости впервые стали товаром. Теперь у них появилась возможность достичь не только влияния, но и достоинства. Они больше не собирались быть, хотя бы в собственных глазах, презренными мелкими торгашами, но смогли стать «трибуной народа». Камиль Демулен писал в «Революсьон де Франс э де Брабан»:

«Итак, я журналист, и это прекрасное призвание. Это больше не жалкая продажная профессия, порабощенная правительством. Сегодня во Франции именно журналист хранит скрижали, определяет цензуру, контролирует сенаторов, консулов и самого диктатора»[924].

Ощущение безграничных возможностей было явственным, оно чувствуется в комментариях на протяжении всего XIX века. Это будет век триумфа газет. К 1835 году американский комментатор (то есть журналист) мог спросить: «Что мешает ежедневной газете стать главным органом общественной жизни?» «Книги отжили свое, театры отжили свое, религия отжила свое… Газета может повести за собой человеческую мысль во все величайшие моменты истории»[925].

Это было захватывающе. Становится понятно, почему Французская революция, засвидетельствовавшая внезапное бурное возникновение прожорливой прессы, имела такое влияние на умы современников. Во Франции контраст между подконтрольной прессой старого режима и вольностью революционных лет был особенно разительным. Но даже по тогдашним понятиям заявления, сделанные прессой, были чрезмерными. Была ли печать более важна, чем уличная агитация, дебаты в Национальной Ассамблее, жаркие споры в Клубе якобинцев, решившем судьбу Дантона? Террор зиждился на контроле Робеспьера над Комитетом общественного спасения, органом всего лишь из дюжины человек.

В этой триумфальной хвале периодической прессе слышится эхо величаний, сопровождавших рождение прессы в середине XV века, импульсивно возникавших снова. Возникновение печати было отмечено учеными и типографами, вовлеченными в новую индустрию, так как она играла в обществе преобразующую роль. В ретроспективе мы видим в этих оголтелых панегириках прогрессу большую долю фальшивых пророчеств и весьма прагматического интереса. Это напоминает нам, что из всех технических нововведений того периода печать обладала уникальной способностью саморекламы. Пушки, корабли и навигационные инструменты были жизненно необходимы европейцам, покорявшим остальную часть мира, но ничто из этого не могло восславить свои достижения подобно печати.

Все это объясняет, почему с тех пор, как историю новостей впервые стали фиксировать, развитие газет заняло центральное место в этой историографии. Первые систематические труды по истории новостей были написаны тогда, когда газеты были не просто доминирующим средством поставки известий: они и не собирались сдавать свои позиции. История новостей была в значительной степени, по крайней мере до пришествия телевидения, историей газет. Период до изобретения газеты можно смело считать доисторическим.

Теперь же, когда мы вступили в эпоху мультимедийной среды, где будущее газет выглядит неуверенным, нам видится все совсем в другом свете. Как показали первые главы этой книги, и до изобретения газет было множество способов для сообщения известий, да и до изобретения печати. Когда появились первые газеты, их прогресс был нерешительным и неуверенным. С самых первых экспериментов периодической прессы в начале XVII века (они были широко известны) до решительного прорыва в конце XVIII века прошло целых двести лет. Даже в те времена, в период быстрого развития европейской экономики, всячески способствовавшего росту очень сложного новостного рынка, покрытие выпусков периодики было очень неоднородным. Испания сильно отстала от достижений других стран, равно как и Италия, бывшая до конца XVI века на передовой новостного рынка. В Риме не было газет до XVIII века, а рынок новостей пополнялся рукописными сводками[926]. В Испании даже традиционалисты среди общественных лидеров добивались своих целей, проплачивая клеветнические листовки и распространяя их на улицах[927]. Вплоть до середины XIX века распространение газет не покрывало всей Западной Европы.

Почему развитие газет не происходило быстрее? Одна из причин, очевидно, заключается в том, что периодическая пресса прокладывала себе путь в довольно сложной коммуникационной среде, где новости уже распространялись множеством разных способов: из уст в уста, в письмах, в несерийной печати, прокламациях, памфлетах и так далее. Многим потребителям газеты вовсе не казались необходимыми среди всех прочих каналов информации, они были даже, в некоторой степени, менее современны. Чтобы лучше понять эту точку зрения, мы должны вспомнить, что именно считается основными характеристиками периодической прессы: собственно периодичность и регулярность; своевременность, разнородность (наличие новостей из разных сфер жизни) и доступность. Мы видим, что то, что ученые описывают как несомненные достоинства, имело свои изъяны, если посмотреть глазами людей того времени.

Во-первых, периодичность. Мы увидели, что идея газеты как сборника новостей со всех частей Европы за неделю, сборника с выгодной доставкой для подписчиков, первоначально была довольно привлекательной. Она предлагала окно в изысканный мир политики и высшего общества, доселе закрытого для всех, кроме некоторых избранных. Поначалу быть причастным к этому сложному экзотическому миру придворной жизни и международной дипломатии было и впрямь занятно; но со временем стало довольно утомительно. Постоянное перечисление дипломатических маневров, придворных визитов и военных кампаний бывало скучно, особенно в силу того, что смысл этих событий, если он не был очевиден, никогда не разъяснялся. Так явное достоинство газеты, ее регулярность, превратилось в один из недостатков.

18.1. Ранний выпуск испанской газеты. Несмотря на то, что прошел уже век с тех пор, как первая газета вышла в Германии, стиль очень примитивен

Проблема была не только в том, как читать новости. Для многих потребовалось переоценить саму идею новостей. Многие из тех, кто следил за новостями, не делали этого регулярно. Когда новости были им интересны, они могли купить памфлет, так они и делали, когда по той или иной причине события затрагивали их персональные интересы. Теперь же, с появлением газет, им предлагали сырые факты, никак не объясняемую мешанину известий, которая едва ли имела к ним отношение. Многое оставалось вне понимания обывателей.

Степень трансформации становится особенно заметна, если приглядеться к памфлетам, на которые легла основная ответственность за рассказ об актуальных событиях в первые века печати. Когда мы читаем эти труды, мы чувствуем, как сильно наши предки любили все необычайное. Свежие памфлеты изобиловали сообщениями о катастрофах, погодных аномалиях, небесных знамениях, странных зверях, выигранных битвах, шокирующих раскрытых преступлениях и ужасных наказаниях. Напротив, то, о чем печатали в газетах, было обычной повседневностью: прибытие кораблей в порт, прибытие чиновников в суд, взлет и падение цен на акции, назначение и отставка генералов. Это была важная информация для тех, кто вращался в кругах коммерции и управления, но для обывателей не шло ни в какое сравнение с появлением дракона в Сассексе[928].

Памфлеты и листовки позволяли взыскательным читателям погрузиться в интересные для них новости. Они также отражали одну неприятную для периодики истину: в одни времена в новостях нуждаются больше, чем в другие. Два века регулярных ежедневных газет и бюллетеней отучили нас от подобного понимания. И все же когда мы смотрим выпуск новостей и слышим, в который раз, что какой-то законодательный комитет доложил о том, что какое-то правительственное действо можно было бы усовершенствовать, мы, скорее всего, сочувствуем предкам.

И вот другое «достоинство» газеты. Своевременность газет, повествование о последних донесениях из девяти или десяти европейских столиц, представляющее отказ от привычной нарративной структуры новостей. Памфлет обычно описывал одно событие от начала до конца. Написание памфлета было обусловлено знанием того, чем кончилось дело: кто выиграл битву, сколько человек погибло при землетрясении. В памфлете предлагались примерные причины происшествия, объяснения, делались поучительные выводы. А то, что предлагалось читателям в газете, было похоже на кусочки мозаики, причем неполной мозаики. Даже регулярные подписчики не могли рассчитывать на то, что исход событий, описанных ранее, попадет в последующие выпуски. Для издателей не было никакой возможности выяснить, какая информация, полученная из Кёльна или Вены, окажется важной. У них не было возможности поместить в выпуск что-либо не зависимое от новостных манускриптов или иностранных газет, из фрагментов которых и состоял выпуск. Не могли они и связаться с собственными корреспондентами за границей, по той простой причине, что их тогда не было.

Столкнувшись с разнородными краткими донесениями из европейских крупных городов, читатели газет должны были сами для себя решить, что из этого имеет для них ценность. У газет пока что не было ни дизайнерских ухищрений, ни редакторских правок, позволявших выделить важную информацию или помочь читателям найти ее самим. Из-за того что дословный пересказ считался наиболее правдоподобным, газетчики избегали авторских вставок, которые на самом деле могли бы помочь читателям. Такие редакторские правки можно было найти в памфлетах. Что же касается доступности, в случае с периодическими изданиями она была скорее мнимой, чем реальной. Хотя отдельный экземпляр стоил около пары пенсов, регулярная подписка требовала более существенных вложений. Требовалось также развитие определенной инфраструктуры со стороны издателя, чтобы выпуски доходили до читателей.

Все это объясняет, как, несмотря на несомненный интерес к самой концепции газет, множество изданий потерпело крах или выжило лишь благодаря дополнительному вспомоществованию правительства. Неудивительно также, что периодическая пресса процветала во времена повышенного политического интереса (когда, конечно же, и производство памфлетов существенно возрастало).

Все это дает ответ и на вопрос, почему же газеты, будучи серьезным испытанием для новых читателей, стали, наконец, официально утвержденной (а затем и доминирующей) частью мира новостей. Принимая во внимание то, насколько неусвояемо было их содержимое, мы можем сделать вывод, что газеты преуспели благодаря тому, что они представляли, а не тому, что в них содержалось. Впервые в истории читатели получили доступ к информации, доселе предназначенной для сильных мира сего. Если это и было ложью, то ложью самой обольстительной. Даже если у провинциального землевладельца в Сомерсете или врача в Монпелье не было никакого интереса к династическому кризису в Московии, сам факт доступа к подобному интеллектуальному богатству придавал значимости. Газеты были своего рода роскошью для тех, у кого водились свободные деньги, а в те времена подобных людей становилось все больше. Обществом потребления движут мода и практическая польза в равной степени, а в XVIII веке подписка на газету стала модным атрибутом светского общества.

К концу этого периода газеты также набрали шансы на успех, отбросив стыдливость, характеризовавшую их в первый век существования. Постепенное проникновение в частную жизнь было решительной мерой. Такое происходило повсеместно в Европе. Разнообразный и оживленный лондонский новостной рынок живо и решительно втянулся в сомнительную партийную политику начала XVIII века. Повсеместно новости внутренней политики стали неотъемлемой частью лишь в последние годы XVIII века, а в отдельных областях даже позднее.

Это вне сомнения помогло газетам заинтересовать растущую читательскую аудиторию, которой хотелось верить в возможность активной роли в политической полемике. Появление пропагандистской журналистики на фоне великого перелома в конце XVIII века окончательно разделило новости и мнения, а также газеты и другие средства массовой информации: памфлеты, конечно же, и новые, так полюбившиеся всем политические журналы. Переход к пропаганде не был повсеместным; традиция политического нейтралитета сохранялась во многих городах, где нужды местного рынка обслуживала одна-единственная газета, не желавшая терять читателей. Однако эффект все же был глубоким и продолжительным.

18.2. Восторг англичанина, или Новости всех сортов. Список наименований лучших из лучших включает десять разных газет

Трансформация вышла дорогостоящей. Газеты собирались играть роль выразителей мнений, чиновники хотели их контролировать, а журналисты, помимо прочего не желавшие терять заработок, были не против контроля. К 1792 году в Англии правительство скупило половину существовавших органов прессы[929]. «Дайэри оф Вудфоллс Реджистер» (The Diary of Woodfall’s Register) получала субсидии от казначейства на протяжении всего своего существования в размере 400 фунтов в год. Редактор респектабельного издания «Морнинг Хералд» (The Morning Herald) в 1790 году был поставлен перед выбором: угодить за решетку или предоставить свою газету правительству за 600 фунтов в год. И он выбрал последнее. Шесть сотен фунтов по тем временам были солидной суммой, даже в 1795 году достаточной, чтобы обеспечить поддержку «Таймс». Прочие газеты, чье политическое влияние не заслуживало субсидий от Казначейства, прибегали к вымогательству, принимая деньги от публичных деятелей за то, что опровергали неприятные сплетни. Лондонская печать была примером выдающимся, но не уникальным. Американская пресса, хваленый оплот свободы во времена революции, вскоре обрела мрачную репутацию[930]. «В последние десять лет в прессе проповедовалось больше лжи, чем за весь век до того», — вынес желчный вердикт Джон Адамс, второй президент Соединенных Штатов, частая жертва насмешек и поношений прессы[931].

Томас Джефферсон, бывший одно время его другом, а в итоге ставший заклятым врагом, конечно, был не согласен. Его мнение было таково: «Если бы мне нужно было выбрать правительство без газет или газеты без правительства, я бы без колебаний выбрал последнее». Это было, конечно, больше риторическим приемом, нежели руководством к действию. Но дух этого высказывания оживил работу отцов-основателей, найдя отражение в первой поправке к американской Конституции, гарантировавшей свободу печати.

Вне сомнений в этот период новостные медиа и новостной рынок вступают в новую фазу развития. Что, в конце концов, значили все предшествовавшие новому миру 400 лет? Еще до начала интенсивного роста в последние годы XVIII века перемены были заметны, мир новостей 1750 года был ощутимо другим, нежели в 1400 или 1500 году. Перемены зиждились на трех важнейших ветвях развития европейского общества. Во-первых, на развитии современного мышления, в котором акцент сместился с Божественной природы происходящих событий на человеческий фактор. С этим не было покончено раз и навсегда. Западное общество все еще состояло из верующих людей, настойчиво ищущих Божественного провидения во всем происходящем. «Это дело рук Божиих. Вот все, что я могу сказать», — таков был отклик солдата Континентальной армии на победу британцев у Нью-Йорка в 1776[932]. Но существовал ощутимый прорыв по сравнению с памфлетами XVI века, в которых буквально каждое событие преподносилось как акт Божественной воли, к более спокойному репортажу о повседневных происшествиях в духе газет XVIII века.

Во-вторых, и это взаимосвязано с предыдущим пунктом, увеличивалась важность своевременности репортажа и передачи новостей. Раньше, когда народ искал в новостях ключ к вечным истинам, суетные дела преходящей жизни не были срочной заботой. Заметки о потопе, убийствах, одержимости бесами были равно интересны, случись все это сегодня или неделю назад, поблизости или в отдаленном регионе. Сила морального обличения в такого рода новостях была вне времени. Но когда новости стали восприниматься в меньшей степени как ключ к Божественным целям, а скорее как призыв к действию, своевременность стала принципиально важна. Во времена крушений империй XVIII века, породивших огромное количество газетных копий, необходимость срочности стала еще более очевидной. Она же подстегивала прогрессивные улучшения инфраструктуры, на которую опирались сети новостных сообщений. На протяжении всего изучаемого периода почтовые сети делали огромные скачки вперед: сначала — создание трансконтинентальной европейской почты; затем — добавление новых линий. Подъем североевропейских торговых держав в свою очередь стимулировал исцеление хронических пороков английских и французских почтовых систем. Эти усовершенствования, в конце концов, распространились и за океан[933].

Власти всегда осознавали, что знание есть сила. Одним из первых актов Массачусетской Ассамблеи после того, как разгорелся революционный конфликт, было создание почтовой сети повсеместно. Контроль за сетями сообщений был одним из аспектов войны, в которой у инсургентов было тотальное преимущество; в войне, долгое время безуспешной, оно стало решающим[934].

Наконец, не стоит недооценивать важность исключительного масштаба новостей в обороте. В Европе он ощущался скачкообразно: первая памфлетная буря Реформации; последовавшие политические конвульсии Парижской Лиги, Гражданская война в Британии и Фронда; крещение огнем новостной печати в Тридцатилетней войне; рождение партийной политики в Британии; Американская и Французская революции. Европейское общество не только получило доступ к новостному рынку, но и убедилось в могуществе оборота и дублирования. Бенджамин Франклин, один из выдающихся умов своего времени, наблюдая за увеличивающимся могуществом современного репортажа (а его первым предприятием была типография), размышлял об эффективности организованной печатной кампании:

«Возможности, при которых одну и ту же истину можно периодически продвигать, помещая ее ежедневно под разным освещением в газетах, повсеместно читаемых, поистине безграничны… Нужно не только ковать железо, пока горячо, было бы весьма предусмотрительно раскалить его постоянной ковкой»[935].

На этих трех китах и стоит решительное развитие новостного рынка в XIX веке. Именно тогда и только тогда ежедневная газета стала самым основным инструментом распространения новостей. В Северной Америке количество газет увеличилось с 99 до 230 с 1790 года по 1800-й. Причиной было не только возникновение читающей публики, но и сознательный акт отцов-основателей, поощрявших информирование граждан. Федеральное правительство обеспечило мощную финансовую поддержку, дав газетам привилегированный доступ к почтовым сетям, чтобы обеспечить экономичную и своевременную доставку[936]. В континентальной Европе развитие печати было более неоднородным; но к середине нового века ежедневные газеты значительно обогнали еженедельные или выпускаемые дважды в неделю.

Эти усовершенствования XIX века стали возможны благодаря двум последовавшим далее важным техническим новшествам: изобретению парового пресса и замене древесного сырья бумагой на тряпичной основе. «Наука паровой тяги» взвинтила объемы ежедневных публикаций, достигших потолка в 3000 экземпляров в эпоху ручной типографии, до числа, превышавшего названное во много раз[937]. Бумага из древесины была потеснена новым обильным ресурсом. Влияние этих технических новшеств почти привело к чему-то очень похожему на всеобщую грамотность, по крайней мере среди горожан, бывших основными потребителями новостей. В свою очередь, это привело к росту политической активности среди тех, кто раньше не отличался предприимчивостью в этом деле; спрос на газеты заметно вырос. Это также способствовало разграничению газет по темам и по содержанию, так как газеты начали удовлетворять запросы в самых разных культурных и развлекательных сферах. Газеты стали качественно отличаться от всего, что существовало раньше.

Великая эпоха газет будет продолжаться полтора века, когда соревнование за власть в европейской политике стало стимулом к борьбе за демократию, а противостояние противодействующих сил посеет семена катастрофических войн XX столетия. В этих конфликтах газетам тоже предстоит сыграть свою роль, но они больше не будут иметь монополии на информирование. По мере того как европейцы изобретали все более разрушительное оружие и идео-логии, создавались и новые носители новостей: радио и телевидение. Когда эти новые средства массовой информации внедрились в жизнь общества, они быстро продемонстрировали свой потенциал в распространении новостей. Их тоже нужно было контролировать и держать в узде тем, для кого контроль над информацией был атрибутом власти. Но лишь с появлением цифровых медиа роль печати в этой растущей системе окажется под вопросом.

Ведущая роль печатных средств информации в предоставлении оперативных, регулярных сводок новостей больше не была чем-то само собой разумеющимся. В таком контексте век газеты кажется куда более скоротечным, чем предполагает естественный порядок вещей. Все в меньшей степени газета, как видели это ее почитатели, выступает полномочным инструментом, представляющим естественный расцвет цивилизации[938].

В нашей современной жизни со всей неуверенностью и нестабильностью медийного мира, которые характеризуют начало XXI века, возможно, проще понять, почему похожее разнообразие новостей было бы так же уместно и 400 лет назад, в те эпохи, о которых рассказывается на страницах этой книги. Появление печати в середине XV века дало множество новых возможностей, но печати пришлось пробиваться в мире, где уже сложились системы распространения новостей: системы со своими стандартами, условностями, о которых хорошо были осведомлены те, кто стоял у власти. В последующие века печать разрушила и переделала эту структуру, приняв новых участников в сети обмена новостями, не сменив при этом полностью установленных правил. Новости того времени буквально во всем являются мультимедийным феноменом. Так же, как и новости нашего времени. И именно это и придает этой эпохе особое очарование.

Библиография

Adema, Kees, Netherlands Mail in Times of Turmoil. Vol. I: 1568–1795 (London: Stuart Rossiter Trust, 2010)

Akkerman, Nadine, ‘The Postmistress, the Diplomat and a Black Chamber?: Alexandrine of Taxis, Sir Balthazar Gerbier and the Power of Postal Control’, in Robyn Adams and Rosanna Cox (eds), Diplomacy and Early Modern Culture (Basingstoke: Palgrave, 2011), pp. 172-88s

Albrecht, Peter and Holger Boning, Historische Presse und ihre Leser: Studien zu Zeitungen und Zeitschriften, Intelligenzblattern und Kalendern in Nordwestdeutschland (Bremen: Lumiere, 2005)

Alford, Stephen, The Watchers: A Secret History of the Reign of Elizabeth I (London: Allen Lane, 2012)

Allen, E. John B., Post and Courier Service in the Diplomacy of Early Modern Europe, vol. 3 (The Hague: Nijhoff, International Archive of the History of Ideas, 1972)

Allen, Robert J., The Clubs of Augustan London (Hamden, CT: Archon, 1967)

Ancel, Rene, ‘Etude critique sur quelques recueils d’avvisi’, Melanges d’archeologie et d’histoire, 28 (1908), pp. 115-39

Arblaster, Paul, Antwerp and the World: Richard Verstegen and the International Culture of Catholic Reformation (Louvain: Louvain University Press, 2004)

Arblaster, Paul, ‘Posts, Newsletters, Newspapers: England in a European System of Communications’, Media History, 11 (2005), pp. 21-36

Arblaster, Paul, ‘Dat de boecken vrij sullen wesen: Private Profit, Public Utility and Secrets of State in the Seventeenth-Century Habsburg Netherlands’, in Joop W. Koopmans (ed.), News and Politics in Early Modern Europe (1500–1800) (Louvain: Peeters, 2005)

Armstrong, C. A. J., ‘Some Examples of the Distribution and Speed of News in England at the Time of the Wars of the Roses’, in R. W. Hunt et al. (eds), Studies in Medieval History Presented to Frederick Maurice Powicke (Oxford: Oxford University Press, 1948), pp. 429-54, and his England, France and Burgundy in the Fifteenth Century (London: Hambledon, 1983), pp. 97-122

Aspinall, A., ‘The Social Status of Journalists at the Beginning of the Nineteenth Century’, Review of English Studies, 21 (1945), pp. 216-32

Aspinall, A., ‘Statistical Accounts of the London Newspapers in the Eighteenth Century’, English Historical Review, 62 (1948), pp. 201-32

Atherton, I., ‘The Itch Grown a Disease: Manuscript Transmission of News in the Seventeenth Century’, in Joad Raymond (ed.), News, Newspapers, and Society in Early Modern Britain (London: Frank Cass, 1999)

Bailly, Christian, Theophraste Renaudot: un homme d’influence au temps de Louis XIII et de la Fronde (Paris: Le Pre aux Clercs, 1987)

Bailyn, Bernard (ed.), Pamphlets of the American Revolution, 1750–1776. Vol. 1: 1750–1765 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1965)

Bailyn, Bernard and John B. Hench (eds), The Press and the American Revolution (Worcester, MA: American Antiquarian Society, 1980)

Baker, K. M., The French Revolution and the Creation of Modern Political Culture (Oxford: Pergamon, 1984)

Baker, K. M., Inventing the French Revolution (Cambridge: Cambridge University Press, 1990) Balsamo, Jean, ‘Les origines parisiennes du Tesoro politico, 1589’, Bibliotheque d’Humanisme et Renaissance, 57 (1995), pp. 7-23

Barbarics, Zsuzsa and Renate Pieper, ‘Handwritten Newsletters as a Means of Communication in Early Modern Europe’, in Francisco Bethercourt and Florike Egmond (eds), Correspondence and Cultural Exchange in Europe, 1400–1700 (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), pp. 53-79

Barker, Hannah, Newspapers, Politics and Public Opinion in Late Eighteenth-Century England (Oxford: Oxford University Press, 1998)

Barker, Hannah and Simon Burrows, Press, Politics and the Public Sphere in Europe and North America, 1760–1820 (Cambridge: Cambridge University Press, 2002).

Bauer, Martin, ‘Die ‘gemain sag’ in spateren Mittelalter. Studien zu eine Faktor mittelalterlicher Offentlichkeit und seinem historischen Auskunftwert’ (Diss., Erlangen-Nuremberg, 1981) Bauer, Oswald, Zeitungen vor der Zeitung. Die Fuggerzeitungen (1568–1605) und das fruhmod- erne Nachrichtensystem (Berlin: Akademie Verlag, 2011)

Baumgartner, Frederic J., ‘Henry II and the Papal Conclave of 1549’, Sixteenth Century Journal, 16 (1985), pp. 301-14

Beale, Philip, A History of the Post in England from the Romans to the Stuarts (Aldershot: Ashgate, 1998)

Beale, Philip, Adrian Almond and Mike Scott Archer, The Corsini Letters (Stroud: Amberley, 2011)

Bec, Christian, Les marchands ecrivains. Affaires et humanisme a Florence, 1375–1434 (Paris: Mouton, 1967)

Becker, Marvin B., The Emergence of Civil Society in the Eighteenth Century (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994)

Behringer, Wolfgang, Thurn und Taxis: Die Geschichte ihrer Post und ihrer Unternehmen (Munich: Piper, 1990)

Behringer, Wolfgang, ‘Brussel, Centrum van het internationale postnet’, in De Post van Thurn und Taxis. La poste des Tour et Tassis, 1489–1794 (Brussels: Archives Generales, 1992), pp. 21–42.

Behringer, Wolfgang, Im Zeichen des Merkur: Reichspost und Kommunikationsrevolution in der Fruhen Neuzeit (Gottingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2003)

Behringer, Wolfgang, ‘Communications Revolutions’, German History, 24 (2006), pp. 333-74 Behringer, Wolfgang, ‘Witchcraft and the Media’, in Marjorie Plummer and Robin Barnes (eds), Ideas and Cultural Margins in Early Modern Germany (Aldershot: Ashgate, 2009), pp. 217-36 Beik, William, Urban Protest in Seventeenth-Century France (Cambridge: Cambridge University Press, 1997)

Beller, Elmer A., Propaganda during the Thirty Years War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1940)

Bennett, H. S., The Pastons and their England: Studies in an Age of Transition (Cambridge: Cambridge University Press, 1951)

Berry, Helen, Gender, Society and Print Culture in Late Stuart England: The Cultural World of the ‘Athenian Mercury’ (Aldershot: Ashgate, 2003)

Bertaud, Jean-Paul, ‘An Open File: The Press under the Terror’, in K. M. Baker (ed.), The French Revolution and the Creation of Modern Political Culture. Vol. IV: The Terror (Oxford: Pergamon, 1994), pp. 297-308

Bertaud, Jean-Paul, La presse et le pouvoir de Louis XIII a Napoleon Ier (Paris: Perrin, 2000) Beyrer, Klaus and Martin Dallmeier, Als die Post noch Zeitung machte. Eine Pressegeschichte (Frankfurt am Main: Deutschen Postmuseums)

Bibliography of Studies of Eighteenth-Century Journalism and the Periodical Press, 1986–2009: http://www.bibsocamer.org/BibSite/May/May-C18-jour.pdf Blaak, Jeroen, Literacy in Everyday Life: Reading and Writing in Early Modern Dutch Diaries (Leiden: Brill, 2009)

Black, Jeremy, The English Press in the Eighteenth Century (London: Croom Helm, 1987) Bloemendal, Jan Peter, G. F. Eversmann and Else Strietman (eds), Drama, Performance and Debate: Theatre and Public Opinion in the Early Modern Period (Leiden: Brill, 2013)

Bluhm, Elger, ‘Deutscher Furstenstaat und Presse im 17. Jahrhundert’, Hof, Staat und Gesellschaft in der Literatur des 17. Jahrhundert, in Daphnis, 11 (1982), pp. 287–313 Bluhm, Elger and Rolf Engelsing (eds), Die Zeitung. Deutsche Urteile und Dokumente von den Anfangen bis zur Gegenwart (Bremen: Schunemann, 1967)

Blum, A., L’estampe satirique en France pendant les guerres de religion (Paris: M. Giard and E. Briere, 1916)

Bodeker, Hans Erich, ‘Journals and Public Opinion: The Politicization of the German Enlightenment in the Second Half of the Eighteenth Century’, in Eckhart Hellmuth (ed.), The Transformation of Political Culture: England and Germany in the Late Eighteenth Century (Oxford: Oxford University Press, 1990), pp. 423-46 Bogel, Else, Schweizer Zeitungen des 17. Jahrhunderts. Beitrage zur fruhen Pressegeschichte von Zurich, Basel, Bern, Schaffhausen, St. Gallen und Solothurn (Bremen: Schunemann, 1973) Bogel, Else and Elgar Bluhm, Die deutschen Zeitungen des 17. Jahrhunderts. Ein Bestandverzeichnis, 2 vols (Bremen: Schunemann, 1971); Nachtrag (Munich: Saur, 1985)

Bond, Richmond P. (ed,), Studies in the Early English Periodical (Westport, CT: Greenwood Press, 1957)

Bond, Richmond P., Tatler: The Making of a Literary Journal (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1972)

Boning, Holger, Deutsche Presse. Biobibliographische Handbucher zur Geschichte der deut- schsprachigen periodischen Presse von den Anfangen bis 1815, 6 vols (Stuttgart-Bad Cannstatt: Frommann-Holzboog, 1996–2003)

Booy, David, The Notebooks of Nehemiah Wallington, 1618–1654 (Aldershot: Ashgate, 2007) Borreguero Beltran, Christina, ‘Philip of Spain: The Spider’s Web of News and Information’, in Brendan Dooley (ed.), The Dissemination of News and the Emergence of Contemporaneity in Early Modern Europe (Aldershot: Ashgate, 2010), pp. 23–49 Botein, Stephen, Jack R. Censer and Harriet Ritvo, ‘The Periodical Press in Eighteenth-Century English and French Society: A Cross-Cultural Approach’, Comparative Studies in Society and History, 23 (1981), pp. 464-90

Boys, Jayne E. E., London’s News Press and the Thirty Years War (Woodbridge: Boydell, 2011) Brant, Clare, Eighteenth-Century Letters and British Culture (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2006)

Brayshay, Mark, ‘Royal Post-Horse Routes in England and Wales: The Evolution of the Network in the Later Sixteenth and Early Seventeenth Century’, Journal of Historical Geography, 17, 4 (1991), pp. 373-89

Brennan, Thomas, Public Drinking and Popular Culture in Eighteenth-Century Paris (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1988)

Brewer, John, ‘The Commercialization of Politics’, in Neil McKendrick and John Brewer (eds), The Birth of a Consumer Society (London: Hutchinson, 1982)

Brewer, John, The Pleasures of the Imagination: English Culture in the Eighteenth Century (London: HarperCollins, 1997)

Brigham, Clarence S., History and Bibliography of American Newspapers, 1690–1820, 2 vols (London: Archon Books, 1962)

Broersman, Marcel, ‘Constructing Public Opinion: Dutch Newspapers on the Eve of a Revolution (1780–1795)’, in Joop W. Koopmans, News and Politics in Early Modern Europe (1500–1800) (Louvain: Peeters, 2005)

Brown, James R., ‘Drinking houses and the politics of surveillance in pre-industrial Southampton’, in Beat Kumin (ed.), Political Space in Pre-Industrial Europe (Aldershot: Ashgate, 2009) Brown, Richard D., Knowledge is Power: The Diffusion of Information in Early America, 17001865 (New York: Oxford University Press, 1989)

Brownlees, Nicholas, Corantos and Newsbooks: Language and Discourse in the First English Newspapers (1620–1641) (Pisa: Ets, 1999)

Brownlees, Nicholas, The Language of Periodical News in Seventeenth-Century England (Newcastle: Cambridge Scholars, 2011)

Brun, Robert A., ‘A Fourteenth-Century Merchant of Italy: Francesco Datini of Prato’, Journal of Economic and Business History, 2 (1930), pp. 451-66 Budelot, Suzanne, Messageries universitaires et messageries royales (Paris: Domat 1934)

Burke, Peter, The Fabrication of Louis XIV (New Haven, CT: Yale University Press, 1992) Burke, Peter, ‘Early Modern Venice as a Centre of Information and Communication’, in John Martin and Dennis Romano (eds), Venice Reconsidered: The History and Civilization of an Italian City-State, 1297–1797 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2000), pp. 389–419 Burn, Jacob Henry, A Descriptive Catalogue of the London Traders, Tavern, and Coffee-House Tokens, Current in the Seventeenth Century (London: Arthur Taylor, 1855)

Burrows, Simon, ‘Police and Political Pamphleteering in Pre-Revolutionary France’, in David Adams and Adrian Armstrong (eds), Print and Power in France and England, 1500–1800 (Aldershot: Ashgate, 2006), pp. 99-112

Calhoun, Craig (ed.), Habermas and the Public Sphere (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992)

Campbell, Peter R., Power and Politics in Old Regime France, 1720–1745 (London: Routledge, 1996)

Campbell-Smith, Duncan, Masters of the Post: The Authorised History of the Royal Mail (London: Allen Lane, 2011)

Capp, B. S., Astrology and the Popular Press: English Almanacs, 1500–1800 (London: Faber and Faber, 1979)

Carey, James, Communication as Culture: Essays on Media and Society (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988)

Carlson, C. Lennart, The First Magazine: A History of the Gentleman’s Magazine (Providence, RI: Brown, 1938)

Carrier, Hubert, La presse et la Fronde, 1648–1653: Les Mazarinades. I. La conquete de I’opinion (Geneva: Droz, 1989)

Carrier, Hubert, La presse et la Fronde: Les Mazarinades, II. Les hommes du livre (Geneva: Droz, 1991)

Carswell, John, The South Sea Bubble, 2nd edn (Stroud: Alan Sutton, 1993)

Cash, Arthur H., John Wilkes: The Scandalous Father of Civil Liberties (New Haven, CT: Yale University Press, 2006)

Censer, Jack R., ‘Recent Approaches to the Eighteenth-Century Press’, Comparative Studies in Society and History, 31 (1989), pp. 775-83

Censer, Jack R., The French Press in the Age of Enlightenment (London: Routledge, 1994) Chandler, Bernard, ‘A Renaissance News Correspondent’, Italica, 29 (1952), pp. 158-63 Chisick, Harvey, ‘The Pamphlet Literature of the French Revolution: An Overview’, in History of European Ideas, 17 (1993), pp. 149-66

Chisick, Harvey (ed.), The Press in the French Revolution (Oxford: Voltaire Foundation, 1991) Christ, George, ‘A Newsletter in 1419? Antonio Morosini’s Chronicle in the Light of Commercial Correspondence between Venice and Alexandria’, Mediterranean Historical Review, 20 (2005), pp. 35-66

La Circulation des nouvelles au moyen age (Paris: Sorbonne, 1994)

Clark, Charles C., The Public Prints: The Newspaper in Anglo-American Culture, 1665–1740 (New York: Oxford University Press, 1994)

Clark, Charles E. and Charles Wetherall, ‘The Measure of Maturity: The Pennsylvania Gazette, 1728–1765’, William & Mary Quarterly, 3rd ser., 61 (1989), pp. 279–303 Clark, Charles E. and Richard D. Brown, ‘Periodicals and Politics’, in Hugh Amory and David A. Hall (eds), A History of the Book in America. Vol. 1: The Colonial Book in the Atlantic World (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), pp. 347-76 Clark, Peter, The English Alehouse: A Social History, 1200–1830 (London: Longman, 1983) Clark, Peter (ed.), Small Towns in Early Modern Europe (Cambridge: Cambridge University Press, 1995)

Clarke, Bob, From Grub Street to Fleet Street: An Illustrated History of English Newspapers to 1899 (Aldershot: Ashgate, 2004)

Clayton, Tony, ‘The Sermon, the “Public Sphere” and the Political Culture of Late Seventeenth-Century England’, in L. A. Ferrell and P. McCullough (eds), The English Sermon Revised: Religious Literature and History, 1600–1750 (Manchester: Manchester University Press, 2001), pp. 208-34

Clegg, Cyndia, Press Censorship in Elizabethan England (Cambridge: Cambridge University Press, 1997)

Clegg, Cyndia, Press Censorship in Jacobean England (Cambridge: Cambridge University Press, 2001)

Clegg, Cyndia, Press Censorship in Caroline England (Cambridge: Cambridge University Press, 2008)

Cogswell, Thomas, ‘“Published by Authoritie”: Newsbooks and the Duke of Buckingham’s Expedition to the Ile de Re’, Huntington Library Quarterly, 67 (2004), pp. 1-26 Corvisier, Andre, Louvois (Paris: Fayard, 1983), pp. 222-40

Couvee, D. H., ‘The Administration of the Oprechte Haarlemse Courant, 1738-42’, Gazette, 4 (1958), pp. 91-110

Couvee, D. H., ‘The First Couranteers — The Flow of the News in the 1620s’, Gazette, 8 (1962), pp. 22-36

Cowan, Brian, The Social Life of Coffee: The Emergence of the British Coffeehouse (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2005)

Cranfield, G. A., The Development of the Provincial Newspaper, 1700–1760 (Oxford: Oxford University Press, 1962)

Cranfield, G. A., ‘The London Evening Post, 1727–1744: A Study in the Development of the Political Press’, Historical Journal, 6 (1963), pp. 20–37 Crawford, Julie, Marvelous Protestantism: Monstrous Births in Post-Reformation England (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2005)

Creasman, Allyson F., ‘Lies as Truth: Policing Print and Oral Culture in the Early Modern City’, in Marjorie Plummer and Robin Barnes (eds), Ideas and Cultural Margins in Early Modern Germany (Aldershot: Ashgate, 2009), pp. 255-7 °Creasman, Allyson, Censorship and Civic Order in Reformation Germany, 1517–1648 (Aldershot: Ashgate, 2012)

Cressy, David, Agnes Bowker’s Cat: Travesties and Transgressions in Tudor and Stuart England (Oxford: Oxford University Press, 2000)

Crossley, Nick and John Michael Roberts, After Habermas: New Perspectives on the Public Sphere (Oxford: Blackwell, 2004)

Cunningham, Andrew and Ole Peter Grell, The Four Horsemen of the Apocalypse: Religion, War, Famine and Death in Reformation Europe (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), pp. 170-99

Curth, Louise, English Almanacs, Astrology and Popular Medicine, 1550–1700 (Manchester: Manchester University Press, 2007)

Cust, R., ‘News and Politics in Early Seventeenth-Century England’, Past and Present, 112 (1986), pp. 60-90

Damme, K. van and J. Deploige, ‘“Slecht nieuws geen nieuws.” Abraham Verhoeven (15751652) en de Nieuwe Tijdinghen: periodieke pers en propaganda in de Zuidelijke Nederlanden tijdens de vroege zeventiende eeuw’, Bijdragen en mededelinghen betreffende de geschiedenis der Nederlanden, 113 (1998), pp. 1-22

Dahl, Folke, ‘Amsterdam, Earliest Newspaper Centre of Western Europe: New Contributions to the History of the First Dutch and French Corantos’, Het Boek, XXV (1939), III, pp. 161-97

Dahl, Folke, Dutch Corantos, 1618–1650: A Bibliography Illustrated with 334 Facsimile Reproductions of Corantos Printed 1618–1625, and an Introductory Essay on 17th-Century Stop Press News (The Hague: Koninklijke Bibliotheek, 1946)

Dahl, Folke, A Bibliography of English Corantos and Periodical Newsbooks, 1620–1642 (London: Bibliographical Society, 1952)

Dahl, Folke, The Birth of the European Press as Reflected in the Newspaper Collection of the Royal Library (Stockholm: Rundqvists Boktryckeri, 1960)

Dahl, Folke, Fanny Petibon and Marguerite Boulet, Les debuts de la presse frangaise. Nouveaux apergus (Acta Bibliothecae Gotoburgensis, 4; Paris: Raymann, 1951)

Dahl, Gunnar, Trade, Trust and Networks: Commercial Cultures in Late Medieval Italy (Lund: Nordic Academic Press, 1998)

Dallmeier, Martin, ‘Die Funktion der Reichspost fur den Hof und die Offentlichkeit’, Daphnis, 11 (1982), pp. 399-431

Daniel, Marcus, Scandal and Civility: Journalism and the Birth of American Democracy (Oxford: Oxford University Press, 2009)

Darnton, Robert, ‘L’imprimerie de Panckoucke en l’an II’, Revue frangaise d’histoire du livre, 23 (1979), pp. 359-69

Darnton, Robert, ‘The High Enlightenment and the Low-Life of Literature’, in The Literary Underground of the Old Regime (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1982), pp. 1-40 Darnton, Robert, ‘The Facts of Literary Life in Eighteenth-Century France’, in Keith Michael Baker (ed.), The French Revolution and the Creation of Modern Political Culture. Vol. I: The Political Culture of the Old Regime (Oxford: Oxford University Press, 1987), pp. 261-92 Darnton, Robert, Poetry and the Police: Communications Networks in Eighteenth-Century France (Cambridge, MA: Belknap Press, 2010)

Darnton, Robert and Daniel Roche (eds), Revolution in Print: The Press in France, 1775–1800 (Berkeley, CA: University of California Press, 1989)

Daston, Lorraine and Katharine Park, Wonders and the Order of Nature, 1150–1750 (New York: Zone, 2001)

Dauser, Regina, Informationskultur und Beziehungswissen: Das Korrespondenznetz Hans Fuggers (1531–1598) (Tubingen: Max Niemeyer Verlag, 2008)

Davidson, Philip, Propaganda and the American Revolution, 1763–1783 (Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1941)

Davies, Norman, Paston Letters (Oxford: Oxford University Press, 1958)

Deazley, Ronan, Martin Kretschmer and Lionel Bently, Privilege and Property: Essays on the History of Copyright (Cambridge: Openbooks, 2010)

Deen, Femke, David Onnekink and Michel Reinders (eds), Pamphlets and Politics in the Dutch Republic (Leiden: Brill, 2011)

Delumeau, Jean, Vie economique et sociale de Rome dans la seconde moitie du XVIe siecle (Paris: Boccard, 1957-9), pp. 37-53

Dickinson, H. T., Caricatures and the Constitution, 1760–1832 (Cambridge: Chadwyck-Healey, 1986)

Dierks, Konstantin, In My Power: Letter Writing and Communications in Early America (Philadelphia, PA: University of Pennsylvania Press, 2009)

Doherty, Francis, A Study in Eighteenth-Century Advertising Methods (Leviston: Mellen, 1992) Doig, J. A., ‘Political Propaganda and Royal Proclamations in Late Medieval England’, Historical Research, 71 (1998), pp. 253-80

Dooley, Brendan, The Social History of Skepticism: Experience and Doubt in Early Modern Culture (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1999)

Dooley, Brendan, ‘The Public Sphere and the Organisation of Knowledge’, in John A. Marino, Early Modern Italy, 1550–1796 (Oxford: Oxford University Press, 2002), pp. 209-28 Dooley, Brendan (ed.), The Dissemination of News and the Emergence of Contemporaneity in Early Modern Europe (Aldershot: Ashgate, 2010)

Dooley, Brendan and Sabrina Baron (eds), The Politics of Information in Early Modern Europe (London: Routledge, 2001)

Dover, Paul M., ‘Philip II, Information Overload and the Early Modern Moment’, in Tonio Andrade and William Reger (eds), The Limits of Empire: European Imperial Formations in Early Modern World History: Essays in Honour of Geoffrey Parker (Farnham: Ashgate, 2012), pp. 99-120

Downie, J. A., Robert Harley and the Press: Propaganda and Public Opinion in the Age of Swift and Defoe (Cambridge: Cambridge University Press, 1979)

Downie, J. A., Jonathan Swift, Political Writer (London: Routledge, 1985)

Downie, J. A., ‘Periodicals and Politics in the Reign of Queen Anne’, in Robin Myers and Michael Harris (eds), Serials and their Readers, 1620–1914 (Winchester: St Paul’s Bibliographies, 1993), pp. 63-81

Downie, J. A. and T. N. Corns (eds), Telling People What to Think: Early Eighteenth-Century Periodicals from the Review to the Rambler (London: Frank Cass, 1993)

Dresler, Adolf, ‘Die Neue Zeitung des Postmeisters Pelegrin de Tassis aus Rom von 1527’, Archiv fur Postgeschichte in Bayern, nf 1 (1954), p. 29

Droste, Heiko, ‘Degrees of Publicity: Handwritten Newspapers in the Seventeenth and Eighteenth Centuries’, LIR Journal (2012), pp. 68-83

Droste, Heiko (ed.), Connecting the Baltic Area: The Swedish Postal System in the Seventeenth Century (Huddinge: Sodertorns hogskola, 2011)

Duccini, Helene, Faire voir, faire croire: l’opinion publique sous Louis XIII (Seyssel: Champ Vallon, 2003)

Duke, A. C. and C. A. Tamse, Too Mighty to Be Free: Censorship and the Press in Britain and the Netherlands (Zutphen: Walburg Pers, 1987)

Earle, Peter, The World of Defoe (London: Weidenfeld & Nicolson, 1976)

Eeghen, I. H. van, ‘De Amsterdamse Courant in de achttiende eeuw’, Jaarboek Amstelodamum, 44 (1950), pp. 31-58

Eisenstein, Elizabeth L., Grub Street Abroad: Aspects of the French Cosmopolitan Press from the Age of Louis XIV to the French Revolution (Oxford: Clarendon Press, 1992)

Eisenstein, Elizabeth L., Divine Art, Infernal Machine: The Reception of Printing in the West from First Impressions to the Sense of an Ending (Philadelphia, PA: University of Pennsylvania Press, 2011)

Elliott, Blanche B., A History of English Advertising (London: Batsford, 1962)

Ellis, Aytoun, The Penny Universities: A History of the Coffee-House (London: Secker & Warburg, 1956)

Elton, G. R., Policy and Police: The Enforcement of the Reformation in the Age of Thomas Cromwell (Cambridge: Cambridge University Press, 1972)

Emery, Edwin, The Press and America: An Interpretative History of the Mass Media (Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1972)

Ettinghausen, Henry, ‘The Illustrated Spanish News: Text and Image in the Seventeenth-Century Press’, in Charles Davis and Paul Julian Smith (eds), Art and Literature in Spain, 1600–1800: Studies in Honour of Nigel Glendinning (London: Tamesis, 1993), pp. 117-33

Everitt, Alan, ‘The English Urban Inn, 1560–1760’, in idem, Perspectives in English Urban History (London: Macmillan, 1973), pp. 91-137 Ewald, William B., The Newsmen of Queen Anne (Oxford: Basil Blackwell, 1956)

Farge, Arlette, Subversive Words: Public Opinion in Eighteenth-Century France (London: Polity Press, 1994)

Faulstich, Werner, Medien und Offentlichkeiten im Mittelalter (Gottingen: Vandenhoek & Ruprecht, 1996)

Feather, John, The Provincial Book Trade in Eighteenth-Century England (Cambridge: Cambridge University Press, 1985)

Feather, John P., ‘From Censorship to Copyright: Aspects of the Government’s Role in the English Book Trade, 1695–1775’, in Kenneth E. Carpenter (ed.), Books and Society in History (New York: Bowker, 1983)

Fenlon, Iain, The Ceremonial City: History, Memory and Myth in Renaissance Venice (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2007)

Ferdinand, Christine, Benjamin Collins and the Provincial Newspaper Trade in the Eighteenth Century (Oxford: Oxford University Press, 1997)

Fett, Denice, ‘Information, Gossip and Rumor: The Limits of Intelligence at the Early Modern Court’, in Tonio Andrade and William Reger (eds), The Limits of Empire: European Imperial Formations in Early Modern World History: Essays in Honour of Geoffrey Parker (Farnham: Ashgate, 2012), pp. 79-98

Feyel, Gilles, L’annonce et la nouvelle. La presse d’information en France sous l’ancien regime (1630–1788) (Oxford: Voltaire Foundation, 2000)

Fischer, Ernst, Wilhelm Haefs and York-Gthart Mix (eds), Von Almanach bis Zeitung. Ein Handbuch der Medien in Deutschland 1700–1800 (Munich: Beck, 1999)

Fischer, Heinz Dietrich, Deutsche Zeitungen des 17. bis 20. Jahrhunderts (Pullach bei Munchen: Verlag Dokumentation, 1972)

Fisher, Alexander J., ‘Song, Confession and Criminality: Trial Records as Sources for Popular Music Culture in Early Modern Europe’, Journal of Musicology, 18 (2001), pp. 616-57 Fitzler, Mathilde A. H., Die Entstehung der sogennanten Fuggerzeitungen in der Wiener Nationalbibliothek (Baden bei Wien: Rohrer, 1937)

Fletcher, Catherine, ‘War, Diplomacy and Social Mobility: The Casali Family in the Service of Henry VIII’, Journal of Early Modern History, 14 (2010), pp. 559-78

Fowler, K. A., ‘News from the Front: Letters and Despatches of the Fourteenth Century’, in Pierre Contamine (ed.), Guerre et societe en France, en Angleterre et en Bourgogne (Lille: Villeneuve d’Ascq: Universite Charles de Gaulle Lille III, 1991), pp. 63–92 Fox, Adam, ‘Rumour, News and Popular Political Opinion in Elizabethan and Early Stuart England’, Historical Journal, 40 (1997), pp. 597–620 Fox, Adam, Oral and Literate Culture in England, 1500–1700 (Oxford: Oxford University Press, 2000)

Fragnito, Gigliola, Church, Censorship and Culture in Early Modern Italy (Cambridge: Cambridge University Press, 2001)

Frank, Joseph, The Beginnings of the English Newspaper, 1620–1660 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1961)

Fraser, Peter, The Intelligence of the Secretaries of State and their Monopoly of Licensed News, 1660–1688 (Cambridge: Cambridge University Press, 1956)

Frearson, Michael, ‘The Distribution and Readership of London Corantos in the 1620s’, in Robin Myers and Michael Harris (eds), Serials and their Readers, 1620–1914 (Winchester: St Paul’s Bibliographies, 1993), pp. 1-25

Freist, Dagmar, Governed by Opinion: Politics, Religion, and the Dynamics of Communication in Stuart London, 1637–1645 (London: I.B. Tauris, 1997)

Friedland, Paul, Seeing Justice Done: The Age of Spectacular Capital Punishment in France (Oxford: Oxford University Press, 2012)

Geisberg, Max, The German Single-Leaf Woodcut, 1500–1550, 4 vols (New York: Hacker, 1974) Given-Wilson, Chris, Chronicles: The Writing of History in Medieval England (London: Hambledon, 2004)

Goldgar, Anne, ‘The Absolutism of Taste: Journalists as Censors in 18th-Century Paris’, in Robin Myers and Michael Harris (eds), Censorship and the Control of Print in England and France, 1600–1910 (Winchester: St Paul’s, 1992)

Goldie, Mark, ‘Roger L’Estrange’s Observator and the Exorcism of the Plot’, in Anne Dunan-Page and Beth Lynch (eds), Roger L’Estrange and the Making of Restoration Culture (Aldershot: Ashgate, 2008), pp. 67-88

Gollner, Carl, Turcica. Die europaischen Turkendrucke des XVI Jahrhunderts, 3 vols (Bucharest: Academiei, 1961-78)

Gomez, Antonio Castillo, ‘ “There are lots of papers going around and it’d be better if there weren’t”: Broadsides and Public Opinion in the Spanish Monarchy in the Seventeenth Century’, in Massimo Rospocher (ed.), Beyond the Public Sphere: Opinions, Publics, Spaces in Early Modern Europe (XVI–XVIII) (Bologna: Mulino, 2012), pp. 227-48 Gough, Hugh, The Newspaper Press in the French Revolution (London: Routledge, 1988)

Gough, Hugh, ‘The French Revolutionary Press’, in Hannah Barker and Simon Burrows (eds), Press, Politics and the Public Sphere in Europe and North America, 1760–1820 (Cambridge: Cambridge University Press, 2002), pp. 182–200 Greenlaw, Ralph M., ‘Pamphlet Literature in France during the Period of the Aristocratic Revolt (1787–1788)’, Journal of Modern History, 29 (1957), pp. 349-54 Greenspan, Nicole, Selling Cromwell’s Wars: Media, Empire and Godly Warfare, 1650–1658 (London: Pickering & Chatto, 2012)

Grendler, Paul, The Roman Inquisition and the Venetian Press, 1540–1605 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1977)

Grendler, Paul, Culture and Censorship in Late Renaissance Italy and France (London: Variorum, 1981)

Griffin, Clive, Journeymen Printers, Heresy and the Inquisition in Sixteenth-Century Spain (Oxford: Oxford University Press, 2005)

Griffiths, Denis, Fleet Street: Five Hundred Years of the Press (London: British Library, 2006) Groesen, Michiel van, ‘A Week to Remember: Dutch Publishers and the Competition for News from Brazil, 26 August-2 September 1624’, Quaerendo, 40 (2010), pp. 26–49 Grunzweig, A., Correspondance de la filiale de Bruges de Medici (Brussels: Lamertin, 1931) Gunn, J. A. W., Queen of the World: Opinion in the Public Life of France from the Renaissance to the Revolution (Oxford: Studies on Voltaire and the Eighteenth Century, 328, 1995)

Gunn, Steven J., David Grummitt and Hans Cool, War, State, and Society in England and the Netherlands 1477–1559 (Oxford: Oxford University Press, 2007)

Habel, Thomas, Gelehrte Journale und Zeitungen der Aufklarung. Zur Entstehung, Entwicklung und Erschliessung deutschsprachiger Rezensionszeitungen des 18. Jahrhunderts (Bremen: Edition Lumiere, 2007)

Haberlein, Mark, The Fuggers of Augsburg: Pursuing Wealth and Honor in Renaissance Germany (Charlottesville, VA: University of Virginia Press, 2012)

Hadfield, Andrew, ‘News of the Sussex Dragon’, Reformation, 17 (2012), pp. 99-113 Haffemayer, Stephane, L’information dans la France du XVIIe siecle: La Gazette de Renaudot de 1647 a 1663 (Paris: Champion, 2002)

Haks, Donald, ‘War, Government and the News: The Dutch Republic and the War of the Spanish Succession, 1702–1713’ in Joop W. Koopmans, News and Politics in Early Modern Europe (1500–1800) (Louvain: Peeters, 2005)

Halasz, Alexandra, The Marketplace of Print: Pamphlets and the Public Sphere in Early Modern England (Cambridge: Cambridge University Press, 1997)

Hamy, E.-T. (ed.), ‘Itineraire de Bruges’, in Gilles le Bouvier, Le livre de la description des pays (Paris: Leroux, 1908), pp. 157-216

Handover, P. M., A History of the London Gazette, 1665–1965 (London: HMSO, 1965)

Hannis, Grant, ‘Daniel Defoe’s Pioneering Consumer Journalism in the Review’, British Journal for Eighteenth-Century Studies, 30 (2007), pp. 13–26 Hanson, Laurence, Government and the Press, 1695–1763 (Oxford: Oxford University Press, 1936; 1967)

Harline, Craig E., Pamphlets, Printing, and Political Culture in the Early Dutch Republic (Dordrecht: M. Nijhoff, 1987)

Harris, Bob, Politics and the Rise of the Press: Britain and France, 1620–1800 (London: Routledge, 1996)

Harris, Michael, London Newspapers in the Age of Walpole: A Study of the Origins of the Modern English Press (London: Associated University Presses, 1987)

Harris, Michael, ‘Timely Notices: The Uses of Advertising and its Relationship to News during the Late Seventeenth Century’, Prose Studies, 21 (1998), pp. 141-56 Harris, Robert, A Patriot Press: National Politics and the London Press in the 1740s (Oxford: Oxford University Press, 1993)

Harris, Tim, London Crowds in the Reign of Charles II: Propaganda and Politics from the Restoration until the Exclusion Crisis (Cambridge: Cambridge University Press, 1987) Haskins, C. H., ‘The Lives of Medieval Students as Illustrated in their Letters’, in his Studies in Mediaeval Culture (1929), pp. 1-35

Haynes, Alan, Invisible Power: The Elizabethan Secret Services, c.1570–1603 (Stroud: Sutton, 1992)

Haywood, Eliza, The Female Spectator, ed. Gabrielle M. Firmager (Melksham: Bristol Classical Press, 1993)

Heise, Ulla, Kaffee und Kaffeehaus. Eine Kulturgeschichte (Hildesheim: Olms, 1987)

Helmers, Helmer, The Royalist Republic: Literature, Politics and Religion in the Anglo-Dutch Public Sphere (1639–1660) (Leiden: Leiden University Institute for Cultural Disciplines, 2011)

Hinds, Peter, ‘Tales and Romantick Stories: Impostures, Trustworthiness and the Credibility of Information in the Late Seventeenth Century’, in Anne Dunan-Page and Beth Lynch (eds), Roger L’Estrange and the Making of Restoration Culture (Aldershot: Ashgate, 2008), pp.89-107

Hinds, Peter, The Horrid Popish Plot: Roger L’Estrange and the Circulation of Political Discourse in Late Seventeenth-Century London (Oxford: Oxford University Press, 2010)

Holmes, George, ‘A Letter from Lucca to London in 1303’, in Peter Denley and Caroline Elam (eds), Florence and Italy: Renaissance Studies in Honour of Nicolai Rubinstein (London: University of London Press, 1988), pp. 227-33

Hoppit, Julian, ‘The Myths of the South Sea Bubble’, Transactions of the Royal Historical Society, 6th ser., 12 (2002), pp. 141-65

Hunt, Edwin S., The Medieval Super-Companies: A Study of the Peruzzi Company of Florence (Cambridge: Cambridge University Press, 1994)

Hunt, Tamara L., Defining John Bull: Political Caricature and National Identity in Late Georgian England (Aldershot: Ashgate, 2003)

Hunter, J. Paul, Before Novels: The Cultural Contexts of Eighteenth-Century English Fiction (New York: Norton, 1990)

Hyde, J. Kenneth, ‘The Role of Diplomatic Correspondence and Reporting: News and Chronicles’, in his Literacy and its Uses: Studies on Late Medieval Italy (Manchester: Manchester University Press, 1993), pp. 217-59

Infelise, Mario, ‘Le marche des informations a Venise au XVIIe siecle’, in H. Duraton and P. Retat (eds), Gazettes et information politique sous l’Ancien Regime (Saint-Etienne: Universite de Saint-Etienne, 1999)

Infelise, Mario, ‘The War, the News and the Curious: Military Gazettes in Italy’, in B. Dooley and S. Baron (eds), The Politics of Information in Early Modern Europe (London: Routledge, 2001) Infelise, Mario, Prima dei giornali: alle origini della pubblica informazione (secoli XVI e XVII) (Rome: Laterza, 2002)

Infelise, Mario, ‘Roman Avvisi: Information and Politics in the Seventeenth Century’, in Gianvittorio Signorotto and Maria Antonietta Visceglia (eds), Court and Politics in Papal Rome, 1400–1800 (Cambridge: Cambridge University Press, 2002)

Infelise, Mario, ‘From Merchants’ Letters to Handwritten Political Avvisi: Notes on the Origins of Public Information’, in Francisco Bethercourt and Florike Egmond (eds), Correspondence and Cultural Exchange in Europe, 1400–1700 (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), pp. 33-52

Infelise, Mario, ‘Gazettes et information politique en Italie du XVIe au XVIIe siecle’, in V. Millot, P. Minard and M. Porret (eds), La grande chevauchee: faire de l’histoire avec Daniel Roche (Geneva: Droz, 2011)

Jacob, Heinrich, Coffee: The Epic of a Commodity (London, 1935; reprinted Short Hills, NJ: Burford Books, 1998)

James, Carolyn (ed.), The Letters of Giovanni Sabadino degli Arienti (1481–1510) (Florence: Olschki, 2001)

Jensen, De Lamar, Diplomacy and Dogmatism: Bernardino de Mendoza and the French Catholic League (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1964)

Jensen, Janus Moller, Denmark and the Crusades, 1400–1650 (Leiden: Brill, 2007)

John, Richard R., Spreading the News: The American Postal System from Franklin to Morse (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1975)

Jones, Colin, ‘The Great Chain of Buying: Medical Advertisement, the Bourgeois Public Sphere, and the Origins of the French Revolution’, American Historical Review, 101 (1996), pp. 13-40

Jones, Colin, Contre Retz: sept pamphlets du temps de la Fronde (Exeter: University of Exeter Press, 1982)

Jones, Norman, The Birth of the Elizabethan Age: England in the 1560s (Oxford: Blackwell, 1993)

Jouhaud, Christian, Mazarinades: la Fronde des mots (Paris: Aubier, 1985)

Jouhaud, Christian, ‘Printing the Event: From La Rochelle to Paris’, in Roger Chartier (ed.), The Culture of Print: Power and Uses of Print in Early Modern Europe (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1989), pp. 290-333

Jouhaud, Christian, ‘Readability and Persuasion: Political Handbills’, in Roger Chartier (ed.), The Culture of Print: Power and Uses of Print in Early Modern Europe (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1989), pp. 235-60 Jusserand, J. J., English Wayfaring Life in the Middle Ages (London: Unwin, 1901)

Kelly, Ian, Mr Foote’s Other Leg: Comedy, Tragedy and Murder in Georgian London (Basingstoke: Picador, 2012)

Kemp, Peter, ‘L’Estrange and the Publishing Sphere’, in Jason McElligott (ed.), Fear, Exclusion and Revolution (Aldershot: Ashgate, 2006), pp. 67–90 Kingdon, Robert, Myths about the St. Bartholomew’s Day Massacres, 1572–1576 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988)

Kirchner, Joachim, Das Deutsche Zeitschriftenwesen. Seine Geschichte und seine Probleme. I: Von den Anfangen bis zum Zeitalter der Romantik (Wiesbaden: Harrassowitz, 1958)

Kitch, Aaron W., ‘Printing Bastards: Monstrous Birth Broadsides in Early Modern England’, in Douglas A. Brooks (ed.), Printing and Parenting in Early Modern England (Aldershot: Ashgate, 2005), pp. 221-36

Klaits, Joseph, Printed Propaganda under Louis XIV: Absolute Monarchy and Public Opinion (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1976)

Knight, Charles A., A Political Biography of Richard Steele (London: Pickering & Chatto, 2009)

Knights, Mark, Politics and Opinion in the Exclusion Crisis, 1678–1681 (Cambridge: Cambridge University Press, 1994)

Knights, Mark, Representation and Misrepresentation in Later Stuart Britain: Partisanship and Political Culture (Oxford: Oxford University Press, 2005)

Knights, Mark, ‘Judging Partisan News and the Language of Interest’, in Jason McElligott (ed.), Fear, Exclusion and Revolution (Aldershot: Ashgate, 2006), pp. 204-20 Knights, Mark (ed.), Faction Displayed: Reconsidering the Trial of Dr Henry Sacheverell (London: Parliamentary Yearbook Trust, 2012)

Kobelt-Groch, M., ‘Unter Zechern, Spielern und Haschern. Taufer im Wirtshaus’, in N. Fischer and M. Kobelt-Groch (eds), Aussenseiter zwischen Mittelalter und Neuzeit (Leiden: Brill, 1997), pp. 111-26

Koopmans, Joop W., ‘Supply and Speed of Foreign News in the Netherlands’, in his News and Politics in Early Modern Europe (1500–1800) (Louvain: Peeters, 2005)

Koopmans, Joop W., News and Politics in Early Modern Europe (1500–1800) (Louvain: Peeters, 2005)

Kremer, Karl Heinz, ‘Johann von den Birghden, 1582–1645’, Archiv fur deutsche Postgeschichte (1984), pp. 7-43

Kremer, Karl Heinz, Johann von den Birghden, 1582–1645. Kaiserlicher und koniglich-schwedischer Postmeister zu Frankfurt am Main (Bremen: Lumiere, 2005)

Kronick, David A., Devant le deluge’ and Other Essays on Early Modern Scientific Communication (Oxford: Scarecrow, 2004)

Kuhlmann, Erich, ‘Aus Hamburgs alterer Postgeschichte’, Archiv fur deutsche Postgeschichte, Sonderheft (1984), pp. 36-68

Kumin, Beat, Drinking Matters: Public Houses and Social Exchange in Early Modern Central Europe (London: Palgrave Macmillan, 2007)

Kumin, Beat (ed.), Political Space in Pre-Industrial Europe (Aldershot: Ashgate, 2009).

Kumin, Beat and B. Ann Tlusty (eds), The World of the Tavern: Public Houses in Early Modern Europe (Aldershot: Ashgate, 2002)

Kutsch, Arnulf and Johannes Weber (eds), 350 Jahre Tageszeitung: Forschung und Dokumente (Bremen: Lumiere, 2010)

Labalme, Patricia H. and Laura Sanguieti White (eds), Cita Excelentissima: Selections from the Renaissance Diaries of Marin Sanudo (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2008)

Lake, Peter and Michael Questier, The Antichrist’s Lewd Hat: Protestants, Papists and Players in Post-Reformation England (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2002)

Lambert, B. W., The Croix de Gastines Affair (1568–1572): An Essay in Religious Controversy and Pamphlet Warfare (Durham, NC: Duke University Press, 1971)

Lambert, B. W., Pamphleteering in France during the Wars of Religion: Aspects of Ephemeral and Occasional Publications, 1562–1598 (Durham, NC: Duke University Press, 1975)

Lander, Jesse M., Inventing Polemic: Religion, Print, and Literary Culture in Early Modern England (Cambridge: Cambridge University Press, 2006)

Lane, Frederic C., Andrea Barbarigo, Merchant of Venice, 1418–1449 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1944)

Lesger, Cle, ‘Amsterdam as a Centre of Information Supply’ in The Rise of the Amsterdam Market and Information Exchange (Aldershot: Ashgate, 2006)

Levin, Michael J., Agents of Empire: Spanish Ambassadors in Sixteenth-Century Italy (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005)

Levy, F. J., ‘How Information Spread among the Gentry, 1550–1640’, Journal of British Studies, 21 (1982), pp. 11-34

Levy, F. J., ‘The Decorum of News’, in Joad Raymond, News, Newspapers, and Society in Early Modern Britain (London: Frank Cass, 1999)

Levy, F. J., ‘Staging the News’, in Arthur F. Marotti and Michael D. Bristol (eds), Print, Manuscript, & Performance: The Changing Relations of the Media in Early Modern England (Columbus, OH: Ohio State University Press, 2001)

Levy, Leonard, Emergence of a Free Press (New York: Oxford University Press, 1985)

Lewis, Lawrence, The Advertisements of the Spectator (London: Houghton Mifflin, 1909) Liemandt, Frank, Die zeitgenossische literarische Reaktion auf den Tod des Konigs Gustav II Adolf von Schweden (Bern: Peter Lang, 1998)

Lopez, Robert S. and Irving W. Raymond, Medieval Trade in the Mediterranean World: Illustrative Documents (Oxford: Oxford University Press, 1955)

Lotz, Wolfgang, Deutsche Postgeschichte. Essays und Bilder (Berlin: Nicolai, 1989)

Love, Harold, Scribal Publication in Seventeenth-Century England (Oxford: Oxford University Press, 1993)

Lundell, Richard, ‘Renaissance Diplomacy and the Limits of Empire: Eustace Chapuys, Habsburg Imperialisms, and Dissimulation as Method’, in Tonio Andrade and William Reger (eds), The Limits of Empire: European Imperial Formations in Early Modern World History: Essays in Honour of Geoffrey Parker (Farnham: Ashgate, 2012), pp. 205-22 Lundin, Matthew, Paper Memory: A Sixteenth-Century Townsman Writes his World (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012)

Lunitz, Martin, Diplomatie und Diplomaten im 16. Jahrhundert (Constance: Hartung-Gorre Verlag, 1988)

Lusebrink, Hans-Jurgen and Jeremy D. Popkin, Enlightenment, Revolution, and the Periodical Press (Oxford: Voltaire Foundation, 2004)

Lusebrink, Hans-Jurgen and Rolf Reichardt, The Bastille: A History of a Symbol of Despotism and Freedom (Durham, NC: Duke University Press, 1997)

McAleer, John J., ‘Ballads on the Spanish Armada’, Texas Studies in Literature and Language, 4 (1963), pp. 602-12

McCusker, John J., ‘The Business Press in England before 1775’, The Library, 8 (1986), pp. 205-31

McCusker, John J., ‘The Role of Antwerp in the Emergence of Commercial and Financial Newspapers in Early Modern Europe’, in La ville et la transmission des valeurs culturelles au bas moyen age et aux temps modernes (Brussels: Credit communal, Collection histoire, 96, pp. 303-32

McCusker, John J., Essays in the Economic History of the Atlantic World (London: Routledge, 1997)

McCusker, John J. and Cora Gravesteijn, The Beginnings of Commercial and Financial Journalism: The Commodity Price Currents, Exchange Rate Currents, and Money Currents of Early Modern Europe (Amsterdam: NEHA, 1991)

McDowell, Paula, The Women of Grub Street: Press, Politics and Gender in the London Literary Marketplace, 1678–1730 (Oxford: Oxford University Press, 1998)

McElligott, Jason, Royalism, Print and Censorship in Revolutionary England (Woodbridge: Boydell, 2007)

McEwen, Gilbert D., The Oracle of the Coffee House: John Dunton’s Athenian Mercury (San Marino, CA: Huntington Library, 1972)

McHardy, A. K., ‘Some Reflections on Edward III’s Use of Propaganda’, in James Bothwell (ed.), The Age of Edward III (Woodbridge: Boydell & Brewer, 2001), pp. 171-92 McKenzie, D. F., ‘Speech — Manuscript — Print’, in Peter D. McDonald and Michael F. Suarez (eds), Making Meaning: Printers of the Mind (Amherst, MA: University of Massachusetts Press, 2002), pp. 237-58

Mackie, Erin (ed.), The Commerce of Everyday Life: Selections from the Tatler and the Spectator (Boston, MA: Bedford, 1998)

McLeod, Jane, Licensing Loyalty: Printers, Patrons and the State in Early Modern France (University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 2011)

McRae, Andrew, ‘The Literary Culture of Early Stuart Libeling’, Modern Philology, vol. 97 (2000), pp. 364-92

Madan, F., ‘The Daily Ledger of John Dorne, 1520’, in C. R. L. Fletcher (ed), Collectanea (Oxford: Oxford Historical Society, 1885), pp. 71-177

Madan, Francis F., A New Bibliography of the Eikon Basilike (Oxford: Oxford Bibliographical Society Publications, III, 1949)

Mareel, Samuel, ‘Theatre and Politics in Brussels at the Time of Philip the Fair’, in Hanno Wijsman (ed.), Books in Transition at the Time of Philip the Fair, in Burgundia, 15 (Turnhout: Brepols, 2010), pp. 213-30

Marotti, Arthur F. and Michael D. Bristol, Print, Manuscript, & Performance: The Changing Relations of the Media in Early Modern England (Columbus, OH: Ohio State University Press, 2001)

Marsh, Christopher, Music and Society in Early Modern England (Cambridge: Cambridge University Press, 2010)

Marshall, Alan, Intelligence and Espionage in the Reign of Charles II (Cambridge: Cambridge University Press, 1994)

Marshall, Alan, The Strange Death of Edmund Godfrey: Plots and Politics in Restoration London (Stroud: Sutton, 1999)

Marzi, C., ‘Degli antecessori dei giornali’, Rivista delle biblioteche e degli archivi, 24 (1913), pp. 181-5

Mason, Laura, ‘Songs: Mixing Media’, in Robert Darnton and Daniel Roche (eds), Revolution in Print: The Press in France, 1775–1800 (Berkeley, CA: University of California Press, 1989), pp. 252-69

Mason, Laura, Singing the French Revolution: Popular Culture and Politics, 1787–1799 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996)

Matthews, George T. (ed.), News and Rumor in Renaissance Europe: The Fugger Newsletters (New York: Capricorn, 1959)

Mattingly, Garrett, Renaissance Diplomacy (London: Jonathan Cape, 1955)

Mauelshagen, Franz, Wunderkammer auf Papier. Die ‘Wickiana’ zwischen Reformation und Volksglaube (Zurich: Bibliotheca academica, 2011)

Melis, Federigo, ‘Intensita e regolarita nella diffusione dell’informazione economica generale nel Mediterraneo e in Occidente alla fine del Medioevo’, in Melanges en l’honneur de Fernand Braudel, 2 vols (Toulouse: Privat, 1973), I, pp. 389–424 Melton, James van Horn, The Rise of the Public in Enlightenment Europe (Cambridge: Cambridge University Press, 2001)

Meserve, Margaret, ‘News from Negroponte: Politics, Popular Opinion and Information Exchange in the First Decade of the Italian Press’, Renaissance Quarterly, 59 (2006), pp. 440-80

Miller, John, Religion in the Popular Prints, 1600–1832 (Cambridge: Chadwyck-Healey, 1986) Mirowski, Philip, ‘The Rise (and Retreat) of a Market: English Joint Stock Shares in the Eighteenth Century’, Journal of Economic History, 41 (1981), pp. 559-77 Moran, Daniel, Toward the Century of Words: Johann Cotta and the Politics of the Public Realm in Germany, 1795–1832 (Berkeley, CA: University of California Press, 1990)

Moureau, Francois, Repertoire des nouvelles a la main. Dictionnaire de la presse manuscrite clandestine XVIe-XVIIIe siecle (Oxford: Voltaire Foundation, 1999)

Moureau, Francois (ed.), De bonne main. La communication manuscrite au XVIIIe siecle (Paris: Universitas, and Oxford: Voltaire Foundation, 1993)

Muddiman, J. G., The King’s Journalist (London: Bodley Head, 1923)

Murphy, Anne, The Origins of English Financial Markets: Investment and Speculation before the South Sea Bubble (Cambridge: Cambridge University Press, 2009)

Myers, Robin and Michael Harris (eds), Censorship and the Control of Print in England and France, 1600–1900 (Winchester: St Paul’s Bibliographies, 1992)

Neal, L., ‘The Rise of a Financial Press: London and Amsterdam, 1681–1810’, Business History, 30 (1988), pp. 163-78

Neal, L., The Rise of Financial Capitalism: International Capital Markets in the Age of Reason (Cambridge: Cambridge University Press, 1990)

Nelson, Caroline and Matthew Seccombe, British Newspapers and Periodicals, 1641–1700: A Short-Title Catalogue (New York: Modern Language Association of America, 1987)

Nicholls, David, ‘The Theatre of Martyrdom in the French Reformation’, Past and Present, 121 (188), pp. 49-73

Nord, David Paul, ‘Teleology and News: The Religious Roots of American Journalism, 16301730’, Journal of American History, 77 (1990), pp. 9-38 North, Michael, Kommunikation, Handel, Geld und Banken in der Fruhen Neuzeit (Munich: Oldenbourg, 2000)

Novak, Maximillian E., Daniel Defoe, Master of Fictions (Oxford: Oxford University Press, 2001)

O’Connell, Sheila, The Popular Print in England (London: British Museum Press, 1999) Oettinger, Rebecca Wagner, Music as Propaganda in the German Reformation (Aldershot: Ashgate, 2001)

Orden, Kate van, ‘Cheap Print and Street Song Following the Saint Bartholomew’s Massacres of 1572’, in van Orden (ed.), Music and the Cultures of Print (New York: Garland, 2000), pp. 271-323

Origo, Iris, The Merchant of Prato: Francesco di Marco Datini (London: Jonathan Cape, 1957) Ozouf, Mona, ‘Public Opinion at the End of the Old Regime’, Journal of Modern History, 60 (1988), pp. 9-13

Paas, Roger, The German Political Broadsheet, 1600–1700, 11 vols (Wiesbaden: O. Harrassowitz, 1985–2012)

Paas, Roger, ‘The Use of the Popular Press to Influence Domestic and Foreign Opinion: Dutch Broadsheets from the Year of Disaster, 1672’, in Heidrun Alzheimer et al. (eds), Bilder — Sachen — Mentalitaten (Regensburg: Schnell & Steiner, 2010), pp. 287-92 Palmer, J. J. N., Froissart: Historian (Woodbridge: Boydell & Brewer, 1981)

Parker, Geoffrey, The Grand Strategy of Philip II (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 1998)

Parmelee, Lisa Ferraro, Good Newes from Fraunce: French Anti-League Propaganda in Late Elizabethan England (Rochester, NY: University of Rochester Press, 1996)

Paulus, Nikolaus, ‘Raimund Peraudi als Ablasskommissar’, Historisches Jahrbuch, 21 (1900), pp. 645-82

Payne, William L., Mr Review: Daniel Defoe as Author of the Review (New York: Crown Press, 1947)

Payne, William L., The Best of Defoe’s Review (Freeport, NY: Books for Libraries Press, 1951) Peacey, Jason, Politicians and Pamphleteers: Propaganda during the English Civil Wars and Interregnum (Aldershot: Ashgate, 2004)

Peacey, Jason, ‘The Struggle for Mercurius Britanicus: Factional Politics and the Parliamentarian Press, 1643-6’, Huntington Library Quarterly, 68 (2005), pp. 517-43 Peacey, Jason, ‘Cromwellian England: A Propaganda State?’, History, 91 (2006), pp. 176-99 Peacey, Jason and Chris R. Kyle, Breaking News: Renaissance Journalism and the Birth of the Newspaper (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2009)

Pegolotti, F. Balducci (Francesco Balducci), La pratica della mercatura, ed. Allan Evans (Cambridge, MA: Mediaeval Academy of America, 1936)

Pettegree, Andrew, Reformation and the Culture of Persuasion (Cambridge: Cambridge University Press, 2005)

Pettegree, Andrew, The Book in the Renaissance (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2010)

Pettegree, Andrew, ‘Catholic Pamphleteering’, in Alexandra Bamji et al. (eds), The Ashgate Research Companion to the Counter-Reformation (Aldershot: Ashgate, 2013)

Picot, E. and H. Stein, Recueil de pieces historiques imprimees sous le regne de Louis XI (Paris: Societe des bibliophiles français, F. Lefrançois, 1923)

Pieper, Renate, Die Vermittlung einer neuen Welt: Amerika im Nachrichtennetz des Habsburgischen Imperium, 1493–1598 (Mainz: Von Zabern, 2000; 2009)

Pincus, Steve, ‘Coffee Politicians Does Create: Coffeehouses and Restoration Political Culture’, Journal of Modern History, 67 (1995), pp. 807-34 Plumb, J. H., The Commercialisation of Leisure in Eighteenth-Century England (Reading: University of Reading Press, 1973)

Popkin, Jeremy D., ‘The Pre-Revolutionary Origins of Political Journalism’, in Keith Michael Baker (ed.), The French Revolution and the Creation of Modern Political Culture. Vol. I: The Political Culture of the Old Regime (Oxford: Pergamon, 1987), pp. 203-23

Popkin, Jeremy D., News and Politics in the Age of Revolution: Jean Luzac’s Gazette de Leyde (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1989)

Popkin, Jeremy D., Revolutionary News: The Press in France, 1789–1799 (Durham, NC: Duke University Press, 1990)

Popkin, Jeremy D., ‘The Press and the French Revolution after Two Hundred Years’, French Historical Studies, 16 (1990), pp. 664-83

Popkin, Jeremy D., ‘Print Culture in the Netherlands on the Eve of the Revolution’, in Margaret C. Jacob and Wijnand W. Mijnhardt (eds), The Dutch Republic in the Eighteenth Century: Decline, Enlightenment, and Revolution (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1992), pp. 273-91

Popkin, Jeremy D., Media and Revolution: Comparative Perspectives (Lexington, KY: University Press of Kentucky, 1995)

Popkin, Jeremy D., ‘Political Communication in the German Enlightenment: Gottlob Benedikt von Schirach’s Politische Journal’, Eighteenth-Century Life, 20, no. 1 (February 1996), pp. 24-41

Popkin, Jeremy D. and Jack Censer, Press and Politics in Pre-Revolutionary France (Berkeley, CA: University of California Press, 1987)

Porter, Roy, Health for Sale: Quackery in England, 1660–1850 (Manchester: Manchester University Press, 1989)

Potter, David, Renaissance France at War: Armies, Culture and Society, c. 1480–1560 (Woodbridge: Boydell, 2008)

Potter, David, ‘War, Propaganda, Literature and National Identity in Renaissance France, c. 1490–1560’, in Robert Stein and Judith Pollmann (eds), Networks, Regions and Nations: Shaping Identity in the Low Countries, 1300–1650 (Leiden: Brill, 2010), pp. 173-93 Powell, William S., John Pory, 1572–1636: The Life and Letters of a Man of Many Parts (Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1976)

Price, Jacob M., ‘Notes on Some London Price-Currents, 1667–1715’, Economic History Review, 2nd ser., 7 (1954), pp. 240-50

Queller, Donald E., Early Venetian Legislation on Ambassadors (Geneva: Droz, 1967)

Queller, Donald E., The Office of Ambassador in the Middle Ages (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1967)

Queller, Donald E., ‘The Development of Ambassadorial Relazioni’, in J. R. Hale (ed.), Renaissance Venice (London: Faber & Faber, 1973), pp. 174-96 Queller, Donald E., ‘How to Succeed as an Ambassador’, Studia Gratiana, 15 (1982), pp. 665-71 Racault, Luc, Hatred in Print: Catholic Propaganda and Protestant Identity during the French Wars of Religion (Aldershot: Ashgate, 2002)

Randall, David, Credibility in Elizabethan and Early Stuart Military News (London: Pickering & Chatto, 2008)

Randall, David, English Military News Pamphlets, 1513–1637 (Tempe, AZ: ACMRS, 2011)

Ratia, Maura and Carla Suhr, ‘Medical Pamphlets: Controversy and Advertising’, in Irma Taavitsainen and Paivi Pahta (eds), Medical Writings in Early Modern English (Cambridge: Cambridge University Press, 2011), pp. 180–203 Raven, James, ‘Serial Advertisement in 18th-Century Britain and Ireland’, in Robin Myers and Michael Harris (eds), Serials and their Readers, 1620–1914 (Winchester: St Paul’s Bibliographies, 1993), pp. 103-22

Raymond, Joad, Making the News: An Anthology of the Newsbooks of Revolutionary England 1641–1660 (Moreton-in-Marsh: Windrush Press, 1993)

Raymond, Joad, The Invention of the Newspaper: English Newsbooks, 1641–1649 (Oxford: Oxford University Press, 1996)

Raymond, Joad, ‘The Newspaper, Public Opinion and the Public Sphere in the Seventeenth Century’, Prose Studies, 21 (1998), pp. 109-36

Raymond, Joad, News, Newspapers, and Society in Early Modern Britain (London: Frank Cass, 1999)

Raymond, Joad, Pamphlets and Pamphleteering in Early Modern Britain (Cambridge: Cambridge University Press, 2003)

Raymond, Joad (ed.), News Networks in Seventeenth-Century Britain and Europe (London: Routledge, 2006)

Rea, Robert R., The English Press in Politics, 1760–1774 (Lincoln, NB: University of Nebraska Press, 1963)

Reichardt, Rolf, ‘Prints: Images of the Bastille’, in Robert Darnton and Daniel Roche (eds), Revolution in Print: The Press in France, 1775–1800 (Berkeley, CA: University of California Press, 1989), pp. 235-51

Reichardt, R. and H. Schneider, ‘Chanson et musique populaires devant l’histoire a la fin de l’Ancien Regime’, Dix-huitieme siecle, 18 (1986), pp. 117-36 Rein, Nathan, The Chancery of God: Protestant Print, Polemic and Propaganda against the Emperor, Magdeburg 1546–1551 (Aldershot: Ashgate, 2008)

Reinders, Michel, Printed Pandemonium: Popular Print and Politics in the Netherlands 1650-72 (Leiden: Brill, 2013)

Renouard, Yves, ‘Comment les papes d’Avignon expediaient leur courrier’, Revue historique, 180 (1937), pp. 1-29

Renouard, Yves, ‘Information et transmission des nouvelles’, in Charles Samaran (ed.), L’histoire et ses methodes (Paris: NRF, 1961)

Renouard, Yves, The Avignon Papacy, 1305–1403 (London: Faber and Faber, 1970)

Retat, Pierre, Les Journaux de 1789. Bibliographie critique (Paris: CNRS, 1988)

Retat, Pierre, ‘The Revolutionary World in the Newspaper in 1789’, in Jeremy D. Popkin, Media and Revolution: Comparative Perspectives (Lexington, KY: University Press of Kentucky, 1995)

Richards, Gertrude R. B. (ed.), Florentine Merchants in the Age of the Medici: Letters and Documents from the Selfridge Collection of Medici Manuscripts (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1932)

Richardson, Brian, Manuscript Culture in Renaissance Italy (Cambridge: Cambridge University Press, 2009)

Ries, Paul, ‘The Anatomy of a Seventeenth-Century Newspaper’, Daphnis, 6 (1977), pp. 171–232 Ries, Paul, ‘Der Inhalt der Wochenzeitungen von 1609 im Computer’, Deutsche Presseforschung, 26 (1987), pp. 113-25

Rivers, Isabel (ed.), Books and their Readers in Eighteenth-Century England (Leicester: Leicester University Press, 1982)

Rogers, C., ‘Edward III and the Dialectics of Strategy, 1327–1360’, Transactions of the Royal Historical Society, 6th ser., 4 (1994), pp. 83-102

Ross, Charles, ‘Rumour, Propaganda and Popular Opinion during the Wars of the Roses’, in R. A. Griffiths (ed.), Patronage, the Crown and the Provinces in Late Medieval England (Gloucester: Sutton, 1981)

Rosseaux, Ulrich, ‘Die Entstehung der Messrelationen. Zur Entwicklung eines fruhneuzeitlichen Nachrichtenmediums aus der Zeitgeschichtsschreibung des 16. Jahrhunderts’, Historisches Jahrbuch, 124 (2004), pp. 97-123

Roth, Paul, Die Neuen Zeitungen in Deutschland im 15. und 16. Jahrhundert (Leipzig: B. G. Teubner, 1914)

Rublack, Ulinka, The Crimes of Women in Early Modern Germany (Oxford: Oxford University Press, 1999)

Rude, George, The Crowd in the French Revolution (Oxford: Oxford University Press, 1959) Salman, Jeroen, Pedlars and the Popular Press: Itinerant Distribution Networks in England and the Netherlands, 1600–1850 (Leiden: Brill, 2014)

Salzberg, Rosa, ‘The Lyre, the Pen and the Press: Performers and Cheap Print in Cinquecento Venice’, in The Books of Venice, special issue of Miscellanea Marciana, ed. Craig Kallendorf and Lisa Pon (New Castle, DE: Oak Knoll Press, 2008)

Salzberg, Rosa, ‘In the Mouths of Charlatans: Street Performers and the Dissemination of Pamphlets in Renaissance Italy’, Renaissance Studies, (2010), pp. 1-16 Salzberg, Rosa and Massimo Rospocher, ‘Street Singers in Italian Renaissance Urban Culture and Communication’, Cultural and Social History, (2012), pp. 9-26 Salzberg, Rosa, ‘An Evanescent Public Sphere: Voices, Spaces, and Publics in Venice during the Italian Wars’, in Massimo Rospocher (ed.), Beyond the Public Sphere: Opinions, Publics, Spaces in Early Modern Europe (XVI–XVIII) (Bologna: Mulino, 2012)

Sapori, Armando, Le marchand italien au Moyen Age: conferences et bibliographie (Paris: Colin, 1952)

Sardella, Pierre, Nouvelles et speculations a Venise au debut du XVIe siecle (Paris: Colin, 1949)

Von Sautter, ‘Auffindung einer grossen Anzahl verschlossener Briefe aus dem Jahre 1585’, Archiv fur Post und Telegraphie, 4 (1909), pp. 97-115 Sawyer, Jeffrey K., Printed Poison: Pamphlet Propaganda, Faction Politics, and the Public Sphere in Early Seventeenth-Century France (Berkeley, CA: University of California Press, 1990) Schama, Simon, Patriots and Liberators: Revolution in the Netherlands, 1780–1813 (London: Collins, 1977)

Scherbacher-Pose, Bridget, ‘Die Entstehung einer weiblichen Offentlichkeit im 18. Jahrhundert: Sophie von La Roche als Journalistin’, Jahrbuch fur Kommunikationsgeschichte, 2 (2000), pp. 24-51

Schilling, Michael, Bildpublizistik der fruhen Neuzeit. Aufgaben und Leistungen des illustrierten Flugblatts in Deutschland bis um 1700 (Tubingen: Niemeyer, 1990)

Schittenloher, Karl and J. Binkowshi, Flugsblatt und Zeitung, 2nd edn (Munich: Klinkhardt & Biermann, 1985)

Schlesinger, Arthur M., Prelude to Independence: The Newspaper War on Britain, 1764–1776 (New York: Knopf, 1958)

Schneider, Maarten, De Nederlandse Krant. Van Nieuwstydinghe tot dagblad (Amsterdam: Van Kampen, 1949)

Schock, Flemming, ‘Zur Kommunikation von Wunderzeichen in der ersten popularwissen-schaftlichen Zeitschriften Deutschlands, 1681–1691’, Jahrbuch fur Kommunikationsgeschichte, 9 (2007), pp. 76-100

Schone, Walter, Zeitungswesen und Statistik. Eine Untersuchung uber den Einfluss der periodischen Presse auf die Entstehung und Entwicklung der staatswissenschaftlichen Literatur, speziell der Statistik (Jena: Fischer, 1924)

Schone, Walter, Der Aviso des Jahres 1609. in Faksimiledruck (Leipzig: O. Harrassowitz, 1939) Schone, Walter, Die Relation des Jahres 1609. in Faksimiledruk (Leipzig: O. Harrassowitz, 1940) Schone, Walter, Die deutsche Zeitung des siebzehnten Jahrhunderts in Abbildungen, 400 Faksimiledrucke (Leipzig: O. Harrassowitz, 1940)

Schroeder, E., Das historisches Volkslied des dreissigjahrige Krieges (Marburg: Friedrich, 1916) Schroder, Thomas, Die ersten Zeitungen: Textgestaltung und Nachrichtenauswahl (Tubingen: Gunter Narr Verlag, 1995)

Schwoebel, Robert, The Shadow of the Crescent: The Renaissance Image of the Turk (1453–1517) (Nieuwkoop: De Graaf, 1967)

Schwoerer, Lois G., The Ingenious Mr Henry Care, Restoration Publicist (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2001)

Scott-Warren, Jason, ‘Reconstructing Manuscript Networks: The Textual Transactions of Sir Stephen Powle’, in Alexandra Shepard and Phil Withington (eds), Communities in Early Modern Europe (Manchester: Manchester University Press, 2000), pp. 18–37 Scribner, Robert, For the Sake of Simple Folk: Popular Propaganda for the German Reformation (Cambridge: Cambridge University Press, 1981)

Scurr, Ruth, Fatal Purity: Robespierre and the French Revolution (London: Chatto & Windus, 2006)

Seaver, Paul, Wallington’s World: A Puritan Artisan in Seventeenth-Century London (Stanford, CA: Stanford University Press, 1985)

Seguin, Jean-Pierre, ‘L’information a la fin du XVe siecle en France. Pieces d’actualite sous le regne de Charles VIII’, Arts et traditions populaires, 4 (1956), pp. 309-30, 1–2; (1957), pp. 46-74

Seguin, Jean-Pierre, L’information en France de Louis XII a Henri II (Geneva: Droz, 1961) Sgard, Jean, Dictionnaire des Journaux 1600–1789 (Paris: Universitas, and Oxford: Voltaire Foundation, 1991)

Shaaber, Mathias A., Some Forerunners of the Newspaper in England, 1476–1622 (Philadelphia, PA: Pennsylvania University Press, 1926)

Shagan, Ethan, ‘Constructing Discord: Ideology, Propaganda and the English Responses to the Irish Rebellion of 1641’, Journal of British Studies, 36 (1997), pp. 4-34 Shapin, Steven, A Social History of Truth: Civility and Science in Seventeenth-Century England (Chicago, IL: University of Chicago Press, 1994)

Sharpe, J. A., ‘Last Dying Speeches: Religion, Ideology and Public Execution in Seventeenth-Century England’, Past and Present, 107 (1985), pp. 144-67 Sharpe, Kevin, ‘Thomas Witherings and the Reform of the Foreign Posts, 1632–1640’, Historical Research, 57 (1984), pp. 149-63

Shepard, Alexandra and Phil Withington (eds), Communities in Early Modern Europe (Manchester: Manchester University Press, 2000), pp. 18–37 Sherman, Michael, ‘Political Propaganda and Renaissance Culture: French Reactions to the League of Cambrai, 1509–1510’, Sixteenth Century Journal, 8 (1977), pp. 97-128 Shevelow, Kathryn, Women and Print Culture: The Construction of Femininity in the Early Periodical (London; Routledge, 1989)

Shuger, Debora, Censorship and Cultural Sensibility: The Regulation of Language in Tudor-Stuart England (Philadelphia, PA: University of Pennsylvania Press, 2006)

Silver, Larry, Marketing Maximilian: The Visual Ideology of a Holy Roman Emperor (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008)

Simoni, Anna, ‘Poems, Pictures and the Press: Observations on some Abraham Verhoeven Newsletters (1620–1621)’, in Francine de Nave (ed.), Liber amicorum Leon Voet (Antwerp: Vereeniging der Antwerpsche Bibliophielen, 1985), pp. 353-73 Simpson, W. Sparrow, Documents Illustrating the History of St. Paul’s Cathedral (London: Camden Society, 1880)

Smith, Helen, ‘Grossly Material Things’: Women and Book Production in Early Modern England (Oxford: Oxford University Press, 2012)

Smith, Norman R., ‘Portentous Births and the Monstrous Imagination in Renaissance Culture’, in Timothy S. Jones and David A. Sprunger (eds), Marvels, Monsters and Miracles (Kalamazoo: Medieval Institute Publications, 2002), pp. 267-83 Smith, Woodruff D., ‘The Function of Commercial Centers in the Modernization of European Capitalism: Amsterdam as an Information Exchange in the Seventeenth Century’, Journal of Economic History, 44 (1984), pp. 985-1,005

Solomon, Howard M., Public Welfare, Science, and Propaganda in Seventeenth-Century France: The Innovations of Theophraste Renaudot (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1972)

Solomon, Howard M., ‘The Gazette and Antistatist Propaganda: The Medium of Print in the First Half of the Seventeenth Century’, Canadian Journal of History, 9 (1974), pp. 1-17 Sommerville, C. John, The News Revolution in England: Cultural Dynamics of Daily Information (Oxford: Oxford University Press, 1996)

Spaans, Joke, Graphic Satire and Religious Change: The Dutch Republic, 1676–1707 (Leiden: Brill, 2011)

Speakman Sutch, Susie, ‘Politics and Print at the Time of Philip the Fair’, in Hanno Wijsman (ed.), Books in Transition at the Time of Philip the Fair, in Burgundia, 15 (Turnhout: Brepols, 2010), pp. 231-55

Spiegel, Gabrielle M., The Chronicle Tradition of Saint-Denis (Brookline: Classical Folia, 1978) Spiegel, Gabrielle M., Romancing the Past: The Rise of Vernacular Prose Historiography in Thirteenth-Century France (Berkeley, CA: University of California Press, 1993)

Spierenburg, Pieter, The Spectacle of Suffering (Cambridge: Cambridge University Press, 1984) Spierenburg, Pieter, ‘The Body and the State’, in Norval Morris and David J. Rothman (eds), The Oxford History of the Prison (Oxford: Oxford University Press, 1998)

Spinks, Jennifer, Monstrous Births and Visual Culture in Sixteenth-Century Germany (London: Chatto & Pickering, 2009)

Spooner, Frank C., The International Economy and Monetary Movements in France, 1493–1725 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1972)

Sporhan-Krempel, Lore,NurnbergalsNachrichtenzentrumzwischen 1400und 1700(Nuremberg: Vereins fur Geschichte der Stadt Nurnberg, 1968)

Spufford, Peter, Power and Profit: The Merchant in Medieval Europe (London: Thames and Hudson, 2002)

Staff, Frank, The Penny Post, 1680–1918 (London: Lutterworth, 1964)

Stearns, Bertha-Monica, ‘The First English Periodical for Women’, Modern Philology, 28 (193031), pp. 45-59

Stearns, Bertha-Monica, ‘Early English Periodicals for Ladies (1700–1760)’, Proceedings of the Modern Languages Association, 48 (1933), pp. 38–60 Steele, Ian K., The English Atlantic, 1675–1740: An Exploration of Communication and Community (New York: Oxford University Press, 1986)

Strauss, Walter L., The German Single-Leaf Woodcut, 1550–1600, 3 vols (New York: Abaris, 1975)

Stumpo, Enrico, La gazzetta de l’anno 1588 (Florence: Giunti, 1988)

Styles, John, ‘Print and Policing: Crime Advertising in Eighteenth-Century Provincial England’, in Douglas Hay and Francis Snyder (eds), Policing and Prosecution in Britain, 1750–1850 (Oxford: Oxford University Press, 1989), pp. 55-111 Sutherland, James, The Restoration Newspaper and its Development (Cambridge: Cambridge University Press, 1986)

Sutherland, James R., ‘The Circulation of Newspapers and Literary Periodicals, 1700–1730’, The Library, 4th series, XV (1934), pp. 110-24

Targett, S., ‘Government and Ideology during the Age of Whig Supremacy: The Political Argument of Walpole’s Newspaper Propagandists’, Historical Journal, 37 (1994), pp. 289–318 Taylor, John, English Historical Literature in the Fourteenth Century (Oxford: Oxford University Press, 1987)

Thomas, Keith, ‘The Meaning of Literacy’, in G. Baumann (ed.), The Written Word: Literacy in Transition (Oxford: Oxford University Press, 1986)

Thomas, M. Halsey (ed.), The Diary of Samuel Sewall, 2 vols (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1973)

Thomas, Peter D. G., ‘The Beginnings of Parliamentary Reporting in Newspapers, 1768–1774’, English Historical Review, 74 (1959), pp. 623-36 Thomas, Peter D. G., John Wilkes: A Friend to Liberty (Oxford: Oxford University Press, 1996) Thomas, P. W., Sir John Berkenhead, 1617–1679: A Royalist Career in Politics and Polemics (Oxford: Oxford University Press, 1969)

Thompson, Peter, Rum, Punch & Revolution: Tavern-Going & Public Life in Eighteenth-Century Philadelphia (Philadelphia, PA: University of Pennsylvania Press, 1999)

Thomson, Elizabeth McClure, The Chamberlain Letters (London: John Murray, 1965) Thornton, Tim, ‘Propaganda, Political Communication and the Problem of English Responses to the Introduction of Printing’, in Bertrand Taithe and Tim Thornton (eds), Propaganda (Stroud: Sutton, 1999), pp. 41-60

Tlusty, B. Ann, Bacchus and Civic Order: The Culture of Drink in Early Modern Germany (Charlottesville, VA: University of Virginia Press, 2001)

Todd, Christopher, Political Bias, Censorship, and the Dissolution of the Official Press in Eighteenth-Century France (Lampeter: Edwin Mellen Press, 1991)

Todd, Thomas, William Dockwra and the Rest of the Undertakers: The Story of the London Penny Post, 1680-2 (Edinburgh: Cousland, 1952)

Tombeur, Jef, Femmes & metiers du livre (Soignies: Talus d’approche, 2004)

Tortarola, Eduardo, ‘Censorship and the Conception of the Public in Late Eighteenth-Century Germany: or, Are Censorship and Public Opinion Mutually Exclusive?’, in Dario Castiglione and Lesley Sharpe (eds), Shifting the Boundaries: Transformation of the Languages of the Public and Private in the Eighteenth Century (Exeter: University of Exeter Press, 1995), pp. 131-50 Trivellato, Francesca, ‘Merchants’ Letters across Geographical and Social Boundaries’, in Francisco Bethercourt and Florike Egmond, Correspondence and Cultural Exchange in Europe, 1400–1700 (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), pp. 80-103 Tuchman, Gaye, ‘Objectivity as a Strategic Ritual: An Examination of Newsmen’s Notions of Objectivity’, American Journal of Sociology, 77 (1972), pp. 660-79 Tucoo-Chala, Suzanne, Charles-Joseph Panckoucke & la Librairiefrangaise, 1736–1798 (Paris: Editions Marrimpouey jeune, 1977)

Varey, S. (ed.), Lord Bolingbroke: Contributions to the Craftsman (Oxford: Oxford University Press, 1982)

Venturi, Franco, The End of the Old Regime in Europe, 1776–1789 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991)

Vincent, Monique, Mercure galant. Extraordinaire affaires du temps. Table analytique (Paris: Champion, 1998).

Vivo, Filippo de, ‘Paolo Sarpi and the Uses of Information in Seventeenth-Century Venice’, Media History, 11 (2005), pp. 37-51

Vivo, Filippo de, Information and Communication in Venice: Rethinking Early Modern Politics (Oxford: Oxford University Press, 2007)

Voss, Paul J., Elizabethan News Pamphlets: Shakespeare, Spenser, Marlowe and the Birth of Journalism (Pittsburgh, NJ: Duquesne University Press, 2001)

Wahrman, Dror, Mr. Collier’s Letter Rack: A Tale of Art and Illusion at the Threshold of the Modern Information Age (Oxford: Oxford University Press, 2012)

Walker, R. B., ‘Advertising in London Newspapers, 1650–1750’, Business History, 15 (1973), pp. 112-30

Walker, R. B., ‘The Newspaper Press in the Reign of William III’, Historical Journal, 17 (1974), pp. 691-709

Walker, Simon, ‘Rumour, Sedition and Popular Protest in the Reign of Henry IV’, Past and Present, 166 (2000), pp. 31-65

Walsham, Alexandra, Providence in Early Modern England (Oxford: Oxford University Press, 1999)

Walton, Charles, Policing Public Opinion in the French Revolution: The Culture of Calumny and the Problem of Free Speech (Oxford: Oxford University Press, 2011)

Ward, Stephen J. A., The Invention of Journalism Ethics (Montreal: McGill University Press, 2004) Warner, Michael, The Letters of the Republic: Publication and the Public Sphere in Eighteenth-Century America (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990)

Watt, Tessa, ‘Publisher, Pedlar, Pot-Poet: The Changing Character of the Broadside Trade, 1550–1640’, in Robin Myers and Michael Harris (eds), Spreading the Word: The Distribution Networks of Print, 1550–1850 (Winchester: St Paul’s, 1990)

Watt, Tessa, Cheap Print and Popular Piety, 1550–1640 (Cambridge: Cambridge University Press, 1991)

Watts, John, ‘The Pressure of the Public on Later Medieval Politics’, in Linda Clark and Christine Carpenter (eds), The Fifteenth Century. Vol. IV. Political Culture in Late Medieval Britain (Woodbridge: Boydell & Brewer, 2004), pp. 159-80 Weber, Harold, Paper Bullets: Print and Kingship under Charles II (Lexington, KY: University Press of Kentucky, 1996)

Weber, Johannes, ‘“Unterthenige Supplication Johann Caroli, Buchtruckers.” Der Beginn gedruckter politischer Wochenzeitungen im Jahre 1605’, Archiv fur Geschichte des Buchwesens, 38 (1992), pp. 257-65

Weber, Johannes, ‘Daniel Hartnack: ein gelehrter Streithahn und Avisen Schreiber am Ende des 17. Jahrhunders. Zum Beginn politisch kommentierenden Zeitungspresse’, Gutenberg Jahrbuch (1993), pp. 140-58

Weber, Johannes, ‘Neue Funde aus der Fruhgeschichte des deutschen Zeitungswesen’, Archiv fur Geschichte des Buchwesens, 39 (1993), pp. 312-60 Weber, Johannes, Gotter-Both Mercurius: Die Urgeschichte der politischen Zeitschrift in Deutschland (Bremen: Temen, 1994)

Weber, Johannes, ‘Der grosse Krieg und die fruhe Zeitung. Gestalt und Entwicklung der deutschen Nachrichtenpresse in der ersten Halfte des 17. Jahrhunderts’, Jahrbuch fur Kommunikationsgeschichte, 1 (1999), pp. 23-61

Weber, Johannes, ‘Kontrollmechanismen im deutschen Zeitungswesen des 17. Jahrhunderts: Ein kleiner Beitrag zur Geschichte der Zensur’, Jahrbuch fur Kommunikationsgeschichte, 6 (2005), pp. 56-73

Weber, Johannes, ‘Strassburg 1605: The Origins of the Newspaper in Europe’, German History, 24 (2006), pp. 387-412

Weller, Emil, Die ersten deutschen Zeitungen (Tubingen: Laupp, 1872)

Werkmeister, Lucyle, A Newspaper History of England, 1792–1793 (Lincoln, NB: University of Nebraska Press, 1967)

Werner, Theodor Gustav, ‘Regesten und Texte von Fuggerzeitungen der Oesterreichischen Nationalbibliothek in Wien’, Scripta Mercaturae (1967), pp. 57–70 Werner, Theodor Gustav, ‘Das kaufmannische Nachrichtenwesen im spaten Mittelalter und in der fruhen Neuzeit und sein Einfluss auf die Entstehung der handschriftlichen Zeitung’, Scripta Mercaturae (1975), pp. 3-51

Wheale, Nigel, Writing and Society: Literacy, Print and Politics in Britain, 1590–1660 (London: Routledge, 1999)

Whitehead, B. T., Brags and Boasts: Propaganda in the Year of the Armada (Stroud: Sutton, 1994)

Whyman, Susan E., The Pen and the People: English Letter Writers 1660–1800 (Oxford: Oxford University Press, 2010)

Wiles, R. M., Freshest Advices: Early Provincial Newspapers in England (Columbus, OH: Ohio State University Press, 1965)

Williams, Gerhild Scholz and William Layher (eds), Consuming News: Newspapers and Print Culture in Early Modern Europe (1500–1800), in Daphnis, 37 (2008)

Wilson, Dudley, Signs and Portents: Monstrous Births from the Middle Ages to the Enlightenment (London: Routledge, 1993)

Wiltenburg, Joy, Disorderly Women and Female Power in the Street Literature of Early Modern England and Germany (Charlottesville, VA: University Press of Virginia, 1992)

Wiltenburg, Joy, ‘True Crime: The Origins of Modern Sensationalism’, American Historical Review, 109 (2004), pp. 1, 377-1,404

Wiltenburg, Joy, ‘Crime and Christianity in Early Sensationalism’, in Marjorie Plummer and Robin Barnes (eds), Ideas and Cultural Margins in Early Modern Germany (Aldershot: Ashgate, 2009), pp. 131-45

Woloch, Isser, ‘The Contraction and Expansion of Democratic Space during the Period of the Terror’, in K. M. Baker, The French Revolution and the Creation of Modern Political Culture. Vol. IV: The Terror (Oxford: Pergamon, 1994), pp. 309-25

Worden, Blair, Literature and Politics in Cromwellian England: John Milton, Andrew Marvell, Marchamont Nedham (Oxford: Oxford University Press, 2007)

Worden, Blair, ‘Marchamont Nedham and the Beginnings of English Republicanism, 16491656’, in David Wootton (ed.), Republicanism, Liberty and Commercial Society, 1649–1776 (Stanford, CA: Stanford University Press, 1994), pp. 45-81

Wrightson, Keith, ‘Alehouses, Order and Reformation in Rural England, 1590–1660’, in Eileen Yeo and Stephen Yeo (eds), Popular Culture and Class Conflict, 1590–1914 (Brighton: Harvester, 1981), pp. 1-27

Wurzbach, Natasha, The Rise of the English Street Ballad, 1550–1650 (Cambridge: Cambridge University Press, 1990)

Zilliacus, Laurin, From Pillar to Post: The Troubled History of the Mail (London: Heinemann, 1956)

Zuilen, Vincent van, ‘The Politics of Dividing the Nation? News Pamphlets as a Vehicle of Ideology and National Consciousness in the Habsburg Netherlands (1585–1609)’, in Joop W. Koopmans, News and Politics in Early Modern Europe (1500–1800) (Louvain: Peeters, 2005), pp. 61-78

Zulliger, Jurg, ‘“Ohne Kommunikation wurde Chaos herrschen”. Zur Bedeutung von Informationsaustauch, Briefverkehr und Boten bei Bernhard von Clairvaux’, Archiv fur Kulturgeschichte, 78 (1996), pp. 251-76

Благодарим за предоставленные иллюстрации

Deutches Historisches Museum, Berlin, 0.1, 3.1; Folger Shakespeare Library, Washington, 3.2, 3.3, 4.2, 7.5, 7.6, 10.5, 11.4, 12.2, 13.3, 16.2, 17.1; Library Company of Philadelphia, Philadelphia, 16.3; Museum Plantin Moretus, Antwerp, 8.2, 9.3; National Gallery of Art, Washington, 2.1, 2.2; Princeton University Library, Folke Dahl collection, Princeton, 0.2, 6.3, 8.1, 9.1, 9.2, 9.4, 9.5, 9.6, 10.3, 11.2, 11.3, 12.4, 18.1; Staatsbibliothek, Berlin, 4.1; Trustees of the British Museum, London, 1.1, 1.2, 5.1, 5.2, 6.1, 6.2, 7.1, 7.2, 7.4, 8.3, 10.1, 10.2, 10.4, 11.1, 12.3, 13.2, 14.1, 14.2, 14.3, 15.1, 16.1, 18.2; Wikipedia Commons, 5.3, 13.1, 13.4, 15.2, 17.2; Zentralbibliothek, Zurich, 1.3, 4.3, 4.4, 7.3, 12.1.

Благодарность

Написание этой книги было для меня исключительным удовольствием. Я приступил к этому проекту, имея определенные познания в истории книги и особенный интерес к дешевой печати. Все это возбудило мой интерес к важности новостей, но я осознавал, что для такого проекта мне понадобится расширить свои познания, изучить манускрипты, устные предания, песни и пьесы. Потребовавшиеся исследования дали мне возможность выйти за границы современности, погрузившись в Средневековье. В процессе я обнаружил удивительный мир рукописных новостей, деревянных табличек Виндоланды и Граб Стрит. Все это было бы невозможно без доступа к огромному количеству трудов, уже оставленных выдающимися учеными в этих областях. Одна из величайших заслуг нашей университетской системы заключается в том, что профессора располагают временем для участия в исследованиях, которые, в свою очередь, обогащают их знания. Во время работы над проектом я имел удовольствие познакомиться с трудами многих ученых, писавших об истории коммуникаций. В числе ныне здравствующих практиков, которым я особенно благодарен: Пол Арбластер, Вольф-ганг Берингер, Эллисон Крисман, Джайлс Фейел, Марио Инфелис, Ричард Джон, Марк Найтс, Джеффри Паркер, Джейсон Писи, Джоуд Реймонд, Роза Зальцберг и многие другие, издавшие фундаментальные труды, которые помогли мне сформировать мои собственные взгляды. Такова особенность описания истории: мы можем опираться на труды, опубликованные много лет, даже десятилетий назад, которые сохраняют свежесть взгляда и проницательность. Некоторые материалы, использованные в этой книге, были опубликованы тридцать, пятьдесят, даже сто лет назад. Многое из этого винтажного научного наследия было издано историками почтовых служб в филателистских журналах. Я особо благодарен Берлинскому музею коммуникаций за теплый прием, оказанный мне в их библиотеке, где я смог ознакомиться с большим количеством материала.

Прочие исследования проводились в ряде библиотек Британии, континентальной Европы и Соединенных Штатов. Я выражаю особую благодарность Библиотеке Гилдхолл, Лондонской и Королевской библиотеке Копенгагена, а также Библиотечной компании Филадельфии за доступ к старейшим газетам; музею Плантена Моретуса в Антверпене, кабинету редких книг Амстердамской университетской библиотеки и Королевской библиотеке в Брюсселе за доступ к редким изданиям и памфлетам XVII века. Мне удалось почитать Мазаринаду в Арсенальной библиотеке и Национальной библиотеке Парижа, библиотеке Джона Риланда в Манчестере и в Институте Тейлора в Оксфорде. Библиотека Исторического музея в Берлине приняла меня в то время, когда я исследовал памфлеты Реформации, а в Берлинской государственной библиотеке я познакомился с удивительной коллекцией официальных листовок. Британская библиотека сыграла важную роль в этом проекте, как и в трудах других академических ученых Британии. На поздней стадии своего исследования я работал с коллекцией великого ученого — историка первых газет, Фолка Даля, теперь хранящейся в библиотеке Принстонского университета. Я выражаю особую благодарность сотрудникам комнаты редких книг за доступ к этим ценным источникам и дозволение бесплатно сфотографировать их. Мне бы хотелось также отдать дань уважения двум параллельным исследовательским проектам: венскому проекту, посвященному «Фуггерцайтунген», и «Новостным сетям в Новейшей истории Европы» Джоада Реймонда, под покровительством фонда «Леверхульм Траст». Спасибо Джоаду и его менеджеру проекта Ноа Моксхэму за то, что приняли меня в кругу ученых, собравшихся благодаря их инициативам. Некоторые труды были апробированы в аудиториях Антверпена, Дублина, Нью-Йорка, Филадельфии и Лондона, и я благодарю всех, кто принимал меня в названных городах. Флавия Бруни, Жаклин Роз, Грант Тапселл и Питер Трусдейл — все они были так добры, что вычитывали текст и предлагали свои правки, изменения и возможные прочтения. Я крайне признателен им за это. Лукас Кринер — автор карт. Как обычно, мои коллеги по группе истории книги в Сент-Эндрюс были для меня источником вдохновляющих открытий и ценных советов, и я также благодарю технических менеджеров проекта, Грема Кемпа, а также Филипа Джона, которые помогли мне не пойти ко дну в пору испытаний медиатранформациями. Соруководитель проектной группы Малькольм Уолсби уже десять лет является моим ближайшим коллегой, и я благодарю его за помощь, оказанную в этом проекте. В Йельском университете огромную поддержку этому проекту с момента зарождения и до последних штрихов оказала Хизер МакКаллум, благотворно повлияли на проект профессионализм и остроумие редактора Ричарда Мейсона. Первым человеком, который прочитал текст этой книги, была моя жена Джейн; мы вдвоем бродили по Виндоланде, она была постоянным помощником в исследованиях и весьма тактичным руководителем в этом проекте и во всем прочем. Джейн, Меган и Софи — ради них все это и затевалось.

Эндрю Петтигри, Сент-Эндрюс, апрель 2013

Примечания

1

Weekly Review of the Affairs of France (17 February 1704). Defoe’s Review (London: Pickering & Chatto, 2003-11). William L. Payne, The Best of Defoe’s Review: An Anthology (New York: Columbia University Press, 1951).

2

Review (fasc. edn, New York, 1938), viii, 708, book 21. Quoted Harold Love, The Culture and Commerce of Texts (Amherst, MA: University of Massachusetts Press, 1998), p. 3. See now also Dror Wahrman, Mr. Collier’s Letter Rack: A Tale of Art and Illusion at the Threshold of the Modern Information Age (Oxford: Oxford University Press, 2012), pp. 19–29.

3

Примеры можно найти по крайней мере в десяти шекспировских пьесах: «Король Генрих VI», Часть 2, Акт IV, сцена 4; «Король Генрих VI», Часть 3, Акт II, Сцена 1; «Ричард III», Акт IV, сцены 2 и 4; «Укрощение строптивой», Акт V, сцена 2; «Венецианский купец», акт 1, сцена 2; «Двенадцатая ночь», акт 1, сцена 1; «Гамлет», Акт IV, сцена 7; «Тимон Афинский», акт 1, сцена 2; «Король Лир», действие 1, сцена 2; «Макбет», Акт 1, сцена 7. Примеры предоставлены Полом Арбластером.

4

Claude Holyband, The French Littelton (London: Richard Field, 1593). Below, Chapter 6.

5

The historie of Cambria, now called Wales (1584), sig. vr. Благодарю моего коллегу Алекса Вульфа за эту ссылку.

6

Jurg Zulliger, ‘“Ohne Kommunikation wurde Chaos herrschen”. Zur Bedeutung von Informationsaustauch, Briefverkehr und Boten bei Bernhard von Clairvaux’, Archiv fur Kulturgeschichte, 78 (1996), pp. 251-76. Ниже, глава 1.

7

Ниже, глава 2.

8

Ниже, глава 7.

9

Nate Silver, The Signal and the Noise: Why So Many Predictions Fail but Some Don’t (New York: Penguin, 2012).

10

Ulinka Rublack, The Crimes of Women in Early Modern Germany (Oxford: Oxford University Press, 1999), pp. 16–19.

11

Matthew Lundin, Paper Memory: A Sixteenth-Century Townsman Writes his World (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012).

12

Там же, с. 243.

13

Ниже, глава 5.

14

Andrew Pettegree, The Book in the Renaissance (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2010).

15

Ниже, глава 4.

16

Ниже, глава 7.

17

Allyson Creasman, Censorship and Civic Order in Reformation Germany, 1517–1648 (Aldershot: Ashgate, 2012).

18

Jan Bloemendal, Peter G. F. Eversmann and Else Strietman (eds), Drama, Performance and Debate: Theatre and Public Opinion in the Early Modern Period (Leiden: Brill, 2013); и ниже в примечаниях к главе 12.

19

По-французски publier. См. Kate van Orden, ‘Cheap Print and Street Song Following the Saint Bartholomew’s Massacres of 1572’, in van Orden (ed.), Music and the Cultures of Print (New York: Garland Publishing, 2000), pp. 271–323.

20

Maximilian Novak, Daniel Defoe, Master of Fictions: His Life and Ideas (Oxford: Oxford University Press, 2001).

21

Ниже, глава 15.

22

Larry Silver, Marketing Maximilian: The Visual Ideology of a Holy Roman Emperor (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008).

23

Wolfgang Behringer, Thurn und Taxis: Die Geschichte ihrer Post und ihrer Unternehmen (Munich: Piper, 1990); idem,Im Zeichen des Merkur: ReichspostundKommunikationsrevolution in der Fruhen Neuzeit (Gottingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2003).

24

A. M. Ramsay, ‘A Roman Postal Service under the Republic’, Journal of Roman Studies, 10 (1920), pp. 79–86.

25

Alan K. Bowman, Life and Letters on the Roman Frontier: Vindolanda and its People, 2nd edn (London: British Museum, 2003); Anthony Birley, Garrison Life at Vindolanda (Stroud: History Press, 2007).

26

Alan K. Bowman and Greg Woolf, Literacy and Power in the Ancient World (Cambridge: Cambridge University Press, 1994); Greg Woolf, ‘Monumental Writing and the Expansion of Roman Society in the Early Empire’, Journal of Roman Studies, 86 (1996), pp. 22–39.

27

M. T. Clanchy, From Memory to Written Record: England 1066–1307 (Oxford: Blackwell, 1979).

28

Там же, с. 261.

29

Jurg Zulliger, ‘“Ohne Kommunikation wurde Chaos herrschen”: Zur Bedeutung von Informationsaustauch, Briefverkehr und Boten bei Bernhard von Clairvaux’, Archiv fur Kulturgeschichte, 78 (1996), pp. 251-76.

30

Chris Given-Wilson, Chronicles: The Writing of History in Medieval England (London: Hambledon, 2004), p. 21.

31

Там же, с. 13.

32

J. K. Hyde, ‘Italian Pilgrim Literature in the Late Middle Ages’, in his Literacy and its Uses: Studies on Late Medieval Italy (Manchester: Manchester University Press, 1993), pp. 136-61.

33

Sophia Menache, The Vox Dei: Communication in the Middle Ages (New York: Oxford University Press, 1990), p. 116.

34

Lorraine Daston and Katharine Park, Wonders and the Order of Nature, 1150–1750 (New York: Zone, 2001).

35

Hyde, ‘Ethnographers in Search of an Audience’, in his Literacy and its Uses, pp. 162–216.

36

Jonathan Sumption, Pilgrimage: An Image of Medieval Religion (London: Faber, 1975), p. 257; Debra Birch, ‘Jacques de Vitry and the Ideology of Pilgrimage’, in J. Stopford (ed.), Pilgrimage Explored (Woodbridge: York Medieval Press, 1999).

37

Dianna Webb, Pilgrims and Pilgrimage in the Medieval West (London: I. B. Tauris, 2001); Sumption, Pilgrimage.

38

Albert Kapr, Johann Gutenberg: The Man and his Invention (London: Scolar Press, 1996), pp. 71-5.

39

Debra Birch, Pilgrimage to Rome in the Middle Ages (Woodbridge: Boydell, 1998).

40

Peter Spufford, Power and Profit: The Merchant in Medieval Europe (London: Thames and Hudson, 2002), p. 23.

41

О посольской корреспонденции идет речь ниже в главе 5.

42

Yves Renouard, ‘Comment les papes d’Avignon expediaient leur courrier’, Revue historique, 180 (1937), pp. 1-29; idem, The Avignon Papacy, 1305–1403 (London: Faber, 1970); Anne-Marie Hayez, ‘Les courriers des papes d’Avignon sous Innocent VI et Urbain V (1352–1370)’, in La circulation des nouvelles au moyen age (Paris: Sorbonne, 1994), pp. 37–46.

43

Renouard, ‘Les papes d’Avignon’, pp. 20-3.

44

Письмо, предназначенное для Рима, написанное 3 марта 1321 года, отправилось из Авиньона только 18 апреля. Письмо в Венецию, написанное 6 октября 1321 г., отправилось 31 октября. Отправка письма в Пуатье в 1360 г. была отложена на два месяца. Renouard, ‘Les papes d’Avignon’, p. 28.

45

Suzanne Budelot, Messageries universitaires et messageries royales (Paris: Domat, 1934).

46

Hilde de Rodder-Symoens (ed.), A History of the University in Europe. Volume I: Universities in the Middle Ages (Cambridge: Cambridge University Press, 1992), p. 114.

47

C. H. Haskins, ‘The Lives of Mediaeval Students as Illustrated in their Letters’, in his Studies in Mediaeval Culture (Oxford: Oxford University Press, 1929), pp. 1-35.

48

Alain Boureau, ‘The Letter-Writing Norm, a Mediaeval Invention’, in Roger Chartier (ed.), Correspondence: Models of Letter-Writing from the Middle Ages to the Nineteenth Century (Cambridge: Polity, 1997), pp. 24–58.

49

Haskins, ‘Lives of Medieval Students’, p. 10.

50

Ibid., pp. 15–16.

51

Ниже, глава 15.

52

Philip O. Beale, A History of the Post in England from the Romans to the Stuarts (Aldershot: Ashgate, 1998), p. 22.

53

Ibid., pp. 24-7.

54

J. K. Hyde, ‘The Role of Diplomatic Correspondence and Reporting’, in his Literacy and its Uses, pp. 217-59, here pp. 224-6.

55

Там же, с. 244.

56

Ниже, глава 5.

57

Beale, History of the Post, pp. 30–39.

58

Given-Wilson, Chronicles, p. 109.

59

Beale, History of the Post, pp. 84-6.

60

La circulation des nouvelles.

61

C. A. J. Armstrong, ‘Some Examples of the Distribution and Speed of News in England at the Time of the Wars of the Roses’, in his England, France and Burgundy in the Fifteenth Century (London: Hambledon, 1983), pp. 97-122.

62

Armstrong, ‘Some Examples’, p. 100; James Gairdner (ed.), Three Fifteenth-Century Chronicles (London: Camden Society, 1880), pp. 156 ff.

63

Ниже, глава 4.

64

B. Guenee, ‘Les campagnes de lettres qui ont suivi le meurtre de Jean sans Peur, duc de Bourgogne (septembre 1419-fevrier 1420)’, Annuaire-Bulletin de la Societe de l’Histoire de France (1993), pp. 45–65.

65

Craig Taylor, ‘War, Propaganda and Diplomacy in Fifteenth-Century France and England’, in Christopher Allmand (ed.), War, Government and Power in Late Medieval France (Liverpool: Liverpool University Press, 2000), pp. 70–91.

66

Armstrong, ‘Some Examples’, p. 99.

67

Budelot, Messageries universitaires et messageries royales; E. John B. Allen, ‘The Royal Posts of France in the Fifteenth and Sixteenth Centuries’, Postal History Journal, 15 (January 1971).

68

Armstrong, ‘Some Examples’, p. 107.

69

Menache, Vox Dei.

70

Armstrong, ‘Some Examples’, p. 101.

71

Iris Origo, The Merchant of Prato: Francesco di Marco Datini (London: Jonathan Cape, 1957), p. 90.

72

Кроме того, произошел обмен десятью тысячами писем между Датини и его женой, которой пришлось вести хозяйство в Прато, когда Датини переехал во Флоренцию. Этому и уделяется основное внимание Ориго.

73

David Nicholas, Medieval Flanders (London: Longman, 1992). James M. Murray, Bruges, Cradle of Capitalism, 1280–1390 (Cambridge: Cambridge University Press, 2005).

74

Edwin S. Hunt, The Medieval Super-Companies: A Study of the Peruzzi Company of Florence (Cambridge: Cambridge University Press, 1994).

75

Raymond de Roover, Money, Banking and Credit in Medieval Bruges (Cambridge, MA: 1948).

76

Gilles le Bouvier, Le livre de la description des pays (Paris: Leroux, 1908), pp. 157–216.

77

Peter Spufford, Power and Profit: The Merchant in Medieval Europe (London: Thames and Hudson, 2002), pp. 143-52.

78

Frederic C. Lane, Andrea Barbarigo, Merchant of Venice, 1418–1449 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1944), p. 20.

79

Spufford, Power and Profit, pp. 25-8.

80

Lane, Andrea Barbarigo, pp. 199–200. Письма Барбариго из Валенсии редко приходили быстрее, чем за тридцать дней, а обычно шли около сорока дней.

81

Federigo Melis, ‘Intensita e regolarita nella diffusione dell’informazione economica generale nel Mediterraneo e in Occidente alla fine del Medioevo’, in Melanges en l’honneur de Fernand Braudel, 2 vols (Toulouse: Privat, 1973), I, 389–424. Spufford, Power and Profit, p. 27.

82

Philip O. Beale, A History of the Post in England from the Romans to the Stuarts (Aldershot: Ashgate, 1998), p. 33.

83

C. A. J. Armstrong, England, France and Burgundy in the Fifteenth Century (London: Hambledon, 1983), pp. 97-122, here p. 109.

84

A. Grunzweig, Correspondence de la filiale de Bruges de Medici (Brussels: Lamertin, 1931), I, 130-45.

85

Ниже, глава 5.

86

Hunt, Medieval Super-Companies, p. 73.

87

Этот момент был оценен миланским послом, когда он рекомендовал использовать торговую почту, A History of the Post in England, p. 160.

88

E. John B. Allen, Post and Courier Service in the Diplomacy of Early Modern Europe, vol. 3 (The Hague: Nijhoff, International Archive of the History of Ideas, 1972).

89

Richard Goldthwaite, The Economy of Renaissance Florence, (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press), p. 94.

90

Origo, Datini, pp. 85-6.

91

Там же, с. 86.

92

Robert S. Lopez and Irving W. Raymond, Medieval Trade in the Mediterranean World: Illustrative Documents (Oxford: Oxford University Press, 1955), no. 193; Gunnar Dahl, Trade, Trust and Networks: Commercial Cultures in Late Medieval Italy (Lund: Nordic Academic Press, 1998), p. 82.

93

Lopez and Raymond, Medieval Trade, no. 194; Dahl, Trade, p. 82.

94

Dahl, Trade, p. 83.

95

Gertrude R. B. Richards (ed.), Florentine Merchants in the Age of the Medici: Letters and Documents from the Selfridge Collection of Medici Manuscripts (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1932), p. 109; Dahl, Trade, p. 83.

96

Paolo da Certaldo, Libro di buoni costumi, ed. Alfredo Schiaffini (Florence, 1946), pp. 149-50.

97

Goldthwaite, Economy of Renaissance Florence, p. 95.

98

Theodor Gustav Werner, ‘Das kaufmannische Nachrichtenwesen im spaten Mittelalter und in der fruhen Neuzeit und sein Einfluss auf die Entstehung der handschriftlichen Zeitung’, Scripta Mercaturae (1975), pp. 3-51.

99

Goldthwaite, Economy of Renaissance Florence, p. 94.

100

George Christ, ‘A Newsletter in 1419? Antonio Morosini’s Chronicle in the Light of Commercial Correspondence between Venice and Alexandria’, Mediterranean Historical Review, 20 (2005), pp. 35–66, here pp. 41-2.

101

Richards, Florentine Merchants, 263; Dahl, Trade, p. 116.

102

Dahl, Trade, p. 104. They were, however, permitted to play chess, to while away the long evenings.

103

Dahl, Trade, p. 119.

104

Lane, Andrea Barbarigo, pp. 127-8.

105

Marin Sanudo, I diarii, 58 vols (Venice: Visentini, 1879–1903); Pierre Sardella, Nouvelles et speculations a Venise au debut du XVIe siecle (Paris: Colin, 1949). Patricia H. Labalme and Laura Sanguieti White (eds), Cita Excelentissima: Selections from the Renaissance Diaries of Marin Sanudo (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2008).

106

Sardella, Nouvelles, p. 21.

107

Там же, с. 32.

108

G. Priuli, I diarii, 4 vols (Bologna: Zanichelli, 1912-39), I, 153, cited by Mario Infelise, ‘From Merchants’ Letters to Handwritten Political Avvisi: Notes on the Origins of Public Information’, in Francisco Bethercourt and Florike Egmond (eds), Correspondence and Cultural Exchange in Europe, 1400–1700 (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), pp. 33–52.

109

Sardella, Nouvelles, p. 42.

110

Там же, с. 50.

111

Sardella, Nouvelles, p. 50.

112

Wolfgang Behringer, Im Zeichen des Merkur: Reichspost und Kommunikationsrevolution in der Fruhen Neuzeit (Gottingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2003), p. 51.

113

Sardella, Nouvelles, pp. 56–71.

114

Philippe Dollinger, The German Hansa (London: Macmillan, 1970); Tom Scott, The City State in Europe, 1000–1600 (Oxford: Oxford University Press, 2012).

115

Lore Sporhan-Krempel, Nurnberg als Nachrichtenzentrum zwischen 1400 und 1700 (Nuremberg: Vereins fur Geschichte der Stadt Nurnberg, 1968), p. 19.

116

Steven Ozment, Three Behaim Boys: Growing up in Early Modern Germany (New Haven, CT: Yale University Press, 1990).

117

Sporhan-Krempel, Nurnberg als Nachrichtenzentrum, p. 21; Ниже, глава 3.

118

Werner, ‘Das kaufmannische Nachrichtenwesen’, p. 11.

119

Sporhan-Krempel, Nurnberg als Nachrichtenzentrum, p. 23.

120

Werner, ‘Das kaufmannische Nachrichtenwesen’, p. 7; Sporhan-Krempel, Nurnberg als Nachrichtenzentrum, p. 21.

121

Sporhan-Krempel, Nurnberg als Nachrichtenzentrum, p. 23.

122

Phyllis Goodhart Gordan, Two Renaissance Book Hunters: The Letters of Poggius Bracciolini to Nicolaus de Niccolis (New York: Columbia University Press, 1974).

123

Albert Kapr, Johann Gutenberg: The Man and his Invention (Aldershot: Scolar Press, 1996).

124

Andrew Pettegree, The Book in the Renaissance (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2010).

125

Margaret Meserve, ‘News from Negroponte: Politics, Popular Opinion and Information Exchange in the First Decade of the Italian Press’, Renaissance Quarterly, 59 (2006), pp. 440-80. For Rhodes see the Universal Short Title Catalogue (USTC) (search ‘Rhodes — 1480’).

126

Victor Scholderer, ‘The Petition of Sweynheim and Pannartz to Sixtus IV’, The Library, 3rd ser., 6 (1915), pp. 186-90, reprinted in his Fifty Essays in Fifteenth- and Sixteenth-Century Bibliography (Amsterdam: Hertzberger, 1966), pp. 72-3.

127

Chapter 4, below.

128

Falk Eisermann, Verzeichnis der typographischen Einblattdrucke des 15. Jahrhunderts im Heiligen Romischen Reich Deutscher Nation: VE 15 (Wiesbaden: Reichert, 2004).

129

R. N. Swanson, Indulgences in Late Mediaeval England: Passport to Paradise? (Cambridge: Cambridge University Press, 2007).

130

Pettegree, Book in the Renaissance, pp. 93-4; Paul Needham, The Printer and the Pardoner (Washington, DC: Library of Congress, 1986), p. 31.

131

USTC 743954, the indulgence of 1454 for contributions to the war against the Turks.

132

Eyn Manung der Christenheit Widder die Durken (1454). ISTC it00503500. GW M19909; Kapr, Gutenberg, pp. 212-14.

133

Calixtus III, Bulla Turcorum (1456). ISTC ic00060000. GW 0591610N. Die Bulla widder die Turcken. ISTC ic00060100. GW 05916.

134

Robert Schwoebel, The Shadow of the Crescent: The Renaissance Image of the Turk (14531517) (Nieuwkoop: De Graaf, 1967).

135

Ibid., pp. 157-60, 166-71.

136

Janus Moller Jensen, Denmark and the Crusades, 1400–1650 (Leiden: Brill, 2007), pp. 131-2; Schwoebel, Shadow of the Crescent, pp. 157-60, 166-71.

137

Nikolaus Paulus, ‘Raimund Peraudi als Ablasskommissar’, Historisches Jahrbuch, 21 (1900), pp. 645-82.

138

Falk Eisermann, ‘The Indulgence as a Media Event’, in R. N. Swanson (ed.), Promissory Notes on the Treasury of Merits: Indulgences in Late Mediaeval Europe (Leiden: Brill, 2006), pp. 309-30, here pp. 315-16.

139

Jensen, Denmark and the Crusades, p. 138.

140

Ingrid D. Rowland, ‘A Contemporary Account of the Ensisheim Meteorite, 1492’, Meteoritics, 25 (1990), pp. 19–22.

141

Martin Davies, Columbus in Italy (London: British Library, 1991).

142

Renate Pieper, Die Vermittlung einer Neuen Welt: Amerika im Nachrichtennetz des Habsburgischen Imperiums, 1493–1598 (Mainz: Von Zabern, 2000), pp. 86, 287.

143

Выше в главе 2.

144

USTC перечисляет издания его Mundus novus на латинском, итальянском, французском и немецком языках, изданное в четырнадцати разных местах.

145

Pieper, Die Vermittlung einer Neuen Welt.

146

Meserve, ‘News from Negroponte’.

147

Josef Benzing, Lutherbibliographie. Verzeichnis der gedruckten Schriften Martin Luthers bis zu dessen Tod, 2nd edn (Baden-Baden: Heitz, 1989), nos 87-9.

148

Theodor Gustav, Werner, ‘Das kaufmannische Nachrichtenwesen im spaten Mittelalter und in der fruhen Neuzeit und sein Einfluss auf die Entstehung der handschriftlichen Zeitung’, Scripta Mercaturae (1975), p. 32.

149

Leon-E. Halkin, Erasmus: A Critical Biography (Oxford: Blackwell, 1993), pp. 146-59.

150

Ein Sermon von Ablass und gnade; Benzing, Lutherbibliographie, nos 90-112. Mark U. Edwards, Printing, Propaganda and Martin Luther (Berkeley, CA: University of California Press, 1994), p. 21. http://www.ustc.ac.uk/. USTC перечисляет 9469 наименований, напечатанных в Виттенберге до 1601 года, из которых только 123 были опубликованы до 1517 года. Steven Ozment, The Serpent and the Lamb (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2011). Max J. Friedlander and Jakob Rosenberg, The Paintings of Lucas Cranach (New York: Tabard Press, 1978); Werner Hofmann, Kopfe der Lutherzeit (Munich: Prestel, 1983). Cranach im Detail. Buchschmuck Lucas Cranachs des Alteren und seiner Werkstatt (exhibition, Lutherhalle Wittenberg, 1994). Margaret Smith, The Title Page: Its Early Development, 1460–1510 (London: British Library, 2000).

151

Paul Roth, Die Neuen Zeitungen in Deutschland im 15. und 16. Jahrhundert (Leipzig: B. G. Teubner, 1914).

152

Carl Gollner, Turcica. Die europaischen Turkendrucke des 16. Jahrhundert, 3 vols (Bucharest: Academiei, 1961-78).

153

William Layher, ‘Horrors of the East: Printing Dracole Wayda in 15th-Century Germany’, Daphnis, 37 (2008), pp. 11–32.

154

Ниже, глава 5.

155

Название Neue Zeitung впервые используется на двустороннем листе 1502 года как Newe zeytung von orient und auff gange, но только как подзаголовок к другим новостям. Hans H. Bockwitz, Newe zeytung von orient und auff gange. Facsimileabdruck eines zeitungsgeschichtlichen Dokuments vom Jahre 1502 mit Begleitwort (Leipzig: Deutsches Museum fur Buch und Schrift, 1920).

156

Этот расчет основан на анализе данных в USTC.

157

Newe Tzeittug von Padua und von vil anderen Stetten in welschen landen gelegen kurtzlich ergangen (Nuremberg, s.n., 1509); USTC 677285. Neutzeytug ausz welschen landen eyns handels fryde czu machen czwischen Bebstlicher Heyligkeit unnd dem Koenige von Franckreich durch mittel der oratores Kayserlichen Majestat der Koenige von Hyspanien und Engelant (Nuremberg: Johann Weifienburger, 1510); USTC 677019.

158

Gollner, Turcica, предоставляет полезный, хотя и несколько устаревший обзор.

159

Ниже в главах 4 и 6.

160

USTC 705457: ‘Von Rom geschriben an einen guten freund in Deudtschlandt’; USTC 705584: ‘Von einer glaubwirdigen person aufi Bibrach einem guten freunde zugeschrieben’; USTC 705464: ‘Aufi der statt Achen an einen guten freundt geschriben’; USTC 705068: ‘Von einer glaubwirdigen person entpfangen: an seinen guten freund einen geschrieben und erklehret’.

161

USTC 659718: ‘Aus gewissen Zeitungen so ausser dem feldlager uberschickt worden’.

162

Lisa Ferraro Parmelee, Good Newes from Fraunce: French Anti-League Propaganda in Late Elizabethan England (Rochester, NY: University of Rochester Press, 1996).

163

Augsburg, Magdeburg, Mainz, Passau, Strasbourg, Stuttgart and Ulm. There was also an edition in Antwerp. USTC (search Maximilian — 1486).

164

Gefangenschaft des Romischen Konigs Maximilian in Brugge (Augsburg: Erhard Ratdolt, 1488). USTC 747013. A further Augsburg edition (Augsburg: Peter Berger, 1488), USTC 747014. A Nuremberg edition (Nuremberg: Marx Ayrer, 1488), USTC 747015.

165

Выше, глава 1.

166

Jean-Pierre Seguin, ‘L’information a la fin du XVe siecle en France. Pieces d’actualite sous le regne de Charles VIII’, Arts et traditions populaires, 4 (1956), pp. 309-30, 1–2; (1957), pp. 46–74; David Potter, Renaissance France at War: Armies, Culture and Society, c. 1480–1560 (Woodbridge: Boydell, 2008), pp. 255-84.

167

Три выпуска: ISTC it00421850; ISTC it00421880; ISTC it00421860.

168

David Potter, ‘War, Propaganda, Literature and National Identity in Renaissance France, c. 1490–1560’, in Robert Stein and Judith Pollmann (eds), Networks, Regions and Nations: Shaping Identity in the Low Countries, 1300–1650 (Leiden: Brill, 2010), pp. 173-93, here p. 188.

169

Jean-Pierre Seguin, L’information en France de Louis XII a Henri II (Geneva: Droz, 1961).

170

Frederic J. Baumgartner, Louis XII (London: Macmillan, 1996), p. 216; Michael Sherman, ‘Political Propaganda and Renaissance Culture: French Reactions to the League of Cambrai, 1509–1510’, Sixteenth Century Journal, 8 (1977), pp. 97-128.

171

Seguin, L’information en France.

172

Lauro Martines, Strong Words: Writing and Social Strain in the Italian Renaissance (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2001), Chapter 11, ‘Crisis in the Generation of 1494’.

173

USTC; Stefano Dall’Aglio, Savonarola and Savonarolism (Toronto: Center for Reformation and Renaissance Studies, 2010).

174

USTC (search ‘Antwerp + news’). Steven Gunn, David Grummitt and Hans Cool, War, State and Society in England and the Netherlands, 1477–1559 (Oxford: Oxford University Press, 2007).

175

Seguin, L’information en France, nos 167-70.

176

Andrew Pettegree, ‘A Provincial News Community in Sixteenth-Century France’, in his The French Book and the European Book World (Leiden: Brill, 2007), pp. 19–42.

177

Potter, Renaissance France at War, p. 267.

178

Там же, с. 277.

179

Gunn, Grummitt and Cool, War, State and Society, p. 263.

180

Steven Gunn, ‘War and Identity in the Habsburg Netherlands’, in Stein and Pollman (eds), Networks, Regions and Nations, p. 160.

181

Alastair Duke, ‘From King and Country to King or Country? Loyalty and Treason in the Revolt of the Netherlands’, in his Reformation and Revolt in the Low Countries (London: Hambledon, 1990), pp. 175-97.

182

Potter, Renaissance France at War, pp. 267-8.

183

Lauren Jee-Su Kim, ‘French Royal Acts Printed before 1601: A Bibliographical Study’ (University of St Andrews PhD dissertation, 2007); Potter, Renaissance France at War, p. 262.

184

Paul L. Hughes and James F. Larkin, Tudor Royal Proclamations, 3 vols (New Haven, CT: Yale University Press, 1969), no. 390.

185

Adam Fox, Oral and Literate Culture in England, 1500–1700 (Oxford: Oxford University Press, 2000), p. 367.

186

Wallace T. MacCaffrey, ‘The Newhaven Expedition, 1562–1563’, Historical Journal, 40 (1997), pp. 1-21.

187

Hughes and Larkin, Tudor Royal Proclamations, no. 510.

188

G. R. Elton, Policy and Police: The Enforcement of the Reformation in the Age of Thomas Cromwell (Cambridge: Cambridge University Press, 1972), p. 134.

189

They are listed in Leon Voet, The Plantin Press (1555–1589): A Bibliography of the Works Printed and Published by Christopher Plantin at Antwerp and Leiden, 6 vols (Amsterdam: Van Hoeve, 1980-3).

190

Voet, The Plantin Press, nos 144, 169, 438, 528.

191

Pieter Spierenburg, The Spectacle of Suffering (Cambridge: Cambridge University Press, 1984).

192

Matthias Senn, Die Wickiana. Johann Jakob Wicks Nachrichtensammlung aus dem 16 Jahrhundert (Zurich: Raggi, 1975); Franz Mauelshagen, Wunderkammer auf Papier. Die “Wickiana” zwischen Reformation und Volksglaube (Zurich: Bibliotheca academica, 2011).

193

Zurich ZB, Pas II 12:76, reproduced in Walter L. Strauss, The German Single-Leaf Woodcut, 1550–1600, 3 vols (New York: Abaris, 1975), p. 842.

194

Strauss, German Single-Leaf Woodcut, pp. 246, 700, 701, 831.

195

Там же, с. 1, 086, Zurich ZB Pas II 27:7; там же, 848, Zurich ZB, Pas II 22:10.

196

A most straunge, rare, and horrible murther committed by a Frenchman of the age of too or three and twentie yeares who hath slaine and most cruelly murthered three severall persons (London: Purfoot, 1586); STC 11377.

197

Joseph H. Marshburn, Murder and Witchcraft in England, 1550–1640, as Recounted in Pamphlets, Ballads, Broadsides, and Plays (Norman, OK: University of Oklahoma Press, 1971); Peter Lake and Michael Questier, The Antichrist’s Lewd Hat: Protestants, Papists and Players in Post-Reformation England (New Haven, CT: Yale University Press, 2002), pp. 3-53.

198

J. A. Sharpe, ‘Last Dying Speeches: Religion, Ideology and Public Execution in Seventeenth-Century England’, Past and Present, 107 (1985), pp. 144-67.

199

Senn, Wickiana, p. 149.

200

Strauss, German Single-Leaf Woodcut, p. 488.

201

Jennifer Spinks, Monstrous Births and Visual Culture in Sixteenth-Century Germany (London: Chatto & Pickering, 2009); Aaron W. Kitch, ‘Printing Bastards: Monstrous Birth Broadsides in Early Modern England’, in Douglas A. Brooks (ed.), Printing and Parenting in Early Modern England (Aldershot: Ashgate, 2005), pp. 221-36.

202

Zurich ZB, PAS II 15:17, Strauss, German Single-Leaf Woodcut, p. 481.

203

Senn, Wickiana, pp. 216-17.

204

Ulinka Rublack, The Crimes of Women in Early Modern Germany (Oxford: Oxford University Press, 1999).

205

Strauss, German Single-Leaf Woodcut, p. 936.

206

Там же, с. 395, Zurich ZB PAS II 2:23; Zurich ZB PAS II 12:78. USTC 699843; ‘Shower of Wheat that Fell in Wiltshire’, in J. Paul Hunter, Before Novels: The Cultural Contexts of Eighteenth-Century English Fiction (New York: Norton, 1990), p. 186.

207

Burkard Waldis, Eyne warhafftige und gantz erschreckliche historien (Marburg, 1551). Joy Wiltenburg, ‘Crime and Christianity in Early Sensationalism’, in Marjorie Plummer and Robin Barnes (eds), Ideas and Cultural Margins in Early Modern Germany (Aldershot: Ashgate, 2009), pp. 131-45, here p. 135.

208

Wiltenburg, ‘Crime and Christianity’, p. 140.

209

Joy Wiltenburg, ‘True Crime: The Origins of Modern Sensationalism’, American Historical Review, 109 (2004), pp. 1, 377-1,404.

210

Wolfgang Behringer, ‘Witchcraft and the Media’, in Marjorie Plummer and Robin Barnes (eds), Ideas and Cultural Margins in Early Modern Germany (Aldershot: Ashgate, 2009), pp. 217-36.

211

Мы насчитываем двадцать шесть изданий, опубликованных до 1600 года.

212

De lamiis et phitonicis mulieribus, twenty-five editions in Latin and German translation.

213

Max Geisberg, The German Single-Leaf Woodcut, 1500–1550 (New York: Hacker, 1974), vol. 1,206.

214

Behringer, ‘Witchcraft and the Media’, pp. 221-2.

215

Johannes Weyer, Cinq livres de l’imposture et tromperie des diables, des enchantements et sorcelleries (Paris: Jacques du Puys, 1567); USTC 1465; Jean Bodin, De la demonomanie des sorciers (Paris: Jacques du Puys, 1580); USTC 1660.

216

Zwo Newe Zeittung, was man fur Hexen und Unholden verbrendt hat (Basel, 1580); USTC 707209; Behringer, ‘Witchcraft and the Media’, p. 227.

217

David Randall, Credibility in Elizabethan and Early Stuart Military News (London: Pickering & Chatto, 2008).

218

M. S. Anderson, The Rise of Modern Diplomacy, 1450–1919 (London: Longman, 1993), p. 9. The seminal texts are Garrett Mattingly, Renaissance Diplomacy (London: Jonathan Cape, 1955), and Donald E. Queller, The Office of Ambassador in the Middle Ages (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1967).

219

Mattingly, Renaissance Diplomacy, p. 45.

220

J. K. Hyde, ‘The Role of Diplomatic Correspondence and Reporting: News and Chronicles’, in his Literacy and its Uses: Studies on Late Medieval Italy (Manchester: Manchester University Press, 1993), pp. 217-59.

221

Donald E. Queller, Early Venetian Legislation on Ambassadors (Geneva: Droz, 1967), p. 82 (no. 43).

222

Donald E. Queller, ‘The Development of Ambassadorial Relazioni’, in J. R. Hale (ed.), Renaissance Venice (London: Faber & Faber, 1973), pp. 174-96.

223

Queller, ‘Development’, pp. 177-8.

224

Traite du gouvernement de la cite et seigneurie de Venise, in P.-M. Perret, Relations de la France avec Venise, 2 vols (Paris, 1896), II, 292.

225

Mattingly, Renaissance Diplomacy, pp. 135-6.

226

Mattingly, Renaissance Diplomacy, pp. 232-5; Richard Lundell, ‘Renaissance Diplomacy and the Limits of Empire: Eustace Chapuys, Habsburg Imperialisms, and Dissimulation as Method’, in Tonio Andrade and William Reger (eds), The Limits of Empire: European Imperial Formations in Early Modern World History: Essays in Honour of Geoffrey Parker (Farnham: Ashgate, 2012), pp. 205-22.

227

Michael J. Levin, Agents of Empire: Spanish Ambassadors in Sixteenth-Century Italy (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005), p. 44.

228

Mai to Charles V, 31 July 1530; quoted Levin, Agents of Empire, p. 52.

229

Catherine Fletcher, Our Man in Rome: Henry VIII and his Italian Ambassador (London: Bodley Head, 2012); idem, ‘War, Diplomacy and Social Mobility: The Casali Family in the Service of Henry VIII’, Journal of Early Modern History, 14 (2010), pp. 559-78.

230

Levin, Agents of Empire, pp. 18–23.

231

Там же, с. 167.

232

Frederic J. Baumgartner, ‘Henry II and the Papal Conclave of 1549’, Sixteenth Century Journal, 16 (1985), pp. 301-14.

233

Levin, Agents of Empire, p. 65.

234

Ermolao Barbara, Epistolae, Orationes et Carmina, ed. V. Branca, 2 vols (Florence: Bibliopolis, 1943).

235

Renaissance Diplomacy, p. 188.

236

Geoffrey Parker, The Grand Strategy of Philip II (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 1998), p. 214; Katy Gibbons, English Catholic Exiles in Late Sixteenth-Century Paris (Woodbridge: Boydell & Brewer, 2011).

237

Parker, Grand Strategy, pp. 209-23; M. Leimon and Geoffrey Parker, ‘Treason and Plot in Elizabethan England: The Fame of Sir Edward Stafford Reconsidered’, English Historical Review, 106 (1996), pp. 1, 134-58.

238

Полезное информацию об испанских дипломатических шифрах с некоторыми примерами можно найти в приложении к изданию: De Lamar Jensen, Diplomacy and Dogmatism: Bernardino de Mendoza and the French Catholic League (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1964), pp. 231-8.

239

John Bossy, Under the Molehill: An Elizabethan Spy Story (New Haven, CT: Yale University Press, 2001).

240

Rene Ancel, ‘Etude critique sur quelques recueils d’avvisi’, Melanges d’archeologie et d’histoire, 28 (1908), pp. 115-39, here p. 130.

241

Philip Beale, A History of the Post in England from the Romans to the Stuarts (Aldershot: Ashgate, 1988), p. 148.

242

Jensen, Diplomacy and Dogmatism, pp. 171-89.

243

Wolfgang Behringer, Im Zeichen des Merkur: Reichspost und Kommunikationsrevolution in der Fruhen Neuzeit (Gottingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2003), p. 340.

244

Mario Infelise, Prima dei giornali: alle origini della pubblica informazione (secoli XVI–XVII) (Rome: Laterza, 2002). ‘From Merchants’ Letters to Handwritten Political Avvisi: Notes on the Origins of Public Information’, in Francisco Bethercourt and Florike Egmond (eds), Correspondence and Cultural Exchange in Europe, 1400–1700 (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), pp. 33–52, and ‘Roman Avvisi: Information and Politics in the Seventeenth Century’, in Gianvittorio Signorotto and Maria Antonietta Visceglia (eds), Court and Politics in Papal Rome, 1400–1800 (Cambridge: Cambridge University Press, 2002).

245

George Holmes, ‘A Letter from Lucca to London in 1303’, in Peter Denley and Caroline Elam (eds), Florence and Italy: Renaissance Studies in Honour of Nicolai Rubinstein (London: University of London, 1988), pp. 227-33.

246

Выше, глава 2.

247

Carolyn James (ed.), The Letters of Giovanni Sabadino degli Arienti (1481–1510) (Florence: Olschki, 2001); Bernard Chandler, ‘A Renaissance News Correspondent’, Italica, 29 (1952), pp. 158-63.

248

C. Marzi, ‘Degli antecessori dei giornali’, Rivista delle biblioteche e degli archivi, 24 (1913), 181-5. The translated excerpts are from Infelise, ‘Merchants’ Letters’, p. 39.

249

James, Letters of Giovanni Sabadino degli Arienti, pp. 48–50.

250

Infelise, ‘Merchants’ Letters’, pp. 39–40.

251

Jean Delumeau, Vie economique et sociale de Rome dans la seconde moitie du XVIe siecle (Paris: Boccard, 1957-9), pp. 26–79, here p. 28.

252

The Merchant of Venice, Act 3, scene 1, echoing Shylock to Bassano, Act 1, scene 3.

253

Delumeau, Vie economique et sociale de Rome, pp. 877-8.

254

Infelise, ‘Roman Avvisi’, p. 216.

255

Brian Richardson, Manuscript Culture in Renaissance Italy (Cambridge: Cambridge University Press, 2009), p. 159.

256

Там же, с. 117–21.

257

Ниже, глава 7

258

Delumeau, Vie economique et sociale de Rome, p. 31.

259

Richardson, Manuscript Culture, p. 159.

260

Delumeau, Vie economique et sociale de Rome, p. 64.

261

Ниже, глава 8

262

Mark Haberlein, The Fuggers of Augsburg: Pursuing Wealth and Honor in Renaissance Germany (Charlottesville, VA: University of Virginia Press, 2012); Jacob Strieder, Jakob Fugger the Rich: Merchant and Banker of Augsburg, 1459–1525 (Westport, CT: Greenwood Press, 1984); Gotz von Polnitz, Die Fugger (Frankfurt: Scheffler, 1960); Richard Ehrenberg, Das Zeitalter der Fugger: Geldkapital und Creditverkehr im 16. Jahrhundert (Jena: Fischer, 1922).

263

Vienna, ONB, Cod. 8949–8975; Mathilde A. H. Fitzler, Die Entstehung der sogenannten Fuggerzeitungen in der Wiener Nationalbibliothek (Baden bei Wien: Rohrer, 1937); Oswald Bauer, Zeitungen vor der Zeitung. Die Fuggerzeitungen (1568–1605) und das fruhmoderne Nachrichtensystem (Berlin: Akademie Verlag, 2011).

264

Ancel, ‘Etude critique’, pp. 115-39.

265

Behringer, Im Zeichen des Merkur, p. 327.

266

Fitzler, Entstehung, p. 22.

267

Behringer, Im Zeichen des Merkur, p. 328.

268

Fitzler, Entstehung, p. 78. It was published as Warhafftige Abconterfectur und eigentlicher bericht der gewaltigen Schiffbrucken, Blochheusser und unerhorter wundergebew die der Printz von Barma vor der Statt Antorff auf dem Wasser hat bawen lassen. A copy is in the Munich State Library, Cod. Germ. 5864/2 f. 38.

269

Albert Ganado and Maurice Agius-Valada, A Study in Depth of 143 Maps Representing the Great Siege of Malta of 1565 (Valetta: Bank of Valetta, 1994).

270

Behringer, Im Zeichen des Merkur, pp. 330-1.

271

William S. Powell, John Pory, 1572–1636: The Life and Letters of a Man of Many Parts (Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1976).

272

G. R. Elton, Policy and Police: The Enforcement of the Reformation in the Age of Thomas Cromwell (Cambridge: Cambridge University Press, 1972).

273

Adam Fox, Oral and Literate Culture in England, 1500–1700 (Oxford: Oxford University Press, 2000), pp. 346, 349.

274

Peter Clark (ed.), Small Towns in Early Modern Europe (Cambridge: Cambridge University Press, 1995).

275

Adam Fox, ‘Rumour, News and Popular Political Opinion in Elizabethan and Early Stuart England’, Historical Journal, 40 (1997), p. 604.

276

Там же, с. 605.

277

Там же, с. 609.

278

Pieter Spierenburg, The Spectacle of Suffering (Cambridge: Cambridge University Press, 1984); Paul Friedland, Seeing Justice Done: The Age of Spectacular Capital Punishment in France (Oxford: Oxford University Press, 2012); David Nicholls, ‘The Theatre of Martyrdom in the French Reformation’, Past and Present, 121 (188), pp. 49–73; J. A. Sharpe, ‘Last Dying Speeches: Religion, Ideology and Public Execution in Seventeenth-Century England’, Past and Present, 107 (1985), pp. 144-67.

279

См. главу 4.

280

Для более реалистичного графика см. дело печально известного убийцы с топором Еноха ап Эвана, казненного в Шрусбери 20 августа 1633 года. К концу года были опубликованы две короткие брошюры. Peter Lake and Michael Questier, The Antichrist’s Lewd Hat: Protestants, Papists and Players in Post-Reformation England (New Haven, CT: Yale University Press, 2002), pp. 6–7.

281

Laurence Fontaine, History of Pedlars in Europe (Durham, NC: Duke University Press, 1996).

282

Clive Griffin, ‘Itinerant Booksellers, Printers and Pedlars in Sixteenth-Century Spain and Portugal’, in Robin Myers, Michael Harris and Giles Mandelbrote, Fairs, Markets and the Itinerant Book Trade (London: British Library, 2007), pp. 43–59.

283

E. M. Wilson, ‘Samuel Pepys’s Spanish Chapbooks’, Transactions of the Cambridge Bibliographical Society, 2 (1955-7), pp. 127-54, 229-68, 305-22.

284

Clive Griffin, Journeymen Printers, Heresy and the Inquisition in Sixteenth-Century Spain (Oxford: Oxford University Press, 2005).

285

Alastair Duke, ‘Posters, Pamphlets and Prints’, in his Dissident Identities in the Early Modern Low Countries (Aldershot: Ashgate, 2009), pp. 157-77.

286

F. Madan, ‘The Daily Ledger of John Dorne, 1520’, in C. R. L. Fletcher (ed.), Collectanea (Oxford: Oxford Historical Society, 1885), pp. 71-177.

287

Rosa Salzberg and Massimo Rospocher, ‘Street Singers in Italian Renaissance Urban Culture and Communication’, Cultural and Social History, 9 (2012), pp. 9-26.

288

Giancarlo Petrella, ‘Ippolito Ferrarese, a Travelling “Cerratano” and Publisher in Sixteenth-Century Italy’, in Benito Rial Costas (ed.), Print Culture and Peripheries in Early Modern Europe (Leiden: Brill, 2013), pp. 201-26.

289

Salzberg and Rospocher, ‘Street Singers’.

290

Massimo Rospocher, ‘Print and Political Propaganda under Pope Julius II (1503–1513)’, in Pollie Bromilow (ed.), Authority in European Book Culture (New York: Ashgate, 2013).

291

Salzberg and Rospocher, ‘Street Singers’.

292

Cantique de victoire pour lEglise de Lyon. A Lyon, Le jour de la victoire, dernier du mois d’Avril. 1562 (Lyon: Jean Saugrain, 1562). USTC 37138.

293

The conclusion, and telling phrase of Rosa Salzberg. Salzberg and Rospocher, ‘Street Singers’.

294

См. главу 5.

295

Tommaso Garzoni, La piazza universale di tutte le professionini del mondo (1585).

296

Andrew Pettegree, Reformation and the Culture of Persuasion (Cambridge: Cambridge University Press, 2005), Chapter 3.

297

Nathan Rein, The Chancery of God: Protestant Print, Polemic and Propaganda against the Emperor, Magdeburg 1546–1551 (Aldershot: Ashgate, 2008).

298

Приложение к изданию: Thomas Kaufmann, Das Ende der Reformation: Magdeburgs “Herrgotts Kanzlei” (1548–1551/2) (Tubingen: Mohr Siebeck, 2003).

299

Rebecca Wagner Oettinger, Music as Propaganda in the German Reformation (Aldershot: Ashgate, 2001), p. 137, and the chapter, ‘Popular Song as Resistance.’

300

Wagner Oettinger, Music as Propaganda, pp. 118-19. Oettinger’s table 4.2 (p. 113)

301

Jane Finucane, ‘Rebuking the Princes: Erasmus Alber in Magdeburg, 1548–1552’, in Bromilow (ed.), Authority in European Book Culture. For Alber’s works, Kaufmann, Ende der Reformation, appendix I and pp. 371-97.

302

Allyson Creasman, Censorship and Civic Order in Reformation Germany, 1517–1648 (Aldershot: Ashgate, 2012), pp. 27–30, 73.

303

Там же, с. 106.

304

Там же, с. 147–84. See also on the Calendar controversies C. Scott Dixon, ‘Urban Order and Religious Coexistence in the German Imperial City: Augsburg and Donauworth, 15481608’, Central European History (2007), 40, pp. 1-33.

305

Alexander J. Fisher, ‘Song, Confession and Criminality: Trial Records as Sources for Popular Music Culture in Early Modern Europe’, Journal of Musicology, 18 (2001), pp. 616-57.

306

Creasman, Censorship and Civic Order.

307

Allyson F. Creasman, ‘Lies as Truth: Policing Print and Oral Culture in the Early Modern City’, in Marjorie Plummer and Robin Barnes (eds), Ideas and Cultural Margins in Early Modern Germany (Aldershot: Ashgate, 2009), pp. 255-70.

308

Tessa Watt, Cheap Print and Popular Piety, 1550–1640 (Cambridge: Cambridge University Press, 1991); Natasha Wurzbach, The Rise of the English Street Ballad, 1550–1650 (Cambridge: Cambridge University Press, 1990); Christopher Marsh, Music and Society in Early Modern England (Cambridge: Cambridge University Press, 2010).

309

Marsh, Music and Society, p. 255.

310

Там же, с. 251.

311

Nancy Lyman Roelker, The Paris of Henry of Navarre as Seen by Pierre de LEstoile (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1958).

312

Patricia Fumerton and Anit Guerrini, ‘Introduction: Straws in the Wind’, in their Ballads and Broadsides in Britain, 1500–1800 (Aldershot: Ashgate, 2010), p. 1.

313

Marsh, Music and Society, pp. 245-6.

314

Там же, с. 246.

315

Alan Everitt, ‘The English Urban Inn, 1560–1760’, in idem, Perspectives in English Urban History (London: Macmillan, 1973), pp. 91-137, here p. 93; see also Peter Clark, The English Alehouse: A Social History, 1200–1830 (London: Longman, 1983).

316

Peter Spufford, Power and Profit: The Merchant in Medieval Europe (London: Thames and Hudson, 2002), pp. 205-6.

317

Everitt, ‘English Urban Inn’, pp. 104-5.

318

Beat Kumin, Drinking Matters: Public Houses and Social Exchange in Early Modern Central Europe (London: Palgrave Macmillan, 2007), p. 121.

319

Там же.

320

Там же, с. 134–5.

321

Famously, the White Horse Tavern in Cambridge. Elisabeth Leedham-Green, A Concise History of the University of Cambridge (Cambridge: Cambridge University Press, 1996), p.44.

322

M. Kobelt-Groch, ‘Unter Zechern, Spielern und Haschern. Tauter im Wirtshaus’, in N. Fischer and M. Kobelt-Groch (eds), Aussenseiter zwischen Mittelalter und Neuzeit (Leiden: Brill, 1997), pp. 111-26.

323

Tom Scott, Freiburg and the Breisgau: Town-Country Relations in the Age of Reformation and Peasants’ War (Oxford: Oxford University Press, 1986).

324

Hans-Christoph Rublack (ed.), ‘The Song of Contz Anahans: Communication and Revolt in Nordlingen, 1525’, in R. Po-Chia Hsia (ed.), The German People and the Reformation (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1988), pp. 108-9.

325

Clive Griffin, Journeymen-Printers, Heresy and the Inquisition in Sixteenth-Century Spain (Oxford: Oxford University Press, 2005).

326

Kumin, Drinking Matters, p. 129.

327

Michael Frank, ‘Satan’s Servants or Authorities’ Agent? Publicans in Eighteenth-Century Germany’, in Beat Kumin and B. Ann Tlusty (eds), The World of the Tavern: Public Houses in Early Modern Europe (Aldershot: Ashgate, 2002), p. 32. See also B. Ann Tlusty, Bacchus and Civic Order: The Culture of Drink in Early Modern Germany (Charlottesville, VA: University of Virginia Press, 2001).

328

Fox, Oral and Literate Culture, p. 364.

329

Там же, с. 369.

330

Adam Fox, ‘Rumour, News and Popular Political Opinion in Elizabethan and Early Stuart England’, Historical Journal, 40 (1997), pp. 597–620; Rebecca Lemon, Treason by Words: Literature, Law, and Rebellion in Shakespeare’s England (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006).

331

Fox, ‘Rumour’, p. 599.

332

Fox, Oral and Literate Culture, p. 341.

333

Claude Holyband, The French Littelton (London: Richard Field, 1593), pp. 46-7. STC 6742. USTC 75635.

334

Fox, ‘Rumour’, p. 601.

335

Carolyn Muessig (ed.), Preacher, Sermon and Audience in the Middle Ages (Leiden: Brill, 2002).

336

Выше в главе 3.

337

Larissa Taylor (ed.), Preachers and People in the Reformations and Early Modern Period (Leiden: Brill, 2001); Pettegree, Reformation and the Culture of Persuasion, Chapter 2.

338

Pettegree, Reformation and the Culture of Persuasion, p. 18.

339

Там же, с. 24–5. Florimond de Raemond in Alastair Duke, Gillian Lewis and Andrew Pettegree (eds), Calvinism in Europe: A Collection of Documents (Manchester: Manchester University Press, 1992), pp. 37-8.

340

Duke, Lewis and Pettegree (eds), Calvinism in Europe, pp. 30–34.

341

William G. Naphy, Calvin and the Consolidation of the Genevan Reformation (Manchester: Manchester University Press, 1994), pp. 159, 161.

342

Heiko Oberman, Luther: Man between God and the Devil (New Haven, CT: Yale University Press, 1992), pp. 3-12.

343

Arnold Hunt, The Art of Hearing: English Preachers and their Audiences, 1590–1640 (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), p. 106. А также см. главу 9.

344

Hunt, The Art of Hearing, pp. 150-4. For the highly politicised sermons of seventeenth-century England see Tony Clayton, ‘The Sermon, the “Public Sphere” and the Political Culture of Late Seventeenth-Century England’, in L. A. Ferrell and P. McCullough (eds), The English Sermon Revised: Religious Literature and History, 1600–1750 (Manchester: Manchester University Press, 2001), pp. 208-34.

345

Millar MacLure, The Paul’s Cross Sermons, 1534–1642 (Toronto: University of Toronto Press, 1958); idem, Register of Sermons Preached at Paul’s Cross, 1534–1642 (Ottawa: Dovehouse editions, 1989).

346

Hunt, The Art of Hearing, p. 212. On the highly political and topical character of Paul’s Cross sermons, see Lake and Questier, Antichrist’s Lewd Hat, pp. 335-76.

347

Emily Michelson, ‘An Italian Explains the English Reformation’, in Michelson et al. (eds), A Linking of Heaven and Earth (Aldershot: Ashgate, 2012), pp. 33–48.

348

Hunt, The Art of Hearing, Chapter 1.

349

Там же, с. 64.

350

Margo Todd, The Culture of Protestantism in Early Modern Scotland (London: Yale University Press, 2002), pp. 28–48.

351

Iain Fenlon, The Ceremonial City: History, Memory and Myth in Renaissance Venice (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2007).

352

Margaret Meserve, ‘News from Negroponte: Politics, Popular Opinion and Information Exchange in the First Decade of the Italian Press’, Renaissance Quarterly, 59 (2006), pp. 440-80; Robert Schwoebel, The Shadow of the Crescent: The Renaissance Image of the Turk (1453–1517) (Nieuwkoop: De Graaf, 1967); Carl Gollner, Turcica. Die europaischen Turkendrucke des XVI Jahrhunderts, 3 vols (Bucharest: Academiei, 1961-78).

353

Выше в главе 3.

354

Margaret Meserve, Empires of Islam in Renaissance Historical Thought (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008).

355

Albert Ganado and Maurice Agius-Vadala, A Study in Depth of 143 Maps Representing the Great Siege of Malta of 1565 (Valetta: Bank of Valetta, 1994).

356

Henry Kamen, Philip of Spain (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 1997), p. 139.

357

Geoffrey Parker, The Grand Strategy of Philip II (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 1998), p. 19.

358

Fenlon, Ceremonial City.

359

Barbarics Zsuzsa and Renate Pieper, ‘Handwritten Newsletters as a Means of Communication in Early Modern Europe’, in Francisco Bethercourt and Florike Egmond, Correspondence and Cultural Exchange in Europe, 1400–1700 (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), pp. 75-6.

360

Gollner, Turcica, vol. 2, no. 1,396.

361

Там же, том 2.

362

Там же.

363

Интересно, что перечисленные Голлнером основаны на утерянных оригиналах.

364

Basel, Ulm, Nuremberg, Leipzig and Breslau. Gollner, Turcica, nos 1398–1404, 1448, 1477–1496.

365

Zurich ZB: PAS II 24/17.

366

Barbara Diefendorf, Beneath the Cross: Catholics and Huguenots in Sixteenth-Century Paris (New York: Oxford University Press, 1991). For the provincial massacres and recantations, Philip Benedict, Rouen during the Wars of Religion (Cambridge: Cambridge University Press, 1981).

367

Robert M. Kingdon, Myths about the St Bartholomew’s Day Massacre (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988).

368

Correspondance de Theodore de Beze, 13 (1572), ed. Hippolyte Aubert (Geneva: Droz, 1988), no. 938, p. 179; Scott M. Manetsch, Theodore Beza and the Quest for Peace in France, 1572–1598 (Leiden: Brill, 2000), p. 34.

369

Manetsch, Theodore Beza and the Quest for Peace, p. 34.

370

Correspondance de Theodore de Beze, no. 939.

371

Donald Kelley, Frangois Hotman: A Revolutionary’s Ordeal (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1973), p. 219.

372

John Cooper, The Queen’s Agent: Francis Walsingham at the Court of Elizabeth I (London: Faber & Faber, 2011); Conyers Read, Mr. Secretary Walsingham and the Policy of Queen Elizabeth, 3 vols (Oxford: Clarendon Press, 1925).

373

Bertrand de Salignac de La Mothe Fenelon, Correspondance diplomatique, ed. T. H. A. Teulet, 7 vols (Paris, 1838-40), V, 21; Conyers Read, Lord Burghley and Queen Elizabeth (London: Jonathan Cape, 1960), p. 87.

374

Read, Lord Burghley and Queen Elizabeth, p. 91.

375

Pierre Hurtubise, ‘Comment Rome apprit la nouvelle du massacre de la Saint-Barthelemy’, Archivum Historiae Pontificiae, 10 (1972), pp. 187–209.

376

Там же, с. 198–9.

377

Kamen, Philip of Spain, p. 141.

378

Parker, Grand Strategy, p. 101.

379

Paula Sutter Fichtner, Emperor Maximilian II (New Haven, CT: Yale University Press, 2001), pp. 183-4.

380

Declaration de la cause et occasion de la mort de l’admiral (Paris: Jean Dallier, 1572); FB 12209-12217, 12230-12231.

381

Hurtubise, ‘Comment Rome apprit la nouvelle’, p. 202.

382

Le stratagem ou la ruse de Charles IX (Geneva: Jacob Stoer, 1574); FB 8814. The original Italian edition (Rome, 1572) is USTC 818499.

383

Kingdon, Myths about the St Bartholomew’s Day Massacre. The classic treatment of this literature is Quentin Skinner, The Foundations of Modern Political Thought (Cambridge: Cambridge University Press, 1978).

384

Kingdon, Myths about the St Bartholomew’s Day Massacre, pp. 28–50. Many of the most important contemporary published documents are collected in Simon Goulart, Memoires de l’estat de France sous Charles neufiesme (Geneva: Vignon, 1576).

385

Colin Martin and Geoffrey Parker, The Spanish Armada, 2nd edn (Manchester: Manchester University Press, 1999). For the ground-breaking archaeological investigations that underpin this study, Colin Martin, Full Fathom Five: The Wrecks of the Spanish Armada (London: Chatto & Windus, 1975).

386

Jean Delumeau, Vie economique et sociale de Rome dans la seconde moitie du XVIe siecle (Paris: Boccard, 1957-9), p. 60.

387

Там же, с. 35.

388

De Lamar Jensen, Diplomacy and Dogmatism: Bernardino de Mendoza and the French Catholic League (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1964), pp. 156-7.

389

Copie d’une lettre envoyee de Dieppe, sur la rencontre des armees d’Espaigne & d’Angleterre (Paris: Guillaume Chaudiere, 1588); USTC 8949. There were four 1588 editions in all, including reprints in Lyon and Toulouse. USTC 12721, USTC 53285.

390

Discours veritable de ce qui s’estpasse entre les deux armees de Mer d’Angleterre & d’Espaigne (s.l, s.n. 1588). USTC 19491 for the La Rochelle edition.

391

Bertrand T. Whitehead, Brags and Boasts: Propaganda in the Year of the Armada (Stroud: Alan Sutton, 1994), p. 109.

392

Parker, Grand Strategy, pp. 223-4. For the Elizabethan efforts at intelligence gathering, Alan Haynes, Invisible Power: The Elizabethan Secret Service, 1570–1603 (Stroud: Sutton, 1992); Stephen Alford, The Watchers: A Secret History of the Reign of Elizabeth I (London: Allen Lane, 2012).

393

Parker, Grand Strategy, p. 270.

394

Stuart Carroll, Martyrs and Murderers: The Guise Family and the Making of Europe (Oxford: Oxford University Press, 2009), pp. 281-92.

395

Delumeau, Vie economique et sociale de Rome, p. 54.

396

Там же, с. 59.

397

Там же, с. 61.

398

Michael Wolfe, The Conversion of Henry IV (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993).

399

Delumeau, Vie economique et sociale de Rome, p. 58.

400

Corte verhael vande groote victorie die Godt almachtich de conincklijcke mayesteyt van Enghelant verleent heft, over de Spaensche armada (Amsterdam: Barent Adriaesnz, 1588); USTC 422639.

401

Le discourse de la deffette des Anglois par l’armee espagnolle conduicte par le marquis de Saincte Croix espagnol, aux Illes Orcades (Paris: Francois Le Fevre, 1588); USTC 9650.

402

Brendan Dooley, ‘Sources and Methods in Information History: The Case of Medici Florence, the Armada and the Siege of Ostende’, in Joop W. Koopmans (ed.), News and Politics in Early Modern Europe (1500–1800) (Louvain: Peeters, 2005), p. 39.

403

Whitehead, Brags and Boasts, pp. 209-11. John J. McAleer, ‘Ballads on the Spanish Armada’, Texas Studies in Literature and Language, 4 (1963), pp. 602-12.

404

STC 6558. Illustrated Whitehead, Brags and Boasts, p. 126.

405

A true discourse of the Armie which the kinge of Spaine caused to be assembled in the haven of Lisbon (London: John Wolfe, 1588); STC 22999, USTC 510911.

406

Le vray discours de l’armee, que le roy catholique a faict assembler ay port de la ville de Lisbone (Paris: Chaudiere, 1588); USTC 19534. There is also an abbreviated Dutch version: De wonderlijcke groote Armade die den Coninck van Spaengien heft toegherust op Enghelandt (Gent: Jan van Salenson, 1588); USTC 413911.

407

A pack of Spanish lyes sent abroad in the world (London: Christopher Barker, 1588); STC 23011, USTC 510912; Whitehead, Brags and Boasts, pp. 197-8. Ирония в том, что Англия была одной из последних печатных культур, где отказались от старомодной готики в пользу римского шрифта. В этом отношении Испания находится впереди.

408

Christina Borreguero Beltran, ‘Philip of Spain: The Spider’s Web of News and Information’, in Brendan Dooley (ed.), The Dissemination of News and the Emergence of Contemporaneity in Early Modern Europe (Aldershot: Ashgate, 2010), pp. 23–49, here p. 31.

409

Beltran, ‘Philip of Spain’, p. 33.

410

Ниже, глава 8.

411

Parker, Grand Strategy, p. 244.

412

Parker, Grand Strategy, p. 218.

413

Там же, с. 20.

414

Там же.

415

Там же, с. 65.

416

Geoffrey Parker, The Dutch Revolt (London: Allan Lane, 1977).

417

Johannes Weber, ‘Strassburg 1605: The Origins of the Newspaper in Europe’, German History, 24 (2006), pp. 387–412.

418

См. главу 2.

419

Wolfgang Behringer, Thurn und Taxis. Die Geschichte ihrer Post und ihrer Unternehmen (Munich: Piper, 1990); idem, Im Zeichen des Merkur. Reichspost und Kommunications- revolution in der Fruhen Neuzeit (Gottingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2003). Wolfgang Behringer, ‘Communications Revolutions’, in German History, 24 (2006), pp. 333-74.

420

Behringer, Thurn und Taxis, p. 18.

421

Там же, с. 41–6; idem, Im Zeichen des Merkur, p. 63.

422

Behringer, Im Zeichen des Merkur, pp. 80–82.

423

Behringer, Thurn und Taxis, pp. 52-4, 79–83.

424

E. John B. Allen, ‘The Royal Posts of France in the Fifteenth and Sixteenth Centuries’, Postal History Journal, 15 (1971), pp. 13–17.

425

Philip Beale, A History of the Post in England from the Romans to the Stuarts (Aldershot: Ashgate, 1988).

426

Там же, с. 119.

427

Там же, с. 122.

428

Там же, с. 142.

429

Philip Beale, Adrian Almond and Mike Scott Archer, The Corsini Letters (Stroud: Amberley, 2011).

430

Behringer, Thurn und Taxis, pp. 49–50.

431

Wolfgang Behringer, ‘Fugger und Taxis. Der Anteil Augsburger Kaufleute an der Entstehung des europaischen Kommunikationssystems’, in Johannes Burkhardt (ed.), Augsburger Handelshauser im Wandel des historischen Urteils (Berlin: Akademie Verlag, 1996), pp. 24–48.

432

Hans and Marx Fugger stood godfather to Octavia von Taxis in 1572, and Hans Fugger acted as executor for the Augsburg postmaster Seraphin in 1582. Behringer, ‘Fugger und Taxis’, in Burkhardt (ed.), Augsburger Handelshauser, pp. 241-8.

433

Von Sautter, ‘Auffindung einer grossen Anzahl verschlossener Briefe aus dem Jahre 1585’, Archiv fur Post und Telegraphie, 4 (1909), pp. 97-115.

434

Von Sautter, ‘Briefe aus dem Jahre 1585’, pp. 107-9.

435

A. L. E. Verheyden, ‘Une correspondance ineditee addressee par des familles protestantes des Pays-Bas a leurs coreligionnaires d’Angleterre (11 novembre 1569-25 fevrier 1570)’, Bulletin de la Commission Royale d’Histoire, 120 (1955), pp. 95-257.

436

Andrew Pettegree, Foreign Protestant Communities in Sixteenth-Century London (Oxford: Oxford University Press, 1986), pp. 221-5.

437

См. выше главу 7.

438

M. A. H. Fitzler, Die Entstehung der sogenannten Fuggerzeitungen in der Wiener Nationalbibliothek (Vienna: Rohrer, 1937), p. 61.

439

Behringer, Thurn und Taxis, p. 52.

440

Там же, с. 56.

441

Behringer, Im Zeichen des Merkur, pp. 132-6.

442

Erich Kuhlmann, ‘Aus Hamburgs alterer Postgeschichte’, Archiv fur deutsche Postgeschichte, Sonderheft (1984), pp. 36–68.

443

Behringer, Thurn und Taxis, p. 58.

444

Reproduced in Там же, с. 70–1.

445

Behringer, Im Zeichen des Merkur, pp. 177-88.

446

Там же, с. 178.

447

Там же, с. 205–11.

448

Причастность Швеции к международной дипломатии тех лет была наглядно продемонстрирована открытием в 1936 году крупнейшей из сохранившихся коллекций газет семнадцатого века в штабелях Королевской библиотеки в Стокгольме. Folke Dahl, The Birth of the European Press as Reflected in the Newspaper Collection of the Royal Library (Stockholm: Rundqvists Boktryckeri, 1960).

449

См. ниже главу 10.

450

Klaus Beyrer, Die Postkutschenreise (Tubingen: Ludwig-Uhland-Instituts, 1985); idem, ‘The Mail-Coach Revolution: Landmarks in Travel in Germany between the Seventeenth and Nineteenth Centuries’, German History, 24 (2006), pp. 375-86.

451

Johannes Weber, ‘Strassburg 1605: The Origins of the Newspaper in Europe’, German History, 24 (2006), pp. 387–412.

452

Elizabeth Armstrong, Before Copyright: The French Book-Privilege System, 1498–1526 (Cambridge: Cambridge University Press, 1990). У Гейдельбергского университета есть почти все выпуски за этот год, которые теперь оцифрованы: http://digi.ub.uni-heidelberg.de/diglit/relation1609. Johannes Weber, ‘“Unterthenige Supplication Johann Caroli, Buchtruckers.” Der Beginn gedruckter politischer Wochenzeitungen im Jahre 1605’, Archiv fur Geschichte des Buchwesens, 38 (1992), pp. 257-65. Каталог ранних немецких газет: Else Bogel and Elgar Bluhm, Die deut-schen Zeitungen des 17. Jahrhunderts. Ein Bestandverzeichnis, 2 vols (Bremen: Schunemann, 1971); Nachtrag (Munich: Saur, 1985). See also Holger Boning, Deutsche Presse. Biobibliographische Handbucher zur Geschichte der deutschsprachigen periodischen Presse von den Anfangen bis 1815, 6 vols (Stuttgart-Bad Cannstatt: Frommann-Holzboog, 1996–2003). Paul Ries, ‘The Anatomy of a Seventeenth-Century Newspaper’, Daphnis, 6 (1977), pp. 171–232; idem, ‘Der Inhalt der Wochenzeitungen von 1609 im Computer’, Deutsche Presseforschung, 26 (1987), pp. 113-25.

453

Weber, ‘Strassburg 1605’, p. 398.

454

Karl Heinz Kremer, Johann von den Birghden, 1582–1645. Kaiserlicher und koniglich-schwedischer Postmeister zu Frankfurt am Main (Bremen: Lumiere, 2005); idem, ‘Johann von den Birghden, 1582–1645’, Archiv fur deutsche Postgeschichte (1984), pp. 7-43.

455

Bogel and Bluhm, Deutschen Zeitungen, no. 5.

456

Там же, номер 15.

457

Там же, номер 16.

458

В этом отношении решение Мейера назвать свой второй еженедельный выпуск, вышедший в 1630 году, тоже Postzeitung, было явной и ненужной провокацией.

459

Bogel and Bluhm, Deutschen Zeitungen, no. 15.

460

Folke Dahl, Dutch Corantos, 1618–1650: A Bibliography (The Hague: Koninklijke Bibliotheek, 1946); Folke Dahl, The Birth of the European Press as Reflected in the Newspaper Collection of the Royal Library (Stockholm: Rundqvists Boktryckeri, 1960).

461

Folke Dahl, ‘Amsterdam, Earliest Newspaper Centre of Western Europe: New Contributions to the History of the first Dutch and French Corantos’, Het Boek, XXV (1939), III, pp. 161-97, D. H. Couvee, ‘The First Couranteers — The Flow of the News in the 1620s’, Gazette, 8 (1962), pp. 22–36.

462

Это означает, что в тех случаях, когда копии обоих отпечатков сохраняются, они могут иметь небольшие типографские различия. Dahl, Dutch Corantos, pp. 20–23, с репродукциями копий в Королевской библиотеке в Стокгольме и в библиотеке Mazarine в Париже.

463

Dahl, Dutch Corantos, pp. 23-6.

464

Dahl, ‘Amsterdam, Earliest Newspaper Centre’, pp. 190-91.

465

Там же, с. 185–6.

466

Там же, с. 161–198 и ниже, глава 14.

467

Michiel van Groesen, ‘A Week to Remember: Dutch Publishers and the Competition for News from Brazil, 26 August-2 September 1624’, Quaerendo, 40 (2010), pp. 26–49.

468

Paul Arblaster, ‘Current Affairs Publishing in the Habsburg Netherlands, 1620–1660’ (Oxford University DPhil dissertation, 1999); Leon Voet, ‘Abraham Verhoeven en de Antwerpse pers’, De Gulden Passer, 31 (1953), pp. 1-37. See also, most recently, Stephane Brabant, L’imprimeur Abraham Verhoeven (1575–1652) et les debuts de la presse ‘belge’ (Paris: A.E.E.F, 2009).

469

See Christiaan Schuckman, Hollstein’s Dutch and Flemish Etchings, Engravings and Woodcuts, ca. 1450–1700, vol. XXXV (Roosendaal: van Poll, 1990), pp. 217-26, nos 2–5.

470

Brabant, Verhoeven, p. 281.

471

Dahl, The Birth of the European Press, p. 18.

472

Augustus, 1621, 112. Tijdinghe wt Weenen, ende hoe dat het doodt lichaem… van Bucquoy, binnen… Weenen op chrijschmaniere… is ghebrocht, ende in baren ghestelt, inde kercke vande minimen. Copies in Antwerp, Heritage Library: B 17885: II, 112, and London, British Library: PP.3444 af (269).

473

Paul Arblaster, Antwerp and the World: Richard Verstegen and the International Culture of Catholic Reformation (Louvain: Louvain University Press, 2004).

474

Andrew Pettegree, ‘Tabloid Values: On the Trail of Europe’s First News Hound’, in Richard Kirwan and Sophie Mullins (eds), Specialist Markets in the Early Modern Book World (Leiden: Brill, 2014).

475

Paul Arblaster, ‘Policy and Publishing in the Habsburg Netherlands, 1585–1690’, in Brendan Dooley and Sabrina Baron (eds), The Politics of Information in Early Modern Europe (London: Routledge, 2001), p. 185.

476

Lisa Ferraro Parmelee, Good Newes from Fraunce: French Anti-League Propaganda in Late Elizabethan England (Rochester, NY: University of Rochester Press, 1996).

477

I. Atherton, ‘The Itch Grown a Disease: Manuscript Transmission of News in the Seventeenth Century’, in Joad Raymond, News, Newspapers, and Society in Early Modern Britain (London: Cass, 1999). William S. Powell, John Pory, 1572–1636: The Life and Letters of a Man of Many Parts (Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1976).

478

Folke Dahl, A Bibliography of English Corantos and Periodical Newsbooks, 1620–1642 (London: Bibliographical Society, 1952), nos 1-16 (with illustrations). Dahl, Birth of the European Press, p. 29. See STC 18507.1-17.

479

Dahl, Birth of the European Press; STC 18507.18–25 (Amsterdam: Jansz.; or London for Thomas Archer). STC 18507.29–35 (London: N. Butter).

480

STC 18507.35–81.

481

Dahl, Bibliography, nos 80 ff.

482

Illustrated Dahl, Birth of the European Press, p. 30.

483

Nicholas Brownlees, Corantos and Newsbooks: Language and Discourse in the First English Newspapers (1620–1641) (Pisa: Ets, 1999); Nicholas Brownlees, The Language of Periodical News in Seventeenth-Century England (Newcastle: Cambridge Scholars, 2011).

484

C. John Sommerville, The News Revolution in England: Cultural Dynamics of Daily Information (Oxford: Oxford University Press, 1996), p. 26.

485

Там же.

486

Jason Peacey and Chris R. Kyle, Breaking News: Renaissance Journalism and the Birth of the Newspaper (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2009), p. 55: ‘I send you here enclosed the Currantos that are come out since my last letter, which is in effect all our present foreign news.’

487

Michael Frearson, ‘The Distribution and Readership of London Corantos in the 1620s’, in Robin Myers and Michael Harris (eds), Serials and their Readers, 1620–1914 (Winchester: St Paul’s Bibliographies, 1993), p. 17.

488

Thomas Cogswell, ‘“Published by Authoritie”: Newsbooks and the Duke of Buckingham’s Expedition to the Ile de Re’, Huntington Library Quarterly, 67 (2004), pp. 1-26, here p. 4.

489

В оригинале: ‘1. To settle a way when there shall be any revolt or back sliding in matters of religion or obedience (which commonly grows with rumours among the vulgar) to draw them in by the same lines that drew them out, by spreading among them such reports as may best make for that matter to which we would have they drawn. 2. To establish a speedy and ready way whereby to disperse in the veins of the whole body of a state such matter as may best temper it, and be most agreeable to the disposition of the head and principal members. 3. To devise means to raise the spirits of the people and to quicken their concepts… It extends the sense by degrees to the concept of the right rules of reason, whereby they are wrought easily to obey those which by those rules shall command them.’ Powell, Pory (1976), p. 52.

490

Thomas Cogswell, ‘“Published by Authoritie”’.

491

Там же, с. 14.

492

Frearson, ‘London Corantos’, p. 3.

493

Jayne E. E. Boys, London’s News Press and the Thirty Years War (Woodbridge: Boydell, 2011).

494

Jeffrey K. Sawyer, Printed Poison: Pamphlet Propaganda, Faction Politics, and the Public Sphere in Early Seventeenth-Century France (Berkeley, CA: University of California Press, 1990).

495

Christian Jouhaud, ‘Printing the Event: From La Rochelle to Paris’, in Roger Chartier (ed.), The Culture of Print: Power and Uses of Print in Early Modern Europe (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1989), pp. 290–333.

496

Dahl, Birth of the European Press, pp. 23-4.

497

Gilles Feyel in Jean Sgard, Dictionnaire des Journaux 1600–1789 (Paris: Universitas, and Oxford: Voltaire Foundation, 1991), pp. 967-70.

498

Howard M. Solomon, Public Welfare, Science, and Propaganda in Seventeenth-Century France: The Innovations of Theophraste Renaudot (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1972); Christian Bailly, Theophraste Renaudot: un homme d’influence au temps de Louis XIII et de la Fronde (Paris: Le Pre aux Clercs, 1987).

499

Gilles Feyel, L’annonce et la nouvelle. La presse d’information en France sous l’ancien regime (1630–1788) (Oxford: Voltaire Foundation, 2000), pp. 131-90.

500

Solomon, Public Welfare, p. 126.

501

Там же, с. 129; see also idem, ‘The Gazette and Antistatist Propaganda: The Medium of Print in the First Half of the Seventeenth Century’, Canadian Journal of History, 9 (1974), pp. 1-17.

502

Feyel, L’annonce et la nouvelle, pp. 476–503.

503

C. Moreau, Bibliographie des Mazarinades (Paris: Societe de l’histoire de France, 1850-51).

504

Remerciment des imprimeurs a monseigneur le Cardinal Mazarin (N. Boisset, 1649), p. 4; Moreau, Mazarinades, no. 3,280.

505

Avis burlesque du cheval de Mazarin a son maitre (Paris: veuve Musnier, 1649); Moreau, Mazarinades, no. 494.

506

Moreau, Mazarinades, nos 811–835 (Courier), 1,466-1,472 (Gazette), 1,740-1,764 (Journal), 2,451-2,457 (Mercury).

507

Le gazettier des-interresse (Paris: Jean Brunet, 1649), sig. B2r; Moreau, Mazarinades, no. 1,466.

508

Moreau, Mazarinades, no. 830.

509

Там же, с. 249–50, H. Carrier, La Presse de la Fronde (1648–1653): les Mazarinades (Paris: Droz, 1989), I, 188–189.

510

Moreau, Mazarinades, no. 718.

511

Ниже, глава 11; Stephane Haffemayer, L’information dans la France du XVIIe siecle: La Gazette de Renaudot de 1647 a 1663 (Paris: Champion, 2002).

512

Filippo de Vivo, Information and Communication in Venice: Rethinking Early Modern Politics (Oxford: Oxford University Press, 2007).

513

Quoted Brendan Dooley, The Social History of Skepticism: Experience and Doubt in Early Modern Culture (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1999), p. 34.

514

Там же, Filippo de Vivo, ‘Paolo Sarpi and the Uses of Information in Seventeenth-Century Venice’, Media History, 11 (2005), pp. 37–51.

515

Dooley, Skepticism, p. 54.

516

Там же, с. 42.

517

Там же, с. 46.

518

Johannes Weber, ‘Der grosse Krieg und die fruhe Zeitung. Gestalt und Entwicklung der deutschen Nachrichtenpresse in der ersten Halfte des 17. Jahrhunderts’, Jahrbuch fur Kommunikationsgeschichte, 1 (1999), pp. 23–61, here p. 25.

519

Karl Heinz Kremer, Johann von den Birghden, 1582–1645. Kaiserlicher und koniglich-schwedischer Postmeister zu Frankfurt am Main (Bremen: Lumiere, 2005); idem, ‘Johann von den Birghden, 1582–1645’, Archiv fur deutsche Postgeschichte (1984), pp. 7-43.

520

Esther-Beate Korber, ‘Deutschsprachige Flugschriften des Dreissigjahrigen Krieges 1618 bis 1629’, Jahrbuch fur Kommunikationsgeschichte, 3 (2001), pp. 1-37.

521

Weber, ‘Der grosse Krieg und die fruhe Zeitung’, p. 25: the victims were described as Herr Slawata, Herr Schmozonsky, and Herr Philip P, Secretarius.

522

Там же, с. 29.

523

Else Bogel and Elgar Bluhm, Die deutschen Zeitungen des 17. Jahrhunderts. Ein Bestandverzeichnis, 2 vols (Bremen: Schunemann, 1971); Else Bogel and Elgar Bluhm, Nachtrag (Munich: Saur, 1985), vol. I, pp. 48–51; II, pp. 50–51.

524

Johannes Weber, ‘Kontrollmechanismen im deutschen Zeitungswesen des 17. Jahrhunderts’, Jahrbuch fur Kommunikationsgeschichte, 6 (2004), pp. 56–73.

525

John Roger Paas, The German Political Broadsheet, 16001700, 11 vols (Wiesbaden: Harrassowitz, 1985–2012); Elmer A. Beller, Propaganda during the Thirty Years War (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1940).

526

Выше в главе 4.

527

Robert W. Scribner, For the Sake of Simple Folk: Popular Propaganda for the German Reformation (Cambridge: Cambridge University Press, 1981). О критике неявного аргумента о том, что клиенты были в основном из более низких социальных слоев, чем покупатели брошюр, см. мою работу: Reformation: The Culture of Persuasion (Cambridge: Cambridge University Press, 2005), глава 5. Примеры эффективного использования католиками полемических образов второй половины XVI века см.: Andrew Pettegree, ‘Catholic Pamphleteering’, in Alexandra Bamji et al. (eds), The Ashgate Research Companion to the Counter-Reformation (Aldershot: Ashgate, 2013), pp. 109-26.

528

Paas, German Political Broadsheet, vol. 2, P272-337.

529

William A. Coupe, The German Illustrated Broadsheet in the Seventeenth Century: Historical and Iconographical Studies, 2 vols (Baden Baden: Heintz, 1966).

530

Beller, Propaganda, plate II, pp. 18–20.

531

Paas, German Political Broadsheet, vol. 2, P452-6.

532

Там же, т. 3, с. 652–9, для этого и других представлений о поисках Фредерика. Были даже французская и голландская версии: т. 3, с. 133–9.

533

Там же, с. 784–90.

534

Там же, с. 708–13.

535

Там же, с. 675–6.

536

Там же, том 1, с. 23.

537

W. Lahne, Magdeburgs Zerstoring in der zeitgenossischen Publizistik (Magdeburg: Verlag des Magdeburger Geschichtsvereins, 1931). Более короткая версия на английском: Andrew Cunningham and Ole Peter Grell, The Four Horsemen of the Apocalypse: Religion, War, Famine and Death in Reformation Europe (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), pp. 170-99.

538

Weber, ‘Der grosse Krieg und die fruhe Zeitung’, pp. 36-7.

539

Там же, с. 38–9.

540

Paas, German Political Broadsheet, vol. 5, P1,336-47.

541

Lahne, Magdeburgs Zerstorung, pp. 147-55; Cunningham and Grell, Four Horsemen, p. 182.

542

О шведской пропаганде: G. Rystad, Kriegsnachrichten und Propaganda wahrend des Dreissigjahrigen Krieges (Lund: Gleerup, 1960).

543

Paas, German Political Broadsheet, vol. 5, P1,430-52; Beller, Propaganda, plate XI, pp. 30-1.

544

Paas, German Political Broadsheet, vol. 6, P1,585, 1,587.

545

Kremer, ‘Johann von den Birghden’, pp. 31-4.

546

Там же, с. 34–9.

547

Paas, German Political Broadsheet, vol. 6, P1,770-8.

548

Там же, с. 1554–5, 1614-15.

549

Там же, с. 1635–6, 1812.

550

Как, например, в случае Британской библиотеки 1750.b.29, фолио более сто предметов.

551

Weber, ‘Der grosse Krieg und die fruhe Zeitung’, pp. 39–40.

552

Paas, German Political Broadsheet, vol. 7, P2,174-5.

553

Nadine Akkerman, ‘The Postmistress, the Diplomat and a Black Chamber?: Alexandrine of Taxis, Sir Balthazar Gerbier and the Power of Postal Control’, in Robyn Adams and Rosanna Cox (eds), Diplomacy and Early Modern Culture (Basingstoke: Palgrave, 2011), pp. 172-88.

554

Выше в главе 9.

555

Joad Raymond, Pamphlets and Pamphleteering in Early Modern Britain (Cambridge: Cambridge University Press, 2003); Jason Peacey, Politicians and Pamphleteers: Propaganda during the English Civil Wars and Interregnum (Aldershot: Ashgate, 2004). Joseph Frank, The Beginnings of the English Newspaper, 1620–1660 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1961).

556

Caroline Nelson and Matthew Seccombe, British Newspapers and Periodicals, 1641–1700: A Short-Title Catalogue (New York: Modern Language Association of America, 1987).

557

John Barnard and Maureen Bell, ‘Statistical Tables’, in Barnard and D. F. McKenzie (eds), The Cambridge History of the Book in Britain. Volume IV, 1557–1695 (Cambridge: Cambridge University Press, 2002), pp. 779-84; Raymond, Pamphlets and Pamphleteering, pp. 202-75.

558

Jason McElligott, ‘1641’, in Joad Raymond (ed.), The Oxford History of Popular Print Culture. I: Cheap Print in Britain and Ireland to 1660 (Oxford: Oxford University Press), pp. 599–608.

559

Ethan Shagan, ‘Constructing Discord: Ideology, Propaganda and the English Responses to the Irish Rebellion of 1641’, Journal of British Studies, 36 (1997), pp. 4-34.

560

Joad Raymond, Making the News: An Anthology of the Newsbooks of Revolutionary England 1641–1660 (Moreton-in-Marsh: Windrush Press, 1993), pp. 35–52.

561

Иногда очень большими тиражами. Чтобы рекламные объявления были распространены по всем приходам Англии в 1649 году, типографиям заказали от девяти до двенадцати тысяч экземпляров. Angela McShane, ‘Ballads and Broadsides’, in Raymond (ed), Popular Print Culture, p. 348.

562

C. John Sommerville, The News Revolution in England: Cultural Dynamics of Daily Information (Oxford: Oxford University Press, 1996).

563

Там же, с. 35.

564

Raymond, Making the News, pp. 92-9. For its principal editor see P. W. Thomas, Sir John Berkenhead, 1617–1679: A Royalist Career in Politics and Polemics (Oxford: Oxford University Press, 1969).

565

Sommerville, News Revolution, p. 51.

566

Jason Peacey, ‘The Struggle for Mercurius Britanicus: Factional Politics and the Parliamentarian Press, 1643-6’, Huntington Library Quarterly, 68 (2005), pp. 517-43.

567

Joseph Frank, Cromwell’s Press Agent: A Critical Biography of Marchamont Nedham, 1620–1678 (Lanham, MD: University Press of America, 1980). For excerpts from the Mercurius Britanicus, see Raymond, Making the News, pp. 332-50.

568

Raymond, Making the News, pp. 350-74.

569

Helmer J. Helmers, ‘The Royalist Republic: Literature, Politics and Religion in the Anglo-Dutch Public Sphere (1639–1660)’ (Doctoral Dissertation, Leiden, 2011).

570

Paas, German Political Broadsheet, vol. 8, P2,225-36.

571

Peacey, Politicians and Pamphleteers, pp. 132-54.

572

Francis F. Madan, A New Bibliography of the Eikon Basilike (Oxford: Oxford Bibliographical Society Publications, III, 1949).

573

Blair Worden, Literature and Politics in Cromwellian England: John Milton, Andrew Marvell, Marchamont Nedham (Oxford: Oxford University Press, 2007); idem, ‘Marchamont Nedham and the Beginnings of English Republicanism, 1649–1656’, in David Wootton (ed.), Republicanism, Liberty and Commercial Society, 1649–1776 (Stanford, CA: Stanford University Press, 1994), pp. 45–81.

574

Jason Peacey, ‘Cromwellian England: A Propaganda State?’, History, 91 (2006), pp. 176-99; Raymond, Making the News, pp. 364-79.

575

The best modern study is Jonathan Israel, The Dutch Republic: Its Rise, Greatness and Fall, 1477–1806 (Oxford: Oxford University Press, 1995).

576

Folke Dahl, ‘Amsterdam, Earliest Newspaper Centre of Western Europe: New Contributions to the History of the First Dutch and French Corantos’, Het Boek, XXV (1939), 3, pp. 185-6.

577

Helmers, ‘Royalist Republic’.

578

Ниже, глава 14.

579

Meredith Hale, ‘Political Martyrs and Popular Prints in the Netherlands in 1672’, in Martin Gosman (ed.), Selling and Rejecting Politics in Early Modern Europe (Louvain: Peeters, 2007), pp. 119-34.

580

Michel Reinders, Printed Pandemonium: Popular Print and Politics in the Netherlands 1650-72 (Leiden: Brill, 2013).

581

Выше в главе 9. Hubert Carrier, La presse et la Fronde, 1648–1653: Les Mazarinades. I. La conquete de l’opinion. II. Les hommes du livre, 2 vols (Geneva: Droz, 1989-91).

582

Maximillian E. Novak, Daniel Defoe, Master of Fictions (Oxford: Oxford University Press, 2001), pp. 289–328.

583

Craig Calhoun (ed.), Habermas and the Public Sphere (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992); Nick Crossley and John Michael Roberts, After Habermas: New Perspectives on the Public Sphere (Oxford: Blackwell, 2004).

584

Aytoun Ellis, The Penny Universities: A History of the Coffee-House (London: Seeker & Warburg, 1956); Heinrich Jacob, Coffee: The Epic of a Commodity (London, 1935; reprinted Short Hills, NJ: Burford Books, 1998); Brian Cowan, The Social Life of Coffee: The Emergence of the British Coffeehouse (New Haven, CT: Yale University Press, 2005); Steve Pineus, ‘Coffee Politicians Does Create: Coffeehouses and Restoration Political Culture’, Journal of Modern History, 67 (1995), pp. 807-34; Mark Knights, Representation and Misrepresentation in Later Stuart Britain: Partisanship and Political Culture (Oxford: Oxford University Press, 2005).

585

Gilles Feyel, L’annonce et la nouvelle. La presse d’information en France sous l’ancien regime (1630–1788) (Oxford: Voltaire Foundation, 2000).

586

Peter Burke, The Fabrication of Louis XIV (New Haven, CT: Yale University Press, 1992).

587

Roger Mettam, ‘Power, Status and Precedence: Rivalries among the Provincial Elites of Louis XlV’s France’, Transactions of the Royal Historical Society (5th series), 38 (1988), pp. 43–62.

588

Feyel, L’annonce et la nouvelle, pp. 476-92.

589

This schedule is reconstructed Там же, с. 486–92.

590

Burke, Fabrication, p. 76.

591

Gazette extraordinaire, 77, July 1673. Quoted Feyel, L’annonce et la nouvelle, p. 435.

592

Feyel, L’annonce et la nouvelle, p. 501.

593

Там же, с. 466.

594

Francois Moureau, Repertoire des Nouvelles a la Main. Dictionnaire de la presse manuscrite clandestine XVIe-XVIIIe siecle (Oxford: Voltaire Foundation, 1999); Moreau (ed.), De bonne main. La communication manuscrite au XVIII siecle (Paris: Universitas, and Oxford: Voltaire Foundation, 1993).

595

Joseph Klaits, Printed Propaganda under Louis XIV: Absolute Monarchy and Public Opinion (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1976), pp. 50-6.

596

Jane McLeod, Licensing Loyalty: Printers, Patrons and the State in Early Modern France (University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 2011).

597

Обычно он публиковался под более громоздким названием Nouvelles extraordinaires de divers endroits.

598

Jeremy D. Popkin, News and Politics in the Age of Revolution: Jean Luzac’s Gazette de Leyde (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1989).

599

Klaits, Propaganda, p. 91.

600

Там же, с. 169.

601

Там же, с. 248.

602

James Sutherland, The Restoration Newspaper and its Development (Cambridge: Cambridge University Press, 1986); Harold Weber, Paper Bullets: Print and Kingship under Charles II (Lexington, KY: University Press of Kentucky, 1996); Knights, Representation and Misrepresentation.

603

J. G. Muddiman, The King’s Journalist (London: Bodley Head, 1923).

604

Anne Dunan-Page and Beth Lynch (eds), Roger L’Estrange and the Making of Restoration Culture (Aldershot: Ashgate, 2008).

605

The Intelligencer, 31 August 1663.

606

P. M. Handover, A History of the London Gazette, 1665–1965 (London: HMSO, 1965).

607

Там же; Peter Fraser, The Intelligence of the Secretaries of State & their Monopoly of Licensed News, 1660–1688 (Cambridge: Cambridge University Press, 1956), pp. 43–56; Alan Marshall, Intelligence and Espionage in the Reign of Charles II (Cambridge: Cambridge University Press, 1994).

608

Fraser, Intelligence, pp. 30–32.

609

Alan Marshall, The Strange Death of Edmund Godfrey: Plots and Politics in Restoration London (Stroud: Sutton, 1999); Peter Hinds, The Horrid Popish Plot: Roger L’Estrange and the Circulation of Political Discourse in Late Seventeenth-Century London (Oxford: Oxford University Press, 2010). The classic treatment is John Kenyon, The Popish Plot (London: Heinemann, 1972).

610

Sutherland, Restoration Newspaper, p. 15.

611

The classic survey is Bryant Lillywhite, London Coffee Houses: A Reference Book of the Coffee Houses of the Seventeenth, Eighteenth and Nineteenth Centuries (London: George Allen & Unwin, 1963).

612

Fraser, Intelligence, p. 119.

613

Cowan, The Social Life of Coffee, pp. 196-8.

614

Frank Staff, The Penny Post, 1680–1918 (London: Lutterworth, 1964), pp. 34–51; Thomas Todd, William Dockwra and the Rest of the Undertakers: The Story of the London Penny Post, 1680-2 (Edinburgh: Cousland, 1952); Duncan Campbell-Smith, Masters of the Post: The Authorised History of the Royal Mail (London: Allen Lane, 2011), pp. 59–61.

615

Fraser, Intelligence; Marshall, Intelligence and Espionage, pp. 78–95.

616

Sutherland, Restoration Newspaper, p. 18.

617

Mark Goldie, ‘Roger L’Estrange’s Observator and the Exorcism of the Plot’, in Dunan-Page and Lynch (eds), Roger L’Estrange, pp. 67–88.

618

Mark Knights, Politics and Opinion in the Exclusion Crisis, 1678–1681 (Cambridge: Cambridge University Press, 1994), p. 168. John Barnard and Maureen Bell, ‘Statistical Tables’, in Barnard and D. F. McKenzie (eds), The Cambridge History of the Book in Britain. Volume IV, 1557–1695 (Cambridge: Cambridge University Press, 2002), pp. 779-84.

619

Knights, Politics and Opinion, p. 169.

620

Sutherland, Restoration Newspaper, p. 23.

621

William B. Ewald, The Newsmen of Queen Anne (Oxford: Basil Blackwell, 1956), p. 7; Julian Hoppit, A Land of Liberty? England 1689–1727 (Oxford: Oxford University Press, 2000), p. 178.

622

G. A. Cranfield, The Development of the Provincial Newspaper, 1700–1760 (Oxford: Oxford University Press, 1962); R. M. Wiles, Freshest Advices: Early Provincial Newspapers in England (Columbus, OH: Ohio State University Press, 1965).

623

Wiles, Freshest Advices, p. 192.

624

Там же.

625

Daily Courant, 15 August 1704; Flying Post, 2 September 1704; Ewald, Newsmen of Queen Anne, pp. 34-5, 38–40.

626

Sutherland, Restoration Newspaper, pp. 91-122.

627

Daily Courant, 11 March 1702, quoted Wiles, Freshest Advices, p. 269.

628

Hoppit, Land of Liberty? p. 181; Geoffrey Holmes, The Trial of Doctor Sacheverell (London: Eyre Methuen, 1973); Mark Knights (ed.), Faction Displayed: Reconsidering the Trial of Dr Henry Sacheverell (London: Parliamentary Yearbook Trust, 2012).

629

Wiles, Freshest Advices, pp. 46 ff.

630

The true report of the burning of the steeple and church of Paul’s in London (London: William Seres, 1561). Современное переиздание: A. F. Pollard, Tudor Tracts, 1532–1588 (Westminster: Constable 1903), here p. 405. STC 19930. USTC 505897. Был также французский перевод: Recit veritable du grand temple et clocher de la cite de Londres, en Angleterre, nomme saint Paul, ruine et destruit par la foudre du tonnerre (Lyon: Jean Saugrain, 1561). USTC 37109.

631

Pollard, Tudor Tracts, p. 406.

632

Там же, с. 407. Alexandra Walsham, Providence in Early Modern England (Oxford: Oxford University Press, 1999), pp. 232-4.

633

M. A. Overall, ‘The Exploitation of Francesco Spiera’, Sixteenth Century Journal, 26 (1995), pp. 619-37. Даже в 1690-х годах совершенно иное предсмертное признание раскаявшегося атеиста могло повлечь за собой непреходящую славу Спиеры. Эта так называемая Вторая спираль была продана тиражом 30 000 экземпляров, прежде чем была разоблачена как подделка. J. Paul Hunter, Before Novels: The Cultural Contexts of Eighteenth-Century English Fiction (New York: Norton, 1990), pp. 182-4.

634

Неемия Уоллингтон владел рукописной копией отчета о Спиере, опубликованного Натаниэлем Бэконом в 1638 году. David Booy, The Notebooks of Nehemiah Wallington, 1618–1654 (Aldershot: Ashgate, 2007), pp. 154, 274-5. О Уоллингтоне см. также главу 16.

635

Michel Chomarat and Jean-Paul Laroche, Bibliographie Nostradamus (Baden Baden: Koerner, 1989).

636

Norman Jones, The Birth of the Elizabethan Age: England in the 1560s (Oxford: Blackwell, 1993), p. 40.

637

B. S. Capp, Astrology and the Popular Press: English Almanacs, 1500–1800 (London: Faber and Faber, 1979).

638

О Бранте см. главу 3 выше. Из четырехсот иллюстрированных немецких листовок, зарегистрированных в базе данных USTC, более 130 посвящены этим небесным явлениям. О других формах иллюстрированных информационных листов см. выше, в главе 4.

639

Walter L. Strauss, The German Single-Leaf Woodcut, 1550–1600, 3 vols (New York: Abaris, 1975), pp. 163, 480, 648, 939 (comet of 1577), 399, 656 (multiple suns).

640

Там же, с. 481, 949.

641

Там же, с. 350, 396, 860.

642

Andrew Cunningham and Ole Peter Grell, The Four Horsemen of the Apocalypse: Religion, War, Famine and Death in Reformation Europe (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), p. 174.

643

Nehemiah Wallington, Historical notices of events occurring chiefly in the reign of Charles I, ed. R. Webb (London: Bentley, 1869), pp. 150-1.

644

Jennifer Spinks, Monstrous Births and Visual Culture in Sixteenth-Century Germany (London: Chatto & Pickering, 2009); Julie Crawford, Marvelous Protestantism: Monstrous Births in Post-Reformation England (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2005).

645

Spinks, Monstrous Births, pp. 59–79.

646

The true description of two monstrous children born at Herne in Kent (London, 1565). STC 6774. Crawford, Marvelous Protestantism.

647

David Cressy, Agnes Bowker’s Cat: Travesties and Transgressions in Tudor and Stuart England (Oxford: Oxford University Press, 2000); Jones, Birth of the Elizabethan Age, pp. 45-7.

648

Andrew Hadfield, ‘News of the Sussex Dragon’, Reformation, 17 (2012), pp. 99-113.

649

Выше в главе 10.

650

Leo Noordegraaf and Gerrit Valk, De Gave Gods: De pest in Holland vanaf de late Middeleeuwen, 2nd edn (Amsterdam: Bakker, 1996); Cunningham and Grell, Four Horsemen, Chapter 5.

651

Claire Tomalin, Samuel Pepys (London: Viking, 2002), pp. 227-35.

652

Steven Shapin, A Social History of Truth: Civility and Science in Seventeenth-Century England (Chicago, IL: University of Chicago Press, 1994).

653

Выше, глава 1. О понятиях чести в новостях: David Randall, Credibility in Elizabethan and Early Stuart Military News (London: Pickering & Chatto, 2008). C.f. Shapin, Social History of Truth, pp. 65-125.

654

James Shirley, Love Tricks or the School of Complement, quoted Jayne E. E. Boys, London’s News Press and the Thirty Years War (Woodbridge: Boydell, 2011), p. 170.

655

Stephen J. A. Ward, The Invention of Journalism Ethics (Montreal: McGill University Press, 2004), p. 119.

656

20 October 1631, STC 18507.227; Boys, London News Press, p. 175.

657

Boys, London News Press, p. 171.

658

Там же, с. 170.

659

Ben Jonson, A Staple of News, Act I, scene 4, lines 10–11.

660

Massimo Petta, ‘Wild Nature and Religious Readings of Events: Natural Disaster in Milanese Printed Reports (16th-17th Century)’, in Bo-Jan Borstner et al. (eds), Historicizing Religion: Critical Approaches to Contemporary Concerns (Pisa: PLUS-Pisa University Press, 2010), pp. 199–231.

661

Ahasver Fritsch, Discursus de Novellarum, quas vocant Neue Zeitungen, hodierno usu et abusu (1676); Otto Groth, Die Geschichte der Deutschen Zeitungswissenschaft (Munich: Weinmayer, 1948), p. 15. Elger Bluhm and Rolf Engelsing (eds), Die Zeitung. Deutsche Urteile und Dokumente von den Anfangen bis zur Gegenwart (Bremen: Schunemann, 1967).

662

Johann Ludwig Hartman, Unzeitige Neue Zeitungs-sucht (Rotenburg: Lipfi, 1679).

663

Daniel Hartnack, Erachten von Einrichtung der Alten Teutsch und Neuen Europaischen Historien (Hamburg: Zelle, 1688).

664

Kaspar Stieler, Zeitungs Lust und Nutz (Hamburg: Schiller, 1695), quoted Groth, Geschichte, p. 19.

665

Jeremy Popkin, ‘New Perspectives on the Early Modern European Press’, in Joop W. Koopmans, News and Politics in Early Modern Europe (1500–1800) (Louvain: Peeters, 2005), pp. 127, here p. 10.

666

Mark Knights, Representation and Misrepresentation in Later Stuart Britain: Partisanship and Political Culture (Oxford: Oxford University Press, 2005).

667

William B. Ewald, The Newsmen of Queen Anne (Oxford: Basil Blackwell, 1956), pp. 14–15.

668

Tatler, no. 178, quoted Ewald, Newsmen, p. 15.

669

The Spectator, no. 452, quoted Ewald, Newsmen, p. 15.

670

Johannes Weber, ‘Strassburg 1605: The Origins of the Newspaper in Europe’, German History, 24 (2006), p. 393.

671

Daily Courant, 11 March 1702, quoted Ewald, Newsmen, p. 14.

672

Brendan Dooley, The Social History of Skepticism: Experience and Doubt in Early Modern Culture (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1999), p. 129.

673

Stieler, Zeitungs Lust und Nutz, quoted Popkin, ‘New Perspectives’, p. 11.

674

Ward, The Invention of Journalism Ethics, p. 124.

675

Ниже, глава 16.

676

C. John Sommerville, The News Revolution in England: Cultural Dynamics of Daily Information (Oxford: Oxford University Press, 1996), pp. 132-3.

677

John Brewer and Roy Porter, Consumption and the World of Goods (London: Routledge, 1993).

678

David A. Kronick, A History of Scientific and Technical Periodicals (Methuen, NJ: Scarecrow, 1976).

679

Margery Purver, The Royal Society: Concept and Creation (Cambridge, MA: MIT University Press, 1967); Steven Shapin, A Social History of Truth: Civility and Science in Seventeenth-Century England (Chicago, IL: University of Chicago Press, 1994).

680

David A. Kronick, ‘Notes on the Printing History of the Early Philosophical Transactions’, in his ‘Devant le deluge’ and Other Essays on Early Modern Scientific Communication (Oxford: Scarecrow, 2004), pp. 153-79, here p. 164.

681

Ниже, глава 18.

682

Jack R. Censer, The French Press in the Age of Enlightenment (London: Routledge, 1994).

683

James Sutherland, The Restoration Newspaper and its Development (Cambridge: Cambridge University Press, 1986), Chapter 3: ‘Country News’.

684

Gilbert D. McEwen, The Oracle of the Coffee House: John Dunton’s Athenian Mercury (San Marino, CA: Huntington Library, 1972); Helen Berry, Gender, Society and Print Culture in Late Stuart England: The Cultural World of the ‘Athenian Mercury’ (Aldershot: Ashgate, 2003); C. John Sommerville, The News Revolution in England: Cultural Dynamics of Daily Information (Oxford: Oxford University Press, 1996), pp. 103-9.

685

McEwen, Oracle, pp. 113-40.

686

From the Athenian Mercury of respectively 9 June, 18 April and 14 April 1691; Sommerville, News Revolution, pp. 106-7.

687

Robert J. Allen, The Clubs of Augustan London (Hamden, CT: Archon, 1967), pp. 189–229.

688

Monique Vincent, Mercuregalant. Extraordinaire affaires du temps. Table analytique (Paris: Champion, 1998); Jean Sgard, ‘La multiplication des periodiques’, in Histoire de l’edition frangaise. II: Le livre triomphant, 1660–1830 (Paris: Promodis, 1984), pp. 198–205.

689

Richmond P. Bond, Tatler: The Making of a Literary Journal (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1972). For this and what follows, Alvin Sullivan (ed.), British Literary Magazines: The Augustan Age and the Age of Johnson, 1698–1788 (Westport, CT: Greenwood Press, 1983).

690

Charles A. Knight, A Political Biography of Richard Steele (London: Pickering & Chatto, 2009).

691

Ниже, глава 14.

692

Erin Mackie (ed.), The Commerce of Everyday Life: Selections from the Tatler and the Spectator (Boston, MA: Bedford/St. Martin’s, 1998).

693

Tatler, 6 April 1710; Mackie, Commerce of Everyday Life, pp. 58-9.

694

Sullivan, British Literary Magazines, pp. 113-19; J. A. Downie, Jonathan Swift, Political Writer (London: Routledge, 1985).

695

C. Lennart Carlson, The First Magazine: A History of the Gentleman’s Magazine (Providence, RI: Brown, 1938); Sullivan, British Literary Magazines, pp. 136-40.

696

P. J. Buijnsters, Spectoriale geschriften (Utrecht: HES, 1991); idem, ‘Bibliographie des periodiques rediges selon le modele des Spectateurs’, in Marianne Couperus (ed.), L’etude des periodiques anciens. Colloque d’Utrecht (Paris: Nizet, 1972), pp. 111-20; Dorothee Sturkenboom, Spectators van de hartstocht: sekte en emotionele cultuur in de achttiende eeuw (Hilversum: Verloren, 1998).

697

Sgard, ‘Multiplication des periodiques’, p. 204.

698

Jeremy D. Popkin, ‘The Business of Political Enlightenment in France, 1770–1800’, in John Brewer and Roy Porter (eds), Consumption and the World of Goods (London: Routledge, 1993), p. 413.

699

Sgard, ‘Multiplication des periodiques’, p. 200.

700

Robert Darnton, The Forbidden Bestsellers of Pre-Revolutionary France (New York: Norton, 1995).

701

Berry, Gender, Society and Print Culture; Bertha-Monica Stearns, ‘The First English Periodical for Women’, Modern Philology, 28 (1930-1), pp. 45–59; Sommerville, News Revolution, p. 105.

702

Kathryn Shevelow, Women and Print Culture: The Construction of Femininity in the Early Periodical (London: Routledge, 1989).

703

Там же, с. 149.

704

Olwen Hufton, The Prospect before Her: A History of Women in Western Europe, 1500–1800 (London: HarperCollins, 1995), p. 455.

705

Censer, French Press in the Age of Enlightenment, pp. 88, 99.

706

Susan Broomhall, Women and the Print Trade in Sixteenth-Century France (Aldershot: Ashgate, 2002); Jef Tombeur, Femmes & metiers du livre (Soignies: Talus d’approche, 2004); Maureen Bell, ‘Women in the English Book Trade, 1557–1700’, Leipziger Jahrbuch, 6 (1996); Helen Smith, ‘Grossly Material Things’: Women and Book Production in Early Modern England (Oxford: Oxford University Press, 2012).

707

Wolfgang Behringer, Thurn und Taxis. Die Geschichte ihrer Post und ihrer Unternehmen (Munich: Piper, 1990), pp. 87–90; Nadine Akkerman, ‘The Postmistress, the Diplomat and a Black Chamber?: Alexandrine of Taxis, Sir Balthazar Gerbier and the Power of Postal Control’, in Robyn Adams and Rosanna Cox (eds), Diplomacy and Early Modern Culture (Basingstoke: Palgrave, 2011), pp. 172-88.

708

For Meyer, see Выше в главе 9.

709

Ниже, глава 15.

710

Eliza Haywood, The Female Spectator, ed. Gabrielle M. Firmager (Melksham: Bristol Classical Press, 1993); Sullivan, British Literary Magazines, pp. 120-3; see also Alison Adburgham, Women in Print: Writing Women and Women’s Magazines from the Restoration to the Accession of Victoria (London: George Allen & Unwin, 1972); J. Hodges, ‘The Female Spectator’, in Richmond P. Bond (ed.), Studies in the Early English Periodical (Westwood, CT: Greenwood Press, 1957), pp. 151-82.

711

Firmager, Female Spectator, p. 10. Finny Bottinga, ‘Eliza Haywood’s Female Spectator and its Dutch Translation De Engelsche Spectatrice’, in Suzan van Dijk et al. (eds), ‘I have heard of you’: Foreign Women’s Writing Crossing the Dutch Border (Hilversum: Verloren, 2004), pp. 217-24.

712

Female Spectator, November 1744; Firmager, Female Spectator, p. 98.

713

Ian Atherton, ‘The Itch Grown a Disease: Manuscript Transmission of News in the Seventeenth Century’, Prose Studies, 21 (1998), pp. 39–65, here p. 49.

714

D. Osborne, Letters to Sir William Temple, ed. K. Parker (Harmondsworth: Penguin, 1987), p. 116.

715

Jacqueline Eales, Puritans and Roundheads: The Harleys of Brampton Bryan and the Outbreak of the English Civil War (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), pp. 92-5.

716

Bertha-Monica Stearns, ‘Early English Periodicals for Ladies (1700–1760)’, Proceedings of the Modern Languages Association, 48 (1933), pp. 38–60.

717

Там же, с. 57.

718

Jeremy D. Popkin, ‘Political Communication in the German Enlightenment: Gottlob Benedikt von Shirach’s Politische Journal’, Eighteenth-Century Life, 20, no. 1 (February, pp. 24–41.

719

Там же, с. 28.

720

Popkin, ‘The Business of Political Enlightenment’, pp. 414 ff.

721

Там же, с. 420.

722

Suzanne Tucoo-Chala, Charles-Joseph Panckoucke et la libraire frangaise (Paris: Editions Marrimpouey jeune, 1977).

723

David I. Kulstine, ‘The Ideas of Charles-Joseph Panckoucke’, French Historical Studies, 4 (1966), pp. 304-19.

724

George B. Watts, ‘The Comte de Buffon and his Friend and Publisher Charles-Joseph Panckoucke’, Modern Language Quarterly, 18 (1957), pp. 313-22.

725

Там же, с. 314.

726

Ian Maclean, ‘Murder, Debt and Retribution in the Italico-Franco-Spanish Book Trade’, in his Learning and the Market Place (Leiden: Brill, 2009), pp. 227-72.

727

His story is told in Anne Goldger, Tulipmania: Money, Honor and Knowledge in the Dutch Golden Age (Chicago, IL: University of Chicago Press, 2007), p. 168.

728

Simon Schama, The Embarrassment of Riches (London: Collins, 1997), pp. 350-70. Распространенное представление о тюльпаномании также во многом обязано необычайному успеху издания Чарльза Маккея, «Чрезвычайно популярные заблуждения и безумие толпы», впервые опубликованного в Лондоне в 1841 году, но все еще крайне влиятельного.

729

Goldger, Tulipmania, pp. 202, 235.

730

Там же, с. 238.

731

Выше, главы 2 и 5.

732

John J. McCusker and Cora Gravesteijn, The Beginnings of Commercial and Financial Journalism: The Commodity Price Currents, Exchange Rate Currents, and Money Currents of Early Modern Europe (Amsterdam: NEHA, 1991).

733

Там же, с. 22–3.

734

John J. McCusker, ‘The Role of Antwerp in the Emergence of Commercial and Financial Newspapers in Early Modern Europe’, in La ville et la transmission des valeurs culturelles au bas moyen age et aux temps modernes (Brussels: Credit communal, Collection histoire, 96, 1996), pp. 303-32.

735

McCusker and Gravesteijn, Beginnings, pp. 44-5.

736

Там же, с. 399–404.

737

Там же, с. 291–300; Anne Murphy, The Origins of English Financial Markets: Investment and Speculation before the South Sea Bubble (Cambridge: Cambridge University Press, 2009).

738

McCusker and Gravesteijn, Beginnings, p. 313.

739

Murphy, Origins of English Financial Markets, p. 99; Blanche B. Elliott, A History of English Advertising (London: Batsford, 1962), pp. 313-44.

740

Там же, с. 91.

741

Там же, с. 94–5.

742

Julian Hoppit, A Land of Liberty? England 1689–1727 (Oxford: Oxford University Press, 2000), pp. 313-44.

743

Murphy, Origins of English Financial Markets, p. 109.

744

Grant Hannis, ‘Daniel Defoe’s Pioneering Consumer Journalism in the Review’, British Journal for Eighteenth-Century Studies, 30 (2007), pp. 13–26, here p. 16.

745

Murphy, Origins of English Financial Markets, pp. 107-8.

746

Hannis, ‘Defoe’s Pioneering Consumer Journalism’, p. 22.

747

Murphy, Origins of English Financial Markets, pp. 114-36.

748

John Carswell, The South Sea Bubble, 2nd edn (Stroud: Alan Sutton, 1993).

749

Daily Courant за 1, 2, 3 и 24 июня 1720 года доступна в библиотеке Гилдхолл в Лондоне.

750

The Daily Courant, 8 June 1720.

751

Hoppit, A Land of Liberty? p. 335.

752

Julian Hoppit, ‘The Myths of the South Sea Bubble’, Transactions of the Royal Historical Society, 6th ser., 12 (2002), pp. 141-65.

753

Carswell, South Sea Bubble, pp. 95-6

754

Там же, главы 13 и 14 (дополнительные материалы, включенные во второе издание).

755

John Cassidy, dot.con (New York: HarperCollins, 2002).

756

Daily Courant for 31 October and 7 November 1720 (2nd edn). 31.

757

Другие рекламируемые брошюры включали «Схему Южных морей» (Daily Courant от 18 октября), «Дело о контрактах на акции Южных морей» (9 ноября) и брошюру епископа Карлайла: «Честные и нечестные способы получения богатства» (12 декабря). Post Boy, выпуски 18–20 октября и 8-10 ноября 1720 г., доступ в Библиотеке Гилдхолла в Лондоне. Все выпуски проиллюстрированы на сайте Гарвардской школы бизнеса в коллекции Кресс библиотеки Бейкера. http://www.library.hbs. edu/hc/ssb/recreationandarts/cards.html.

758

Hoppit, A Land of Liberty? p. 344.

759

William B. Ewald, The Newsmen of Queen Anne (Oxford: Basil Blackwell, 1956), pp. 30-1.

760

Folke Dahl, ‘Amsterdam, Earliest Newspaper Centre of Western Europe: New Contributions to the History of the First Dutch and French Corantos’, Het Boek, XXV (1939), III, pp. 161-98, here p. 179.

761

Elliott, A History of English Advertising, pp. 22-9, discusses the very earliest examples, which date from the 1620s.

762

Dahl, ‘Amsterdam, Earliest Newspaper Centre’, pp. 179-82.

763

Maura Ratia and Carla Suhr, ‘Medical Pamphlets: Controversy and Advertising’, in Irma Taavitsainen and Paivi Pahta (eds), Medical Writings in Early Modern English (Cambridge: Cambridge University Press, 2011), p. 183.

764

C. John Sommerville, The News Revolution in England: Cultural Dynamics of Daily Information (Oxford: Oxford University Press, 1996), p. 70.

765

Elliott, History of English Advertising, pp. 37–45.

766

Michael Harris, ‘Timely Notices: The Uses of Advertising and its Relationship to News during the Late Seventeenth Century’, Prose Studies, 21 (1998), p. 152.

767

R. B. Walker, ‘Advertising in London Newspapers, 1650–1750’, Business History, 15 (1973), pp. 114-15; Elliott, History of English Advertising, pp. 57–73.

768

Elliott, History of English Advertising, pp. 30-6.

769

Там же, с. 94–5.

770

Sommerville, News Revolution, pp. 147-8; Lawrence Lewis, The Advertisements of the Spectator (London: Houghton Mifflin, 1909).

771

R. M. Wiles, Freshest Advices: Early Provincial Newspapers in England (Columbus, OH: Ohio State University Press, 1965), p. 101.

772

Там же, с. 142.

773

Там же, с. 367–72.

774

Walker, ‘Advertising’, pp. 112-30.

775

The Spectator, no. 10, Monday 12 March 1711.

776

Sommerville, News Revolution, p. 43.

777

Когда дело касалось политического влияния, собственники были готовы сделать еще более экстравагантные заявления, как, например, в случае с автором, предостерегающим от еженедельного журнала Craftsman, критикующего Уолпол в 1732 году, его читали «не менее четырехсот тысяч»… допускать к работе не более 40 читателей». Michael Harris, London Newspapers in the Age of Walpole: A Study of the Origins of the Modern English Press (London: Associated University Presses, 1987), p. 48.

778

Harris, ‘Timely Notices’, p. 144.

779

Francois Moureau (ed.), De bonne main. La communication manuscrite au XVIII siecle (Paris, Universitas, and Oxford: Voltaire Foundation, 1993).

780

Lucyle Werkmeister, A Newspaper History of England, 1792–1793 (Lincoln, NB: University of Nebraska Press, 1967), p. 19. The Times began printing news on its front page only in 1966.

781

Walker, ‘Advertising’, p. 119.

782

Ниже, глава 16.

783

John Styles, ‘Print and Policing: Crime Advertising in Eighteenth-Century Provincial England’, in Douglas Hay and Francis Snyder (eds), Policing and Prosecution in Britain, 1750–1850 (Oxford: Oxford University Press, 1989), pp. 55-111.

784

От 11 000 в 1795 г., до 2 500 в 1717 г. Walker, ‘Advertising’, pp. 116-17.

http://www.oed.com/view/Entry/101740. J. Paul Hunter, Before Novels: The Cultural Contexts of Eighteenth-Century English Fiction (New York: Norton, 1990), pp. 167-72.

785

Weekly Journal or British Gazeteer, 12 September 1724. Michael Harris, ‘Journalism as a Profession or Trade in the Eighteenth Century’, in Robin Myers and Michael Harris (eds), Author/Publisher Relations during the Eighteenth and Nineteenth Centuries (Oxford: Oxford Polytechnic Press, 1983), p. 42.

786

The case of the coffee-men of London and Westminster (London, 1729), p. 5.

787

Flying Post or Weekly Medley, 21 December 1728; Harris, ‘Journalism’, p. 41.

788

Paula McDowell, The Women of Grubstreet: Press, Politics and Gender in the London Literary Marketplace, 1678–1730 (Oxford: Oxford University Press, 1998), pp. 55-7, 101-2.

789

Jeroen Salman, Pedlars and the Popular Press: Itinerant Distribution Networks in England and the Netherlands, 1600–1850 (Leiden: Brill, 2014).

790

Ниже, глава 16.

791

Salman, Pedlars and the Popular Press, Chapter 4.

792

Hannah Barker, Newspapers, Politics and Public Opinion in Late Eighteenth-Century England (Oxford: Oxford University Press, 1998), p. 101; Robert L. Haig, The Gazetteer, 1735–1797: A Study in the Eighteenth-Century Newspaper (Carbondale, IL: Southern Illinois University Press, 1960), pp. 178-80.

793

Peter Fraser, The Intelligence of the Secretaries of State and their Monopoly of Licensed News, 1660–1688 (Cambridge: Cambridge University Press, 1956), pp. 30-2.

794

James Ralph, The case of authors by profession or trade stated (London, 1758), pp. 22, 61-7; Harris, ‘Journalism’, pp. 37-8. http://www.oed.com/view/Entry/101739.

795

R. M. Wiles, Freshest Advices: Early Provincial Newspapers in England (Columbus, OH: Ohio State University Press, 1965), p. 192.

796

Там же.

797

Там же, с. 290–1.

798

P. M. Handover, A History of the London Gazette, 1665–1965 (London: HMSO, 1965), p. 53.

799

A. Aspinall, ‘The Social Status of Journalists at the Beginning of the Nineteenth Century’, Review of English Studies, 21 (1945), pp. 216-32.

800

J. A. Robuck in his pamphlet The London Review and the Periodical Press (London, 1835), quoted Aspinall, ‘Social Status of Journalists’, pp. 222-3.

801

Lucyle Werkmeister, A Newspaper History of England, 1792–1793 (Lincoln, NB: University of Nebraska Press, 1967), pp. 21, 35.

802

Cobbett, The Political Register, 4 January 1817, referring to his Porcupine, which closed in 1801; Aspinall, ‘Social Status of Journalists’, p. 225.

803

См. выше в главе 11.

804

Steven Shapin, A Social History of Truth: Civility and Science in Seventeenth-Century England (Chicago, IL: University of Chicago Press, 1994), pp. 65-125.

805

C. Moreau, Bibliographie des Mazarinades, 3 vols (Paris: Renouard, 1850-1), nos 1,8092,294.

806

Konstantin Dierks, In My Power: Letter Writing and Communications in Early America (Philadelphia, PA: University of Pennsylvania, 2009), pp. 206-14.

807

I. Atherton, ‘The Itch Grown a Disease: Manuscript Transmission of News in the Seventeenth Century’, Prose Studies, 21 (1998), pp. 39–65. Also available in Joad Raymond (ed.), News, Newspapers, and Society in Early Modern Britain (London: Frank Cass, 1999).

808

Data collected in Roger Chartier, ‘The Practical Impact of Writing’, in A History of Private Life. III. Passions of the Renaissance, ed. R. Chartier (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989), pp. 112-15.

809

Judith Rice Henderson, ‘Erasmian Ciceronians: Reformation Teachers of Letter-Writing’, Rhetorica, 10 (1992), pp. 273–302; eadem, ‘Humanism and the Humanities’, in LetterWriting Manuals, pp. 141-9; De conscribendis epistolis, ed. Charles Fantazzi, Collected Works of Erasmus, vol. 25 (Toronto: University of Toronto Press, 1985).

810

Linda C. Mitchell, ‘Letter-Writing Instruction Manuals in Seventeenth- and Eighteenth-Century England’, in Carol Poster and Linda C. Mitchell, Letter-Writing Manuals (Columbia, SC: University of South Carolina Press, 2007), pp. 179-80.

811

Roger Chartier, ‘Secretaires for the People’, in Roger Chartier, Alain Boureau and Celine Dauphin, Correspondence: Models of Letter-Writing from the Middle Ages to the Nineteenth Century (London: Polity Press, 1997), pp. 59-111.

812

Alfred Morin, Catalogue descriptive de la bibliotheque bleue de Troyes (Geneva: Droz, 1974).

813

Clare Brant, Eighteenth-Century Letters and British Culture (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2008).

814

The Letters of Benjamin Franklin and Jane Mecom, ed. Carl van Doren (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1950), p. 81; David M. Henkin, The Postal Age: The Emergence of Modern Communications in Nineteenth-Century America (Chicago, IL: University of Chicago Press, 2006), p. 180, n. 10.

815

Roger Chartier, ‘An Ordinary Kind of Writing’, in Correspondence, p. 17.

816

Dierks, In My Power, pp. 25–32.

817

Там же.; Brant, Eighteenth-Century Letters, Chapter 4: ‘Writing as a Lover’.

818

Brant, Eighteenth-Century Letters,p. 172.

819

Wiles, Freshest Advices, p. 194.

820

Там же, с. 194–5.

821

Paul Friedland, Seeing Justice Done: The Age of Spectacular Capital Punishment in France (Oxford: Oxford University Press, 2012).

822

Там же, с. 156.

823

Там же, с. 168–72, 231.

824

V. A. C. Gatrell, The Hanging Tree: Execution and the English People, 1770–1868 (Oxford: Oxford University Press, 1994).

825

Выше в главе 6.

826

Michel Foucault, Discipline and Punish: The Birth of the Prison (London: Allen Lane, 1977).

827

Friedland, Seeing Justice Done, pp. 247-8.

828

G. A. Cranfield, The Development of the Provincial Newspaper, 1700–1760 (Oxford: Oxford University Press, 1962); Charles C. Clark, The Public Prints: The Newspaper in Anglo-American Culture, 1665–1740 (New York: Oxford University Press, 1994). For the French affiches (advertising journals) see Gilles Feyel, L’annonce et la nouvelle. La presse d’information en France sous l’ancien regime (1630–1788) (Oxford: Voltaire Foundation, 2000), pp. 929-1,274.

829

Arthur H. Cash, John Wilkes: The Scandalous Father of Civil Liberties (New Haven, CT: Yale University Press, 2006); Peter D. G. Thomas, John Wilkes: A Friend to Liberty (Oxford: Oxford University Press, 1996). The Briton, опубликовано в тридцати восьми выпусках с 29 мая 1762 по 12 февраля 1763, отредактирован для Бута выдающимся шотландским писателем Тобиасом Смоллеттом. http://www. oxforddnb.com/view/article/25947.

830

Cash, Wilkes, p. 79.

831

Там же, с. 85.

832

The North Briton, 45, 23 April 1763. Quoted Bob Clarke, From Grub Street to Fleet Street: An Illustrated History of English Newspapers to 1899 (Aldershot: Ashgate, 2004), p. 88.

833

Cash, Wilkes, p. 119.

834

Public Advertiser, 17 December 1769. Quoted Clarke, Grub Street, p. 90.

835

Clarke, Grub Street, p. 92.

836

Только в 1972 году парламент официально откажется от запрета на репортажи о своих дебатах.

837

Robert R. Rea, The English Press in Politics, 1760–1774 (Lincoln, NB: University of Nebraska Press, 1963), p. 5; Stephen J. A. Ward, The Invention of Journalism Ethics (Montreal: McGill University Press, 2004), p. 155.

838

The political beacon: or the life of Oliver Cromwell, impartially illustrated (London, 1770), p. 3, quoted Clare Brant, Eighteenth-Century Letters and British Culture (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2006), p. 176.

839

Clarke, Grub Street, p. 95.

840

This story is beautifully told by Ian Kelly, Mr Foote’s Other Leg: Comedy, Tragedy and Murder in Georgian London (Basingstoke: Picador, 2012).

841

Hannah Barker, Newspapers, Politics and Public Opinion in Late Eighteenth-Century England (Oxford: Oxford University Press, 1998).

842

A thoughtful survey is Clark, Public Prints.

843

Там же, с. 216.

844

John B. Blake, ‘The Inoculation Controversy in Boston: 1721–1722’, New England Quarterly, 25 (1952), pp. 489–506.

845

Pennsylvania Gazette, no. 1,324, 9 May 1754. Consulted in the library of the Library Company of Philadelphia.

846

The New York Gazette, the New York Mercury, the Boston Gazette and the Boston Newsletter.

847

Выше в главе 11.

848

Arthur M. Schlesinger, Prelude to Independence: The Newspaper War on Britain, 1764–1776 (New York: Knopf, 1958).

849

Clarence S. Brigham, History and Bibliography of American Newspapers, 1690–1820, 2 vols (London: Archon Books, 1962).

850

Stephen Botein, ‘Printers and the American Revolution’, in Bernard Bailyn and John B. Hench (eds), The Press and the American Revolution (Worcester, MA: American Antiquarian Society, 1980), p. 20.

851

Botein, ‘Printers’, p. 26.

852

Richard D. Brown, ‘Shifting Freedoms of the Press’, in High Amory and David D. Hall, A History of the Book in America. Volume 1: The Colonial Book in the Atlantic World (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), pp. 366-76.

853

Philip Davidson, Propaganda and the American Revolution, 1763–1783 (Chapel Hill, NC: 1941).

854

G. Thomas Tanselle, ‘Some Statistics on American Printing, 1764–1783’, in Amory and Hall, Book in America, pp. 349-57.

855

Специальные коллекции Колледжа Уильяма и Мэри, Вильямсбург, Вирджиния.

856

Virginia Gazette, 9 June 1775.

857

Richard D. Brown, Knowledge is Power: The Diffusion of Information in Early America, 1700–1865 (New York: Oxford University Press, 1989), p. 128.

858

Clarke, ‘Early American Journalism’, in Amory and Hall, Book in America, p. 361.

859

Brown, ‘Shifting Freedoms’, p. 375.

860

Там же; Rolf Reichardt, ‘Prints: Images of the Bastille’, in Robert Darnton and Daniel Roche (eds), Revolution in Print: The Press in France, 1775–1800 (Berkeley, CA: University of California Press, 1989), pp. 235-51.

861

Courier de Versailles a Paris, 15 July 1789. Cited Jeremy D. Popkin, Revolutionary News: The Press in France, 1789–1799 (Durham, NC: Duke University Press, 1990), pp. 127-8.

862

Laura Mason, Singing the French Revolution: Popular Culture and Politics, 1787–1799 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996); idem, ‘Songs: Mixing Media’, in Darnton and Roche, Revolution in Print, pp. 252-69.

863

Popkin, Revolutionary News, pp. 25-6; Antoine de Baecque, ‘Pamphlets: Libels and Political Mythology’, in Darnton and Roche, Revolution in Print, pp. 165-76.

864

Carla Hesse, ‘Economic Upheavals in Publishing’, in Darnton and Roche, Revolution in Print, pp. 69–97.

865

Robert Darnton, The Forbidden Bestsellers of Pre-Revolutionary France (New York: Norton, 1995).

866

Около 5000 изданий по сравнению с не менее 10 000 за пять лет в начале революционных событий. Christian Jouhaud, Mazarinades: la Fronde des mots (Paris: Aubier, 1985).

867

Pierre Retat, Les Journaux de 1789. Bibliographie critique (Paris: CNRS, 1988); Hesse, ‘Economic Upheavals’, p. 92; Popkin, Revolutionary News, p. 84.

868

Несмотря на его связь с дореволюционным печатным миром, в 1793–1793 годах Панкук все еще имел двадцать семь печатных машин и нанял сто рабочих. Robert Darnton, ‘L’imprimerie de Panckoucke en l’an II’, Revue frangaise d’histoire du livre, 23 (1979), pp. 359-69.

869

Jack R. Censer, ‘Robespierre the Journalist’, in Harvey Chisick (ed.), The Press in the French Revolution (Oxford: Voltaire Foundation, 1991), pp. 189-96.

870

Popkin, Revolutionary News, p. 57.

871

Там же.

872

Там же, с. 55.

873

Jeremy D. Popkin, ‘Journals: The New Face of the News’, in Darnton and Roche, Revolution in Print, pp. 145-7.

874

Popkin, Revolutionary News, p. 8.

875

W. J. Murray, ‘Journalism as a Career Choice in 1789’, in Chisick (ed.), Press in the French Revolution, pp. 161-88, here p. 180.

876

Charles Walton, Policing Public Opinion in the French Revolution: The Culture of Calumny and the Problem of Free Speech (Oxford: Oxford University Press, 2011).

877

Hugh Gough, The Newspaper Press in the French Revolution (London: Routledge, 1988), p. 98.

878

Ruth Scurr, Fatal Purity: Robespierre and the French Revolution (London: Chatto & Windus, 2006), p. 255.

879

Hesse, ‘Economic Upheavals’, p. 93.

880

Только коллекция Национальной библиотеки Франции насчитывает около 10 000 изданий, выпущенных в 1789-93 годах, что эквивалентно минимум 10 миллионам экземпляров.

881

Gilles Feyel, ‘La presse provincial au XVIIIe siecle’, Revue historique, 272 (1984), pp. 353-74. For Lyon see Gough, Newspaper Press, p. 65.

882

Mason, Singing the French Revolution.

883

R. E. Foster, Modern Ireland, 1600–1972 (London: Allen Lane, 1988), p. 282; Bernard Bailyn, The Ideological Origins of the American Revolution (Cambridge, MA: Belknap Press, 1967).

884

M. Halsey Thomas (ed.), The Diary of Samuel Sewall, 2 vols (New York: Farrar, Straus & Giroux, 1973). The visit to Harvard is vol. I, pp. 501-2. Sewell’s news world is described in Richard D. Brown, Knowledge is Power: The Diffusion of Information in Early America, 1700–1865 (New York: Oxford University Press 1989), pp. 16–41.

885

Adam Fox, Oral and Literate Culture in England, 1500–1700 (Oxford: Oxford University Press, 2000); Allyson Creasman, Censorship and Civic Order in Reformation Germany, 1517–1648 (Aldershot: Ashgate, 2012); Chapter 6, above.

886

Antonio Castillo Gomez, ‘“There are lots of papers going around and it’d be better if there weren’t”. Broadsides and Public Opinion in the Spanish Monarchy in the Seventeenth Century’, in Massimo Rospocher (ed.), Beyond the Public Sphere: Opinions, Publics, Spaces in Early Modern Europe (Bologna: Mulino, 2012), p. 244.

887

Притчи 18:21; 12:13.

888

R. Reichardt and H. Schneider, ‘Chanson et musique populaires devant l’histoire a la fin de l’Ancien Regime’, Dix-huitieme siecle, 18 (1986), pp. 117-36; Robert Darnton, Poetry and the Police: Communications Networks in Eighteenth-Century France (Cambridge, MA: Belknap Press, 2010).

889

Paul Seaver, Wallington’s World: A Puritan Artisan in Seventeenth-Century London (Stanford, CA: Stanford University Press, 1985); David Booy, The Notebooks of Nehemiah Wallington, 1618–1654 (Aldershot: Ashgate, 2007).

890

R. Webb’s edition of Wallington’s Historical notices of events occurring chiefly in the reign of Charles I (London: Bentley, 1869).

891

Booy, Notebooks, p. 156.

892

Historical notices, pp. xxxviii-xlv.

893

Там же, с. 242.

894

Там же, с. 52–3.

895

Там же, с. 152–3.

896

James Sutherland, The Restoration Newspaper and its Development (Cambridge: Cambridge University Press, 1986), pp. 98-9.

897

Booy, Notebooks, p. 101; Historical notices, pp. 148-9.

898

Sir Thomas Smith, De Republicana Anglorum, cited Seaver, Wallington’s World, pp. 145-6.

899

Historical notices, pp. 11–12.

900

Там же, с. l-li.

901

Seaver, Wallington’s World, pp. 104, 156.

902

Brown, Knowledge, p. 20.

903

Diary of Samuel Sewall, I, 256 (15 April 1690); 474-5 (15 September 1702).

904

Там же, 58 (11 February 1685).

905

Там же, 1061-2 (23 June 1728).

906

Там же, I, 78.

907

Набор первых номеров The Boston News-Letter Сьюэлла теперь находится в библиотеке Нью-Йоркского исторического общества.

908

Brown, Knowledge, p. 38.

909

Joop K. Koopmans, ‘Supply and Speed of Foreign News in the Netherlands’, in his News and Politics in Early Modern Europe (1500–1800) (Louvain: Peeters, 2005), pp. 185–201.

910

Jeroen Blaak, Literacy in Everyday Life: Reading and Writing in early Modern Dutch Diaries (Leiden: Brill, 2009), pp. 189–264.

911

In The Hague, Koninklijke Bibliotheek, Mss 71 A 8-12.

912

Blaak, Literacy, p. 211.

913

Там же, с. 351 (tables 5 and 6).

914

Marcel Broersman, ‘Constructing Public Opinion: Dutch Newspapers on the Eve of a Revolution (1780–1795)’, in Joop W. Koopmans, News and Politics in Early Modern Europe (1500–1800) (Louvain: Peeters, 2005), p. 227.

915

Broersman, ‘Constructing Public Opinion’, pp. 229-30.

916

Выше в главе 4.

917

See Roger Paas, The German Political Broadsheet, 1600–1700, 11 vols (Wiesbaden: O. Harrassowitz, 1985–2012).

918

Blaak, Literacy, p. 231.

919

Koopmans, ‘Supply and Speed of Foreign News’, pp. 200-1.

920

Там же, с. 193.

921

См. выше в главе 5.

922

I. Atherton, ‘The Itch Grown a Disease: Manuscript Transmission of News in the Seventeenth Century’, Prose Studies, 21 (1998), p. 39; reprinted in Joad Raymond, News, Newspapers, and Society in Early Modern Britain (London: Frank Cass, 1999), pp. 39–65. Заключение

923

Quoted in Elizabeth L. Eisenstein, Divine Art, Infernal Machine: The Reception of Printing in the West from First Impressions to the Sense of an Ending (Philadelphia, PA: University of Pennsylvania Press, 2011), p. 199.

924

Там же, с. 204.

925

The New York Herald, 31 August 1835; Eisenstein, Divine Art, p. 208.

926

Stephane Haffemayer, L’information dans la France du XVIIe siecle: La Gazette de Renaudot de 1647 a 1663 (Paris: Champion, 2002), pp. 68-124, for the source of the Italian content in the Paris Gazette.

927

Antonio Castillo Gomez, ‘“There are lots of papers going around and it’d be better if there weren’t”: Broadsides and Public Opinion in the Spanish Monarchy in the Seventeenth Century’, in Massimo Rospocher (ed.), Beyond the Public Sphere: Opinions, Publics, Spaces in Early Modern Europe (XVI–XVIII) (Bologna: Mulino, 2012), pp. 230-4.

928

Andrew Hadfield, ‘News of the Sussex Dragon’, Reformation, 17 (2012), pp. 99-113.

929

Lucyle Werkmeister, A Newspaper History of England, 1792–1793 (Lincoln, NB: University of Nebraska Press, 1967).

930

Marcus Daniel, Scandal and Civility: Journalism and the Birth of American Democracy (Oxford: Oxford University Press, 2009).

931

Eisenstein, Divine Art, p. 151.

932

Konstantin Dierks, In My Power: Letter Writing and Communications in Early America (Philadelphia, PA: University of Pennsylvania Press, 2009), p. 225.

933

Там же; Ian K. Steele, The English Atlantic, 1675–1740: An Exploration of Communication and Community (New York: Oxford University Press, 1986), pp. 113-31, 168-88.

934

Dierks, In My Power, pp. 189–234.

935

Eisenstein, Divine Art, p. 140.

936

Richard R. John, Spreading the News: The American Postal System from Franklin to Morse (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995).

937

Aileen Fyfe, Steam-Powered Knowledge: William Chambers and the Business of Publishing, 1820–1860 (Chicago, IL: University of Chicago Press, 2012).

938

Eisenstein, Divine Art, Chapter 4.

Content

Эндрю Петтигри
Изобретение новостей. Как мир узнал о самом себе

Изобретение новостей. Как мир узнал о самом себе

Вступление Новости, которые стоило рассказывать

Кому доверять?

Новости, слухи и сплетни

Коммерциализация новостей

Появление газеты

Информаторы

Власть

Часть 1 Зарождение печатной индустрии

Глава 1 Сила воображения

Призраки Виндоланды

Из монастыря

Хроники

Путь паломника

Вера и торговля

Любимые родители

Указ короля

Управление новостями

Глава 2 Колесо торговли

Брюгге

Затерялся в пути

Венеция

Глаза и уши Германии

Глава 3 Первая газета

Торговля как призвание

Печатное слово

Виттенбергский соловей

Neue Zeitung

Глава 4 Государство и нация

Патриотические игры

Туман войны

О налогах и двоевластии

Преступления

Ведьмы

Глава 5 Конфиденциальная корреспонденция

Миротворцы

Заграничная ложь

Испанец в Риме

Шпионаж

Первые новостные агентства

Информационный бюллетень Фуггера

Глава 6 Рынок и таверна

На рынке

Давай споем об этом!

Поговорим о великих лордах

С кафедры

Глава 7 Триумф и трагедия

Лепанто

Кровавое побоище

Грандиозный план

Паучьи сети

Часть 2 Восход Меркурия

Глава 8 Как ускорить доставку корреспонденции?

Под знаком Меркурия

Кризис

Регенерация

Глава 9 Первые газеты

Рассвет Севера

Остановите прессу

Таблоидные ценности

Основные новости

Герои и злодеи

Два макиавеллистских государственных деятеля

Глава 10 Война и восстание

Из Праги

Шарж на Зимнего короля

Лев с Севера

Прорыв

Печатный Пандемониум

Глава 11 Буря в чашке кофе

Создания солнца

Реставрации

Кофе

Неуемная свобода

Часть 3 Просвещение?

Глава 12 В поисках истины

Сквозь мутное стекло

Хорошо смазанные новости

Бич мнений

Тяжелая рука власти

Глава 13 Век журналов

Инструменты Просвещения

Господин обозреватель

Riens délicieux

Политический журнал

Человек состоятельный

Глава 14 В деле

Деловая пресса

Пузырь

Реклама

Глава 15 От нашего собственного корреспондента

Граб Стрит

Не вполне джентльмен

Недавно доставленные письма

Век переписки

Театр текущих событий

Глава 16 Плач свободы

Уилкс и свобода

Разделенная семья

Пустая темница

Глава 17 Как Сэмюэл сьюэлл читал газету

Смена ролей

Первый среди равных

Газетчик-дилетант

Газеты Сникли

Воспаленный нарыв

Заключение

Библиография

Благодарим за предоставленные иллюстрации

Благодарность

Примечания